Всего новостей: 2574070, выбрано 2 за 0.013 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Фергюсон Найалл в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Фергюсон Найалл в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
США > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > globalaffairs.ru, 28 февраля 2018 > № 2513560 Найалл Фергюсон

Ложное пророчество о гиперсвязанном мире

Как выжить в век сетей

Найл Фергюсон – ведущий научный сотрудник Гуверовского института, автор книги The Square and the Tower: Networks and Power, From the Freemasons to Facebook (Penguin Press, 2018).

Резюме Нерегулируемая олигополия, управляющая Кремниевой долиной, процветает благодаря тому, что опутывает весь мир сетями. Простым пользователям сетей, которыми они владеют, – нужно относиться к их мессианским планам с изрядной долей скепсиса, которой они заслуживают.

Общепризнано, что связь в мире сегодня лучше, чем когда-либо. Когда-то считалось, что между любыми двумя людьми на планете существует всего шесть рукопожатий. Современных пользователей Фейсбука в среднем разделяет 3,57 рукопожатия. Но, наверное, это не так уж и хорошо. Эван Уильямс, один из основателей Твиттера, сказал в интервью The New York Times в мае 2017 г.:

«Мне казалось, что, когда все смогут свободно говорить и выражать свои мысли, свободно обмениваться информацией, жить в нашем мире станет лучше и приятнее. Но я заблуждался».

Выступая в том же месяце в Гарварде по случаю присуждения университетских степеней, председатель и генеральный директор Фейсбука Марк Цукерберг вспоминал о своем юношеском честолюбивом стремлении «соединить весь мир».

«Сама идея была так понятна нам – все люди хотят быть связаны друг с другом… Я никогда не стремился создать компанию, но надеялся повлиять на мир».

Цукерберг, конечно, добился своего, но о таком ли влиянии он мечтал в комнате студенческого общежития? Цукерберг указал на вызовы, стоящие перед его поколением, среди которых «потеря десятков миллионов рабочих мест вследствие автоматизации», неравенство («есть что-то неправильное в нашей системе, если я могу выйти из университетских стен и заработать миллиарды долларов за 10 лет, тогда как миллионы студентов не могут выплатить кредит за учебу»), а также «силы авторитаризма, изоляционизма и национализма, сопротивляющиеся потоку знаний, торговли и иммиграции». Однако он не упомянул о существенном вкладе его компании и коллег по Кремниевой долине в создание всех трех проблем.

Никто в мире не прикладывает больше усилий к тому, чтобы упразднить такие рабочие профессии, как водитель грузовика, чем технологические гиганты Калифорнии. Никто лучше не олицетворяет впечатляющий рост богатства 0,01% наиболее состоятельных людей, чем хозяева Кремниевой долины. И ни одна компания не сделала больше, пусть даже непреднамеренно, чтобы помочь популистам одержать политическую победу в Великобритании и США в 2016 г., чем Фейсбук. Потому что без сокровищницы данных Фейсбука о пользователях этой всемирной сети сравнительно низкобюджетные компании «Брекзита» и Трампа, конечно, не добились бы успеха. Фейсбук неосознанно сыграл ключевую роль в прошлогодней эпидемии фальшивых новостей.

Цукерберг отнюдь не единственный, кто верит в единый взаимосвязанный мир: «всемирное сообщество», как он выражается. С 1996 г., когда Джон Перри Барлоу, автор текстов группы Grateful Dead, ставший кибер-активистом, издал «Декларацию независимости киберпространства», в которой попросил «правительства индустриального мира, утомленных гигантов плоти и стали» «отстать от нас», начался настоящий парад групп поддержки всеобщей связи. «Современная сетевая технология… действительно полезна гражданам, – писали Эрик Шмидт и Джаред Коэн из компании Гугл в 2013 году. – Никогда прежде так много людей не были связаны друг с другом через мгновенно реагирующую сеть». Они утверждали, что это «изменит правила игры» для политиков всех стран. Похоже, что на ранней стадии «арабская весна» оправдывала их оптимистичный анализ, хотя после скатывания Сирии и Ливии к гражданской войне он уже казался не столь очевидным.

Как и утопические видения взаимосвязанного мира в песне Джона Леннона Imagine, подобные идеи интуитивно привлекательны. Например, в своей Гарвардской речи Цукерберг утверждал: «История человечества ведет нас к тому, чтобы люди объединялись во все больших количествах – от племен к городам и нациям – для достижения целей, недоступных нам, если мы действуем в одиночку». Однако представление о единой всемирной общине как золотом котле в конце истории человечества противоречит всему, что нам известно о работе социальных сетей. В сетях как таковых нет ничего нового – они всегда существовали в мире природы и в общественной жизни. Единственная новизна современных социальных сетей – в их охвате и скорости распространения; в том, что они способны за несколько секунд связать друг с другом миллиарды людей. Однако еще задолго до появления Фейсбука ученые проводили многочисленные исследования меньших по размеру и более медленных социальных сетей. Их открытия не дают больших оснований для оптимизма при оценке функционирования полностью взаимосвязанного мира.

Немногие люди подобны островам

Шесть фундаментальных аналитических наработок способны помочь людям, не имеющим познаний в теории сетей, яснее понимать вероятное политическое и геополитическое влияние гигантских высокоскоростных социальных сетей. Первая касается способа связи в сетях. С тех пор как швейцарский ученый XVIII века Леонард Эйлер издал свой труд, математики представляли сети в виде схемы с узлами, соединенными между собой звеньями (links) или, используя терминологию сетевой теории, «ребрами» (edges).

Люди в социальной сети – просто узлы, связанные друг с другом ребрами, которые мы называем «отношениями». Однако не все узлы или ребра в социальной сети равны между собой, потому что немногие социальные сети напоминают простую решетку, где у каждого узла такое же количество ребер, как и у остальных. Обычно некоторые узлы и ребра важнее других. Например, у некоторых узлов более высокая «степень»; это означает, что у них больше ребер, и у некоторых более высокая «центральность по посредничеству», означающая, что они представляют собой «оживленные перекрестки», через которые проходит интенсивное движение в сети. Иначе говоря, немногие важные ребра способны выполнять функцию мостов, связывающих разные кластеры узлов, которые в противном случае не могли бы общаться друг с другом. Но даже при этом почти всегда в сети останутся свои «затворники» – отдельные узлы, не связанные с основными сетевыми компонентами.

В то же время «рыбак рыбака видит издалека». В силу явления, известного как закон притяжения подобного, в социальных сетях обычно формируются кластеры узлов с похожими свойствами или отношением к разным явлениям. В итоге, как обнаружили ученые, исследовавшие американских старшеклассников, происходит добровольная сегрегация по расовым признакам или возникают другие формы поляризации. Идеальной иллюстрацией служит недавнее разделение американской общественности на две «эхокамеры», каждая из которых глуха к аргументам другой.

Общая ошибка многих популярных исследований социальных сетей – проведение различий между сетями и иерархиями. Но это ложная дихотомия. Иерархия – просто особый вид сети с ограниченным числом горизонтальных ребер, что позволяет одному господствующему узлу сохранять исключительно высокую степень и исключительно высокую центральность посредничества. Суть любой автократии в том, что узлы в нижней части организационной структуры не могут взаимодействовать друг с другом или тем более создавать какую-то организацию, не проходя при этом через центральный узел. Просто надо различать иерархические и распределенные сети.

На протяжении большей части истории человечества иерархические сети доминировали над распределенными сетями. В сравнительно небольших сообществах с относительно частыми конфликтами централизованное руководство получало значительное преимущество, потому что войну было легче вести при наличии центрального командования и управления. Более того, в большинстве сельскохозяйственных обществ грамотность оставалась прерогативой элиты, так что письменное слово связывало немногие узлы. Но затем, чуть более 500 лет тому назад, был изобретен печатный станок. Это способствовало распространению ереси Мартина Лютера и появлению новой сети.

Лютер думал, что его движение по реформированию Римско-католической церкви приведет к возникновению так называемого «общего священства верующих» – эквивалента «мирового сообщества» Цукерберга для XVI века. На практике протестантская Реформация привела к кровавой религиозной войне, длившейся более века. А все потому, что новые учения Лютера и чуть позднее Жака Кальвина не распространялись равномерно среди европейского населения. Хотя протестантизм быстро приобрел структуру сети, закон притяжения подобных привел к поляризации. Те регионы Европы, которые больше напоминали урбанистическую Германию в смысле плотности населения и уровня грамотности, приняли новую религию, а жители сельских регионов были настроены против нее, поддержав папскую контрреволюцию. Однако католические правители не смогли уничтожить протестантские сети, несмотря на массовые казни. Точно так же в государствах, принявших Реформацию, не удалось полностью искоренить католицизм.

Сила слабых связей

Вторая идея состоит в том, что слабые связи на самом деле сильны. Как продемонстрировал социолог Стэнфордского университета Марк Грановеттер в своей новаторской статье 1973 г., знакомства – мосты между группами друзей, но именно эти слабые связи создают впечатление «маленького мира». В знаменитом эксперименте с «письмами счастья», которые психолог Стэнли Милграм опубликовал в 1967 г., было выявлено, что лишь семь рукопожатий разделяют овдовевшую секретаршу из Омахи, штат Небраска, и биржевого маклера из Бостона, с которым она была незнакома.

Подобно Реформации, научная революция и эпоха Просвещения были сетевыми явлениями, однако они распространились быстрее и дальше, что свидетельствовало о важности знакомств по переписке, таких как сети Вольтера и Бенджамина Франклина – сообщества, которые в противном случае могли бы остаться разделенными по национальному признаку. Это также указывало на то, что новые организации – прежде всего масоны – увеличили взаимодействие между единомышленниками, вопреки устоявшемуся делению на социальные слои с разным статусом. Не случайно так много ключевых фигур американской революции – от Джорджа Вашингтона до Пола Ревира – были масонами.

Стремительное распространение

В-третьих, структуру сети определяет ее виральность. Как доказали в недавнем исследовании социологи Николас Кристакис и Джеймс Фаулер, заразительность болезни или идеи так же зависит от структуры социальной сети, как и от внутренних свойств вируса или мема. История конца XVIII века хорошо иллюстрирует эту мысль. Идеи, вдохновившие американскую и Французскую революцию, по сути мало чем отличались, они передавались через переписку, издательские сети и устное общение. Однако сетевые структуры колониальной Америки и старорежимной Франции сильно различались (например, в первой не было большого сословия неграмотного крестьянства). В то время как одна революция породила относительно мирную, децентрализованную демократию, несмотря на переходный период рабства, в другой установилась жестокая и подчас анархичная республиканская власть, которая вскоре встала на древнеримский путь в направлении тирании и создания империи.

После падения наполеоновской Франции в 1814 г. иерархический порядок было не так легко восстановить. Великим державам, которые доминировали в Венском конгрессе, завершившемся на следующий год, пришлось восстановить монархическую форму правления в Европе, а затем экспортировать ее в виде колониальных империй, появившихся на большей части территории мира. Распространение империализма стало возможно благодаря тому, что технологии промышленного века – железные дороги, пароходство и телеграф – благоприятствовали появлению «суперхабов». Самым важным таким узлом стал Лондон. Другими словами, структура сетей изменилась, потому что новые технологии поддавались центральному контролю намного легче, чем печатный станок или почтовая служба. Первый век глобализации с 1815 по 1914 г. был временем железнодорожных контролеров и расписаний.

Сети никогда не дремлют

В-четвертых, многие сети – сложные адаптивные системы, постоянно меняющие форму. Так обстояло дело с большинством иерархических государств любой эпохи и тоталитарными империями Адольфа Гитлера, Иосифа Сталина и Мао Цзэдуна. Со своей железной хваткой и контролем над партийной бюрократией, а также способностью прослушивать все важные телефонные разговоры, Сталин, наверно, олицетворяет собой идеального или образцового автократа, настолько могущественного, что он мог успешно объявить вне закона любые неофициальные социальные сети или преследовать поэтессу Анну Ахматову из-за ее ночной беседы с философом Исайей Берлином. В 1950-е гг. христианско-демократическая Европа и корпоративная Америка тоже были иерархичными обществами – достаточно взглянуть на структуру управления General Motors середины века – но все же не до такой степени. В Советском Союзе была немыслима кампания сетевых реформ, такая как движение за гражданские права. Выступавшие против расовой сегрегации на американском Юге подвергались преследованиям, но попытки подавить их выступления в конечном итоге провалились.

Середина XX века была идеальным временем для иерархического правления. Однако, начиная с 1970-х гг., ситуация начала меняться. Есть соблазн предположить в этом заслугу технологий. Но если внимательнее изучить этот вопрос, то Кремниевая долина – следствие, а не причина ослабления центрального контроля. Интернет изобретен в Соединенных Штатах, а не в Советском Союзе именно потому, что Министерство обороны США, занятое разрушительной войной во Вьетнаме, по сути, позволило ученым в Калифорнии построить систему межкомпьютерного общения. Этого не произошло в Советском Союзе, где аналогичному проекту под руководством Института кибернетики в Киеве Министерство финансов просто закрыло финансирование.

В 1970-е и 1980-е гг. внутри двух сверхдержав, которые вели холодную войну, начался переходный период из двух стадий, ознаменовавший рассвет второго сетевого века. Отставка президента Ричарда Никсона в США стала, казалось, огромной победой свободной прессы и представительного правительства над «имперским президентством». Вместе с тем Уотергейтский скандал, поражение во Вьетнаме, а также социально-экономические кризисы середины 1970-х гг. не переросли в полномасштабный крах системы, а президентство Рональда Рейгана на удивление легко восстановило престиж исполнительной власти. В отличие от Соединенных Штатов, крах советской империи в Восточной Европе был вызван диссидентскими антикоммунистическими сетями, у которых почти не было технологически совершенных средств связи. Они даже не имели доступа к печатному станку, поэтому были вынуждены издавать свои книги подпольно, и эта подпольная литература была известна как «самиздат». Польша также продемонстрировала растущую роль сетей: профсоюз «Солидарность» преуспел только потому, что сам был встроен в разнородную паутину оппозиционных групп.

Сеть сетей

Пятая аналитическая наработка гласит, что сети взаимодействуют друг с другом, и чтобы победить одну, нужна другая. Когда сети объединяются с другими сетями, происходят инновационные прорывы. Однако сети могут также нападать друг на друга.

Хороший пример – это атака КГБ на интеллектуальное общество Кембриджского университета, известное как «Апостолы», в 1930-е годы. В одной из самых успешных операций разведки XX века Советы сумели завербовать несколько человек из «Апостолов», которые передали им огромное количество британских документов, а также документацию союзников во время Второй мировой войны и после нее. Этот случай хорошо показывает главную слабость распределенных сетей. Советы проникли не только в ряды кембриджской интеллигенции, но и во всю сеть «старой гвардии», управлявшей британским правительством. Они смогли сделать это именно потому, что негласные исходные предпосылки и неписаные правила британского истеблишмента приводили к игнорированию или поверхностному объяснению вопиющих свидетельств предательства национальных интересов. В отличие от иерархий, страдающих паранойей в отношении безопасности, распределенные сети в целом плохо справляются с самообороной.

Когда стало понятно, что состоится вторжение в Ирак, политолог Джон Аркилла предусмотрительно указывал на недостатки такого подхода.

«В сетевой войне наподобие той, в которую мы теперь оказались втянутыми, стратегические бомбардировки мало что значат, и большинство сетей не полагаются на одного или даже несколько великих лидеров для управления и поддержки»,

– писал он. Упрекая администрацию Джорджа Буша-младшего в создании Министерства внутренней безопасности, он доказывал:

«Иерархия – грубый инструмент, используемый против гибких сетей: с сетями могут сражаться только сети, подобно тому как в предыдущих войнах только танки могли сладить с танками».

На усвоение этого урока ушло четыре болезненных года после вторжения в Ирак. Оглядываясь на решающий этап наращивания американских войск в 2007 г., американский генерал Стэнли Маккристал обобщил усвоенные уроки. Чтобы низложить и победить террористическую сеть Абу Мусаба аль-Заркауи, писал Маккристал, его тактическое подразделение «должно было действовать так же разнообразно, гибко и быстро». Он продолжал:

«Со временем, выражение “чтобы победить сеть, всегда требуется еще одна сеть”, стало мантрой для командования и главным изложением нашей ключевой операционной концепции из восьми слов».

Неравенство сетей

Шестая идея заключается в том, что сети не обеспечивают равенства. Одна из трудноразрешимых загадок – почему финансовый кризис 2008 г. причинил гораздо больший ущерб США и их союзникам, чем теракты 2001 г., хотя никто заранее не планировал этот кризис с недобрыми намерениями? (Согласно реалистичным оценкам, потери одних только Соединенных Штатов от кризиса составили от 5,7 до 13 трлн долларов, тогда как самая высокая оценка стоимости войны с террором находится на отметке 4 трлн долларов). Объяснение следует искать в резком изменении мировой финансовой структуры вслед за внедрением информационных технологий в банковское дело. Финансовая система оказалась настолько сложной, что цикличные колебания в ней стали усугубляться. Да, финансовые центры