Всего новостей: 2555036, выбрано 1 за 0.028 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Ярузельский Войцех в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Ярузельский Войцех в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Польша > Внешэкономсвязи, политика > novpol.ru, 31 августа 2013 > № 888760 Войцех Ярузельский

ЖИЗНЬ В КЛЕТКЕ

Беседа с Войцехом Ярузельским

— Каким вы были отцом?

— Неважным. Даже плохим.

— Потому что политика была важнее семьи?

— Потому что мало бывал дома и не посвятил дочери достаточно много времени. И она в своей книге это показывает. Но вы знаете: или — или. Либо семья, либо служба. Я был министром обороны. Поездки, учения, полигоны, много работы, занятость. Дома я был гостем. И я чувствую неудовлетворенность.

— Вашей дочери Монике 50 лет.

— Знаю. А мне будет 90. А военный мундир я надел в 1943 году. Окончил военное училище на территории Советского Союза, в Рязани. И армия стала для меня домом, семьей, всем. Люблю армию в любом ее воплощении. Только через 20 лет родилась дочь.

— А вы хотели сына.

— Жена хотела. А я обрадовался дочке. Знал, что дочь ближе к родителям.

— Сильнее любит?

— Не в этом дело. Просто ближе.

— Тогда почему вы обращались к ней «Густав»?

— Потому что она, когда родилась, была пухлой, и я называл ее «Путя», потом Путя превратилась в Гутю, а Гутя — в Густава. Я не знаю, по этой ли причине Моника назвала своего сына Густавом. Своему внуку я подарил два пистолета, рассверленные, чтобы не было никаких искушений. Один еще с фронта — трофейный немецкий вальтер, другой — подарок Хуана Карлоса, короля Испании, — красивый, инкрустированный золотом и перламутром, с надписью для меня. Еще оставлю ему две сабли. Одна фронтовая — я ведь был командиром конной разведки, мне полагалась сабля, а другая — подарок. Правда, Густав говорил, что дед даст ему только, когда помрет. Дал раньше (смеется). (Входит Барбара Ярузельская.)

— Дочь пишет, что вы были недовольны ее рождением.

Б.Я. Что же в этом странного? Я мечтала о сыне. Хотела сына.

В.Я. А я дочку. (Похлопотав немного, пани Ярузельская выходит.)

— Вы знали, что жена и дочь соперничали за ваше внимание?

— Я не осознавал этого.

— «Есть только одна королева» — так говорит дочь о вашей жене.

— Моя жена была красивой, независимой, образованной женщиной. На нее всегда оглядывались. Моника же была таким цыпленком, и не было надежды, что станет хорошенькой, хотя теперь она красивая женщина.

— Вы были уже зрелым мужчиной, когда стали отцом.

— Мне было 40.

— Вы боялись, что не справитесь с воспитанием дочери, не сумеете дать ей образование?

— Я об этом не думал. Мне было важнее, какой я подаю ей пример — положительный или отрицательный. Она знала, что у меня трудная работа, требующая самоотдачи и чувства ответственности. У меня была выправка, которая в значительной мере была результатом суровой солдатской жизни, однако ее элементы Моника переняла. Кроме того, я не пью, не курю.

— Вы думаете, что этого достаточно для воспитания? Ваша дочь пишет об одиночестве...

— Конечно, недостаточно. Она пишет, что недостаточно. Но ведь есть же люди, которые воспитываются вообще без отцов и вырастают порядочными. Тут нельзя обобщать. Думаю, что моя дочь... Видите ли, я горжусь своей дочерью. Считаю ее умной, толковой и самостоятельной. А сейчас открытием для меня стал ее писательский талант. В этой книге она не притворяется, она откровенна. И когда пишет обо мне — тоже. Даже о военном положении пишет отстраненно. Не сглаживает, не смягчает. Метко описала наши совместные официальные заграничные поездки и людей, с которыми мы тогда встречались. Моника была в гуще очень важных для страны дел. Участвовала во многих разговорах, училась, вырабатывала собственное мнение.

— А вы когда-нибудь мечтали, чтобы дочь пошла по вашей коммунистической стезе?

— Я никогда не впутывал ее в политику. Конечно, ситуация была для меня двусмысленной, так как мои подчиненные вовлекали в партию свои семьи, а я ничего не делал, чтобы склонить свою дочь к вступлению в партию. Она осознаёт, что не была в морально трудной ситуации. Карты были открыты.

— Не впутывали, потому что знали, что не стоит?

— Нет. Я уважаю женщин в политике, но считаю, что на этих ответственных постах мужчины справляются лучше, потому что не обременены большими обязанностями, связанными с рождением и воспитанием детей. Только не надо понимать так, будто я против женщин в политике. Хотел бы, чтобы их было как можно больше. Однако я знал, что политика — не для Моники. Кроме того, ее хрупкость, болезненность не способствовали бы политической карьере. Она хотела быть психологом. Я уговаривал ее заняться полонистикой. Я сам был лучшим полонистом в классе. Впрочем, вместе с Тадеушем Гайцы.

— Она пишет, что мама называла ее «дохлятиной»...

— В шутку, поймите. Моника была очень болезненным ребенком. В книге дочь говорит о робости, о том, что не слишком хорошо училась. У нее были внутренние проблемы, характерные для подросткового возраста.

— Эти проблемы возникали не только по причине взросления. Вы тоже были причиной, господин генерал.

— Да, в значительной степени это так.

— Вы были и остаетесь для нее горбом, который она несет через всю жизнь. Она так пишет в книге.

— Однако она не произносит это тоном страдальческим, с претензиями.

— Но всё-таки вы признаёте, что взвалили этот горб, этот груз на ее плечи?

— Признаю. И она шла с этим грузом, в клетке этой фамилии. Но никогда от этой фамилии, от меня, не отстранялась. Она ведь изучала полонистику, а это была среда в целом оппозиционная. Но она никогда не шла по течению, не сказала: «Отец согрешил, совершал ошибки». Старалась быть нейтральной.

— Однако сама она признаёт, что если бы не фамилия, то в начале 90-х, верно, не получила бы работу в «Твоем стиле».

— Потому что эта фамилия была и грузом, и облегчением старта одновременно. Но она не имела бы особого значения, если бы Моника сама не проложила себе дорогу. Она говорит, что в кругах, связанных с модой, она известна гораздо больше, чем я. (Смеется)

— Во время военного положения она переехала, не хотела жить с вами.

— Говорили, что она сбежала из дома, сбежала от меня. Это неправда. Не сбежала. Стала жить у друзей. У нее было свое мнение по поводу военного положения, однако оно не влияло на наши родственные отношения. Я знал, что, когда вернусь домой, жена и дочь всегда будут со мной, что не будет вопросов: «Что же ты сделал и почему?» и т.п.

— Такой вопрос никогда не звучал?

— Нет, никогда. Конечно, он мог быть спрятан где-то в голове. Я восхищаюсь Моникой, что у нее было столько силы характера и ума, что в тех трудных для нее обстоятельствах она смогла найти свое место, утвердиться в группе, снискать уважение своего окружения. Я в то время не мог ей помочь, потому что меня не было дома.

— Потому что ночи вы проводили в основном в совете министров.

— Это я сообщил ей о трагедии в шахте «Вуек», о расстрелянных шахтерах. Для меня это было страшно и неожиданно. В обращении от 13 декабря моя просьба о том, чтобы не пролилась кровь, прозвучала как мольба, даже молитва. Когда это случилось, я чувствовал себя, как будто получил обухом по голове. И я считаю это великим моральным грузом, который висит на мне и на тогдашней власти.

— После недавней смерти Маргарет Тэтчер шахтеры в Великобритании устроили праздник.

— Когда я умру, может, тоже будут праздновать.

— Вы подливаете масла в огонь, принимая приглашение на Конгресс левых.

— Лешек Миллер и Александр Квасневский очень меня уговаривают. Я сказал, что если хватит сил и здоровья, то приму приглашение. Прочитал сегодня, что Дуда, шеф «Солидарности», сказал: если будет Ярузельский, то он не приедет. Значит, позвоню Миллеру и скажу, что у него есть выбор. Я считаю, что гораздо важнее, чтобы на этом Конгрессе был шеф «Солидарности», а не моя символическая — что-то вроде цветка в петлице — фигура. Миллер не должен смущаться. А кроме того, я не выношу церемоний. Вы знаете, что меня уговаривают по случаю моего 90-летия организовать что-то, какие-то встречи в Сейме, конференции. А я никогда этого не любил. Должностей тоже не любил, потому что это связано с церемониями. Тут вспоминается шутливое стихотворение Боя-Желенского «Юбилей». До сих пор жалею, что согласился стать министром обороны. Я ведь был главой Генерального штаба и эту работу считал очень важной. Гомулка рявкнул, и я подчинился, ну и таким образом оказался в большой политике.

— То есть вы хотите сказать, что если бы не Гомулка, не было бы военного положения?

— Нет. Если бы не я, то кто-нибудь другой бы его ввел. А если бы не ввел, то все кончилось бы страшной бойней.

— А когда вы узнали, что ваша теща тайком крестила вашу дочь?

— Постфактум. Спустя годы. Она внушила Монике, что этот пан в черном облачении, который полил ей голову водой, это такой парикмахер.

— Вы рассердились?

— Нет. Я отнесся к этому как к чему-то естественному. Я знал, что она определится с мировоззрением, когда станет взрослой. Своего сына она тоже крестила, скажем так, по секрету. Я считаю, что не стоит этому противиться. Я тоже крещеный. Кроме того, я шесть лет провел в гимназии отцов-марианов. А теперь вы видите — я далек от религии, от Церкви. Но воинствующим атеистом никогда не был. Я неверующий, хотя очень уважаю исторические заслуги Церкви и моральную сторону евангельского учения; у меня было восемь бесед с Иоанном Павлом II, которые я очень ценю, и множество — с примасом Глемпом. Кстати, заметьте, какой парадокс: примас был из бедной рабочей семьи, ходил в социалистическую школу, принадлежал к социалистической организации — и стал примасом Польши, а я, родившийся в помещичьей семье, выпускник католической гимназии, член молодежного марианского братства, стал первым секретарем партии, называемой немного «на вырост» коммунистической. Помню полуфеодальную Польшу — видел халупы с земляным полом, довоенную бедность, старух, которые целовали руку моего отца, а передо мной ломали шапки, называя «паничем». Моника пишет, что я был горд, когда через много лет после войны видел жителей тех хибар и их потомков уже образованными и самостоятельными.

— Она пишет и о коммунистических генералах, почти вельможах.

— Слово «вельможи», наверное, не использует. Но, действительно, некоторым людям власть кружит голову. До войны была такая шутка: жена проводника ширококолейки и жена проводника узкоколейки. Мне это никогда не нравилось.

— А вы знали, что пани Секула сказала вашей дочери: «А, это ты? А твоя мама такая красавица».

— Да, ужасная неловкость. Подозреваю, что внешность она унаследовала от меня. Правда, когда я был молодым парнем, мне не приходилось жаловаться на свою внешность. Теперь другое дело. Время берет свое. Сегодня я услышал чудесный анекдот. Рассказать? Лежит покойник в гробу. Кто-то говорит его жене: А как хорошо выглядит! — Ну да, потому что последние две недели перед смертью провел в Кринице. И еще один расскажу. Звонит телефон. Это квартира генерала Ярузельского? — Да, отвечает моя жена. — Я застал генерала? — Пока да. — Как это «пока»? — Потому что вот-вот вынесут. (Генерал смеется.)

— Вашей дочери уже несколько раз сообщали о вашей смерти.

— Мне тоже. Как там говорилось у Марка Твена: слухи о моей смерти оказались несколько преждевременными. В моем случае уже, может быть, совсем немного.

— Помните, пожалуйста, что мы с вами договорились побеседовать по случаю 90-летия.

— А сейчас говорили о дочери. Она всегда была независимой. Независимо думала, независимо жила.

Беседу вела Магдалена Ригамонти

Польша > Внешэкономсвязи, политика > novpol.ru, 31 августа 2013 > № 888760 Войцех Ярузельский


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter