Всего новостей: 2657509, выбрано 17 за 0.008 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное ?
Личные списки ?
Списков нет

Тренин Дмитрий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаНефть, газ, угольАрмия, полициявсе
США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 4 ноября 2018 > № 2781332 Дмитрий Тренин

Carnegie Moscow Center (Россия): стратегическая стабильность в ХХI веке. Как ее сохранить

Отношения России и США перестали быть центральным звеном глобальной стратегической стабильности. А отношения Китая и США не являются столь же определяющими для остального мира, как были американо-советские во времена холодной войны. Это показывает, что способы поддержания стратегической стабильности, принятые в XX веке, недостаточны в современных условиях.

Дмитрий Тренин, Carnegie Moscow Center, Россия

Сегодня, когда существующий мировой порядок все больше расшатывается из-за соперничества крупнейших держав, региональных конфликтов и появления новых технологий, стратегическая стабильность, казавшаяся чем-то само собой разумеющимся со времен окончания холодной войны, снова оказалась под угрозой. Недавнее заявление президента США Дональда Трампа о намерении выйти из Договора по ракетам средней и меньшей дальности — очередное свидетельство набирающего силу тренда.

О стратегической стабильности опять ведутся споры, но они слишком часто концентрируются на отношениях между Соединенными Штатами и Россией и сводятся к призывам обновить режимы контроля над вооружениями. Прибегать к решениям ХХ века для ответа на вызовы ХХI столетия, однако, едва ли продуктивно. Предлагаемая читателю статья посвящена тому, как изменилось представление о сути и основных свойствах стратегической стабильности в XXI веке, какой инструментарий доступен сегодня для поддержания стратегической стабильности и какой политики имеет смысл придерживаться заинтересованным державам.

Старые обстоятельства

Идея стратегической стабильности возникла в разгар холодной войны, после Карибского кризиса 1962 года, когда Соединенные Штаты и Советский Союз оказались на грани полномасштабного обмена ядерными ударами. Тогда стратегическая стабильность, по сути, понималась как отсутствие у соперничающих сверхдержав стимула к нанесению первого ядерного удара. Для обеспечения стабильности каждая из сторон должна была располагать убедительным потенциалом для ответного удара, делавшего первый удар бессмысленным.

Гарантированное взаимное уничтожение подразумевало, что страна, первой применившая ядерное оружие, неизбежно была бы уничтожена ответным ударом уже через несколько минут после поражения своего противника. Чтобы гарантировать, что уничтожение действительно будет взаимным, Соединенные Штаты и Советский Союз в 1972 году согласились не наращивать стратегические оборонительные вооружения и заключили Договор об ограничении систем противоракетной обороны.

Таким образом, оба противника по холодной войне имели веские причины воздерживаться от серьезной подготовки к нападению друг на друга. Стабильность поддерживалась благодаря примерному равенству стратегических ядерных арсеналов США и СССР, которого Советский Союз достиг к концу 1960-х годов. Соотношение обычных вооружений противоборствовавших сторон по ряду географических и геополитических причин было менее симметричным, но это было не столь важно, потому что обе стороны отдавали себе отчет в том, что фронтальное столкновение сил Варшавского договора и НАТО может быть неядерным не дольше нескольких часов и что ядерная война, начавшись, с большой вероятностью выйдет на стратегический уровень и приобретет глобальный характер. Советская военная доктрина подчеркнуто опровергала взгляды американских стратегов на возможность ограниченной ядерной войны в Европе, не затрагивающей территорию США.

Обе стороны, таким образом, признавали, что ядерная война, скорее всего, уничтожит весь мир и поэтому в ней нельзя победить в привычном смысле слова. Баланс сил в Европе, где были сконцентрированы наиболее крупные контингенты вооруженных сил противоборствующих блоков, оставался в общем устойчивым. На протяжении всего периода холодной войны реальные боевые действия, как правило, велись чужими руками за пределами центрального фронта противостояния — например, на Ближнем Востоке или на Юге Африки. Даже в самых серьезных конфликтах в них напрямую участвовала лишь одна из двух сверхдержав, как это было в Корее, Вьетнаме или Афганистане. После 1962 года кризисов вокруг Западного Берлина уже не было.

Разумеется, холодная война не была образцом стабильности и взаимного доверия, скорее наоборот. Страх перед первым ударом со стороны противника был тотальным. И после Карибского кризиса возникали ситуации, когда одна из сторон ошибочно полагала, что другая наносит по ней ракетный удар. Даже в периоды относительного затишья никуда не исчезали опасения, что глобальный или региональный баланс сил будет изменен и противник тем самым получит стратегические преимущества.

Безудержная гонка вооружений носила в высшей степени дестабилизирующий характер, порождая надежды и опасения, что одна из сторон может получить достаточное преимущество над другой и сумеет вырваться из «пакта о взаимном самоубийстве». Развертывание ядерных ракет средней дальности в Европе в 1983 году создавало риск «обезоруживающего» первого удара. Другими примерами острого беспокойства служили учения НАТО Able Archer в том же 1983 году и перспективы развертывания вооружений в космосе в рамках программы «Стратегическая оборонная инициатива» президента США Рейгана. С другой стороны, переговоры между США и СССР о контроле над вооружениями, которые, начавшись в конце 1960-х годов, продолжались с перерывами вплоть до окончания холодной войны, и договоренности, достигнутые в ходе этих переговоров, помогали достичь определенной степени взаимного доверия.

Таким образом, у стратегической стабильности в эпоху холодной войны были следующие основные характеристики:

биполярное устройство мира с двумя основными противниками;

взаимные ожидания того, что любая война между двумя сверхдержавами приведет к ядерным ударам и вызовет эскалацию конфликта на стратегическом уровне;

определенная степень уверенности, что перспектива взаимного гарантированного уничтожения способна удержать обе стороны от нападения друг на друга;

постоянный страх, что противник найдет способ обойти «пакт взаимного самоубийства»;

двусторонний контроль над вооружениями как метод ограничения гонки вооружений и переговоры на эту тему как способ поддержать или скорректировать стратегический статус-кво.

На протяжении четырех десятилетий холодная война оставалась действительно холодной. Несомненно, ядерное сдерживание сыграло в этом важную роль. Но оно не было гарантией стабильности: сдерживание вполне могло бы не сработать, и в некоторых ситуациях, включая Карибский кризис, человечеству просто повезло.

В XXI веке положение дел в мире радикально изменилось. Теперь на повестке дня стоят совсем другие проблемы, которые требуют новых способов обеспечения стратегической стабильности.

Новые обстоятельства

Окончание холодной войны открыло 25-летний период глобального доминирования США — ситуации, беспрецедентной в мировой истории. Отношения между Соединенными Штатами и немногочисленными великими державами были довольно дружественными. Pax Americana означал реальный мир между всеми крупнейшими державами.

Американское доминирование, однако, не привело к формированию стабильной глобальной системы, учитывающей интересы всех важных участников международных отношений. К середине второго десятилетия XXI века непродолжительный период миролюбия в межгосударственных отношениях закончился, и мир снова вернулся во времена соперничества великих держав. Стратегическая стабильность снова оказалась под вопросом.

При этом стратегическая обстановка в мире существенно изменилась. На смену жесткой биполярности холодной войны и однополярности периода Pax Americana пришло несколько самостоятельных великих держав. Среди них США по-прежнему остаются самым сильным игроком, но их доминирующее положение уже не столь безусловно, как сразу после холодной войны. США также остаются лидером союза НАТО, в состав которого входят еще две ядерные державы — Великобритания и Франция.

Вашингтон вместе с тем сталкивается с серьезным вызовом со стороны Китая и находится в конфронтации с Россией. В свою очередь Китай и Россия, которых США официально признали соперниками и потенциальными противниками, считают друг друга стратегическими партнерами. Индия, которая постепенно превращается в мировую державу, поддерживает дружеские отношения с Россией и США, но с опасением относится к Китаю. Таким образом, в мире сейчас четыре великие ядерные державы, отношения между которыми довольно запутанные.

На региональном уровне есть и другие страны, которые уже разработали и развернули ядерные вооружения: Израиль, Пакистан и Северная Корея. Если в случае Израиля считается, что ядерное оружие может быть применено им только как самая крайняя мера, то ядерные системы Пакистана нацелены на Индию, а Северной Корее ядерное оружие нужно для устрашения и сдерживания Соединенных Штатов.

Израиль — давний союзник США; Пакистан поддерживает пускай непростые, но тесные отношения с Вашингтоном, а также с Пекином, в то время как Северная Корея формально близко связана с Китаем. Однако все это не мешает каждой из этих стран громогласно заявлять о своей стратегической независимости. И действительно, эти три государства фактически выступают как самостоятельные участники ядерного клуба.

В конце второго десятилетия XXI века распространение ядерного оружия не привело к появлению десятков ядерных держав, как опасались в 1968 году те, кто подписывал тогда Договор о нераспространении ядерного оружия. За прошедшие полвека, однако, ядерный клуб существенно расширился. Ядерный полицентризм стал реальностью, и этот процесс продолжает развиваться. По сути, сейчас, как продемонстрировали Пхеньян и в известной мере Тегеран, страна с некоторыми ресурсами и сильным целеустремленным руководством может обзавестись ядерным оружием, если, конечно, она готова терпеть международное давление и возможные военные удары по своей территории.

Война США в Ираке, военная операция НАТО в Ливии и, как добавят некоторые, российская интервенция на Украине показывают, что отказ от ядерного оружия делает государства уязвимыми для внешнего вмешательства. А вот обладание ядерным оружием, как показывает опыт Северной Кореи, наоборот, может стать единственной надежной гарантией неприкосновенности режима. Иран, региональная держава Ближнего Востока, согласился ограничить свою ядерную программу в обмен на отмену санкций и реинтеграцию в мировую экономику. Но если соглашение между Ираном и международным сообществом от 2015 года окончательно развалится, то уже ничто, даже возможные военные удары США или Израиля, не помешает Ирану стать ядерной державой.

Использовать ядерное оружие в нынешних условиях могут уже не только государства. После терактов 11 сентября 2001 года опасность того, что доступ к ядерному оружию могут получить какие-то негосударственные силы, стала предметом постоянного беспокойства в национальных службах безопасности по всему миру. С точки зрения стратегической стабильности это означает, что какая-нибудь экстремистская группировка может организовать теракт, напоминающий нападение одной страны на другую, и таким образом спровоцировать ядерную войну. В условиях почти полного отсутствия доверия, например между США и Россией, докопаться до правды будет особенно трудно.

На стратегическую стабильность влияет и развитие технологий: появление стратегических неядерных вооружений, развитие кибертехнологий и искусственного интеллекта, возможное размещение вооружений в космосе. Сочетание систем, основанных на этих технологиях, с ядерным оружием может серьезно дестабилизировать стратегическую обстановку. Высокоточные неядерные системы, способные поражать цели в любой точке земного шара, позволяют ведущим военным державам наносить удары с применением обычных боеприпасов. Ядерные и неядерные системы вооружений тесно переплетаются друг с другом.

Особенно серьезную угрозу для традиционного ядерного сдерживания представляют кибератаки. Теперь с помощью кибероружия можно добиться того, что раньше можно было сделать только ядерным: оставить крупные города без электричества, вывести из строя инфраструктуру целой страны, а также парализовать центры государственного управления и военного командования. В таких условиях поддерживать стратегическую стабильность становится особенно сложно, ведь установить организаторов кибератак очень непросто, а каким должен быть ответный удар, тоже неясно.

Подводя итог, перечислим новые обстоятельства, определяющие стратегическую стабильность в XXI веке:

ядерная многополярность и связанная с ней фрагментация мировой стратегической стабильности;

возвращение четырех ведущих военных держав к стратегическому соперничеству;

повышение роли региональных держав и даже третьестепенных стран, вроде Северной Кореи;

потенциальная возможность ядерных терактов и провокаций;

появление стратегических неядерных систем, возможности которых не меньше, чем у ядерных;

тесное переплетение ядерных и неядерных вооружений, что осложняет или делает невозможным идентификацию каждого из этих двух компонентов;

распространение высокоэффективных передовых технологий, например кибероружия, которые могут использоваться в сочетании с ядерным оружием или независимо от него.

Что устарело

Перечисленные новые обстоятельства показывают, что способы поддержания стратегической стабильности, принятые в XX веке (например, контроль над вооружениями), в современных условиях недостаточны. Тем более что американо-российский контроль над вооружениями сейчас фактически отмирает. В 2002 году США вышли из Договора об ограничении систем противоракетной обороны от 1972 года, который Москва всегда рассматривала как краеугольный камень стратегической стабильности. Сейчас Вашингтон осуществляет программу противоракетной обороны для защиты территории США и их основных союзников. В обозримом будущем эта программа едва ли может подорвать имеющийся у России потенциал сдерживания, но в долгосрочной перспективе она все равно вызывает беспокойство у российских стратегов.

Еще один российско-американский бессрочный договор — о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, подписанный в 1987 году, очевидно, вскоре будет официально расторгнут. Стороны давно обвиняют друг друга в его нарушении, а в октябре 2018 года президент Трамп заявил, что США намерены выйти из этого соглашения. Расторжение договора будет означать, что ракетно-ядерные средства одной великой державы могут быть размещены в непосредственной близости от мест расположения ключевых объектов политического и военного управления соперника.

Таким образом, время реагирования на ракетное нападение сократится до нескольких минут, что серьезно подорвет стратегическую стабильность — потенциально в Европе или Северо-Восточной Азии.

Срок действия еще одного ключевого договора — о сокращении стратегических ядерных вооружений между США и Россией (СНВ-3) истекает в 2021 году с возможностью продления на следующие пять лет. Но даже если этот договор будет продлен, традиционный контроль над ядерными вооружениями вряд ли способен играть ту же стабилизирующую роль, какую он играл в XX веке. Для этого есть несколько причин.

Во-первых, отношения США и России, которые были единственными субъектами контроля над стратегическими вооружениями, перестали быть центральным звеном глобальной стратегической стабильности, несмотря на то что Вашингтон и Москва по-прежнему контролируют около 90% ядерного оружия в мире. Кроме того, по политическим причинам в обозримом будущем ни одно новое соглашение с Россией по вопросам вооружений, даже если оно будет выработано совместно с США, все равно не будет ратифицировано американским Сенатом.

Одновременно американо-китайские отношения, имеющие гораздо большее значение для будущего миропорядка, никогда не включали в себя тему контроля над вооружениями. Пекин отвергает мысль, что его относительно скромный ядерный арсенал может быть ограничен в рамках договора с США, и эта позиция едва ли изменится. Более того, китайско-американские отношения ни в коей мере не являются столь же определяющими для остального мира, как были американо-советские во времена холодной войны.

Во-вторых, стратегическая обстановка в мире сильно фрагментировалась из-за появления региональных и локальных ядерных держав. Эти страны не находятся под контролем ни Вашингтона, ни Пекина и будут действовать самостоятельно.

В-третьих, появление новых технологий, ориентированных на превосходящие боевые возможности, делает традиционные средства контроля, основанные на количественных ограничениях, затруднительными для применения или вовсе невозможными.

Наконец, достоверно установить источник кибератак, способных парализовать системы жизнеобеспечения страны, — это крайне сложная задача.

Это не означает, конечно, что все наследие холодной войны пришло в негодность и может быть безболезненно отправлено в музей дипломатии. В отличие от соглашений по контролю над вооружениями различные меры укрепления доверия и механизмы предотвращения конфликтов имеют больше шансов на то, что они будут востребованы и адаптированы для решения проблем XXI века.

Что актуально

В новых условиях, где все больше преобладают односторонние решения и технологические вызовы, особенно важно сформировать механизмы для ограничения соперничества между США и Китаем и открытой конфронтации между США и Россией. Во втором случае надежные и круглосуточные каналы связи между военным командованием, главами спецслужб и политическим руководством двух стран, а также согласованные протоколы по предотвращению эскалации были бы особенно целесообразны для того, чтобы избежать неверного толкования событий и не допустить перерастания опасных инцидентов в серьезные столкновения.

В отличие от времен холодной войны сейчас самую большую опасность представляют не преднамеренные внезапные удары, а случайные инциденты. На деле механизмы предотвращения конфликтов уже используются США и Россией в Сирии. Эту практику нужно расширить, в том числе распространив их на отношения между Россией и НАТО.

Чтобы избежать неверного толкования действий друг друга в стратегических вопросах, руководство всех ведущих военных держав должно оставаться на связи друг с другом и иметь четкое понимание политических целей, военной доктрины, стратегии и тактики соответствующей страны. Это трудная задача, особенно в отношениях между Москвой и Вашингтоном, где почти не осталось взаимного доверия, но решить ее чрезвычайно важно. Вернуть доверие между США и Россией вряд ли возможно в обозримом будущем, но некоторая степень уверенности в действиях друг друга — это уже вполне достижимая и необходимая цель. Регулярные контакты между высшим военным руководством обеих стран должны быть дополнены диалогом руководителей советов национальной безопасности и разведывательных служб.

Этот диалог можно было организовать в рамках переговоров о продлении СНВ-3, но не обязательно ограничиваться только этим. И для американской, и для российской стороны выстраивание партнерства сейчас может показаться неудобоваримым, но у них есть большой опыт по обузданию взаимной враждебности. Многоуровневый диалог по проблемам стратегической стабильности сам по себе будет стабилизирующим фактором. В ходе такого диалога российской стороне нужно будет четче сформулировать и обосновать свою политику, чтобы скорректировать неправильное понимание и ошибочные представления о ней на Западе, что может быть опасно в условиях кризиса. Кроме того, российская и американская стороны могли бы профессионально обсуждать региональные вопросы ядерного нераспространения, особенно случаи Северной Кореи и Ирана.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 4 ноября 2018 > № 2781332 Дмитрий Тренин

Полная версия — платный доступ ?


США. Россия. Китай > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 31 октября 2018 > № 2790511

Стратегическая стабильность в ХХI веке. Как ее сохранить

Дмитрий Тренин

Отношения России и США, которые были единственным инструментом контроля над стратегическими вооружениями, перестали быть центральным звеном глобальной стратегической стабильности. А отношения Китая и США не являются столь же определяющими для остального мира, как были американо-советские во времена холодной войны. Это показывает, что способы поддержания стратегической стабильности, принятые в XX веке (например, контроль над вооружениями), недостаточны в современных условиях

Сегодня, когда существующий мировой порядок все больше расшатывается из-за соперничества крупнейших держав, региональных конфликтов и появления новых технологий, стратегическая стабильность, казавшаяся чем-то само собой разумеющимся со времен окончания холодной войны, снова оказалась под угрозой. Недавнее заявление президента США Дональда Трампа о намерении выйти из Договора по ракетам средней и меньшей дальности – очередное свидетельство набирающего силу тренда.

О стратегической стабильности опять ведутся споры, но они слишком часто концентрируются на отношениях между Соединенными Штатами и Россией и сводятся к призывам обновить режимы контроля над вооружениями. Прибегать к решениям ХХ века для ответа на вызовы ХХI столетия, однако, едва ли продуктивно. Предлагаемая читателю статья посвящена тому, как изменилось представление о сути и основных свойствах стратегической стабильности в XXI веке, какой инструментарий доступен сегодня для поддержания стратегической стабильности и какой политики имеет смысл придерживаться заинтересованным державам.

Старые обстоятельства

Идея стратегической стабильности возникла в разгар холодной войны, после Карибского кризиса 1962 года, когда Соединенные Штаты и Советский Союз оказались на грани полномасштабного обмена ядерными ударами. Тогда стратегическая стабильность, по сути, понималась как отсутствие у соперничающих сверхдержав стимула к нанесению первого ядерного удара. Для обеспечения стабильности каждая из сторон должна была располагать убедительным потенциалом для ответного удара, делавшего первый удар бессмысленным.

Гарантированное взаимное уничтожение подразумевало, что страна, первой применившая ядерное оружие, неизбежно была бы уничтожена ответным ударом уже через несколько минут после поражения своего противника. Чтобы гарантировать, что уничтожение действительно будет взаимным, Соединенные Штаты и Советский Союз в 1972 году согласились не наращивать стратегические оборонительные вооружения и заключили Договор об ограничении систем противоракетной обороны.

Таким образом, оба противника по холодной войне имели веские причины воздерживаться от серьезной подготовки к нападению друг на друга. Стабильность поддерживалась благодаря примерному равенству стратегических ядерных арсеналов США и СССР, которого Советский Союз достиг к концу 1960-х годов. Соотношение обычных вооружений противоборствовавших сторон по ряду географических и геополитических причин было менее симметричным, но это было не столь важно, потому что обе стороны отдавали себе отчет в том, что фронтальное столкновение сил Варшавского договора и НАТО может быть неядерным не дольше нескольких часов и что ядерная война, начавшись, с большой вероятностью выйдет на стратегический уровень и приобретет глобальный характер. Советская военная доктрина подчеркнуто опровергала взгляды американских стратегов на возможность ограниченной ядерной войны в Европе, не затрагивающей территорию США.

Обе стороны, таким образом, признавали, что ядерная война, скорее всего, уничтожит весь мир и поэтому в ней нельзя победить в привычном смысле слова. Баланс сил в Европе, где были сконцентрированы наиболее крупные контингенты вооруженных сил противоборствующих блоков, оставался в общем устойчивым. На протяжении всего периода холодной войны реальные боевые действия, как правило, велись чужими руками за пределами центрального фронта противостояния – например, на Ближнем Востоке или на Юге Африки. Даже в самых серьезных конфликтах в них напрямую участвовала лишь одна из двух сверхдержав, как это было в Корее, Вьетнаме или Афганистане. После 1962 года кризисов вокруг Западного Берлина уже не было.

Разумеется, холодная война не была образцом стабильности и взаимного доверия, скорее наоборот. Страх перед первым ударом со стороны противника был тотальным. И после Карибского кризиса возникали ситуации, когда одна из сторон ошибочно полагала, что другая наносит по ней ракетный удар. Даже в периоды относительного затишья никуда не исчезали опасения, что глобальный или региональный баланс сил будет изменен и противник тем самым получит стратегические преимущества.

Безудержная гонка вооружений носила в высшей степени дестабилизирующий характер, порождая надежды и опасения, что одна из сторон может получить достаточное преимущество над другой и сумеет вырваться из «пакта о взаимном самоубийстве». Развертывание ядерных ракет средней дальности в Европе в 1983 году создавало риск «обезоруживающего» первого удара. Другими примерами острого беспокойства служили учения НАТО Able Archer в том же 1983 году и перспективы развертывания вооружений в космосе в рамках программы «Стратегическая оборонная инициатива» президента США Рейгана. С другой стороны, переговоры между США и СССР о контроле над вооружениями, которые, начавшись в конце 1960-х годов, продолжались с перерывами вплоть до окончания холодной войны, и договоренности, достигнутые в ходе этих переговоров, помогали достичь определенной степени взаимного доверия.

Таким образом, у стратегической стабильности в эпоху холодной войны были следующие основные характеристики:

– биполярное устройство мира с двумя основными противниками;

– взаимные ожидания того, что любая война между двумя сверхдержавами приведет к ядерным ударам и вызовет эскалацию конфликта на стратегическом уровне;

– определенная степень уверенности, что перспектива взаимного гарантированного уничтожения способна удержать обе стороны от нападения друг на друга;

– постоянный страх, что противник найдет способ обойти «пакт взаимного самоубийства»;

– двусторонний контроль над вооружениями как метод ограничения гонки вооружений и переговоры на эту тему как способ поддержать или скорректировать стратегический статус-кво.

На протяжении четырех десятилетий холодная война оставалась действительно холодной. Несомненно, ядерное сдерживание сыграло в этом важную роль. Но оно не было гарантией стабильности: сдерживание вполне могло бы не сработать, и в некоторых ситуациях, включая Карибский кризис, человечеству просто повезло.

В XXI веке положение дел в мире радикально изменилось. Теперь на повестке дня стоят совсем другие проблемы, которые требуют новых способов обеспечения стратегической стабильности.

Новые обстоятельства

Окончание холодной войны открыло 25-летний период глобального доминирования США – ситуации, беспрецедентной в мировой истории. Отношения между Соединенными Штатами и немногочисленными великими державами были довольно дружественными. Pax Americana означал реальный мир между всеми крупнейшими державами.

Американское доминирование, однако, не привело к формированию стабильной глобальной системы, учитывающей интересы всех важных участников международных отношений. К середине второго десятилетия XXI века непродолжительный период миролюбия в межгосударственных отношениях закончился, и мир снова вернулся во времена соперничества великих держав. Стратегическая стабильность снова оказалась под вопросом.

При этом стратегическая обстановка в мире существенно изменилась. На смену жесткой биполярности холодной войны и однополярности периода Pax Americana пришло несколько самостоятельных великих держав. Среди них США по-прежнему остаются самым сильным игроком, но их доминирующее положение уже не столь безусловно, как сразу после холодной войны. США также остаются лидером союза НАТО, в состав которого входят еще две ядерные державы – Великобритания и Франция.

Вашингтон вместе с тем сталкивается с серьезным вызовом со стороны Китая и находится в конфронтации с Россией. В свою очередь Китай и Россия, которых США официально признали соперниками и потенциальными противниками, считают друг друга стратегическими партнерами. Индия, которая постепенно превращается в мировую державу, поддерживает дружеские отношения с Россией и США, но с опасением относится к Китаю. Таким образом, в мире сейчас четыре великие ядерные державы, отношения между которыми довольно запутанные.

На региональном уровне есть и другие страны, которые уже разработали и развернули ядерные вооружения: Израиль, Пакистан и Северная Корея. Если в случае Израиля считается, что ядерное оружие может быть применено им только как самая крайняя мера, то ядерные системы Пакистана нацелены на Индию, а Северной Корее ядерное оружие нужно для устрашения и сдерживания Соединенных Штатов.

Израиль – давний союзник США; Пакистан поддерживает пускай непростые, но тесные отношения с Вашингтоном, а также с Пекином, в то время как Северная Корея формально близко связана с Китаем. Однако все это не мешает каждой из этих стран громогласно заявлять о своей стратегической независимости. И действительно, эти три государства фактически выступают как самостоятельные участники ядерного клуба.

В конце второго десятилетия XXI века распространение ядерного оружия не привело к появлению десятков ядерных держав, как опасались в 1968 году те, кто подписывал тогда Договор о нераспространении ядерного оружия. За прошедшие полвека, однако, ядерный клуб существенно расширился. Ядерный полицентризм стал реальностью, и этот процесс продолжает развиваться. По сути, сейчас, как продемонстрировали Пхеньян и в известной мере Тегеран, страна с некоторыми ресурсами и сильным целеустремленным руководством может обзавестись ядерным оружием, если, конечно, она готова терпеть международное давление и возможные военные удары по своей территории.

Война США в Ираке, военная операция НАТО в Ливии и, как добавят некоторые, российская интервенция на Украине показывают, что отказ от ядерного оружия делает государства уязвимыми для внешнего вмешательства. А вот обладание ядерным оружием, как показывает опыт Северной Кореи, наоборот, может стать единственной надежной гарантией неприкосновенности режима. Иран, региональная держава Ближнего Востока, согласился ограничить свою ядерную программу в обмен на отмену санкций и реинтеграцию в мировую экономику. Но если соглашение между Ираном и международным сообществом от 2015 года окончательно развалится, то уже ничто, даже возможные военные удары США или Израиля, не помешает Ирану стать ядерной державой.

Использовать ядерное оружие в нынешних условиях могут уже не только государства. После терактов 11 сентября 2001 года опасность того, что доступ к ядерному оружию могут получить какие-то негосударственные силы, стала предметом постоянного беспокойства в национальных службах безопасности по всему миру. С точки зрения стратегической стабильности это означает, что какая-нибудь экстремистская группировка может организовать теракт, напоминающий нападение одной страны на другую, и таким образом спровоцировать ядерную войну. В условиях почти полного отсутствия доверия, например между США и Россией, докопаться до правды будет особенно трудно.

На стратегическую стабильность влияет и развитие технологий: появление стратегических неядерных вооружений, развитие кибертехнологий и искусственного интеллекта, возможное размещение вооружений в космосе. Сочетание систем, основанных на этих технологиях, с ядерным оружием может серьезно дестабилизировать стратегическую обстановку. Высокоточные неядерные системы, способные поражать цели в любой точке земного шара, позволяют ведущим военным державам наносить удары с применением обычных боеприпасов. Ядерные и неядерные системы вооружений тесно переплетаются друг с другом.

Особенно серьезную угрозу для традиционного ядерного сдерживания представляют кибератаки. Теперь с помощью кибероружия можно добиться того, что раньше можно было сделать только ядерным: оставить крупные города без электричества, вывести из строя инфраструктуру целой страны, а также парализовать центры государственного управления и военного командования. В таких условиях поддерживать стратегическую стабильность становится особенно сложно, ведь установить организаторов кибератак очень непросто, а каким должен быть ответный удар, тоже неясно.

Подводя итог, перечислим новые обстоятельства, определяющие стратегическую стабильность в XXI веке:

– ядерная многополярность и связанная с ней фрагментация мировой стратегической стабильности;

– возвращение четырех ведущих военных держав к стратегическому соперничеству;

– повышение роли региональных держав и даже третьестепенных стран, вроде Северной Кореи;

– потенциальная возможность ядерных терактов и провокаций;

– появление стратегических неядерных систем, возможности которых не меньше, чем у ядерных;

– тесное переплетение ядерных и неядерных вооружений, что осложняет или делает невозможным идентификацию каждого из этих двух компонентов;

– распространение высокоэффективных передовых технологий, например кибероружия, которые могут использоваться в сочетании с ядерным оружием или независимо от него.

Что устарело

Перечисленные новые обстоятельства показывают, что способы поддержания стратегической стабильности, принятые в XX веке (например, контроль над вооружениями), в современных условиях недостаточны. Тем более что американо-российский контроль над вооружениями сейчас фактически отмирает. В 2002 году США вышли из Договора об ограничении систем противоракетной обороны от 1972 года, который Москва всегда рассматривала как краеугольный камень стратегической стабильности. Сейчас Вашингтон осуществляет программу противоракетной обороны для защиты территории США и их основных союзников. В обозримом будущем эта программа едва ли может подорвать имеющийся у России потенциал сдерживания, но в долгосрочной перспективе она все равно вызывает беспокойство у российских стратегов.

Еще один российско-американский бессрочный договор – о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, подписанный в 1987 году, очевидно, вскоре будет официально расторгнут. Стороны давно обвиняют друг друга в его нарушении, а в октябре 2018 года президент Трамп заявил, что США намерены выйти из этого соглашения. Расторжение договора будет означать, что ракетно-ядерные средства одной великой державы могут быть размещены в непосредственной близости от мест расположения ключевых объектов политического и военного управления соперника.

Таким образом, время реагирования на ракетное нападение сократится до нескольких минут, что серьезно подорвет стратегическую стабильность – потенциально в Европе или Северо-Восточной Азии.

Срок действия еще одного ключевого договора – о сокращении стратегических ядерных вооружений между США и Россией (СНВ-3) истекает в 2021 году с возможностью продления на следующие пять лет. Но даже если этот договор будет продлен, традиционный контроль над ядерными вооружениями вряд ли способен играть ту же стабилизирующую роль, какую он играл в XX веке. Для этого есть несколько причин.

Во-первых, отношения США и России, которые были единственными субъектами контроля над стратегическими вооружениями, перестали быть центральным звеном глобальной стратегической стабильности, несмотря на то что Вашингтон и Москва по-прежнему контролируют около 90% ядерного оружия в мире. Кроме того, по политическим причинам в обозримом будущем ни одно новое соглашение с Россией по вопросам вооружений, даже если оно будет выработано совместно с США, все равно не будет ратифицировано американским Сенатом.

Одновременно американо-китайские отношения, имеющие гораздо большее значение для будущего миропорядка, никогда не включали в себя тему контроля над вооружениями. Пекин отвергает мысль, что его относительно скромный ядерный арсенал может быть ограничен в рамках договора с США, и эта позиция едва ли изменится. Более того, китайско-американские отношения ни в коей мере не являются столь же определяющими для остального мира, как были американо-советские во времена холодной войны.

Во-вторых, стратегическая обстановка в мире сильно фрагментировалась из-за появления региональных и локальных ядерных держав. Эти страны не находятся под контролем ни Вашингтона, ни Пекина и будут действовать самостоятельно.

В-третьих, появление новых технологий, ориентированных на превосходящие боевые возможности, делает традиционные средства контроля, основанные на количественных ограничениях, затруднительными для применения или вовсе невозможными.

Наконец, достоверно установить источник кибератак, способных парализовать системы жизнеобеспечения страны, – это крайне сложная задача.

Это не означает, конечно, что все наследие холодной войны пришло в негодность и может быть безболезненно отправлено в музей дипломатии. В отличие от соглашений по контролю над вооружениями различные меры укрепления доверия и механизмы предотвращения конфликтов имеют больше шансов на то, что они будут востребованы и адаптированы для решения проблем XXI века.

Что актуально

В новых условиях, где все больше преобладают односторонние решения и технологические вызовы, особенно важно сформировать механизмы для ограничения соперничества между США и Китаем и открытой конфронтации между США и Россией. Во втором случае надежные и круглосуточные каналы связи между военным командованием, главами спецслужб и политическим руководством двух стран, а также согласованные протоколы по предотвращению эскалации были бы особенно целесообразны для того, чтобы избежать неверного толкования событий и не допустить перерастания опасных инцидентов в серьезные столкновения.

В отличие от времен холодной войны сейчас самую большую опасность представляют не преднамеренные внезапные удары, а случайные инциденты. На деле механизмы предотвращения конфликтов уже используются США и Россией в Сирии. Эту практику нужно расширить, в том числе распространив их на отношения между Россией и НАТО.

Чтобы избежать неверного толкования действий друг друга в стратегических вопросах, руководство всех ведущих военных держав должно оставаться на связи друг с другом и иметь четкое понимание политических целей, военной доктрины, стратегии и тактики соответствующей страны. Это трудная задача, особенно в отношениях между Москвой и Вашингтоном, где почти не осталось взаимного доверия, но решить ее чрезвычайно важно. Вернуть доверие между США и Россией вряд ли возможно в обозримом будущем, но некоторая степень уверенности в действиях друг друга – это уже вполне достижимая и необходимая цель. Регулярные контакты между высшим военным руководством обеих стран должны быть дополнены диалогом руководителей советов национальной безопасности и разведывательных служб.

Этот диалог можно было организовать в рамках переговоров о продлении СНВ-3, но не обязательно ограничиваться только этим. И для американской, и для российской стороны выстраивание партнерства сейчас может показаться неудобоваримым, но у них есть большой опыт по обузданию взаимной враждебности. Многоуровневый диалог по проблемам стратегической стабильности сам по себе будет стабилизирующим фактором. В ходе такого диалога российской стороне нужно будет четче сформулировать и обосновать свою политику, чтобы скорректировать неправильное понимание и ошибочные представления о ней на Западе, что может быть опасно в условиях кризиса. Кроме того, российская и американская стороны могли бы профессионально обсуждать региональные вопросы ядерного нераспространения, особенно случаи Северной Кореи и Ирана.

США. Россия. Китай > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 31 октября 2018 > № 2790511

Полная версия — платный доступ ?


Россия. США > Армия, полиция > carnegie.ru, 22 октября 2018 > № 2771223 Дмитрий Тренин

Назад к першингам. Что означает выход США из предпоследнего договора о контроле вооружений

Дмитрий Тренин

Москве необходимо соблюдать спокойствие и подавлять эмоции. Безопасность России, основанная на ядерном сдерживании и взаимном гарантированном уничтожении, не будет поколеблена в результате выхода США из ДРСМД

Решение администрации Трампа выйти из Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (ДРСМД) в принципе было предсказуемо. Оно хорошо вписывается в общий подход американского президента к внешней политике – отказываться от соглашений, невыгодных, по его мнению, для США. Так что вряд ли это решение Трампа было задумано как предмет для торга с Москвой.

Политически такой ход Трампа – накануне выборов в Конгресс – наносит удар по критикам, которые постоянно упрекают президента в потакании Кремлю. Разрушая один из двух оставшихся столпов архитектуры контроля над вооружениями между США и Россией, Трамп теперь выглядит на этом направлении гораздо жестче Обамы и его однопартийцев-демократов.

В практическом плане выход из ДРСМД развязывает Вашингтону руки в первую очередь для устрашения КНДР и одновременно усиления давления на Китай, о котором Трамп специально упомянул в своем заявлении о выходе из договора.

Если переговоры о денуклеаризации Северной Кореи провалятся – а полный отказ Пхеньяна от ракетно-ядерного потенциала в обмен на словесные обещания Вашингтона трудно себе представить, – то США вернутся к чисто силовой политике в отношении КНДР и, вероятно, разместят в Северо-Восточной Азии свои ракеты средней дальности. Этот вариант давно предлагает Тихоокеанское командование Вооруженных сил США.

В случае такого размещения американские ракеты держали бы под прицелом центры принятия политических решений и военного управления Китая, а также многие важнейшие военные объекты КНР. В развивающемся противостоянии США и Китая это создавало бы для Вашингтона явные преимущества.

Перспектива возвращения американских РСМД в Европу тоже существует, но для США это пока менее актуально. В перспективе такой шаг будет означать резкое обострение американо-российского противоборства.

Сам по себе выход США из ДРСМД не создает немедленных проблем для России. Главное – какие шаги и на каких стратегических направлениях США предпримут в связи с этим решением.

Реакция Москвы не должна быть импульсивной. На нынешнем этапе необходимо сосредоточиться на работе с правительствами и общественностью европейских стран, чтобы предотвратить резкое повышение угрозы военного конфликта в Европе в случае размещения на территории стран НАТО американских РСМД.

В случае реального увеличения военной угрозы для России ответные меры Москвы должны соразмерно повышать угрозу для территории США. Отвечать Америке путем наказания ее союзников не в интересах РФ. Не дело России укреплять единство НАТО.

Решение США выйти из ДРСМД еще не означает, что судьба Договора о стратегических наступательных вооружениях (СНВ-3) тоже предрешена. СНВ-3, действие которого истекает в 2021 году, еще может быть продлен на пять лет. Выход из ДРСМД и продление СНВ-3 давно рассматривались в США как возможный ход в стратегических отношениях с Россией.

Выход США из ДРСМД снимает ограничения и с России. Это неизбежно поставит вопрос о том, а не стоит ли России возобновить программу строительства РСМД. Однако Москве нет необходимости слепо следовать за США. Не в интересах России ввязываться в еще одну гонку вооружений и подрывать отношения с третьими странами.

Москве необходимо соблюдать спокойствие и подавлять эмоции. Безопасность России, основанная на ядерном сдерживании и взаимном гарантированном уничтожении, не будет поколеблена в результате выхода США из ДРСМД.

Россия. США > Армия, полиция > carnegie.ru, 22 октября 2018 > № 2771223 Дмитрий Тренин


США. Сирия. Иран. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 16 июля 2018 > № 2679498 Дмитрий Тренин

Товарищи по отпору. С чем Трамп и Путин вышли с саммита

Дмитрий Тренин

Гибридная война между США и Россией, несомненно, продолжится. В этой войне, однако, появляются правила и каналы диалога, не только экстренной связи

Совместная пресс-конференция президентов Путина и Трампа после их четырехчасового свидания в Хельсинки оставила удивительное впечатление: главы двух государств, отношения между которыми в последние годы вплотную подошли к военному столкновению, практически выступали плечом к плечу и даже подыгрывали друг другу – как партнеры в важном и сложном деле.

Никаких договоренностей при этом достигнуто не было, да они и не ожидались. Еще до встречи стороны отказались от идеи совместного заявления как непродуктивной в нынешних условиях. Состав делегаций был чрезвычайно узким. Параллельно со встречей президентов впервые встретились министры иностранных дел: диалог на этом уровне, по-видимому, станет основным в ближайшие месяцы.

Из тем, обсуждавшихся на переговорах, наиболее подробно рассматривалась Сирия. Здесь Москва сумела стать фактическим посредником между Иерусалимом и Тегераном. США, поддерживающие Израиль, получают возможность донесения своих сигналов до иранского руководства через Кремль. Если России удастся найти равновесие между интересами безопасности Израиля и геополитическими потребностями Ирана в Сирии, это может стать серьезным успехом московской дипломатии. В этой связи для России важно взаимопонимание с США.

Иранская ядерная тема была, скорее всего, просто обозначена: позиции сторон известны. Путину, наверное, было интересно, что Трамп намерен делать дальше в отношении Ирана, но Трамп, возможно, и сам еще не решил. Зато российский президент поддержал коллегу по части поиска мирного решения ядерной проблемы Северной Кореи. Москва кровно заинтересована в том, чтобы на ее границах не возник очаг войны. Украину, вероятно, просто «проехали». Здесь пока что нечего обсуждать в преддверии выборов и в отсутствие пока что сильного и авторитетного руководства в Киеве.

Политический истеблишмент США и стран Европы, а также ведущие западные СМИ, всерьез опасавшиеся того, что Трамп объявит о признании Крыма частью России, а также отменит военные учения НАТО в Прибалтике, вздохнули с облегчением, но лишь чуть-чуть. Хотя Трамп и поднял вопрос о российском вмешательстве в американские выборы 2016 года, он заявил, что в этом вопросе верит как своим спецслужбам, так и президенту Путину.

Путин, со своей стороны, заявив, что Российское государство – но не отдельные граждане – непричастно к случаям вмешательства, фактически дал сигнал, что в ноябре в ходе выборов в Конгресс никакого вмешательства со стороны РФ не будет. Это важное заявление. В случае, если фактов внешнего воздействия в 2018 году выявлено не будет, Трамп сможет торжествовать: то, что было возможно при Обаме, при нем, Трампе, исключено. Подождем до ноября. Это принципиально важно для будущего российско-американских отношений.

Путин дал развернутый ответ на обвинения, выдвинутые комиссией спецпрокурора Мюллера. Вместо простого «своих не выдаем, Конституция не позволяет» или риторического «а США выдали бы другой стране – например, Ирану – своих сотрудников, проводивших спецоперации против этого государства?» он сослался на действующий договор об оказании правовой помощи и предложил сотрудничество – правда, на обоюдной основе. Вряд ли, конечно, Мюллер пойдет на такое сотрудничество, но удар парирован.

Не отменил Трамп и санкции, но при этом он вместе с Путиным сделал неожиданный ход: выдвинута идея создания группы лидеров бизнеса двух стран для содействия развитию экономических связей. Это важный сигнал из Белого дома: теперь все, что не запрещено санкциями, выглядит разрешенным. Россия, таким образом, перестает быть в принципе токсичной, а введенные против нее ограничения останутся лишь отдельными, пусть серьезными, препятствиями.

Трамп, конечно, не успокоил своих оппонентов, да и не стремился к этому. Он не столько отвечал на критические вопросы журналистов, сколько атаковал демократов и комиссию Мюллера. Они, надо полагать, не останутся в долгу. Политическая борьба в США набирает обороты, но Трамп выглядит сегодня заметно сильнее, чем еще год назад, во время его первой встречи с Путиных «на полях» гамбургской «двадцатки».

Перед нынешней встречей Трамп сказал, что отношения США и РФ «плохи как никогда». После встречи, на пресс-конференции, он заметил, что ситуация изменилась. Конечно, отношения не стали «лучше некуда», но, возможно, низшая точка в их траектории пройдена. Политическая борьба в США еще будет сказываться на отношениях Вашингтона и Москвы; даже в администрации Трампа, не говоря о республиканцах в Конгрессе, однозначно преобладают скептики в отношении России. Тем не менее точка поворота, возможно, только что была пройдена.

Главное значение встречи в Хельсинки состоит в возобновлении российско-американского диалога. За встречей на нейтральной территории, вероятно, последует обмен визитами в Вашингтон и Москву. Такой график создаст динамику взаимодействия между двумя государственными бюрократиями в поиске точек соприкосновения и выработке формул согласия. Гибридная война между США и Россией, несомненно, продолжится. В этой войне, однако, появляются правила и каналы диалога, не только экстренной связи. Американо-российская конфронтация не вечна. Со временем она может перерасти в «нормальное» соперничество держав, а затем в их «простую» конкуренцию. Но это случится, наверное, не при Трампе. А может быть, и не при Путине.

США. Сирия. Иран. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 16 июля 2018 > № 2679498 Дмитрий Тренин


Сирия. США. Россия > Армия, полиция > inosmi.ru, 16 апреля 2018 > № 2570830 Дмитрий Тренин

В Сирии кипит новая холодная война

Последние авиаудары Трампа знаменуют новый американо-российский ракетный кризис, чреватый разрушительной эскалацией.

Дмитрий Тренин, Foreign Policy, США

Генеральный секретарь ООН Антониу Гутерреш недавно заявил, что холодная война вернулась с удвоенной силой, но при этом с отличиями. Замечание правильное, но запоздалое. Новая конфронтация между Россией и США началась еще в 2014 году и с тех пор лишь усиливается, а кульминацией стали нанесенные США в пятницу вечером удары по Сирии, в которых администрация Трампа обвинила сирийское правительство и его российских союзников и которые пообещала продолжать столько, сколько сочтет необходимым. Президент России Владимир Путин ответил, в свою очередь, что теракты являются «актом агрессии», который «окажет разрушительное воздействие на всю систему международных отношений».

Таким образом, новое противостояние России и США достигло момента первого «ракетного кризиса». Его разрешение — независимо от того, выльется ли оно в прямое военное столкновение между вооруженными силами США и России — будет иметь огромное значение для всего мира.

Первоначальная холодная война сильно отличалась от сегодняшнего противостояния Вашингтона и Москвы. Симметрии, баланса и уважения между сторонами более не существует. Никто также не страшиться ядерного Армагеддона, который, как ни парадоксально, значительно облегчит прохождение точки невозврата.

Для многих на Западе противостояние с Россией стало продолжением войны с терроризмом, а роль Саддама Хусейна теперь играет Путин. Таким образом, в отличие от Советского Союза, Россию считают государством-изгоем. В этом весьма неравном противостоянии Соединенные Штаты по существу исключили возможность стратегического компромисса со своим недостойным противником: для американских лидеров компромисс с Россией означает компромисс с самими собой. Что повышает ставки Кремля до абсолютного максимума.

Вероятно, профессиональные военные и сотрудники национальной безопасности США осознают опасность ситуации гораздо лучше политиков и деятелей, формирующих общественное мнение. В Сирии пресечение конфликтных ситуаций между американскими и российскими военными силами функционировало довольно успешно. Начальник российского генштаба поддерживал регулярные контакты, в том числе личные встречи с председателем Объединенного комитета начальников штабов США и министром обороны, а также собирается встретиться с верховным главнокомандующим силами НАТО в Европе. В начале года руководители главных спецслужб России — Федеральной службы безопасности, Службы внешней разведки и главного разведывательного управления — нанесли беспрецедентный совместный визит в США.

В атмосфере безудержной истерии и пустословия данные каналы связи выглядят гораздо прочнее, чем знаменитый неофициальный канал передачи секретной информации в Вашингтоне между Робертом Кеннеди и российским оперативником разведки, который занимался передачей сообщений между Джоном Кеннеди и Никитой Хрущевым. Тем не менее, в отличие от первоначальной холодной войны, которая велась в основном чужими руками, новая конфронтация представляет собой более непосредственное взаимодействие. В области информации, экономики и финансов, политики и киберпространства американо-российская борьба уже приобрела ярко выраженный характер. В военной сфере Россия и США впервые со времен Второй мировой войны сражаются в одной стране, но теперь их цели и стратегии сильно отличаются, если не противоречат друг другу. Военные лидеры обеих сторон могут сделать многое во избежание инцидентов, но политика в рамки их компетенции не входит.

Последние события представляют собой не худший из возможных сценариев: серия в значительной степени символических авиаударов со стороны США и союзников, направленных на сирийские военные объекты, избегая при этом основных командных и диспетчерских центров и любых потенциальных российских целей, включая гражданских и мирных жителей, рассредоточившихся по сирийским военным и правительственным объектам. Подобная атака поставила бы отношения между Россией и Западом на еще более низкий уровень и привела бы к новым обвинениям, санкциям и контрсанкциям, но мир под угрозу не поставила бы.

Худший из сценариев, напротив, привел бы именно к этому. Многие, возможно, не услышали предупреждения начальника российского Генштаба генерала Валерия Герасимова, который за несколько недель до химической атаки в Думе расписал именно сценарий поэтапной химической атаки в удерживаемом тогда повстанцами анклаве, которая послужит предлогом для массированных ударов США по сирийскому руководству в Дамаске. По словам Герасимова, если одной из целей такого нападения станут россияне, их военные в регионе ответят перехватом приближающихся ракет и обстрелом платформ, с которых те были запущены.

Некоторые специалисты проигнорировали данные предупреждения, сочтя их блефом. Они указывают на явную ущербность России в области перспективного неядерного оружия в сравнении с Соединенными Штатами. Если русские попытаются осуществить озвученное Герасимовым, весь их военный контингент в Сирии будет уничтожен в считанные минуты, и Москве придется признать унизительное поражение, которое также может положить конец ее непродуманному вызову доминирующей мощи Америки. Возможно. Однако есть вероятность, что региональный конфликт на этом не прекратиться и разрастется до совершенно иных масштабов.

Даже если нынешнее противостояние в Сирии не приведет к осуществлению наихудшего сценария, американо-российская ситуация останется не только тяжелой, но и практически безнадежной в будущем. Америка будет, скорее всего, методично наращивать давление на Россию во многих областях в ожидании того, что в какой-то момент оно станет для Москвы невыносимым. Кремль, в свою очередь, абсолютно уверен в том, что не сдастся, зная, что даже после победы противник будет беспощаден.

На данный момент исход неизвестен. Ясно то, что периодические испытания воли и решимости будут продолжать приводить к международным кризисам, будь то в Сирии, на Украине или где-либо еще. Политикам есть чему поучиться у военных: они должны сохранять хладнокровие и думать о последствиях своих действий, как умышленных, так и непреднамеренных. Позволить новой американо-российской глобальной конфронтации идти своим чередом гораздо предпочтительнее внезапного лобового столкновения.

Сирия. США. Россия > Армия, полиция > inosmi.ru, 16 апреля 2018 > № 2570830 Дмитрий Тренин


Россия. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > newizv.ru, 21 марта 2018 > № 2536873 Дмитрий Тренин

Дмитрий Тренин: «Личность царя в России является решающим качеством»

Директор Московского Центра Карнеги сделал прогноз на ближайшее будущее России и мира

Историк Дмитрий Тренин, возглавляющий аналитический Центр Карнеги в Москве, в интервью французскому журналу L’Express предрек, что новый срок Путина будет ознаменован ужесточением отношений России с Западом.

«Экспресс»: Вновь переизбранный президент России, Владимир Путин, столкнулся с очередным кризисом в отношениях с Западом на фоне отравления бывшего российского двойного агента Сергея Скрипаля и его дочери в Великобритании. Каковы могут быть последствия?

Дмитрий Тренин: Единственное отличие заключается в том, что к гибридной войне между США и Россией теперь присоединилась и Великобритания. Теперь в отношениях между Лондоном и Москвой наступит продолжительное похолодание. Нужно будет понаблюдать за поведением других западных стран. Объявленная солидарность квартета США-Великобритания-Франция-Германия является обычным ответным шагом в рамках альянса.

Остается понять, готовы ли Франция и Германия заморозить отношения с Россией. На мой взгляд, это маловероятно. Другие страны, такие как Израиль, занимают осторожную позицию: они осуждают двойную попытку покушения, но отказываются называть виновного. Короче говоря, США и Великобритания усилят давление на Москву, по крайней мере, до тех пор, пока Владимир Путин находится у власти.

Со временем к ним могут присоединиться Канада и Австралия. Это укрепит «англосферу» в западном лагере. К ним можно добавить «фронтовые» страны в качестве партнеров: Польшу, страны Балтии, Украину, Грузию. В то же время я считаю, что ядро ЕС, особенно Германия, будет придерживаться другого подхода, сочетая критику и попытки диалога с Россией.

— На ваш взгляд, зачем Москве ликвидировать кого-то вроде Скрипаля?

— Поскольку расследование является секретным, нам остается только строить предположения. Не было представлено никаких доказательств происхождения отравляющего вещества и способа его доставки. Без вещественных доказательств все комментарии в прессе, основаны на убеждениях и предпочтениях. Я не участвую в этом балагане гипотез.

Тем не менее, я не вижу, каким образом такое преступление может служить интересам Кремля. Мобилизовать электорат накануне голосования, в котором и так было ясно, что главный кандидат получит не менее 70% голосов? Ликвидировать предателя спустя восемь лет после его освобождения из тюрьмы? Напустить ужас из-за границы на противников Путина, выбрав довольно сомнительную мишень и используя яд, — весьма экстравагантное и, как мы видим, неэффективное оружие? Чтобы британские официальные лица и королевская семья не присутствовали на чемпионате мира по футболу 2018 года? Чтобы подвергнуться возможному бойкоту или даже отменить это мероприятие? Заставить британское правительство оказать давление на богатых русских, живущих в Лондоне, чтобы подтолкнуть их вернуться обратно в Россию прямо в руки к Путину? Подвести Запад к ужесточению санкций, чтобы и дальше изолировать Россию, что только укрепит позиции Путина у него на родине? Все это не выдерживает никакой критики.

Как большой поклонник романов Джона Ле Карре (John Le Carré), я с нетерпением жду результатов полного и открытого расследования. До этого я не исключаю никаких вариантов.

— Как мы пришли к такой напряженности между Россией и Западом?

— США и Россия противостоят друг другу с середины 2014 года, после начала украинского кризиса. Но корень зла восходит к самому концу холодной войны, неспособности Запада включить Россию в евроатлантическую систему безопасности. История показывает, что если после войны не удается интегрировать важную страну, то, спустя годы, последняя начинает выступать против существующих порядков, навязанных победителем.

США восприняли окончание холодной войны как победу. Но когда выиграешь войну, следующий шаг — выиграть мир. После Первой мировой войны страны Антанты не смогли «выиграть мир» с Германией. Что было дальше, мы знаем. Однако после Второй мировой войны союзникам удалось интегрировать Западную Германию и Италию, что позволило сохранить мир по обе стороны Атлантики.

После окончания «холодной войны» Россия не приняла гегемонию США, потому что не в ее характере получать приказы из Вашингтона. Провал американцев заключается в том, что для них было немыслимо предоставить место России в их «американском мире».

— Еще буквально чуть более года назад казалось, что Трамп был готов найти общий язык с Путиным, чтобы бороться с общей угрозой терроризма и, возможно, договориться о новом мировом порядке…

— США затянул водоворот их внутренней политической жизни: истеблишмент недооценил возможность победы Трампа. Последний не только обошел Хиллари Клинтон, но и обыграл Республиканскую партию. Эта неспособность американских элит понять свою собственную страну напоминает мне первые слова Юрия Андропова на посту генерального секретаря ЦК КПСС, сменившего Леонида Брежнева в 1982 году. Человек, в течение пятнадцати лет возглавлявший КГБ, сказал членам ЦК: «Мы не знаем страну, в которой мы живем».

— Выигрывает ли Россия от ослабления позиции США?

— Для начала надо отметить, что речь идет об относительном ослаблении. США остаются ведущей державой, несмотря на то, что Китай, Индия и Россия укрепляют свои позиции. Дональд Трамп признает Россию великой державой, но это не он присудил ей эту заслугу; он просто констатирует факты. Россия сопротивлялась развитию украинского кризиса, завоевала позиции в Крыму и Донбассе, воевала в Сирии.

Все это вынуждает Вашингтон признать, что Россия является конкурентом, как это и указано в двух последних документах Государственного департамента и Министерства обороны США: Стратегии национальной безопасности и Стратегии национальной обороны. Позитивным моментом является то, что Россия часто выдает лучшие результаты, когда сталкивается с внешними вызовами, тем самым она только укрепляет и улучшает свои позиции. Но недостатком является то, что Америка ужесточит свои позиции и станет более агрессивной.

— Как вы оцениваете нынешнее состояние Америки?

— Я вижу страну, которая теряет уверенность в себе. Когда американцы говорят о вмешательстве в свои президентские выборы, они не так уж и ошибаются. В определенной степени оно имело место, но не будем преувеличивать. Сегодня некоторые американцы считают, что иностранная держава может изменить результаты выборов. Это что-то новое. Никогда прежде они не сомневались в себе.

— Вернемся к России. В принципе, это последний срок Путина, поскольку он не имеет права баллотироваться в 2024 году. Как вы видите развитие событий?

— Он организует своего рода передачу власти, не слагая при этом своих полномочий. Он не станет менять Конституцию, чтобы навсегда сохранить свое президентство. После 2024 года он останется влиятельным человеком, но без титула президента. К тому времени он создаст новое поколение руководителей, которые будут управлять выстроенной им системой.

— Почему он не может просто уступить свое место?

— Управлять Россией — это сложное дело, которое требует двух качеств: быть по-настоящему популярным и знать, как управлять элитой, этим безжалостным и опасным омутом. Людей элиты нужно уметь себе подчинить. Это чрезвычайно сложная задача. В России все или почти все зависит от царя. СССР рухнул, потому что Горбачев не справился с кризисом, когда еще ничего предвещало его распад. То же самое произошло с Николаем II в 1917 году. Другой царь с другим характером, возможно, смог бы сохранить империю. Это доказывает, что личность и темперамент «царя» являются решающими качествами. Например, Дмитрий Медведев не в состоянии завоевать голоса двух третей своих соотечественников и противостоять кровожадности крокодилов российской элиты. Он не может занять место Путина.

— Кто тогда?

— Я не знаю, но это должен быть кто-то с военным опытом, кто знает, как справляться с кризисами, кто имел успешный опыт управления каким-то регионом. Российские регионы, с их местными царьками и экономическими элитами, которые нужно контролировать — это Россия в миниатюре. Будущий лидер должен также нравиться общественности и средствам массовой информации. Здорово, если он играет в хоккей на льду. Все эти маленькие детали имеют значение. Вот почему некоторые считают, что бывший телохранитель Путина, Алексей Дюмин, который сыграл важную роль в Крыму и является сегодня губернатором Тульской области, может стать главой государства. Я говорю о нем, но есть еще много других сорокалетних губернаторов, за которыми Путин наблюдает. В любом случае будущий президент будет из регионов, а не из министерства. В России министры считаются просто московскими чиновниками…

Россия. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > newizv.ru, 21 марта 2018 > № 2536873 Дмитрий Тренин


США. Евросоюз. Китай. Ближний Восток. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 декабря 2017 > № 2438606 Дмитрий Тренин

Каким был 2017 год для внешней политики России

Дмитрий Тренин

Российская внешняя политика 2017 года запомнилась прорывом на Ближний Восток, углублением конфронтации с США и отчуждением с Европой, тактическим продвижением в Азии и статус-кво на постсоветском пространстве. Россия существенно расширила свой внешнеполитический инструментарий, но резкий контраст размаха внешней политики с ограниченными возможностями российской экономики по-прежнему сохраняется

2017 год отметился в истории российской внешней политики большими успехами и разочарованиями. Очевидным успехом стало завершение основной фазы военной операции в Сирии. Вопреки многим прогнозам, щедро раздававшимся осенью 2015 года, Москва не увязла в «ближневосточном Афганистане», не осрамилась на поле боя, не попала в тиски суннитско-шиитского разлома, не понесла тяжелых потерь в живой силе и технике, не стала жертвой массированных атак террористов и при этом не утратила способности к миротворчеству между противоборствующими сторонами.

Наоборот, военные действия и дипломатические усилия России удачно сочетались и эффективно координировались политическим руководством страны, которому удалось создать невиданную ранее коалицию с Ираном и Турцией, одновременно взаимодействуя с Саудовской Аравией и Иорданией, Египтом и Израилем.

Таким образом, удалось решить не только ближайшие задачи: сохранение у власти режима Асада и через это – сохранение целостности сирийского государства, а также разгром боевой силы экстремистского, запрещенного в РФ «Исламского государства», но и задачу среднего уровня – возвращение России на Ближний и Средний Восток как влиятельного игрока и наконец достичь главной цели всей операции – подтвердить статус России как великой мировой державы.

Российские лидеры и в 1990-е годы утверждали, что Россия даже после распада СССР остается великой державой. Но только сейчас это утверждение стало общепризнанным фактом. Относительно недавнее неосторожное высказывание бывшего президента США Барака Обамы о России как о региональной державе воспринимается теперь с усмешкой даже в Америке. Да, пожалуй, Россия действительно стала региональной державой – теперь еще и на Ближнем и Среднем Востоке.

Западное направление

От успехов – к разочарованиям. Надежды на то, что новоизбранный президент США Дональд Трамп закроет период конфронтации с Россией и начнет глобально договариваться с Москвой на основе пересекающихся национальных интересов двух стран, оказались не только разбиты, но сменились гораздо более мрачными, чем прежде, прогнозами относительно будущего отношений России и США.

В 2017 году Россия стала фактором внутренней американской политики, которая переживает острейший за последнее время кризис. Это делает практически невозможным улучшение отношений в течение президентства Трампа – сколько бы оно ни длилось. Теперь, наоборот, речь идет о дальнейшем ухудшении отношений.

Расследование спецпрокурора Роберта Мюллера, нацеленное на поиск следов государственной измены в действиях Трампа и его команды, создает в США психологический климат, в котором Конгресс в отместку за российское вмешательство в выборы последовательно расширяет санкции против РФ, а средства массовой информации изображают Россию худшим врагом Америки, чем в свое время СССР. В этих условиях усилия президента Путина выстроить личные отношения с Трампом могли привести лишь к очень скромным результатам.

Другим разочарованием для России стала Европа. Президентские выборы во Франции выиграл не фаворит Москвы Франсуа Фийон, а гораздо менее расположенный к Москве Эммануэль Макрон. Надежды, что Париж станет застрельщиком в процессе ослабления, а затем и снятия антироссийских санкций, развеялись. Более того, при Макроне французская внешняя политика приобрела динамику, которая способна не столько сблизить Москву и Париж, сколько развести их еще дальше.

Подобная динамика уже несколько лет присутствует в российско-германских отношениях, которые из одной из опор стабильности на Европейском континенте превратились в фактор взаимного раздражения и растущей подозрительности. Поглощенная внутренними проблемами, Европа – за исключением ее восточного фланга – сегодня меньше интересуется Россией, чем когда бы то ни было в прошлом. В итоге Москве не удалось компенсировать фактическую блокаду отношений с США позитивной активностью на европейском направлении.

Важнейшей причиной неудачи в отношениях с Европой стало продолжение вооруженного конфликта в Донбассе и неспособность сторон обеспечить даже прекращение огня на линии соприкосновения. Постоянные перекрестные обстрелы, в которых продолжают гибнуть люди, очевидно невыгодны Москве и лишь подкрепляют позицию Киева как «жертвы агрессии». Сознавая это и, возможно, понимая нереальность смены власти на Украине в благоприятном для Кремля направлении, Владимир Путин выступил с инициативой введения в регион миротворцев ООН. Идея замораживания конфликта по кипрскому образцу была предсказуемо отвергнута Украиной и США. Европейские попытки распространить путинскую инициативу на весь регион конфликта были, в свою очередь, отклонены российской стороной.

Вероятно, в Москве все отчетливее понимают, что уход Украины из российской сферы влияния и ее переориентация на Запад – свершившийся факт, который имеет в том числе и позитивные последствия для России (прекращение многолетнего субсидирования Киева Москвой, исключение украинского газового шантажа в отношении России и так далее). Вместе с тем осознание реальности длительного – на всю обозримую перспективу – соседства с враждебной сорокамиллионной страной, которая будет постоянно требовать деоккупации территорий и компенсации за нанесенный ущерб, придет не скоро. Между тем это осознание абсолютно необходимо для того, чтобы понять, что нужно и что можно делать в отношении Украины. Пока же остается лишь констатировать: если Сирия – высшая точка российской внешней политики, то Украина, безусловно, ее низшая точка.

Восточное и постсоветское направление

На фоне блестящего успеха и горьких разочарований остальные направления российской внешней политики выглядят не столь драматично. Крепнет китайско-российская геополитическая антанта, основанная на обоюдном стремлении Москвы и Пекина к полицентричному мировому порядку. Китай получает все больший доступ к российским энергоресурсам и военным технологиям. Москва тесно координирует с Пекином свои действия в кризисе, возникшем вокруг ракетно-ядерной программы Северной Кореи.

В то же время более широкое экономическое сотрудничество продвигается не очень быстро, российский ответ на китайскую инициативу «Пояса и пути» не особенно впечатляет, а тем временем асимметрия между динамичным и все более сильным Китаем и пока еще не запустившей свою стратегию экономического и научно-технического развития Россией становится все больше.

Формирование большой евро-азиатской стратегии Москвы как сердцевины ее внешней политики пока идет неровно. Укрепление отношений с Пекином проводится параллельно с затянувшейся стагнацией в российско-индийских отношениях. Вступление Индии и Пакистана в 2017 году в Шанхайскую организацию сотрудничества, безусловно, важнейший шаг на пути создания геополитической и геоэкономической системы Большой Евразии, но пока что расширение ШОС выглядит скорее формальным актом, чем реальным усилением организации.

Москву можно поздравить с тем, что ей удается вести дела одновременно и с Дели, и с Исламабадом, но в целом южноазиатское направление внешней политики РФ в уходящем году очевидно просело. Возможно, это отчасти результат дефицита ресурсов, в том числе человеческих, но будет печально, если проседание продолжится и приоритетность отношений с Индией останется лишь риторической, а отношения с Пакистаном будут сосредоточены только на афганских делах.

Москва, впрочем, сделала в 2017 году заметный шаг в направлении Юго-Восточной Азии, которая рассматривается как составная часть большой евразийской конструкции наряду с ее ядром – странами ШОС. Помогли саммит G20 во вьетнамском Дананге и Восточноазиатский саммит на Филиппинах. Вьетнам – российские ворота в АСЕАН, где крупнейший потенциальный партнер – Индонезия. Для России выход в этот регион, где проживает 500 млн человек, и желателен, и труден – из-за ограниченного предложения конкурентоспособной российской продукции и из-за недостатка экспертизы. Главное теперь, чтобы желание было подкреплено ресурсами и волей и помогло преодолеть трудности.

В Северо-Восточной Азии российская дипломатия 2017 года, помимо совместных с Китаем шагов по корейской ядерной проблеме, продолжала плотный диалог с Японией. Этот диалог уже открыл путь к договоренностям по вопросам экономического сотрудничества, в том числе на Курильских островах. Гораздо более важным, учитывая развитие ситуации на Корейском полуострове, стало военно-политическое направление диалога. Постепенно между президентом Путиным и премьером Абэ укреплялось взаимопонимание и нарабатывался потенциал доверия. Фактически Россия и Япония уже вплотную приблизились к наиболее чувствительному вопросу двусторонних отношений – вопросу о мирном договоре и о границе между двумя странами. Учитывая политический календарь, для решения этой проблемы у Москвы и Токио остается довольно узкое окно возможностей – 2018–2020 годы.

Наконец, в ближайшем постсоветском окружении России внешняя политика Москвы продолжала решать многочисленные тактические задачи. Евразийский экономический союз оставался полезным, но не особенно заметным объединением, как и Организация договора о коллективной безопасности. Институты Содружества независимых государств, в которое все еще формально входит Украина, постепенно отходят на второй-третий план или тихо отмирают.

В сфере двусторонних отношений российская внешняя политика спокойно наблюдала за умеренной диверсификацией – в сторону развития отношений с Евросоюзом – внешних политик Белоруссии и Армении, стараясь при этом поддерживать тесные контакты с Минском и Ереваном. Сама Москва при этом уделяла больше внимания давно диверсифицировавшимся Казахстану и среднеазиатским соседям, включая Узбекистан.

Новые инструменты

Итак, российская внешняя политика 2017 года запомнилась прорывом на Ближний Восток, углублением конфронтации с США и отчуждением с Европой, болью конфликта на Украине, тактическим продвижением в Азии и поддержанием статус-кво на постсоветском пространстве. Такой анализ, однако, был бы не полон без короткого упоминания еще о двух моментах: методах внешней политики и ее цене.

В последнее время Россия существенно расширила свой внешнеполитический инструментарий. Важной составляющей его стала внешнеполитическая пропаганда, которая, казалось, умерла вместе с Советским Союзом. Вместо этого она возродилась в иной, гораздо более динамичной форме.

Речь уже не идет о пропаганде достижений российской политической системы, экономики, науки и техники, культуры или идеологии и ценностей. Не особенно усердствует нынешняя версия пропаганды и по части продвижения российской внешнеполитической повестки. Вместо этого она сосредоточена на критике современных западных обществ, но не извне, а изнутри; на развенчании западной демократии, «как она есть на самом деле», и на формулировании убедительной альтернативы унифицированным подходам мейнстримных СМИ. В каком-то смысле она напоминает западную радиопропаганду, популярную в СССР.

Боязнь «кремлевской пропаганды», возродившаяся на Западе впервые со времен зиновьевского Коминтерна, является, вероятно, наиболее объективной оценкой действенности нынешних московских усилий на этом направлении. Недаром большинство материалов открытой части доклада американских спецслужб о российском вмешательстве в президентские выборы 2016 года были посвящены деятельности телеканала RT.

Другой новацией стала диверсификация политических контактов Москвы. Долгое время эти связи ограничивались общением с действующими властями и системной оппозицией. Сейчас эти рамки значительно расширены. Знаковым в этом отношении стало приглашение в Кремль в ходе французской предвыборной кампании кандидата в президенты Франции Марин Ле Пен.

Российские политики налаживают контакты с теми силами в Европе, кого принято считать крайними – правыми или левыми. Москва – через государственные СМИ – не скрывает своих предпочтений на тех или иных выборах, выражая готовность работать со всеми, кто пользуется сколь-нибудь значимой поддержкой в своих странах.

Вероятно, этому в России научились, наблюдая, как высокие западные чиновники активно общаются с несистемной оппозицией в странах с авторитарными режимами. Известно, что общение такого рода нередко связано с материальной поддержкой – как публично признаваемой, так и скрытой. Наряду с активизацией внешнеполитической пропаганды новый формат общения глубоко шокировал западные элиты, успевшие отвыкнуть за последние 30 лет от московского политического активизма на чужих площадках.

Наконец, третьей новацией стало участие в российской внешней политике граждан и групп, номинально не связанных с государством. Владимир Путин говорил о «патриотических хакерах», в Донбассе открыто признается наличие российских добровольцев, из Сирии идут сообщения о частных военных компаниях. Есть частные, но дружественные властям спонсоры, реализующие различные интересные Москве проекты; есть частные, но безусловно дружественные Кремлю СМИ. Есть отдельные персоны – их, правда, немного, – которые не только делают важные внешнеполитические заявления, но и проводят крупные мероприятия за пределами страны – и все от своего имени.

Такое расширение инструментария российской внешней политики дает возможность осуществлять действия, формально не неся ответственность за них. В этом случае российское руководство, которое, вероятно, так или иначе координирует подобную деятельность, берет в качестве примера не Советский Союз, а современный Запад с его множеством игроков, нередко работающих в области внешней политики рука об руку с официальными властями на принципах особого рода частно-государственного партнерства.

Активность и размах российской внешней политики резко контрастируют с ограниченными экономическими и финансовыми возможностями современной России. В Кремле, судя по высказываниям главы государства, осознают угрозу возможного перенапряжения: урок Советского Союза еще свеж в памяти у многих. Сирийскую кампанию, насколько можно судить по косвенным признакам, удалось удержать в финансово приемлемых рамках. Более того, она окупилась и еще окупится в результате роста престижа России и ее оружия на Ближнем и Среднем Востоке – одном из главных мировых рынков вооружений.

С другой стороны, некоторые акции – например, приглашение Ле Пен в Кремль – скорее направлены на то, чтобы сделать громкое заявление, чем в расчете на конкретный результат. Предполагаемые действия российских «патриотических хакеров» на американском поле настолько возмутили политическую элиту США, что она солидарно заняла жесткую антироссийскую политику, выразившуюся в усиливающихся санкциях. Главная проблема здесь, как представляется, в увлечении тактическим эффектом и оперативной стороной дела без постановки стратегических целей и проработки путей их достижения. Эта проблема, правда, появилась не в 2017 году.

США. Евросоюз. Китай. Ближний Восток. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 декабря 2017 > № 2438606 Дмитрий Тренин


США. КНДР. РФ > Армия, полиция > inopressa.ru, 18 сентября 2017 > № 2314498 Дмитрий Тренин

Лучший вариант для США в условиях северокорейского кризиса? Сотрудничество с Россией

Дмитрий Тренин | The New York Times

Обычно считается, что Россия играет сравнительно малозначительную роль в большинстве дискуссий о северокорейском кризисе, пишет в статье для The New York Times Дмитрий Тренин, директор Московского центра Карнеги. "Однако Россия находится в уникальном положении - именно она может помочь с деэскалацией этого кризиса", и у России есть веские резоны этим заняться, считает автор.

По мнению Тренина, возможности Пекина в том, что касается воздействия на Северную Корею, ограничены. Китайская сторона "опасается негативных последствий, которые обрушатся на нее, если в Северной Корее произойдет коллапс, она также хочет сохранить некий буфер между своей территорией и силами США, размещенными в Южной Корее", - пишет он.

Почему же Россия может стать эффективным посредником? Это ядерная держава, постоянный член СБ ООН, страна, которая граничит с Северной Кореей и имеет с ней прочные каналы связи.

Россия не относится к числу стран, по которым непосредственно или остро бьют ядерные амбиции Северной Кореи, считает автор. Россия никогда не была "имперской властью" на Корейском полуострове. "Возможно, Москва не так сильно, как Пекин, влияет на Пхеньян напрямую, но она вызывает у северных корейцев гораздо меньше подозрений и не ассоциируется с националистической обидой на прошлое", - говорится в статье.

Тренин указывает, что Россия однозначно заинтересована в урегулировании нынешнего кризиса: "Любая авария или другие сбои при ядерных испытаниях или запусках ракет в Северной Корее могут вылиться в загрязнение российской территории". Вдобавок российское правительство стремится воспрепятствовать размещению дополнительных систем ПРО США в Южной Корее и Японии.

По мнению Тренина, Северная Корея рано или поздно обзаведется примитивным ядерным оружием, пригодным для ударов по территории США, и санкции этому не помешают, поскольку Пхеньян считает ядерную и ракетную программы залогом своего выживания.

Полная блокада Северной Кореи могла бы этому помешать, но блокада может подтолкнуть Северную Корею к развязыванию войны или спровоцировать ее коллапс.

"Итак, остается только одна реалистичная стратегия - убедить северокорейское руководство, что оно уже обладает необходимыми ему силами сдерживания, а двигаться дальше - разрабатывать новые ядерные вооружения и более дальнобойные ракеты - было бы контрпродуктивно", - пишет автор. По его мнению, Россия могла бы подтолкнуть Пхеньян к стратегической сдержанности и разрядить напряженность, предложив ему новые экономические перспективы.

"В конечном итоге Вашингтону и Пхеньяну придется возобновить прямые переговоры. Поскольку ни одна из сторон к этому пока не готова, вначале понадобится организовать тайные контакты в сторонних государствах. Тем временем на повестке дня стоит деэскалация, и Россия - один из неожиданных посредников, которые могут ее организовать", - заключает автор.

США. КНДР. РФ > Армия, полиция > inopressa.ru, 18 сентября 2017 > № 2314498 Дмитрий Тренин


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 2 августа 2017 > № 2264553 Дмитрий Тренин

Foreign Policy: Если бы Путин решил активнее бороться с Америкой, вы бы это заметили

Дмитрий Тренин

Вполне очевидно, что грозящие России американские санкции не заставят Москву, как оптимистично предположил на прошлой неделе госсекретарь Рекс Тиллерсон (Rex Tillerson), пытаться наладить отношения с Вашингтоном, пишет в своей публикации Дмитрий Тренин.

Наоборот, санкции, закон о которых пока даже не подписан, уже подтолкнули Кремль прекратить одностороннее перемирие с Америкой, сохранявшееся с момента избрания Дональда Трампа, и нанести ответный удар по американским интересам.

В прошлую пятницу Россия заявила, что она лишит Соединенные Штаты двух объектов дипломатической собственности и потребует сократить штат американского посольства. В воскресенье оказалось, что она настроена серьезно. К 1 сентября посольство должно лишиться 755 из 1200 сотрудников. Речь идет как о дипломатах, так и об обычном персонале.

Безусловно, это серьезные меры. Но все же Владимир Путин ведет себя при этом не как человек, полностью махнувший рукой на отношения с Америкой. Решения, принятые им на прошедших выходных были демонстрацией гнева — но не спонтанной, а осознанной.

Путин подчеркнуто избрал мишенью американское правительство, а не работающий в России американский бизнес и отдельно дал понять, что пока он не планирует вводить другие ограничения, направленные против американских интересов. Вероятно, перед тем, как решать, каким будет следующий шаг, он хочет посмотреть, как будет работать закон о санкциях на практике.

Российский президент никогда не стеснялся агрессивно высказываться в адрес предполагаемых врагов России в Соединенных Штатах. Так на прошлой неделе в ходе визита в Финляндию он назвал законопроект о санкциях «неприемлемым» и заявил, что такая практика «разрушает международные отношения и международное право». Тем не менее, он определенно не хочет сжигать все мосты.

Путин сейчас воспринимает Соединенные Штаты как страну, переживающую три кризиса колоссального масштаба. Первый из них — это холодная война между Трампом и его противниками, почти парализовавшая американское правительство. Второй — еще более важный — это конфликт между продолжающими обогащаться элитами и той многочисленной частью американского народа, стандарты жизни которой десятилетиями остаются на одном уровне.

Если первый из этих конфликтов может быть разрешен в ближайшие годы в результате импичмента или новых выборов, то урегулирование второго потребует намного больше времени.

Третий кризис затрагивает внешнюю политику США. Это конфликт между теми, кто стремится сохранить глобальное лидерство Америки, и теми, кто предпочел бы от него отказаться. Этот конфликт, вероятно, будет самым долговременным, и пока Соединенные Штаты не решат, какой страной они хотят быть на всех этих трех фронтах, можно ожидать, что российский президент продолжит осторожничать.

Выборы 2016 года и их последствия не только удивили аналитиков, но и позволили понять о Соединенных Штатах кое-что важное. Американский политический истеблишмент, последние 120 лет остававшийся образцом самоуверенности и твердости, начал терять уверенность в себе.

На падающую самооценку элит указывают их недоумение, их вера в уязвимость американской демократии для внешнего вмешательства и их неискоренимые подозрения насчет сговора избранного президента и его окружения с иностранной державой.

Постоянные опасения истеблишмента, что российская пропаганда — в лице таких малоизвестных в Америке медиа, как канал RT и агентство Sputnik, — может повлиять на общественные настроения в США, демонстрируют его недоверие к американским избирателям.

Избрание Трампа также усугубило уже разворачивавшийся к тому моменту кризис американской внешней политики. Соединенные Штаты начали замыкаться в себе по итогам катастрофического президентства Джорджа Буша-младшего. Отступление начал еще Барак Обама. Трамп только продолжил его — в своем характерном деструктивном стиле.

Разумеется, определенная разница между их тактиками существует: если Обама пытался маскировать отход США вдохновленными и поддерживавшимися Америкой международными инициативами, то националист Трамп отказался от этой маскировки.

Путин, бывший офицер КГБ, не может не учитывать эти обстоятельства. Страна, страдающая одновременно от нескольких кризисов, неуверенная в себе и сбитая с толку, безусловно, опасна. С точки зрения Путина, текущие внутриамериканские политические конфликты привели к тому, что российская тема превратилась в оружие в руках противников Трампа.

При этом даже когда нынешний политический кризис будет урегулирован, Россия будет вызывать в Соединенных Штатах неприязнь, по крайней мере, в ближайшее десятилетие. Американский президент, столкнувшийся с политическими трудностями, всегда может взяться за оружие и ударить по внешним противникам, чтобы улучшить свои перспективы внутри страны.

Если Билл Клинтон бомбил Ирак во время слушаний о своем импичменте, почему бы Дональду Трампу не последовать его примеру? Он уже поступил так в Сирии, в события в которой Россия глубоко вовлечена, и может снова поступить так в Северной Корее, принеся полномасштабную войну к дальневосточным границам России. Кремль, решая, какой должна быть его политика в отношении Америки, должен принимать все это во внимание.

На фоне нынешнего хаоса странам, которые воспринимаются как конкуренты США на мировой арене, имеет смысл позволить Америке сфокусироваться на внутренних проблемах, а самим втихомолку воплощать в жизнь собственные планы, всеми силами избегая прямого конфликта с по-прежнему неимоверно могущественным глобальным гегемоном. Именно так и действует Китай. Для России это тоже было бы разумным выбором.

Однако действия Москвы на Украины и позднее в Сирии, а также прошлогодний взлом компьютеров Национального комитета Демократической партии привели к усиливающейся конфронтации с Соединенными Штатами, которая не позволяет России тихо стоять в стороне и добиваться своих целей. В таких обстоятельствах приемлемым вариантом выглядят аккуратные и ограниченные контрсанкции.

Путин публично признает, что реальное улучшение американско-российских отношений в обозримом будущем невозможно. Трамп и Тиллерсон могут вести длинные и содержательные беседы с Путиным и министром иностранных дел Сергеем Лавровым, но вопрос в том, насколько эти беседы будут результативны.

Могущественная коалиция, в которую входят Конгресс США, министерство обороны, разведывательное сообщество и большая часть мейнстримных СМИ решила, что на Россию нужно давить, пока она не сломается. Санкции, закон о которых скоро будет подписан, безусловно, не станут последними.

Путин на этих выходных выступил осторожно. В ближайшие месяцы ему следует сохранять такой же осторожный курс. Он прекрасно сознает неравенство сил между Россией и Америкой. Он знает, что гонка вооружений с Соединенными Штатами подорвала советскую экономику, а ее повторение может убить российскую.

Скорее всего, он также учитывает, что самоизоляция, которая станет результатом санкций против западных компаний, будет намного вреднее для России, чем любые американские попытки изолировать Россию извне. Он, наверняка, видит, что раздувание ксенофобии и антиамериканизма внутри страны не принесет России никакой пользы, зато испортит ее отношения с другими государствами — причем не только с Соединенными Штатами — и еще сильнее затруднит ее развитие.

Советский Союз пытался взаимодействовать с Соединенными Штатами как равный —при отсутствии равенства — и в итоге ушел со сцены. Российская Федерация, начинающая со слабой позиции, должна быть умнее. Путин — как дзюдоист — это, разумеется, понимает.

Чтобы быть умнее, России следует аккуратно выбирать цели для своей политики на американском направлении и посылать разным игрокам разные сигналы. Одно дело — нанести ответный удар по интересам американского правительства, совсем другое дело — повредить интересам американского бизнеса в России.

России нужно взаимодействовать с американскими военными, но при этом следует понимать, что у этого процесса может быть только одна цель — предотвратить непосредственное столкновение между вооруженными силами двух ядерных держав. Американское разведывательное сообщество останется противником, как было и во времена холодной войны. Однако в какой-то момент необходимость что-то делать с растущими взаимными киберугрозами должна будет привести противников за стол переговоров.

Между холодной войной и нынешней американско-российской конфронтацией есть много важных различий. Важно, что пока конфликт охватывает исключительно политическую и государственную сферу.

России необходимо, чтобы так и продолжалось и чтобы — за пределами санкционного режима — были как можно меньше затронуты торговое, научное и технологическое сотрудничество, а также культурные и гуманитарные связи. Россия конфликтует (по большей части) с Вашингтоном, а не с остальной частью Соединенных Штатов.

Спор, в сущности, идет о мировом порядке, а также о месте и роли Америки — и России — в нем. Урегулирован этот конфликт будет не в результате конфронтации между США и Россией, а в результате того, что будет проходить внутри обеих стран. Также важно, чего сумеют добиться другие игроки — в первую очередь Китай, но также и Европа, и Индия, и так далее.

Возможно, когда-нибудь Америка и Россия перестанут быть противниками и превратятся в «нормальных» — пусть и неравных — соперников. Но для всего мира крайне важно, чтобы в процессе они случайно не стали настоящими врагами.

Foreign Policy, Baltnews.lv

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 2 августа 2017 > № 2264553 Дмитрий Тренин


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 1 августа 2017 > № 2261287 Дмитрий Тренин

Если бы Путин решил активнее бороться с Америкой, вы бы это заметили

Решение российского президента избавиться от 755 сотрудников посольства США не означает, что он махнул рукой на отношения с США

Дмитрий Тренин, Foreign Policy, США

Вполне очевидно, что грозящие России американские санкции не заставят Москву, как оптимистично предположил на прошлой неделе госсекретарь Рекс Тиллерсон (Rex Tillerson), пытаться наладить отношения с Вашингтоном. Наоборот, санкции, закон о которых пока даже не подписан, уже подтолкнули Кремль прекратить одностороннее перемирие с Америкой, сохранявшееся с момента избрания Дональда Трампа, и нанести ответный удар по американским интересам. В прошлую пятницу Россия заявила, что она лишит Соединенные Штаты двух объектов дипломатической собственности и потребует сократить штат американского посольства. В воскресенье оказалось, что она настроена серьезно. К 1 сентября посольство должно лишиться 755 из 1200 сотрудников. Речь идет как о дипломатах, так и об обычном персонале.

Безусловно, это серьезные меры. Но все же Владимир Путин ведет себя при этом не как человек, полностью махнувший рукой на отношения с Америкой. Решения, принятые им на прошедших выходных были демонстрацией гнева — но не спонтанной, а осознанной. Путин подчеркнуто избрал мишенью американское правительство, а не работающий в России американский бизнес и отдельно дал понять, что пока он не планирует вводить другие ограничения, направленные против американских интересов. Вероятно, перед тем, как решать, каким будет следующий шаг, он хочет посмотреть, как будет работать закон о санкциях на практике.

Российский президент никогда не стеснялся агрессивно высказываться в адрес предполагаемых врагов России в Соединенных Штатах. Так на прошлой неделе в ходе визита в Финляндию он назвал законопроект о санкциях «неприемлемым» и заявил, что такая практика «разрушает международные отношения и международное право». Тем не менее, он определенно не хочет сжигать все мосты.

Путин сейчас воспринимает Соединенные Штаты как страну, переживающую три кризиса колоссального масштаба. Первый из них — это холодная война между Трампом и его противниками, почти парализовавшая американское правительство. Второй — еще более важный — это конфликт между продолжающими обогащаться элитами и той многочисленной частью американского народа, стандарты жизни которой десятилетиями остаются на одном уровне. Если первый из этих конфликтов может быть разрешен в ближайшие годы в результате импичмента или новых выборов, то урегулирование второго потребует намного больше времени. Третий кризис затрагивает внешнюю политику США. Это конфликт между теми, кто стремится сохранить глобальное лидерство Америки, и теми, кто предпочел бы от него отказаться. Этот конфликт, вероятно, будет самым долговременным, и пока Соединенные Штаты не решат, какой страной они хотят быть на всех этих трех фронтах, можно ожидать, что российский президент продолжит осторожничать.

Выборы 2016 года и их последствия не только удивили аналитиков, но и позволили понять о Соединенных Штатах кое-что важное. Американский политический истеблишмент, последние 120 лет остававшийся образцом самоуверенности и твердости, начал терять уверенность в себе. На падающую самооценку элит указывают их недоумение, их вера в уязвимость американской демократии для внешнего вмешательства и их неискоренимые подозрения насчет сговора избранного президента и его окружения с иностранной державой. Постоянные опасения истеблишмента, что российская пропаганда — в лице таких малоизвестных в Америке медиа, как канал RT и агентство Sputnik, — может повлиять на общественные настроения в США, демонстрируют его недоверие к американским избирателям.

Избрание Трампа также усугубило уже разворачивавшийся к тому моменту кризис американской внешней политики. Соединенные Штаты начали замыкаться в себе по итогам катастрофического президентства Джорджа Буша-младшего. Отступление начал еще Барак Обама. Трамп только продолжил его — в своем характерном деструктивном стиле. Разумеется, определенная разница между их тактиками существует: если Обама пытался маскировать отход США вдохновленными и поддерживавшимися Америкой международными инициативами, то националист Трамп отказался от этой маскировки.

Путин, бывший офицер КГБ, не может не учитывать эти обстоятельства. Страна, страдающая одновременно от нескольких кризисов, неуверенная в себе и сбитая с толку, безусловно, опасна. С точки зрения Путина, текущие внутриамериканские политические конфликты привели к тому, что российская тема превратилась в оружие в руках противников Трампа. При этом даже когда нынешний политический кризис будет урегулирован, Россия будет вызывать в Соединенных Штатах неприязнь, по крайней мере, в ближайшее десятилетие. Американский президент, столкнувшийся с политическими трудностями, всегда может взяться за оружие и ударить по внешним противникам, чтобы улучшить свои перспективы внутри страны. Если Билл Клинтон бомбил Ирак во время слушаний о своем импичменте, почему бы Дональду Трампу не последовать его примеру? Он уже поступил так в Сирии, в события в которой Россия глубоко вовлечена, и может снова поступить так в Северной Корее, принеся полномасштабную войну к дальневосточным границам России. Кремль, решая, какой должна быть его политика в отношении Америки, должен принимать все это во внимание.

На фоне нынешнего хаоса странам, которые воспринимаются как конкуренты США на мировой арене, имеет смысл позволить Америке сфокусироваться на внутренних проблемах, а самим втихомолку воплощать в жизнь собственные планы, всеми силами избегая прямого конфликта с по-прежнему неимоверно могущественным глобальным гегемоном. Именно так и действует Китай. Для России это тоже было бы разумным выбором. Однако действия Москвы на Украины и позднее в Сирии, а также прошлогодний взлом компьютеров Национального комитета Демократической партии привели к усиливающейся конфронтации с Соединенными Штатами, которая не позволяет России тихо стоять в стороне и добиваться своих целей. В таких обстоятельствах приемлемым вариантом выглядят аккуратные и ограниченные контрсанкции.

Путин публично признает, что реальное улучшение американско-российских отношений в обозримом будущем невозможно. Трамп и Тиллерсон могут вести длинные и содержательные беседы с Путиным и министром иностранных дел Сергеем Лавровым, но вопрос в том, насколько эти беседы будут результативны. Могущественная коалиция, в которую входят Конгресс США, министерство обороны, разведывательное сообщество и большая часть мейнстримных СМИ решила, что на Россию нужно давить, пока она не сломается. Санкции, закон о которых скоро будет подписан, безусловно, не станут последними.

Путин на этих выходных выступил осторожно. В ближайшие месяцы ему следует сохранять такой же осторожный курс. Он прекрасно сознает неравенство сил между Россией и Америкой. Он знает, что гонка вооружений с Соединенными Штатами подорвала советскую экономику, а ее повторение может убить российскую. Скорее всего, он также учитывает, что самоизоляция, которая станет результатом санкций против западных компаний, будет намного вреднее для России, чем любые американские попытки изолировать Россию извне. Он, наверняка, видит, что раздувание ксенофобии и антиамериканизма внутри страны не принесет России никакой пользы, зато испортит ее отношения с другими государствами — причем не только с Соединенными Штатами — и еще сильнее затруднит ее развитие. Советский Союз пытался взаимодействовать с Соединенными Штатами как равный —при отсутствии равенства — и в итоге ушел со сцены. Российская Федерация, начинающая со слабой позиции, должна быть умнее. Путин — как дзюдоист — это, разумеется, понимает.

Чтобы быть умнее, России следует аккуратно выбирать цели для своей политики на американском направлении и посылать разным игрокам разные сигналы. Одно дело — нанести ответный удар по интересам американского правительства, совсем другое дело — повредить интересам американского бизнеса в России. России нужно взаимодействовать с американскими военными, но при этом следует понимать, что у этого процесса может быть только одна цель — предотвратить непосредственное столкновение между вооруженными силами двух ядерных держав. Американское разведывательное сообщество останется противником, как было и во времена холодной войны. Однако в какой-то момент необходимость что-то делать с растущими взаимными киберугрозами должна будет привести противников за стол переговоров.

Между холодной войной и нынешней американско-российской конфронтацией есть много важных различий. Важно, что пока конфликт охватывает исключительно политическую и государственную сферу. России необходимо, чтобы так и продолжалось и чтобы — за пределами санкционного режима — были как можно меньше затронуты торговое, научное и технологическое сотрудничество, а также культурные и гуманитарные связи. Россия конфликтует (по большей части) с Вашингтоном, а не с остальной частью Соединенных Штатов. Спор, в сущности, идет о мировом порядке, а также о месте и роли Америки — и России — в нем. Урегулирован этот конфликт будет не в результате конфронтации между США и Россией, а в результате того, что будет проходить внутри обеих стран. Также важно, чего сумеют добиться другие игроки — в первую очередь Китай, но также и Европа, и Индия, и так далее. Возможно, когда-нибудь Америка и Россия перестанут быть противниками и превратятся в «нормальных» — пусть и неравных — соперников. Но для всего мира крайне важно, чтобы в процессе они случайно не стали настоящими врагами.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 1 августа 2017 > № 2261287 Дмитрий Тренин


Сирия. США. Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258191 Дмитрий Тренин

Портрет сирийской войны

Д.В. Тренин – директор Московского центра Карнеги.

Резюме Война в Сирии – не локальный конфликт. От ее исхода зависит не только будущее самой Сирии, но и расклад сил на Ближнем и Среднем Востоке, перспектива борьбы с международным терроризмом и в известной степени формирующийся мировой порядок.

Сирийский рубеж. Авторский коллектив: М.С. Барабанов, А.Д. Васильев, С.А. Денисенцев, А.В. Лавров, Н.А. Ломов, Ю.Ю. Лямин, А.В. Никольский, Р.Н. Пухов, М.Ю. Шеповаленко (редактор). С предисловием С.К. Шойгу и послесловием С.В. Лаврова. М.: Центр анализа стратегий и технологий, 2016. – 184 с.

Конфликт в Сирии начинался в 2011 г. как восстание против режима Башара Асада, вскоре переросшее в гражданскую войну, но со временем он превратился в многостороннее, многоуровневое противоборство. Война в Сирии – не локальный конфликт. От ее исхода зависит не только будущее самой Сирии, но и расклад сил на Ближнем и Среднем Востоке, перспектива борьбы с международным терроризмом и в известной степени формирующийся мировой порядок. Понимание причин войны в Сирии, интересов, целей и стратегий ее основных участников, логики военных действий и дипломатических ходов крайне важно для определения вектора развития системы международных отношений в регионе и в мире в целом.

Непосредственное участие России в войне в Сирии – важнейшее событие в новейшей истории российской внешней политики. Никогда прежде Вооруженные силы России не участвовали напрямую в военных действиях на территории арабских стран. Действительно, в 1950-е – 1980-е гг. Советский Союз оказывал военную помощь и военно-техническую поддержку ряду арабских государств. Отдельные советские военнослужащие – советники, специалисты, расчеты систем ПВО – принимали участие в боевых действиях в ходе арабо-израильских войн. Сами эти войны в условиях холодной войны создавали угрозу столкновения между СССР и США. Тем не менее до сих пор вовлеченность нашей страны в конфликты на Ближнем Востоке была опосредованной. В 2015 г. ситуация изменилась.

Россия начала превентивную войну против террористов запрещенной в РФ организации «Исламское государство», но по логике вещей одновременно стала участником гражданской войны в Сирии и геополитического противоборства на Ближнем Востоке между соперничающими региональными державами. Вступление России в сирийскую войну произошло на фоне начавшейся в 2014 г. острой конфронтации Москвы и Вашингтона. На сирийской арене две державы соперничают не столько за влияние в стране и регионе, сколько за правила поведения государств и основы глобального порядка.

Любая война является жесткой проверкой вооруженных сил, но также политического целеполагания и лидерства, дипломатической стратегии, морального духа общества, возможностей финансовой системы, состояния военной промышленности, экономики в целом. Операция Воздушно-Космических Сил РФ в Сирии, проводимая параллельно с дипломатическими усилиями России на сирийском направлении, представляет собой тест на способность Москвы выступать на мировой сцене в качестве великой державы, способной решающим образом влиять на ход военно-политических событий. В этом, по существу, смысл участия России в войне в Сирии. Для России речь идет не только и не столько об «ИГ», Сирии и даже о Ближнем и Среднем Востоке, сколько о месте и роли в мире в XXI веке.

Осмысление этой войны и роли в ней России – тема коллективной монографии «Сирийский рубеж» Центра анализа стратегий и технологий. Центр АСТ уже несколько лет отслеживает и последовательно анализирует конфликты, в которых участвует Россия. В 2010 г. вышла работа, посвященная конфликту в Южной Осетии, в 2015 г. – событиям в Крыму и Донбассе. Фактически эти труды – самые авторитетные отечественные фактографии военных аспектов грузинского и украинского кризисов. Книга о продолжающейся войне в Сирии не только продолжает традицию, но и выводит исследование на новый уровень.

В отличие от предшественников «Сирийский рубеж» – гораздо более цельное исследование. Если предыдущие работы ЦАСТ представляли собой сборники авторских статей, объединенных общей темой, то нынешняя монография соединена сквозным нарративом. Роль редактора (М.Ю. Шеповаленко) очевидна. Важной особенностью работы стала попытка объяснить нынешнюю ситуацию в Сирии через призму новейшей истории страны. Хотя история современного сирийского государства излагается пунктирно, краткое изложение (А.В. Никольский) дает представление о сложности социальной, конфессиональной и этнической структуры сирийского общества, о проблемах, с которыми столкнулся в начале XXI века режим семьи Асадов, находящейся у власти в Дамаске с 1970 года.

Говоря о событиях последних лет, авторы (С.А. Денисенцев и А.Д. Васильев) делают упор на анализе интересов и политики основных внешних игроков – США, Саудовской Аравии, Турции, Катара, а также Франции и Великобритании. Международный контекст сирийского кризиса не только крайне важен: он приобрел решающее значение. Бросается в глаза, однако, отсутствие столь же подробного рассмотрения интересов, целей и политики Ирана, являющегося одним из важнейших участников сирийского кризиса с самого его начала, а также подходов союзника Тегерана – ливанской военно-политической организации «Хезболла». И Иран, и «Хезболла» многократно упоминаются в главе, посвященной ходу войны, но анализа стратегии иранского руководства и его союзника в книге нет. В итоге панорама внешних игроков сирийского кризиса оказывается неполной.

Одно из главных достоинств книги – обилие тщательно каталогизированного и проанализированного фактического материала. Это особенно касается описаний хода военных действий, состава сил противоборствующих сторон, применяемых ими вооружений и военной техники, а также тактики действий. Сердцевину монографии «Сирийский рубеж» составляет превосходный анализ действий Вооруженных Сил Российской Федерации в Сирии (сс. 105–130, авторы – Р.Н. Пухов, М.С. Барабанов). Именно эти вопросы традиционно находятся в центре внимания специалистов ЦАСТ. В то же время книгу существенно обогатил бы качественный анализ состояния сирийских правительственных сил, оценка уровня военного командования и военно-политического руководства Сирийской Арабской Республики.

Такой анализ важен и для оценки характера российско-сирийского коалиционного взаимодействия в ходе войны, в которой Москва и Дамаск выступают союзниками. Вообще вопросы союзнического взаимодействия (Россия–Сирия, Россия–Иран, Россия–Сирия–Иран–Ирак) заслуживают самого внимательного изучения – с учетом того, что в будущем Москве придется, по-видимому, решать задачи вместе с союзниками не только из числа стран ОДКБ, сохранивших в основном российскую военную культуру.

В книге совершенно справедливо выделена роль президента России Владимира Путина в определении политического курса в связи с сирийским кризисом. Автор раздела (М.Ю. Шеповаленко) подчеркивает волю, решительность и ответственность, проявленные главой Российского государства. Делается оптимистический вывод о том, что Россия выйдет из этой войны с минимальными потерями, но с большим политическим капиталом (с. 159). Было бы полезно, на наш взгляд, дать анализ уроков первого года российской военной операции в Сирии, разобрать успехи и неудачи, сформулировать выводы на будущее. Имело бы смысл предложить сценарии дальнейшего развития ситуации и – соответственно – перспектив участия в войне в Сирии и возможных конечных результатов. В отличие от книги, война продолжается.

Монография «Сирийский рубеж» является на сегодняшний день не только очень ценным, но по существу необходимым пособием для любого, кто хотел бы глубже разобраться в нынешней ситуации в Сирии и понять причины, цели, параметры и риски российского участия в идущей там войне. Предисловие министра обороны С.К. Шойгу и послесловие министра иностранных дел С.В. Лаврова делают книгу фактически официально одобренным текстом. Очередная монография ЦАСТ обозначает, таким образом, достижение нового рубежа в становлении Центра как ведущего независимого аналитического института, специализирующегося на исследовании военной и военно-политической тематики.

Как свидетельствует рецензируемая книга, в дальнейшем Центр анализа стратегий и технологий может ставить и решать более сложные задачи, связанные с объяснением социально-политических и международных процессов, ведущих к вооруженным конфликтам; глубоким анализом политических стратегий, предусматривающих или сопровождающих применение военной силы; анализом военных стратегий сторон и их тактики на поле боя. Особенно важным в этой связи становится объективное, т.е. критическое по духу рассмотрение современного отечественного опыта – с учетом того, что военная сила вновь прочно утвердилась в арсенале внешней политики Российской Федерации.

Сирия. США. Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258191 Дмитрий Тренин


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 декабря 2016 > № 2003109 Дмитрий Тренин

На западном направлении: политика РФ после выборов президента США

Дмитрий Тренин

Избрание Дональда Трампа 45-м президентом США, а также грядущие возможные политические изменения в Европе — после президентских выборов во Франции, парламентских в Германии и Нидерландах и т. д., безусловно, повлияют на внешнюю политику РФ. В международном плане изменения, которые происходят на Западе, связаны с подъемом национализма, противостоящего глобализму. И есть некоторая ирония в том, что победивший на президентских выборах американский националист выступает против глобализма, лидером которого остаются Соединенные Штаты.

Однако, несмотря на перемены, характер российско-американских отношений в целом останется прежним — державное соперничество и противостояние по ряду принципиальных вопросов современных международных отношений. Основы нынешней российской внешней политики определились в результате украинского кризиса и последовавших за ним событий. Парадигма сотрудничества уступила место парадигме жесткой конкуренции. Российская политика на западном направлении будет уточняться, но не пересматриваться.

По состоянию на начало 2017 года Российская Федерация — держава глобального уровня, которая самостоятельно обеспечивает свой суверенитет и национальную безопасность. Она не ассоциирует себя с какой-либо частью мирового сообщества — будь то Евро-Атлантика или страны бывшего СССР — и интегрируется непосредственно в глобальный мир. В этом мире Россия стремится к установлению такого порядка, который исключает доминирование одного государства и в котором регулирование системы международных отношений осуществляется преимущественно на основе баланса интересов и сил ведущих стран. Такая позиция привела РФ в 2014 году к открытому конфликту с Соединенными Штатами, доминирование которых никто не оспаривал с начала 1990-х годов.

Российско-американский конфликт не является, в отличие от советско-американского, системообразующим фактором современных международных отношений. Тем не менее он отражает важнейший процесс — завершение периода гегемонии США и начало перехода к более равновесной конструкции мирового порядка. Еще более значимое отражение этого процесса — продолжающееся возвышение Китая и усиление китайско-американского соперничества. Избрание Д. Трампа и его первые шаги предвещают как минимум сохранение этой тенденции. В этом же ряду стоят начало подъема Индии как великой азиатской державы и тенденция к проведению самостоятельной политики у таких стран, как Турция, Египет, Иран или Пакистан.

К концу 2016 года отношения России с США достигли самого опасного уровня за последние десятилетия. В условиях конфронтации, начавшейся в результате украинского кризиса, стала реальной перспектива прямого столкновения вооруженных сил РФ и США в Сирии. Если бы президентом США была избрана Хиллари Клинтон, российско-американские отношения продолжили бы движение по траектории, ведущей к такому столкновению, более того — оно стало бы еще более вероятным. Так, установление Соединенными Штатами бесполетной зоны над Сирией, за которое выступала Хиллари Клинтон, стало бы, по сути, приглашением испытать военные силы друг друга на Ближнем Востоке.

Приход в Белый дом Д. Трампа открывает возможность — пока что не более того — отклониться от траектории, ведущей к прямому столкновению, и начать договариваться по отдельным проблемам, там, где российско-американское соперничество уже представляет реальную опасность для обеих стран. Появление такой возможности связано с тем, что сам Дональд Трамп не отягощен грузом представлений, сформировавшихся у американского внешнеполитического истеблишмента в период беспрецедентного доминирования США на международной арене, а также не страдает от комплекса морального превосходства, превратившегося после краха коммунизма в отличительную черту внешней политики Вашингтона. Вместо этого он исповедует деловой, прагматичный, транзакционный подход к международным делам, основанный на интересах и балансе сил сторон.

Но, несмотря на предвыборную риторику Трампа, не стоит ждать, что при его президентстве изменятся основы внешней политики США. Речь идет о более или менее глубокой коррекции. При Трампе, по-видимому, продолжится стратегический переход США от глобальной сверхвовлеченности к более «национально ориентированной» внешней политике. То есть сохранится тенденция, возникшая в период президентства Барака Обамы: США стремятся сократить расходы на международную деятельность и укрепить свою национальную базу. Что не означает возвращения политики изоляционизма, которую Вашингтон практиковал до Второй мировой войны, — это невозможно в современных условиях даже теоретически.

Тем не менее организованный отход с позиций единоличного глобального доминирования, когда США объявляли сферой своих интересов фактически весь мир, одновременно отвергая притязания других крупных государств на сферы интересов за пределами их собственных границ, неизбежно будет сталкиваться с сопротивлением и противодействием сторонников неограниченного «американского лидерства» и глобального интервенционизма. Противостояние, условно говоря, «американских националистов» и американских глобалистов окажется длительным и будет идти с переменным успехом. Инерцию многих десятилетий — 25 лет доминирования и предшествовавших ему 40 лет холодной войны — переломить будет очень трудно.

Фундаментальные противоречия между РФ и США, таким образом, сохранятся и во время президентства Дональда Трампа. Возвращения к интеграционистской модели отношений 1990-х — начала 2010-х годов, предполагавшей «встраивание» России в американоцентричный порядок, не будет. Россия продолжит решительно отстаивать свои интересы в сфере безопасности, а также добиваться признания — прежде всего Соединенными Штатами — ее глобальной международной роли, на равных правах с США. Соединенные Штаты, напротив, даже отступая на некоторых направлениях, будут стремиться сохранить свое лидирующее положение в мире, не признавая равного статуса ни за одной страной. В прошлом формирование нового мирового порядка было связано с мировыми войнами. В современных условиях глобальная «смена режима» может произойти без войны, но не без борьбы.

С президентом Трампом России не будет легко. Российское направление не станет приоритетным для внешней политики его администрации. Это значит, что при определенных обстоятельствах оно может быть принесено в жертву более важным направлениям. Внешнюю политику США определяет лично президент, но важен и состав его администрации. Готовность Трампа рассмотреть назначение на пост государственного секретаря таких деятелей, как Митт Ромни, который еще в 2012 году назвал Россию «геополитическим противником номер 1», или известный «неокон» Джон Болтон, должна отрезвить тех, кто считал Трампа чуть ли не «пророссийским президентом». Более того, в конгрессе США, основных американских средствах массовой информации и в истеблишменте в целом антироссийские настроения явно преобладают.

Речь, таким образом, ни в коем случае не идет о новой версии «перезагрузки» двусторонних отношений. Сам этот термин, отметил Трамп, был скомпрометирован при администрации Барака Обамы. Это справедливое замечание. «Перезагрузка» сменилась в конце концов опасной «перегрузкой» отношений. На нынешнем этапе, когда формируется состав новой администрации США и политические подходы к разным международным проблемам только начинают вырабатываться, имеет смысл искать общий язык и верную тональность общения. Продуктивный диалог Москвы и Вашингтона возможен, если оба партнера-соперника будут говорить на языке прагматизма и национальных интересов и смогут найти способ хотя бы минимально доверять друг другу на личном уровне.

После первого телефонного разговора между президентом Путиным и избранным президентом Трампом фактически началась подготовка к их встрече. От характера и содержания этой встречи будет зависеть очень многое в отношениях России и США в ближайшие годы. Традиционно российско-американские отношения определяются на самом верху, после чего импульс передается вниз — государственной бюрократии обеих стран. Если Владимиру Путину удастся установить деловой контакт с Дональдом Трампом, можно будет рассчитывать на совместный поиск решения проблем в Сирии, на Украине, в торгово-экономической сфере и других областях.

В принципе, Россия и США могут достичь взаимопонимания по Сирии. Уже при администрации Барака Обамы в сентябре 2016 года РФ и США очень близко подошли к такому соглашению: совместное руководство процессом политического урегулирования в Сирии и совместные удары вооруженных сил РФ и США по ИГИЛ. Уже достигнутая договоренность была, однако, торпедирована ударом ВВС США по сирийским войскам в районе Дейр-эз-Зор и ударом — предположительно, сирийской армии — по гуманитарному конвою в пригороде Алеппо. После этого не только возникла пауза в сотрудничестве РФ и США, а российские ВКС подвергли бомбардировкам позиции боевиков в восточной части Алеппо — взаимные обвинения Вашингтона и Москвы достигли беспрецедентного уровня.

Тем не менее в будущем эффективное сотрудничество с США в Сирии дало бы России возможность зафиксировать свои геополитические приобретения в регионе и избежать долговременного конфликта с неясными перспективами, а также обеспечило бы фактическое признание Вашингтоном глобальной роли России, в том числе как одного из ведущих игроков на Ближнем и Среднем Востоке. Именно это является одной из важнейших целей российской военной операции в Сирии.

Соединенным Штатам сотрудничество с Россией помогло бы в решении нескольких задач: одержать военную победу над экстремистами в Сирии, избежав при этом более глубокого вовлечения в сирийский конфликт; закрепить эту победу политическим путем, достигнув перемирия между Дамаском и оппозицией и перезапустив политический процесс в Сирии; приобрести влияние в послевоенной Сирии через поддерживаемые США силы, которые станут участниками политического процесса; отчасти ограничить влияние Ирана в Сирии; укрепить позиции Вашингтона по отношению к ведущим региональным игрокам, прежде всего Эр-Рияду и Анкаре.

Для того чтобы сотрудничество стало успешным, обеим сторонам пришлось бы пойти на уступки. Москва должна была бы отойти от нынешней безоговорочной поддержки режима Башара Асада, Вашингтон — наоборот, пойти на признание роли существующего правительства в процессе политического урегулирования (что отчасти уже признается де-факто), а также влияния алавитов на политику будущего сирийского государства. И то и другое сделать трудно, но в принципе возможно. Пока что препятствия на пути к взаимодействию выглядят более серьезными, чем открывающиеся возможности, однако шанс остается — и его необходимо использовать.

Россия и США также могли бы достичь взаимопонимания по Украине. В принципе, основой урегулирования в Донбассе могла бы стать реализация Минских соглашений 2015 года, а ее условием — договоренность о последовательности шагов, упомянутых в соглашении. Для реализации «Минска» США пришлось бы оказать давление на Киев, чтобы в Конституцию Украины были внесены соответствующие поправки и были приняты другие согласованные меры. Российская сторона, в свою очередь, использовала бы свое влияние на действующие власти Донецка и Луганска, чтобы они выполнили свою часть договоренности, а также отозвала бы из ДНР-ЛНР российских добровольцев и советников с соответствующим вооружением и техникой и допустила бы украинских пограничников на участок границы между РФ и Украиной в Донбассе.

На деле эта схема может оказаться трудновыполнимой. Минское соглашение в целом гораздо выгоднее Москве, чем Киеву, и именно по этой причине оно вряд ли будет реализовано нынешними властями Украины. Фактически Киев должен отказаться от унитарной формы государственности, признав право регионов на блокирование тех или иных внешнеполитических инициатив — таких как заявка на членство в НАТО, — а также дав им возможность развивать торгово-экономические связи с соседними государствами, прежде всего с Россией. Для киевской политической элиты это неприемлемо, так же как положение об амнистии тех, кого официально именуют террористами, или статус Донбасса как «антимайданного» элемента в политическом теле Украины. Наконец, у Киева нет ни средств, ни желания финансировать нелояльный ему Донбасс.

Не стоит рассчитывать, что администрация Дональда Трампа окажет давление на Киев, чтобы в стратегическом выигрыше оказалась Москва. Да, у США сейчас нет цели включить Украину в НАТО, но «глубокая регионализация» страны, которая может стать следствием изменения Конституции для Донбасса, способна размыть «исторический выбор Украины в пользу Запада». Даже теоретическая возможность «возвращения Украины в орбиту Москвы» противоречит основам долгосрочной политики США в Европе. Цель США не в том, чтобы Украина стала членом НАТО и ЕС и тем самым частью Запада, а в том, чтобы исключить подпадание ее под влияние Москвы и тем более интеграцию с Россией. Нет оснований полагать, что с приходом в Белый дом Дональда Трампа цели США изменятся.

Максимум, на что можно рассчитывать на украинском направлении, — это достижение устойчивого перемирия вдоль линии соприкосновения в Донбассе; завершение обмена задержанными с обеих сторон; восстановление в какой-то степени экономических связей между Донбассом и остальной Украиной, а также облегчение контактов по гуманитарной линии. Финансово-экономическая поддержка ДНР-ЛНР при этом так и будет добровольной обязанностью российской стороны. Россия останется фактическим гарантом безопасности Донбасса от возможного наступления украинских сил, как это было в 2014–2015 годах.

Судьба Донбасса будет связана с развитием ситуации на Украине в целом. Несмотря на неустойчивость украинских правительств и плачевное состояние экономики, нового Майдана, который свергнет нынешнюю олигархию и вновь изменит внешнеполитический вектор страны, скорее всего, не будет. Наиболее активные представители украинского общества так или иначе включены в работу нынешней власти, сотрудничают с ведущими экономическими структурами или связаны с западными партнерами Украины. Статус-кво в Донбассе и присоединение Крыма к России остаются стимулами для национального сплочения на Украине. Украинское политическое национальное самосознание продолжает формироваться на антироссийской основе. Смена правительства, парламента или президента в этих условиях не приведет к повороту Украины в сторону РФ, хотя на определенном этапе у власти в Киеве могут оказаться более прагматично настроенные политики.

Крым остается вне дипломатических обсуждений. Для Москвы статус Крыма и Севастополя как субъектов Российской Федерации определен однозначно и окончательно. Международного юридического признания этого статуса, однако, придется ждать очень долго. Произойдет оно в любом случае не раньше, чем на это согласится Украина. Вместе с тем признание фактического положения Крыма государствами Европы и даже США может случиться гораздо раньше.

Россия тем временем может добиваться того, чтобы ситуация с военно-политическим статусом Украины не менялась. В этом случае США воздержатся не только от поддержки вступления Украины в НАТО и размещения на территории Украины военных баз США, но и от поставок Украине «летальных» видов вооружения. Две первые цели достижимы, поскольку у США пока что нет таких намерений, третья требует определенных усилий с российской стороны.

России, вероятно, не удастся получить гарантии, что Украина не вступит в НАТО, тем способом, на который она рассчитывала, — то есть через создание на базе Минских соглашений непреодолимых конституционных препятствий, чтобы Украина не смогла подать заявку на членство в Альянсе. То же самое можно сказать и о размещении на территории Украины американских военных баз. Вместо опоры на украинские конституционные нормы, а также на юридически обязывающие документы и политические обещания Запада Москве придется продолжить политику сдерживания.

При такой политике оппонента нужно постоянно убеждать в том, что за определенными недружественными по отношению к РФ шагами обязательно последуют ответные шаги, которые нанесут серьезный ущерб его безопасности. Фактически речь идет о том, чтобы не оставить сомнений у Вашингтона: членство Украины в НАТО или размещение на ее территории американских военных баз является казус белли в самом прямом и буквальном смысле слова, то есть поводом к войне между РФ и НАТО. Такой подход позволяет избежать трагического просчета, но одновременно укрепляет и институализирует конфронтацию между Россией и США.

На других европейских направлениях можно добиваться некоторого смягчения напряженности и снижения вероятности опасных инцидентов, но не кардинальных перемен. Владимир Путин мог бы лично заверить Дональда Трампа в том, что у России нет ни желания, ни причин вторгаться ни в одну из стран НАТО, в том числе государства Прибалтики и Польшу. Эти заверения, полностью соответствующие действительности, вряд ли успокоят соседей, чей фактически генетический страх перед «российской агрессией» обусловлен историческим опытом. Главное, однако, убедить руководство США в отсутствии у РФ таких намерений и планов.

Предположение, что страны НАТО демонтируют военную инфраструктуру, созданную ими в Восточной Европе после 2000 года, выглядит нереалистичным. Самое большее, чего можно добиться на этом направлении, это определенного уровня транспарентности военной деятельности. В частности, речь идет о системах ПРО США, уже размещенных в Румынии и планируемых к размещению в Польше. Отсутствие договоренности по этой проблеме может повысить уровень милитаризации российско-натовского противостояния в Европе, обострившегося после 2014 года. В то же время выход РФ из российско-американского Договора по РСМД был бы нежелателен из-за возможной угрозы развертывания американских РСМД в Европе.

В этих условиях России и странам НАТО жизненно важно исключить случайные инциденты между их военными самолетами и кораблями. Договоренности 1970-х годов на этот счет должны быть модернизированы. Между командующими и штабами российских вооруженных сил и войск или сил НАТО должна быть налажена постоянно действующая связь. Необходим канал связи между начальником Генерального штаба ВС РФ и председателем Объединенного комитета начальников штабов ВС США, главнокомандующим Объединенными вооруженными силами НАТО в Европе, а также между командующим Западным и Южным военными округами ВС РФ и соответствующими командующими НАТО. Совет Россия — НАТО должен быть преобразован из органа военного сотрудничества в орган кризисной дипломатии, обмена информацией и предотвращения конфликтов.

В условиях продолжающегося кризиса Европейского союза РФ будет в основном развивать отношения с его членами на двусторонней основе. Пока что нет оснований предполагать, что в ближайшем будущем курс ведущей страны ЕС — Германии — в отношении России существенно изменится. Если в результате парламентских выборов 2017 года к власти в Берлине придет коалиция ХДС/ХСС и правительство вновь возглавит Ангела Меркель, Германия будет по-прежнему занимать жесткую позицию по отношению к России. Это лишь докажет тот факт, что позиция Германии связана не только и даже не столько с давлением Вашингтона, сколько с отношением немецкой политической элиты к России, с морализаторской составляющей линии канцлера Меркель, с претензиями части правящих кругов Германии на лидерство в ЕС, с преобладающим влиянием немецких атлантистов. Вероятно, эта политическая элита не поддастся давлению той части бизнес-сообщества, которая заинтересована в торговле с Россией.

В отличие от Германии, Францию в 2017 году ждут серьезные политические перемены. Если президентом Франции будет избран Франсуа Фийон, отношение Парижа к Москве может стать более прагматичным. Если будущий президент — голлист при поддержке французских деловых кругов решится проявить инициативу в ослаблении или даже снятии санкций против России, это может спровоцировать выход из санкционного режима ряда стран ЕС — Австрии, Венгрии, Греции, Италии и, вероятно, некоторых других. В Европе возникнет принципиально новая ситуация.

Нет оснований полагать, что Дональд Трамп поддержит такой поворот событий. И тогда возможен серьезный кризис трансатлантических отношений и европейского атлантизма и, наоборот, консолидация автономного от США европеизма. Пока что европейские элиты не готовы к подобной «автономизации», но ситуация развивается именно в этом направлении. Референдум в Италии 4 декабря 2016 года подтверждает эту тенденцию. Парламентские выборы 2017 года в Италии и Нидерландах покажут, насколько далеко сможет продвинуться этот процесс.

Если страны ЕС будут двигаться к «европейской» — то есть менее атлантической — Европе, Россия получит возможность активизировать отношения с Европейским союзом, даже поддержав его самостоятельные амбиции в области обороны и безопасности, снижающие значение НАТО. При таком сценарии отношения РФ — НАТО лишились бы политической составляющей (эту функцию взяли бы на себя отношения РФ — ЕС) и сводились бы к контактам по военной линии для предотвращения инцидентов и конфликтов.

России, однако, придется иметь в виду, что ее связи с Германией еще какое-то время будут натянутыми, а отношения с рядом соседних стран — Польшей, государствами Прибалтики, Швецией — холодными или почти враждебными. Отношения РФ с Великобританией, которая находится в процессе выхода из ЕС, уже практически заморожены. Отношения РФ с европейскими институтами — Европейским парламентом, Советом Европы, ОБСЕ — останутся сложными. Большинство членов этих институтов занимают резко критическую позицию в отношении политики РФ. Так что значимость этих институтов для российской европейской политики будет и дальше уменьшаться.

На площадках вне Европы Россия и страны ЕС пока что продолжат взаимодействовать только эпизодически, главным образом из-за неспособности ЕС выступать в качестве самостоятельного игрока. Другое дело — США. Помимо Ближнего и Среднего Востока, российско-американское взаимодействие может включить Афганистан — по мере того как вовлеченность Вашингтона в регионе будет ослабевать, а вовлеченность соседних стран, в том числе России, напротив, расти. На каком-то этапе возможна фактическая передача внешней ответственности за безопасность в Афганистане от США/НАТО государствам — членам ШОС.

Новый президент США, который считает не Россию, а Китай большей угрозой интересам своей страны, может попытаться повернуть полузабытый в США треугольник Вашингтон — Пекин — Москва в пользу американской политики. Администрация Трампа может начать зондировать почву в вопросе координации стратегий США и РФ в отношении КНР. Эти усилия, однако, окажутся тщетными. Время для подобного маневрирования истекло еще в 2000-х. Российско-китайские отношения приобрели самостоятельную ценность для Москвы и стоят на прочном основании. Треугольник США — РФ — КНР де-факто существует, но он уже не может быть повернут в выгодную для Вашингтона сторону.

Россия, однако, могла бы предложить США сотрудничество в инфраструктурной области — например, в северной части Тихого океана и в Арктике. Такое сотрудничество отвечало бы приоритетам как Кремля, так и нового главы Белого дома. Не затрагивая проблему санкций, такое сотрудничество развивало бы российско-американские отношения в торгово-экономической области.

Итак, в 2017 году Москве в ее западной внешней политике потребуются расчетливость, способность использовать открывающиеся тактические (в отношении США) и стратегические (в отношении Европы) возможности и глубокий анализ тенденций, наметившихся в западном обществе и внешнеполитическом поведении США и европейских стран. Эти тенденции со временем могут создать предпосылки для существенных перемен в отношениях России и стран Запада, особенно государств — членов ЕС. Пока же не следует проникаться завышенными ожиданиями. Вместо этого нужно внимательно следить за ситуацией в западных государствах, переживающих глубокий кризис внутренней политики и вынужденных пересматривать политику внешнюю, и умело и инициативно использовать эти перемены в российских интересах.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 декабря 2016 > № 2003109 Дмитрий Тренин

Полная версия — платный доступ ?


США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 10 октября 2016 > № 1927270 Дмитрий Тренин

Почему Хиллари не выиграла, а Трамп не проиграл

Дмитрий Тренин

К воскресному вечеру, на который были назначены вторые президентские дебаты, у Дональда Трампа возникли проблемы. Функционеры республиканской партии, как писали газеты, стали подумывать, как бы половчее поменять кандидата. В прессе появились записи оскорбительных высказываний Трампа о женщинах. В таком духе, что я, мол, звезда, надо мне – иду и беру. Америка была очень взбудоражена. Настолько взбудоражена, что практически незаметными прошли разоблачения в адрес Хиллари Клинтон, сделанные основателем Wikileaks Джулианом Ассанжем. А Клинтон, между тем, можно было заподозрить в вещах гораздо более серьёзных, чем трамповский «трёп в раздевалке». Из выплывшей переписки главы её штаба получалось, что во времена госсекретаря Клинтон России удалось выкупить 100-процентный пакет канадской уранодобывающей компании, лишив США контроля над пятой частью урановых рудников, а Фонд Клинтонов будто бы получил миллионы долларов от одного из бывших владельцев этой компании.

Обе истории были несвежие: о Хиллари The New York Times писала год назад, а хвастовство Трампа и вовсе датировалось 2005-м. Но «урановое» тёмное прошлое госпожи госсекретаря осталось практически незамеченным, а сексистские высказывания, за которые Трамп, между прочим, извинился, продолжают отравлять кампанию республиканцу. Почему – «Фонтанка» спросила у директора Московского центра Карнеги, руководителя программы «Внешняя политика и безопасность» Дмитрия Тренина.

- Дмитрий Витальевич, кто выиграл во вторых дебатах? Я читала такую оценку в американской прессе: Хиллари не выиграла, но и Трамп не проиграл.

– Здесь важны впечатления тех не определившихся американцев. Это относительно небольшая группа. И им ещё четыре недели определяться. Я бы так сказал: тем, кто решил голосовать за Хиллари, Трамп должен был показаться гораздо менее убедительным.

- Это с точки зрения логики, а избиратели ведь не всегда руководствуются ею.

– Да, из того, что выделяет пресса, логика и проблемы собственно политики занимают не самое главное место. Гораздо большее значение придаётся личным выпадам, которыми обменивались кандидаты, реакции на эти выпады, подобным вещам. Общее мнение в том, что, пожалуй, Трамп выглядел лучше, чем на первых дебатах. Перед теми дебатами в штабе Клинтон существовали опасения, удастся ли ей потеснить соперника и высказать свою позицию. После первых дебатов стало понятно, что Трамп не такой страшный, как кому-то представлялся.

- Поэтому можно было ожидать, что уж во вторых-то дебатах он себя покажет.

– Вторые дебаты показали, что Трамп стал получше. Но Клинтон всё равно сильнее. Хочу подчеркнуть, что это – мнение прессы. То есть людей, которые в основном симпатизируют Клинтон. Потому что СМИ в США симпатизируют в большей степени ей.

- Кажется, они этого уже даже не скрывают.

– Нет, не скрывают. И вот тут может получиться сюрприз. На заре политической карьеры Жириновского далеко не все, кто голосовал за него, признавались в этом. Точно так же в Америке мало людей, которые признаются, что они за Трампа. А на выборах может получиться всё довольно неожиданно. Хотя сегодня я бы сказал, что победа Клинтон более вероятна.

- Прессе-то чем насолил Трамп?

– Для средств массовой информации, а они в США в основном либерального толка, Трамп – человек, который отказывается от многих черт современного либерализма.

- Обижает женщин?

– Обижает женщин, вообще – обижает меньшинства, допускает какие-то грубые высказывания. Все завоевания американского либерализма оказываются в его риторике отброшены. Пресса боится, что свои слова он будет превращать в какие-то поступки, президентские инициативы – и американская либеральная система начнёт сдавать назад.

- На вторых дебатах вопросы задавали простые американцы…

– Я вам больше скажу: это были те самые не определившиеся американцы. Именно таких там собрали: тех, кто ещё не решил, как будет голосовать.

- Эти люди задавали вопросы о довольно серьёзных вещах. Почему на поверхности оказалась история с сексистскими высказываниями Трампа? С одной стороны, в США всё, что касается любой дискриминации, действительно болезненно воспринимают. С другой стороны, истории 11 лет, это и вправду мог быть просто «трёп в раздевалке». Неужели проблема так важна?

– Для прессы это, конечно, важно. Уцепившись за это, вы имеете гораздо больше шансов "уконтрапупить" недруга. Вот, собственно, и всё. Сексистские высказывания Трампа – это мощнейшее информационное оружие. Это удар по тем самым эмоциям. Средствам массовой информации, которые выступают в основном на стороне демократов, было важно посильнее ударить Трампа. И они это сделали. Причём в США ведь официально ни одно СМИ не выступает как орган какой-то конкретной партии.

- Хотя про Fox, например, все всё знают.

– Знают, но есть определённые правила. Даже «демократические» газеты держат в штате «республиканских» авторов, чтобы сохранять объективность. Конечно, вы всё равно выбираете то, что вам интереснее, задвигаете то, что менее интересно, на что-то делаете упор, но какая-то объективность должна сохраняться. А тут Трамп – плохой человек, его надо загнобить. И они поднимают на щит единственную проблему, делая её гораздо более важной, на мой взгляд, чем она заслуживает.

- Не перестараются они? Американцы – народ жалостливый. Не вызовет ли эта травля, наоборот, сочувствия к нему?

– Думаю, мало кто будет жалеть Трампа. Он сам никого особенно не жалеет. Он – классическая «акула капитализма», как сказали бы раньше.

- Американский избиратель будет задумываться о том, что Трамп – «акула»? Или важнее то, что кандидат говорит здесь и сейчас?

– Кто-то, может быть, задумается. Но в Америке есть избиратели, которые голосуют только за какую-то одну партию – независимо от того, кто кандидат, для них это всё-таки будет выбор между партиями. Лишь относительно небольшая группа будет голосовать в зависимости от того, какой кандидат покажется более убедительным.

- А для России кто лучше? Почему мы решили, что поддерживаем Трампа?

– А это находка политтехнологов Демократической партии. Для среднего американского гражданина, по крайней мере того, кто следит за прессой, Россия сегодня – страна плохая, возглавляемая очень плохим, недемократическим лидером. Любая ассоциация с этим режимом не несёт ничего хорошего – и несёт много плохого. И если вам удаётся связать вашего противника с непопулярным, мягко говоря, иностранным государством, вы получаете дополнительные очки.

- Как знакомо-то… А почему тогда от связей с Россией, с Путиным Трамп открещивается так вяло? Всё, что он сказал: «Я не знаю России... я не знаком с Путиным».

– В отличие от Хиллари, Трамп – кандидат «антиистеблишментский». Он может себе позволить сказать то, что в этот момент думает. Потом он может 30 раз поменять своё мнения, но это всё – его собственные кульбиты. Его собственное мнение, его собственная, если хотите, ложь. Будучи человеком очень богатым, он не зависит ни от каких начальников внутри партии. Он их всех раздавил. И теперь может себе позволить высказываться откровенно. Я так понимаю, что о России он говорит искренне. потому что он говорит вещи довольно очевидные и трезвые. В США для этого кандидату в президенты требуется определённое мужество, потому что Россия там воспринимается сегодня как страна-изгой. А Трамп говорит то, что Кремль хотел бы услышать от любого американского президента: у нас с вами есть проблемы – давайте садиться и обсуждать их.

- Это он кому говорит? Его же не Кремль выбирать будет, а избиратель.

– Он говорит это не Кремлю и не избирателю. Ему поставлен вопрос – он говорит то, что думает. Он считает, что в прямом разговоре с контрагентом ему удастся защитить свою точку зрения. Если это происходит в бизнесе – продвинуть свой бизнес, а в данном случае – государственные дела. То есть он убеждён, что всегда сможет добиться позитивных результатов. Да, он считает, что Америке и России, по большому счёту, не из-за чего конфликтовать, Украина – не повод. Он смотрит на вещи и приходит к своим собственным выводам. Или – ИГИЛ (террористическая группировка, запрещённая в РФ. – Прим. «Фонтанка»). Русские могут быть партнёрами. У него нет задачи, как у Клинтон, убрать в конце концов Башара Асада из Дамаска. Для Клинтон эта задача связана с политикой, которую она сама проводила с администрацией Обамы. У Трампа другой подход к вещам. Так что для России был бы хорош президент, который бы действовал в соответствии со словами Трампа.

- Трамп сам-то будет действовать в соответствии со своими словами, если победит?

– Пока его победа – наименее вероятный исход. А будет ли его победа подарком для России? Думаю, что нет. Если он будет президентом, он перестанет быть таким независимым одиночкой. Он должен будет выступать от имени огромной страны, от имени сильной элиты. Он будет сильно связан политической ситуацией. Тем, что крупные игроки, от которых он зависит, тот же конгресс, начнут ставить ему палки в колёса. Многое ему придётся заново оценивать. И работать ему придётся с людьми, которые в большинстве считают путинский режим исчадьем зла.

- Чем будет для России победа Клинтон?

– Её мы знаем давно. Мы знали её как первую леди, как госсекретаря, как сенатора США. Мы знаем людей, на которых она будет опираться в своей политике. Большинство из них – вполне разумные политики. Какой-то катастрофы при её избрании не будет.

- Против Хиллари перед самыми дебатами появилась информация о сделке с Uranium One и о поступлениях в Фонд Клинтонов. Казалось бы, это гораздо сильнее, чем «трёп в раздевалке» Трампа: выясняется, что вовсе даже не Трамп «дружит» с Россией, а как раз она – Хиллари.

– Да, серьёзнее.

- Но, кажется, не сработало.

– Кого всерьёз беспокоит уран? А вот среди неопределившихся избирателей 53 процента – женщины. И потом... даже среди возможных сторонников Трампа многие выступают против него. Уже многие республиканцы объявили, что не будут голосовать за него. Поэтому даже республиканская пресса не всеми конечностями готова поддерживать Трампа.

- Чем так уж плох Трамп, если даже собственная партия хотела бы от него избавиться?

– Он сломал Республиканскую партию. Активным функционерам партии он сильно перешёл дорогу. Поломал какие-то карьеры, разрушил какие-то надежды. Это одна группа людей. Вторая группа считает: то, что в партии присутствует такой неполиткорректный человек, понижает их собственные шансы. Одновременно с выборами президента в США выбирают палату представителей, треть сената, ещё какое-то количество губернаторов, мэров. Это такие всеобщие выборы. И эта «непрезидентская» часть для Америки не менее важна, а даже более. А Трамп понижает шансы республиканцев. Идёт какой-то кандидат от Республиканской партии, а из-за того, что его ассоциируют с Трампом, какая-то часть избирателей, женщины, например, или афроамериканцы, которых Трамп якобы дискриминирует, может переметнуться к конкуренту. Кого вы будете в этом винить? Трампа.

- Клинтон во время обоих дебатов очень ловко отбивалась от основных обвинений. Трамп попробовал во втором туре использовать её приём: когда ему задали вопрос о тех самых сексистских репликах, он, как Хиллари – на вопрос о злополучной секретной переписке, повинился и сказал, что больше не будет. Почему его извинения не сработали так же, как её?

– Приведу личный пример. Я довольно долго служил в армии, и у каждого офицера есть определённое число документов разной степени секретности. И вот на меня производят впечатление обвинения в адрес Хиллари по поводу небрежности с документами. Трамп же сказал ей: за пятую часть ваших нарушений секретности у других людей карьера бы рухнула, а вам – как с гуся вода. На меня бы это подействовало. А на большинство людей, наверное, не подействует. Для большинства какие-то слова, сказанные, простите, мужиком «в раздевалке», значат больше. Ещё одна причина в том, что если в российской политике преобладает цинизм, то в западной – лицемерие. В Америке не принято о каких-то вещах говорить откровенно.

- Так и говорят же, что американским избирателям так надоела политкорректность, что Трамп благодаря своей откровенности уже на праймериз победил.

– В американском обществе идёт сильное расслоение. Элиты и приближенные к ним группы оторвались от среднего американца. Америка – страна, где люди работают очень много, а получают, в общем-то, не много по сравнению с Европой. Там меньше отпуск, меньше социальных гарантий. Средняя зарплата сейчас достигла 56 тысяч долларов в год на домохозяйство. Это не такие большие деньги. Элита находится на много этажей выше и не очень обращает внимание на эту часть страны. Это создаёт сильное разочарование.

- "Страшно далеки они от народа..." – это нам тоже знакомо. Но Трамп-то и вовсе миллиардер, чем он лучше остальной элиты?

– Люди и так не понимают, почему жизнь не становится лучше, а им ещё и говорят: давайте шире распахнём ворота глобализации, давайте пустим больше иммигрантов. Это прикрывается возвышенными заявлениями, но реальный американский работяга понимает, что иммигрант, например, будет обходиться дешевле, чем он. Такие люди – это большая группа, а её остальные политики упустили.

- Это активная группа? Эти люди ходят голосовать?

– Часть – ходит. Но это только одна из групп, которые поддерживают Трампа. Не считая республиканцев, которые в любом случае будут голосовать за республиканца, есть ещё те, кто во время праймериз увидел в нём более энергичного кандидата, переигравшего всех конкурентов, более яркого.

- Если я вас правильно поняла, может получиться так, что человек вроде и за Клинтон сейчас по всем опросам, а 8 ноября тихонечко проголосует за Трампа?

– Вполне может быть, что человек вынет свою фигу из кармана и в будочке проголосует за Трампа.

- У неопределившихся, как вы сказали, остались ещё 4 недели. Какие события могут на них повлиять – уже после дебатов?

– Есть в Америке такое выражение: «октябрьский сюрприз». В год выборов в октябре американцы ждут какого-то события, которое резко изменит расстановку сил между двумя кандидатами. Внутри страны или за её пределами. Это может быть военная акция, могут быть какие-то открывшиеся сведения об одном из кандидатов. Стоит ждать ещё каких-то разоблачений Wikileaks. Что-то может произойти непредсказуемое.

Фонтанка.Ру

США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 10 октября 2016 > № 1927270 Дмитрий Тренин


США. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 июля 2016 > № 1819262 Дмитрий Тренин

Для США Россия — забияка, терроризирующий свой околоток

Дмитрий Тренин, Артём Кобзев

«Лента.ру»: Великобритания — близкий партнер США и традиционно выступала проводником американских интересов в Евросоюзе. После Brexit кто будет главным европейским партнером Вашингтона?

Тренин: Германия.

А ворох проблем, накопившихся в отношениях США и ФРГ, не станет для этого препятствием?

Проблемы действительно есть, но для Берлина необходимо, чтобы его лидерство внутри ЕС было поддержано другими членами этого союза, в том числе странами Восточной Европы, которые ориентируются на Соединенные Штаты. Так что стремление к лидерству (не доминированию, а именно лидерству) Германии потребует поддержки со стороны США. Если начнут приходить сигналы о том, что Вашингтон не понимает тех или иных действий Берлина, ему будет сложнее проводить политику лидера. При этом подавляющая часть немецкой элиты настроена проамерикански. Кроме того, мы говорим о выходе Британии из ЕС, но речь о выходе какой-либо страны из Североатлантического альянса не идет. Сегодня НАТО — это более действенный инструмент американского влияния в Европе, чем, скажем, до украинского кризиса. Так что, думаю, Германия остается надежным и стабильным партнером США в ЕС на ближайшие пять-десять лет.

Скажется ли Brexit на отношениях России и Евросоюза? Может быть, теперь как-то изменится санкционная политика?

На санкционной политике Brexit никак не скажется. В ЕС существует группа стран, относящихся к России с опаской. Я их политкорректно называю «русоскептиками». Это государства Прибалтики, Польша, Швеция и Великобритания. Сейчас Соединенное Королевство выходит за пределы ЕС, в какой-то степени из-за этого влияние «русоскептиков» ослабляется. С другой стороны, оставшись без поддержки Лондона, остальные страны группы вынуждены будут еще активнее гнуть свою линию, чтобы компенсировать эту потерю. Так что не думаю, что после Brexit скептицизма в отношении России внутри Евросоюза станет меньше.

Что касается санкций, когда-нибудь они будут ослаблены, а затем и сняты, но сегодня Россия к ним адаптировалась, а в политическом плане они даже полезны для руководства страны. Благодаря санкциям населению можно продемонстрировать, что Запад относится к усилению России крайне нервно и негативно. То есть гражданам как бы говорят: «Вот, например, был у вас сыр, а теперь его нет». Это помогает властям мобилизовать население, стабилизировать ситуацию в стране — в конце концов, это полезно в преддверии выборов.

Есть еще и такая точка зрения: санкции выгодны для некоторых отраслей экономики, поскольку после их введения с рынка выдавили конкурентов российских производителей.

Для отдельных отраслей — да, санкции полезны. И для отдельных лоббистских групп. Только тут правильнее говорить не только о санкциях, но и о наших контрсанкциях. Вытеснение административным способом с рынка конкурентов создает некоторым отечественным производителям дополнительные преимущества. Конечно, эти люди не стремятся к тому, чтобы ограничения поскорее отменили.

Вы в своих статьях и выступлениях последовательно настаиваете на том, что нынешний кризис в отношениях России и Запада нельзя называть холодной войной. Так?

Да.

Многие ваши коллеги придерживаются этого же мнения, но делают акцент на том, что это терминологически неверно. Холодная война — уникальный период противостояния двух равных центров силы, конкуренции двух альтернативных идеологий. Сегодня этого нет, а раз так — то и о холодной войне говорить не стоит. Но вы в использовании термина «холодная война» видите не просто неточность, а опасность, поскольку, оперируя этим понятием, мы готовимся к вызовам того периода и можем при этом пропустить какие-то новые угрозы. О чем речь? Какие вызовы характерны для сегодняшнего противостояния России и Запада?

Один из факторов, на которые необходимо обратить внимание, — колоссальная асимметрия России и США. Она проявляется в разнице экономического и политического потенциалов. В годы холодной войны такого не было. По крайней мере, военно-политические комплексы были примерно равными. С экономикой несколько сложнее. Конечно, советские и американские товары не конкурировали на рынке третьих стран, но СССР обладал экономикой, которая могла быть мобилизована для обеспечения нужд ВПК. В силу этих причин стороны относились друг к другу с уважением, проявляли осторожность. Если противник может нанести тебе такой ущерб, что ты просто перестанешь существовать, — ты обязан воспринимать его всерьез. Сегодня, как я уже сказал, между Россией и США существует огромная диспропорция. У меня складывалось впечатление, что те люди, которые определяют нашу политику, были крайне раздражены тем, что с Россией обращались так, будто она перестала быть ядерной державой: на нее накладывают санкции, отказывают в праве иметь легитимные интересы за пределами своих границ, с ее мнением не считались, принимая в НАТО новых членов, и так далее. Устав от всего этого, руководство России достало из кармана ядерный пистолет и положило его на стол: «Имейте в виду, что это оружие у нас по-прежнему есть, и мы полны решимости отстаивать национальные интересы, используя все имеющиеся в арсенале средства». Президент Путин, рассказывая о присоединении Крыма, упомянул, что подумывал отдать приказ о приведении стратегических ядерных сил в состояние повышенной боеготовности, чтобы у США не было соблазна вмешаться в ситуацию на Украине.

А действительно — почему так получается? У нас же действительно огромный ядерный арсенал есть.

Это парадокс. США активно обсуждают вопросы, связанные с иранской ядерной бомбой, которой сейчас в природе не существует; предельно внимательно отслеживают прогресс в сфере ядерных и ракетных технологий КНДР. У Пхеньяна есть какое-то количество ядерных устройств, но пока это еще не полноценное ядерное оружие. При этом американцы идут на обострение в отношениях с державой, имеющей ядерного оружия столько, что хватит для уничтожения всего мира. Получается, что для Москвы США — источник проблем и угроз (в экономике, во внешней и внутренней политике), а для Соединенных Штатов Россия — это периферийная держава, забияка, терроризирующий свой околоток, проблема третьего-четвертого плана. Эта переоценка визави в одном случае и недооценка в другом может привести к серьезным просчетам.

Еще один момент. Россия и США активно действуют на встречных курсах по периметру российских границ. Конечно, российскому руководству не нравится, когда американцы подлетают к нашим рубежам. Бывает, что российские самолеты довольно близко подлетают к американским самолетам или кораблям. Это практика времен холодной войны, но сейчас у нее другое значение. Москва как бы говорит американцам: «Что вы здесь делаете? Что вам здесь, за тысячи миль от вашей территории, нужно? Мы слабее вас, но мы готовы идти на риск, готовы поднять ставки и тем самым нивелировать диспропорцию». Другой пример — военные учения, проходящие на западе России и на восточном фланге НАТО. Иногда эти маневры носят психологически провокационный характер. Тут могут возникать разные трактовки того, что замышляет другая сторона. С одной стороны, специалисты говорят, что Прибалтику НАТО в случае российской агрессии сможет удерживать не более 60 часов. С другой стороны, границы НАТО сегодня находятся на расстоянии двух часов езды от Санкт-Петербурга. При этом сейчас между Россией и США нет не только доверия, но и уважения. В такой ситуации могут возникнуть случайные инциденты, которые приведут нас туда, где никто оказаться не хочет.

Вы сказали, что США считают Россию державой второго или даже третьего порядка. Этот подход остался без изменений и после проведения нашими ВКС операции в Сирии?

Отношение несколько поменялось, но не очень сильно. Одной из целей российской операции в Сирии, на мой взгляд, было заставить американцев признать Россию глобальной державой. Раньше же никто, кроме самих США или их союзников, не решался на такое применение силы. А Москва решилась и заставила американцев считаться с этим фактом. Более того, она принудила Соединенные Штаты сотрудничать с ней на своих условиях — на условиях равноправия. Во главе политического урегулирования в Сирии стоят Лавров и Керри, а Пентагон вынужден был начать переговоры с российскими коллегами, чтобы избежать столкновений самолетов и предотвратить случайные удары ВКС России по американским союзникам и разведывательным группам на территории Сирии. Так что — да, изменения в восприятии России есть, но они пока не переросли в глобальное изменение отношения американского политического класса к России. По-прежнему она рассматривается как государство, пытающееся выступать не в своей весовой категории, как страна, пытающаяся удержаться на позициях, с которых она непременно скатится вниз. В Америке среди людей, занимающихся внешней политикой, превалирует мнение, что Россия находится в состоянии исторического упадка: завтра она будет слабее, чем сегодня, а послезавтра — слабее, чем днем ранее. Могут быть какие-то колебания, но траектория все равно нисходящая. Изменить это отношение одними только внешнеполитическими действиями не получится, для этого необходимы улучшения в сфере экономики. Если экономические показатели пойдут вверх, то скептикам в США придется пересмотреть свое отношение к России.

В книге «Россия и мир в XXI веке» вы пишете: «Очевидный провал евроатлантического и постсоветского интеграционных проектов развязывает руки для собственно российского национального проекта XXI века». С евроатлантической интеграцией понятно. Но что вы имели в виду, говоря, что и постсоветский интеграционный проект провалился? Речь об СНГ или Евразийский экономический союз (ЕАЭС), на ваш взгляд, тоже не задался?

Нет, он задался, но в довольно ограниченных рамках. Если мы вспомним предтечу ЕАЭС — Евразийский союз, то он задумывался как проект с более широкой и глубокой интеграцией. Более широкой, потому что подразумевалось, что частью альянса станет Украина. К слову, тогда, в 2011-2012 годах, многие говорили, что без 45 миллионов украинцев союз не наберет нужного веса, чтобы стать реальным центром силы в Евразии. Что касается глубины, то слово «экономический» в название союза было внесено нашими партнерами, которые и до украинского кризиса очень трепетно относились к своему суверенитету, а уж после ситуации с Крымом стали уделять этому вопросу еще больше внимания. Они боялись, что в рамках союза возникнут наднациональные политические институты, которые их части суверенитета лишат.

Во время одной из встреч с главными редакторами белорусских СМИ Александр Лукашенко на вопрос «Какой вы видите Белоруссию в 2030 году?» ответил примерно так: это будет, во-первых, государство, во-вторых, независимое государство, в-третьих, государство, которое ни у кого под пятой не находится. Такого же взгляда на будущее своей страны придерживается и казахстанская элита.

ЕАЭС начал работу в сложных условиях, во время кризиса. Я считаю его полезным, но он не станет российским центром силы, как многим казалось. ЕАЭС больше похож не на Евросоюз, а на Североамериканскую зону свободной торговли (НАФТА) — в нем больше экономической интеграции, чем политической.

Так, может, это и хорошо, что экономические интересы доминируют?

О том и речь. Что я хотел сказать в книге, которую вы процитировали? У нас было два проекта — план А и план Б. План А — стать на своих условиях частью Запада. Сначала говорили, что Россия могла бы быть таким вице-президентом при Соединенных Штатах. Потом стали говорить, что есть три столпа — Северная Америка, Европа и Россия, которые объединяются в Евроатлантическом сообществе. После украинского кризиса план А больше не актуален. План Б — это постсоветская интеграция, о которой мы только что говорили. В определенных рамках эта интеграция работает, но за их пределы не выходит.

В итоге сегодня мы оказались впервые за всю историю в ситуации, когда мы можем планировать наше будущее не как важная часть или центр какой-то интегративной схемы, а как национальное государство. На мой взгляд, это очень неплохо. Как национальное государство мы можем действовать более успешно. Нам не нужно отказываться от части суверенитета в пользу других стран и институтов ради интеграции в западное сообщество. У нас бы все равно это не получилось, поскольку мы не умеем подчиняться другим. Мы любим ООН только потому, что у нас там есть право вето в Совбезе. Если бы его у России не было, мы бы относились к ООН так же, как к ОБСЕ.

Что касается второй, постимперской интеграции, то она очень дорогая и при этом никто из ее участников не откажется в пользу руководимых нами институтов от значительной части своего суверенитета. Нам пришлось бы платить, но мы мало что за это получили бы. То, что произошло между Москвой и Киевом, ужасно, но при этом очень хорошо, что в итоге Украина не будет находиться на содержании у России. Сейчас у нас есть возможность развиваться для самих себя, выстраивая отношения со всеми партнерами, конкурентами и прочими акторами на глобальной сцене. Как национальное государство с глобальной контактностью мы в XXI веке сможем добиться большего, чем нам удавалось в XIX — во времена империи, или в XX — при Советском Союзе.

Lenta.ru

США. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 июля 2016 > № 1819262 Дмитрий Тренин


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 28 декабря 2015 > № 1597622 Дмитрий Тренин

США и Россия в 2015 году: «стабилизация конфронтации»

Директор Московского центра Карнеги Дмитрий Тренин подводит итоги года в американо-российских отношениях

Данила Гальперович, Русская служба «Голоса Америки», США

2015 год был в истории контактов официальных Вашингтона и Москвы одним из самых сложных: негативные оценки действий друг друга сыпались с обеих сторон, много говорилось о возможности непреднамеренного военного столкновения двух держав, а президенты Барак Обама и Владимир Путин раз за разом подтверждали, что, даже разговаривая о важном, они не являются партнерами — только лидерами, у которых интересы совпадают в определенных точках.

Каков был воздух в отношениях этого года в отношениях США и России, стал ли он прохладнее или теплее, прозрачнее или туманнее? Свою оценку этим отношениям в уходящем 2015 году дал в эксклюзивном интервью «Голосу Америки» директор Московского центра Карнеги, политолог Дмитрий Тренин.

Данила Гальперович: Какова для вас общая характеристика процессов, произошедших в отношениях между США и Россией в уходящем году?

Дмитрий Тренин: Я думаю, что этот год принес нам стабилизацию конфронтации. 2014 год был очень опасным, потому что мы в кризисных условиях входили в новое состояние отношений, и тогда могли быть разные неожиданные повороты, в том числе — прямое столкновение на Украине или вокруг Украины. В 2015 году ситуация несколько стабилизировалась, но не разрядилась. Она осталась на высоком уровне напряженности, но эта напряженность стала уже восприниматься как хроническое состояние отношений. И в рамках этой напряженности, в рамках этой конфронтации отношения развиваются, в частности, там, где интересы совпадают. Скажем, частично они совпадают в отношении Ирана (я имею в виду иранскую ядерную программу), частично — в отношении Сирии. Да, у нас есть некоторые примеры тактического сотрудничества на фоне стратегической конфронтации.

— То есть, опасность столкновения, о котором вы упомянули как о вероятном, за прошедший год уменьшилась? И какие поворотные точки отношений Вашингтона и Москвы в 2015 вы бы отметили?

— Я бы сказал так: сейчас менее опасно, чем в 2014 году, но в то же время стало ясно, что нынешнее состояние отношений — надолго. Думаю, что первый поворот, очень важный и негативный, это поворот, когда первые Минские соглашения провалились, это стало ясно в самом начале года, и конфликт на Донбассе опять стал «горячим», смертоносным и опасным. Между началом года и «Минском-2» был поворот, на мой взгляд, потенциально к чему-то очень опасному. «Минск-2» формально — это результат действий «Норманнской четверки», но очевидно, что США стояли за западными участниками или, скажем, за всеми участниками, кроме России, и через Германию они направляли этот процесс. То, что США позволили Германии добиться перемирия, означало, что они были заинтересованы в стабилизации положения на Украине, даже имея в виду перспективу заморозки конфликта.

Второй опасной ситуацией было нарастание российского присутствия в Сирии. Американцы не очень понимали, что происходит. Не было, естественно, никаких договоренностей о том, как две стороны даже не то, что взаимодействовать будут, а как они друг друга там не поранят, оказавшись вместе в Сирии. Была некоторая перспектива того, что Россия и США станут воевать в Сирии друг против друга, но через посредников. Скажем, Россия бомбит сирийскую оппозицию, США бомбят войска Асада.

Но и то, и другое разрядилось. «Минск-2» открыл перспективу стабилизации конфликта. Те договоренности, которые удалось достичь по Сирии, по крайней мере, отвели опасность прямого российско-американского столкновения, и даже открыли какие-то перспективы сотрудничества.

— Если говорить о встречах Барака Обамы и Владимира Путина за этот год — насколько они были важны?

— Встреча в Нью-Йорке была достаточно важной, встреча в Париже — тоже, и в принципе важны, конечно, дипломатические контакты на высшем уровне.

— Насколько, по-вашему, Бараку Обаме было сложно говорить с Владимиром Путиным после своих, довольно жестких, заявлений по поводу действий Москвы в Украине и в Сирии, ведь даже как-то из его уст прозвучало сравнение действий России по уровню угрозы с лихорадкой «Эбола» и ИГИЛ, как после этого говорить?

— Я думаю, что, во-первых, за словами президента США, все-таки, не стояла убежденность в том, что Россия представляет собой действительно смертельную опасность для США. Потому что если мы этот замечательный ряд разберем, то ни «Эбола», ни ИГИЛ напрямую США не угрожают. Это угроза, но угроза какого-то четвертого плана, и Россия в этом же списке. Ну, да, это такая вот неприятность, но это не Советский Союз, не какая-то макроугроза, в общем, это не повод для того, чтобы кричать: «Мы начинаем новую „холодную войну“, враг у ворот», и так далее. И, во-вторых, по моим наблюдениям, многим из американцев, с которыми я разговаривал, было несколько неудобно за эти сравнения. Это, скорее всего, продукт спичрайтеров, но не самого Обамы. У него на Россию, в принципе, нет времени, не было и особого желания заниматься ею, на мой взгляд, и она это особенно и не заслуживает, с его точки зрения.

— Но госсекретарь США Джон Керри и весной, и в декабре пытался найти общий язык с Владимиром Путиным. Как вы думаете, ему это удалось, и почему он разговаривал с российскими руководителями в тональности, отличающейся от тональности, скажем, министра обороны США Эштона Картера?

— Керри, на мой взгляд, человек в известной степени самостоятельный. Когда Обама сделал свои первые шаги в политике на федеральной арене, он их сделал, как мы помним, во время съезда Демократической партии США, который выдвигал Керри в президенты страны на выборах в 2004 году. Джон Керри имеет представление о себе, как о старшем политике, политике с колоссальным опытом, с колоссальным видением, особенно глобальной ситуации. И то, что Керри делает на международной арене, конечно, не расходится с действиями Обамы, но это дипломатия Керри, он не обязательно каждый свой шаг, каждую свою улыбку, рукопожатие, или что хотите, согласует с Советом национальной безопасности и аппаратом Белого дома. У него есть некое стремление, на мой взгляд, добиться успеха: вот он — госсекретарь, и он должен в течение своего секретарства внести существенный вклад в дело мира и безопасности во всем мире. Он и старается, как может, он реально очень много вкладывается как человек во все эти переговоры, в поиски решений. Я, например, уверен, что он уважает Сергея Лаврова как партнера. А вообще, ему приходится иметь дело с очень разными персонажами на международной арене. Есть цели, есть задачи, которые надо решить, и ясно, что приходится вести переговоры в основном не с теми людьми, которые с вами согласны на сто процентов, и не с теми, кому вы можете просто приказать.

— Мария Захарова, представитель российского МИДа, после недавней встречи Лаврова, Путина и Керри сказала, что со стороны США была попытка изоляции России, но эта попытка провалилась. Так была ли такая попытка, и провалилась ли она?

— Я думаю, что она была, и она не провалилась. Надо понимать, что такое изоляция в данном случае. Это не прекращение контактов, это невозможно. Изоляция в данном случае — это ситуация, при которой Россия поставлена в положение, скажем так, не партнера, а страны, которая нарушила правила игры, международный порядок, к которой нужно соответственно относиться. И эта позиция разделяется, по факту, всеми странами, которые находятся в союзных отношениях с США, и рядом других стран. Благодаря финансовому доминированию США в мире, эту позицию приходится учитывать даже странам, являющимся формально ближайшими партнерами России, таким, как Китай. Потому что невозможность для России собрать деньги на внешнем рынке распространяется не только на западные рынки, но и на китайский рынок.

Я бы сказал, что изоляция существует, она действует, ее можно почувствовать и ощутить. Это не изоляция физическая, и никто такой задачи ставить не мог. Но реальную задачу поставили, и реальную задачу решили, и то, что сейчас, несмотря на все телодвижения разных кругов в некоторых европейских странах, санкции против России пролонгированы, — тому подтверждение. Для меня также сегодня очевидно, что на обозримую перспективу Европа не сможет смягчить санкции, если на смягчение санкций не дадут согласия США, а они вряд ли дадут. И это, на мой взгляд — пример изоляции России, которая состоялась.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 28 декабря 2015 > № 1597622 Дмитрий Тренин


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 10 июня 2013 > № 841968 Дмитрий Тренин

РАЙС И РУССКИЕ (" FOREIGN POLICY ", США )

ДМИТРИЙ ТРЕНИН

Назначение Сьюзен Райс (Susan Rice) советником президента по национальной безопасности, а Саманты Пауэр (Samantha Power) - представителем США в ООН привлекло к себе большое внимание. Эти шаги воспринимаются как сигнал смены курса администрацией Барака Обамы в период его второго срока. Предполагается, что они отражают его личные предпочтения и устанавливают новый баланс во внешнеполитических и занимающихся проблемами безопасности структурах его администрации. Когда происходят перемены такого масштаба, иностранные государства всегда внимательно за ними следят. И хотя политика по важным вопросам определяется лично президентом, нюансы и особенности личности его сотрудников могут иметь достаточно значения, чтобы сказаться на практической стороне дипломатических отношений с другими странами, в особенности с Россией.

Политика перезагрузки отношений с Россией, которую изначально проводил Обама, была разработана Майклом Макфолом (Michael McFaul), специальным советником президента и старшим директором Совета национальной безопасности (СНБ) по России. Хотя формально Макфол подчинялся генералу Джиму Джонсу (Jim Jones), первому советнику Обамы по национальной безопасности, именно его прямое взаимодействие с президентом помогло Вашингтону выбраться из той чащи, в которую политика президента Джорджа Буша-младшего завела отношения с Россией, и добиться сотрудничества по ключевым для США политическим вопросам, связанным с Афганистаном, Ираном и ядерным разоружением.

Во время первого срока Обамы политику по России во многом направлял СНБ, а ее основным архитектором был Макфол. Это создало определенные трудности с госсекретарем: Хиллари Клинтон фактически не участвовала в разработке политики на этом направлении, и хотя она добросовестно проводила перезагрузку в жизнь, ее сердце никогда не лежало к этому курсу. Это, как и некоторые личностные особенности, осложняло ее отношения с российским министром иностранных дел Сергеем Лавровым. Впрочем, Клинтон не придавала этому большого значения.

Назначение Джона Керри преемником Клинтон в Госдепартаменте улучшило атмосферу в американо-российской дипломатии. Едкие перепалки, в которых Клинтон постоянно стремилась оставить за собой последнее слово, ушли в прошлое. Керри, занимающийся диалогом между США и Россией по Сирии, крайне сфокусирован на главной теме и не тратит времени на побочные направления и на общую философию международных отношений. Сотрудничать с Лавровым у него получается на редкость хорошо - по крайней мере, в контексте нынешних политических отношений между Вашингтоном и Москвой.

Уходящего сейчас Томаса Донилона (Thomas Donilon), который сменил Джонса в 2010 году, Москва считает серьезным партнером. Хотя между советником по национальной безопасности из Белого дома и секретарем российского Совета безопасности уже много лет не бывало тесных отношений (исключением стало начало 2000-х годов, когда Сергей Иванов сумел добиться взаимопонимания с Кондолизой Райс), апрельский визит Донилона в Москву был объявлен успешным. Он фактически завершил долгую паузу в американо-российском диалоге на высоком уровне, начавшуюся с избирательных кампаний в обеих странах. Те, кто встречался с Донилоном до этого - в частности вице-премьер Дмитрий Рогозин, бывший представитель России при НАТО, - высоко оценивали его личность и его стиль ведения дел.

Однако с преемницей Донилона могут быть связаны определенные проблемы. Сьюзен Райс в России лучше всего знают в связи с тем, что в 2011 году она помогла убедить Обаму резко изменить политику по Ливии. Решение США поддержать - наперекор советам занимавшего в то время пост министра обороны Роберта Гейтса (Robert Gates) - военное вмешательство на стороне выступавших против Каддафи повстанцев стало для Москвы неприятным сюрпризом. Чтобы этого добиться, Райс объединила силы с Самантой Пауэр, тогда работавшей в СНБ, а сейчас сменившей ее на посту представителя Америки в ООН. И Райс, и Пауэр выступают за политику гуманитарных интервенций, которую Кремль считает лишь средством достижения глобального господства Соединенных Штатов.

После переизбрания Обамы Москва готовилась к тому, что Райс станет госсекретарем, но сейчас Кремлю придется иметь с ней дело как с советником по национальной безопасности. В отличие от своей однофамилицы Кондолизы, Сьюзен Райс никогда не углублялась ни в советологию, ни в русистику, и для нее холодная война - это лишь история. С другой стороны, работая в ООН, она часто спорила с российским представителем Виталием Чуркиным (что, впрочем, позволяет ей знать позицию России из первых рук). Для российских дипломатов она - известная величина. В Белом доме связанные с Россией вопросы будут, вероятно, занимать лишь небольшую часть времени Райс, но в спорах по таким темам, как Сирия или противоракетная оборона, она, бесспорно, будет участвовать.

Это может осложнить дело. Исторически, при Обаме политика по России вырабатывалась в Белом доме, но недавно Керри частично вернул Госдепартаменту былую роль в этой области. По сравнению с Джонсом и Донилоном, Райс выглядит более активной, амбициозной и склонной к публичности. Она также пользуется явным расположением президента, который определенно к ней прислушивается. На фоне американской элиты в области национальной безопасности - практически исключительно мужской и вдобавок несколько старшей по возрасту - Райс заметно выделяется, но, по-видимому, она не намерена никому уступать. Разумеется, решения в администрации принимает Обама, однако, как показывает история с Ливией, Райс иногда серьезно влияет на этот процесс.

Впрочем, пока все это - только предположения. В американо-российских отношениях сейчас наступил критический момент. Осталось всего несколько дней до встречи Обамы и российского президента Владимира Путина в кулуарах саммита "Большой восьмерки" в Северной Ирландии. За период между этой встречей и следующей, которая должна состояться в связи с саммитом "Большой двадцатки" в начале сентября в Санкт-Петербурге, станет понятно, смогут ли два лидера установить продуктивные отношения на остаток срока Обамы. Отчасти это будет зависеть и от Райс. Что касается Саманты Пауэр, то ее назначение означает, что Виталий Чуркин не останется без достойного спарринг-партнера в ООН.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 10 июня 2013 > № 841968 Дмитрий Тренин


США. Россия. РФ > Армия, полиция > globalaffairs.ru, 19 апреля 2011 > № 739763 Дмитрий Тренин

ЕвроПРО как смена стратегической игры

Как России и Соединенным Штатам начать демилитаризацию отношений

Резюме: Трансформация стратегических отношений между Россией и Америкой на путях контроля над вооружениями невозможна в принципе. Наиболее реальный путь – формирование сообщества безопасности в Евро-Атлантике, в рамках которого связи между государствами Северной Америки и Европы, включая Россию, были бы демилитаризованы.

В конце 2011 г. в России должно быть принято решение о структуре системы воздушно-космической обороны. Оно, в свою очередь, будет зависеть от того, удастся ли Москве договориться с НАТО (а реально – с Соединенными Штатами) о параметрах сотрудничества в области противоракетной обороны Европейского континента, для краткости – ЕвроПРО. Этой теме будет посвящено заседание Совета Россия – НАТО на уровне министров обороны, намеченное на июнь 2011 года. Таким образом, предстоящие несколько месяцев определят характер и содержание военно-политических отношений между Россией и Западом.

Преодоление амбивалентности

Выбор, стоящий перед Москвой и ее партнерами, очевиден: либо сохранение амбивалентности, сформировавшейся после окончания холодной войны, либо переход к стратегическому сотрудничеству. К амбивалентности и в России, и на Западе успели привыкнуть. Она не является оптимальным состоянием взаимоотношений, чревата периодически возникающими кризисами, один из которых в 2008 г. привел к войне на Кавказе, но психологически комфортна, поскольку не заставляет принимать трудных решений, преодолевать наслоившиеся за десятилетия предрассудки, рисковать политическим положением сегодня ради негарантированных приобретений в неопределенном будущем.

Если России и Североатлантическому альянсу не удастся достичь договоренности о сотрудничестве в области ПРО, каждая из сторон пойдет своей дорогой. США с союзниками будут строить систему обороны Европы от баллистических ракет Ирана. Российская Федерация, в свою очередь, сделает ставку на систему для защиты преимущественно от удара со стороны Соединенных Штатов. На продвинутых этапах – третьем и четвертом – объявленной администрацией Обамы программы строительства европейской ПРО американские средства перехвата будут рассматриваться как представляющие угрозу российскому потенциалу сдерживания. Откроется перспектива новой гонки стратегических оборонительных и наступательных вооружений.

Это может серьезно скорректировать российскую внешнюю политику, цели и задачи которой пересмотрят в изоляционистском и нео-конфронтационном духе, а социально-экономический курс придется подчинить логике осажденной крепости и требованиям национальной безопасности. Эти ограничения – и сама истощающая ресурсы гонка вооружений – очевидно, не позволят России на нынешнем этапе справиться с задачей модернизации, законсервируют развитие страны, что создаст серьезную угрозу разложения и распада уже на выходе из «прохладной войны».

Европейцы, в свою очередь, не убеждены, что им грозит ракетная опасность со стороны Ирана, а платить за систему ПРО, которая к тому же может создать напряженность в отношениях с Россией, им совсем не хочется. Впрочем, заявление Москвы о намерении разместить в Калининградской области ракеты «Искандер» может изменить ситуацию. Контрмеры такого характера способны убедить Европу в необходимости американской защиты – хоть от Ирана, хоть от Москвы.

Не факт, однако, что США, разместив свою систему ПРО в Европе и консолидировав НАТО ввиду новой напряженности с Россией, окажутся в стратегическом выигрыше. Продолжающееся возвышение Китая и фундаментальные перемены на Ближнем и Среднем Востоке, которые делают неясными перспективы не только Египта, но и Саудовской Аравии; нерешенность ядерной проблемы Ирана; нестабильность и неопределенность в Афганистане и, что важнее, Пакистане… На фоне всего этого Вашингтону меньше всего нужен возврат к стратегической напряженности в отношениях с Москвой.

Если все эти соображения способны перевесить сиюминутный комфорт и отвращение к риску как таковому, Россия, Соединенные Штаты и Европа смогут, оказавшись сегодня в преддверии «трансформационного момента» в их стратегических отношениях, переступить этот порог. Об окончании холодной войны говорится беспрерывно, начиная со встречи Михаила Горбачёва и Джорджа Буша-старшего у берегов Мальты в 1989 г., но окончательно вырваться из психологического плена противостояния пока не удалось. Мало на что повлияла и декларация прошлогоднего Лиссабонского саммита Совета Россия – НАТО, в которой стороны договорились именовать друг друга стратегическими партнерами.

Не меняет ситуацию и российско-американский Договор по СНВ-3, подписанный и ратифицированный в 2010 году. Он, безусловно, важен и ценен как символ продуктивности «перезагрузки» и как продолжение военно-стратегического диалога между Москвой и Вашингтоном. Тем не менее, Договор, как и породивший его процесс контроля над вооружениями, являются инструментами регулирования отношений стратегической враждебности или, как минимум, соперничества. Регулируя эти отношения, Договор по СНВ их воспроизводит и укрепляет.

Дальнейшие шаги в области контроля над вооружениями – стратегическими и достратегическими, ядерными и «обычными», – безусловно, необходимы, но следует также иметь в виду, что и они не выведут отношения между Москвой и Вашингтоном, Россией и Западом в целом за рамки, очерченные в период советско-американского противостояния. Более того, чем ниже разрешенные «потолки» вооружений, тем сложнее сделать следующий шаг – особенно России, с учетом разницы экономических, научно-технических, финансовых, а также неядерных военных потенциалов сторон. Сохранение в совершенно иных условиях модели стратегических отношений, возникшей шесть десятилетий назад, представляет собой ловушку для Москвы.

Выбраться из ловушки

Существование этой ловушки косвенно признается в России. За два последних десятилетия в Москве не раз пытались найти из нее выход, дважды повторяя одни и те же маневры. В начале 1990-х гг. и в начале 2000-х гг. была популярна идея интеграции в западные структуры безопасности посредством вступления в НАТО и заключения военно-политического союза с США. Во второй половине 1990-х и в середине 2000-х господствовала идея создания геополитического противовеса Соединенным Штатам посредством формирования «центра силы» в СНГ, сближения с незападными центрами силы, прежде всего с Китаем, и установления ситуативных альянсов с оппонентами Вашингтона – от Белграда и Багдада до Тегерана и Каракаса. Эти усилия не привели ни к союзу с Америкой, ни к установлению удовлетворительного баланса в отношениях с ней.

Военно-политический союз с Вашингтоном – в том числе в форме присоединения к НАТО – в принципе нереален: Москва, очевидно, не намерена жертвовать своей стратегической независимостью. Это – глубокая убежденность подавляющего большинства российской политической элиты, которая вряд ли изменится в обозримом будущем. На пути в Североатлантический альянс есть много других препятствий, в значительной степени они связаны с позицией западных стран, но стратегическая самостоятельность России является отправным пунктом любых реалистических построений на тему военно-политического сотрудничества с Западом.

Создание противовеса влиянию Америки с помощью разнообразных геополитических комбинаций не только бесперспективно, но и ведет к результатам, обратным желаемым. Консолидация СНГ в «российский блок» не просто сопряжена с многочисленными трудностями, но практически недостижима. Чтобы убедиться в этом, достаточно проанализировать внешнюю политику крупнейших стран Содружества – Украины, Узбекистана, Казахстана, Белоруссии или хотя бы задаться вопросом о том, почему ни одна страна СНГ не последовала за Россией в вопросе признания независимости Абхазии и Южной Осетии.

Поддержка антиамериканских режимов чревата немалыми рисками из-за очевидной неспособности контролировать эти режимы. Кроме того, тесное общение с явными диктатурами сопряжено с репутационными потерями. Остается один реальный путь – блокирование с Пекином. В Китае, который привык действовать в одиночку, не испытывают, однако, нужды в союзнике – тем более претендующем на равный статус, материально не подкрепленный. Для России же отказаться от «неравного брака» с США, чтобы стремиться заключить подобный же союз с КНР, было бы абсурдом. Итак, что делать?

Начать надо с признания, что действительной потребностью России является не союз или паритет с Соединенными Штатами, а выход за пределы этой парадигмы и преодоление невыгодного положения, когда ни союз, ни баланс невозможны. Это означает установление с основными международными игроками таких отношений, которые гарантированно исключали бы применение военной силы для решения межгосударственных конфликтов и противоречий. Такое состояние обычно называется «стабильным миром», а совокупность государств, между которыми установлен стабильный мир, принято именовать сообществом безопасности. Упор делается именно на гарантированное исключение военно-силовых методов, война становится делом немыслимым, отношения между государствами демилитаризуются. Союз может и не случиться, но военный баланс однозначно утрачивает значение.

Сообщества безопасности уже более полувека существуют в рамках НАТО и Евросоюза (Атлантическое сообщество безопасности), в рамках альянсов между США, Японией, Южной Кореей, Австралией, Новой Зеландией и Канадой (Тихоокеанское сообщество), в Юго-Восточной Азии между странами АСЕАН, между арабскими государствами Персидского залива, в Северной Америке (Соединенные Штаты, Канада, Мексика). Такое сообщество, по-видимому, существует между Россией и рядом стран – например, Белоруссией или Германией. Итак, появление сообщества безопасности в Евро-Атлантике с участием Северной Америки и всей Европы, включая Россию, является важнейшей политической потребностью Москвы на западном направлении.

Создание подобного сообщества посредством заключения Договора о европейской безопасности представляется привлекательным, но на деле невозможно. Теоретически, конечно, можно допустить подписание такого договора и даже его ратификацию, но договоры не создают отношений, они их в лучшем случае оформляют. История пактов о ненападении – кстати, юридически обязывающих – не внушает особого оптимизма. Трудно всерьез доказывать, что государства не исполняют свои торжественные обязательства по целому ряду документов – от Хельсинкского Заключительного акта и парижской Хартии для новой Европы до стамбульской Хартии европейской безопасности – исключительно потому, что эти документы носят политический, а не юридический характер. Наверняка есть более существенные причины.

Для того чтобы понять, как выстраивать сообщество безопасности в Евро-Атлантике, необходимо уяснить, каковы на самом деле коренные проблемы безопасности в регионе. На наш взгляд, их две.

Одна связана со стойкой озабоченностью Москвы долгосрочными целями США в отношении России. Этим, в конечном счете, объясняются беспокойство по поводу расширения НАТО на восток и страхи, связанные с «цветными революциями». Россия озабочена активностью Вашингтона на пространстве СНГ, а также планами создания американской системы противоракетной обороны.

Вторая проблема – зеркальное отражение первой, но на другом уровне. Речь идет о беспокойстве стран Центральной и Восточной Европы по поводу внешней политики «вставшей с колен» России. Это беспокойство подпитывается официальной риторикой Москвы о зонах «привилегированных интересов» и о «защите граждан Российской Федерации за рубежом»; практикой перекрытия газопроводов; угрозами размещения ракет в Калининграде; маневрами у границ Балтийских стран и, конечно, ситуацией на Кавказе.

Без снятия этих двух проблем стабильный мир в Евро-Атлантике не наступит. Москва верно определила ключевое направление – российско-польские отношения – и сумела начиная с 2009 г. сделать очень важные шаги к историческому примирению с Варшавой. На сегодняшний день инерция примирения пока не набрала достаточную силу, чтобы сделать процесс необратимым. Российско-польский опыт еще не только не стал моделью для инициирования сходных процессов на других направлениях – в частности, для нормализации отношений со странами Балтии, – но фактически еще до конца не осмыслен в Польше и России. Тем не менее, движение в сторону решения «российской проблемы» Центральной и Восточной Европы началось.

Вторая часть двуединой задачи общеевропейской безопасности затрагивает отношения между Москвой и Вашингтоном. Сотрудничество в области создания ЕвроПРО может стать началом решения «американской проблемы» России.

Противоракетный ключ

Первый шаг – и это логично – сделали американцы. В сентябре 2009 г. президент Обама объявил о реконфигурации проекта ПРО в Европе и отказе в этой связи от планов администрации Джорджа Буша-младшего по созданию позиционного района американской ПРО в Польше и Чехии. По согласованию с Вашингтоном Генеральный секретарь НАТО Андерс Фог Расмуссен выдвинул идею совместной европейской системы ПРО с участием России. Москва заинтересовалась этой инициативой, и на Лиссабонском саммите альянса в ноябре 2010 г. президент Медведев представил российское предложение о «секторальной» ПРО в Европе.

Подробности натовского и российского предложений не публиковались, но в общих чертах речь идет, по-видимому, о координации систем ПРО (в первом случае) и о создании общей системы с заранее определенными секторами ответственности (во втором). Это существенное сближение позиций, и будет печально, если оно окажется недостаточным для достижения соглашения.

Фактически и Россия, и страны Североатлантического альянса признают наличие растущей ракетной угрозы. В Соединенных Штатах прямо говорят о ее источнике – Иране; в России, напротив, предпочитают об Иране в этой связи не упоминать, главным образом из политических соображений. В Москве согласны, однако, что неопределенность развития ситуации на Ближнем и Среднем Востоке в целом повышает риски, исходящие из этого региона.

Есть принципиальное согласие на уровне экспертов, что сотрудничество в области ПРО могло бы быть нацелено на создание системы защиты от класса ракет, который отсутствует в арсеналах и стран НАТО, и России – ракет средней и меньшей дальности (от 500 до 5500 км), запрещенных советско-американским Договором по РСМД 1987 года. В последние годы Россия и США предложили другим странам присоединиться к этому договору. Это предложение остается в силе.

Уже давно существует обоюдное понимание необходимости объединить информационно-аналитические средства России и стран НАТО в единую интегрированную систему контроля за пусками ракет. Еще в 2000 г. подписано российско-американское соглашение о создании центра обмена данными на этот счет, которое, однако, так и не было реализовано из-за ухудшения политических отношений между Москвой и Вашингтоном.

Если необходимость интеграции информационных систем – с непосредственной передачей данных на огневые средства – споров не вызывает, то объединение боевых систем представляется более проблематичным. Логично предположить, что ни одна из сторон не захочет передоверять свою безопасность другой, а система двух ключей легко может «заклинить» – с катастрофическими последствиями. Иными словами, «палец» на натовской кнопке должен будет остаться натовским, а на российской – российским.

Взаимодействие двух систем, распределение ответственности должно соответствовать решению общей задачи – защите Европы от ракет третьих стран. Речь, конечно, идет не о каком-то новом разделе Европы между Россией и Америкой, а о военно-технической целесообразности организации защиты европейских стран при полном уважении их государственного суверенитета. Возможность поражения одной ракеты двумя перехватчиками, стартующими с разных сторон, повышает надежность защиты. Чтобы не было споров, кому в каких случаях что сбивать, необходимы договоренности, достигнутые и зафиксированные заранее.

Сопоставление существующих и перспективных боевых потенциалов России и Соединенных Штатов в области ПРО свидетельствует о значительном отрыве американцев в этой области. Позиционный район, планировавшийся при Буше в Центральной Европе, в Москве называли третьим – в ряду аналогичных районов ПРО на Аляске и в Калифорнии. Помимо наземных, в Вооруженных силах США имеются комплексы ПРО морского базирования. Российский арсенал много скромнее. Он включает систему противоракетной обороны Москвы, основанную на принципе поражения ракет с помощью ядерных взрывов, и ограниченное число дивизионов комплексов С-300, к которым только начали присоединяться системы С-400, способные защищать объекты от ударов ракет средней дальности. В целом у России недостаточно средств ПРО для противодействия США, но их хватает, чтобы начать сотрудничество с американцами.

Россия только приступает к масштабному переоснащению Вооруженных сил, в рамках которого планируется значительно повысить возможности противоракетной обороны. Тем не менее, даже в обозримой перспективе не приходится говорить о равенстве потенциалов с Соединенными Штатами. Это означает, что, сотрудничая с США в области создания ЕвроПРО, нужно делать упор – в отличие от традиционного контроля над вооружениями – не на паритете и равенстве, а на полномасштабном и всеобъемлющем характере взаимодействия. Это означает, что концепция, архитектура и само строительство ЕвроПРО должны быть абсолютно прозрачными, открытыми и доступными для всех участников проекта – несмотря на то, что их долевой вклад на разных этапах может быть различным. Если искать ближайший аналог для такого проекта, им может стать МКС – с ее международным космическим экипажем, национальными модулями, наземными центрами управления и особенностями финансирования.

Почему мы считаем, что ЕвроПРО, подобно мирному космосу, может стать для России и Америки мостом от соперничества к сотрудничеству? Прежде всего – благодаря стратегическому характеру проекта. Не всякое сотрудничество, как свидетельствует опыт, способно создать условия для стратегического разворота. Так, участие российской армии в миротворческой операции НАТО в Боснии и Герцеговине (СФОР/ИФОР) не создало «критической массы». В то время как на Балканах действительно создавалась новая ткань отношений, в центре – в Генштабе и Пентагоне – на это взаимодействие смотрели как на нечто второстепенное. Другое дело – противоракетная оборона.

Сотрудничество в этой области влечет за собой последствия «по всей линии». Невозможно совместно обороняться от ракетного нападения с третьей стороны, в то же время бесконечно держа друг друга под ракетным прицелом и угрожая взаимным гарантированным уничтожением. Взаимодействие по линии ПРО логически ведет к трансформации ядерного сдерживания. Безъядерный мир не наступает, но ядерные отношения во все большей степени утрачивают заложенную в них с самого начала взаимную враждебность. Говоря иначе, ядерные арсеналы России и США сохраняются, но потребность в обоюдном сдерживании постепенно исчезает. Этот процесс может занять длительное время, но важен не момент осознания «отмены сдерживания», а направление движения.

Устойчивость процессу стратегической трансформации будет придавать практическое сотрудничество в определении общих угроз и принятии мер по их нейтрализации. По мере расширения и углубления взаимодействия в военной сфере начнется постепенная демилитаризация отношений между Москвой и Вашингтоном: военно-силовой компонент будет вынесен за скобки. В рамках этого процесса произойдет изменение стратегий национальной безопасности, военных доктрин, конкретных стратегических планов государств, а также предназначения вооруженных сил, их дислокации, сценариев учений, программ обучения и подготовки военнослужащих и т.п. ЕвроПРО, как локомотив, способна «потянуть» за собой целый военно-стратегический, оперативный и даже тактический «поезд».

Мы не ожидаем, что даже в результате реализации проекта ЕвроПРО Россия и Америка станут союзниками, если под «союзом» подразумевается модель НАТО или, к примеру, американо-японского договора безопасности. Москва в полной мере сохранит стратегическую самостоятельность, а Соединенные Штаты не будут обременены слишком близкими отношениями со столь негабаритным – ни младшим, ни равным – союзником, как Российская Федерация. Обе стороны сохранят достаточно возможностей для налаживания оптимальных отношений со «вторым номером» современной глобальной иерархии – Китаем. С самого начала Пекину должно быть предельно ясно: проект ЕвроПРО не направлен против КНР.

На пути к глобальной Европе

Итак, подведем итоги. Российская модернизация однозначно нуждается в технологических, инновационных, финансовых, инвестиционных и других возможностях развитых стран. Большая часть ресурсов, которые реально могут быть привлечены для этих целей, сосредоточена в государствах Европейского союза. Однако невозможно взаимодействовать с ЕС, сохраняя базовое враждебное отношение к НАТО. В случае возвращения напряженности между Россией и США не многого удастся достичь даже в контактах с Германией.

Трансформация стратегических отношений между Россией и Америкой на путях контроля над вооружениями невозможна в принципе. Снятие остаточного противостояния путем присоединения Российской Федерации к Североатлантическому альянсу маловероятно и отчасти нежелательно. Поиск противовеса Америке путем блокирования с ее оппонентами бесперспективен и крайне опасен. Наиболее реальный путь к трансформации отношений – формирование сообщества безопасности в Евро-Атлантике, в рамках которого отношения между государствами Северной Америки и Европы, включая Россию, были бы демилитаризованы. Идеал будущих отношений России и Соединенных Штатов – это сегодняшние отношения между Москвой и Берлином.

Для того чтобы возникло сообщество безопасности, необходимо установить прочное доверие между Россией и США, с одной стороны, и странами Центральной и Восточной Европы, с другой. Повышение доверия не произойдет автоматически, как функция простого временного отдаления от периода холодной войны. Требуются конкретные проекты тесного сотрудничества в стратегических областях. Именно на это указывает опыт Западной Европы и Атлантического сообщества после окончания Второй мировой войны. В качестве «головного» трансформационного проекта на американо-российском направлении мы предлагаем ЕвроПРО, общие контуры подхода к которому мы попытались изложить в этой статье.

Проект сотрудничества в области ПРО рассматривается именно как «головной» – с учетом того, что за ним последуют другие, а рядом будет реализовываться программа исторического примирения на востоке Европы. Очевидно, что сообществу безопасности в Евро-Атлантике потребуется экономическая основа. Эту роль может сыграть энергетическая интеграция – подобно тому, как 60 лет назад объединение угля и стали явилось не только основой европейского Общего рынка, но и фундаментом прочного мира между Германией и Францией.

Очевидно, что Евро-Атлантическое сообщество безопасности нуждается в соответствующем «нарративе» – идеологической, ценностной составляющей. При всем многообразии культур народов, населяющих это пространство, между ними имеется значительная общность. Эта общность коренится в самой природе европейской цивилизации, распространившейся далеко за пределы географической Европы, но являющейся лишь частью глобального мира. Важнейшей ролью «глобальной Европы» может стать как раз формирование современной модели сообществ безопасности, которая могла бы быть применима и за пределами Евро-Атлантики. Что же касается России, то она сумела бы таким образом обрести устойчивое равновесие на международной арене, необходимое ей для решения самых важных – домашних – дел.

Д.В. Тренин – директор Московского центра Карнеги.

США. Россия. РФ > Армия, полиция > globalaffairs.ru, 19 апреля 2011 > № 739763 Дмитрий Тренин

Полная версия — платный доступ ?


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter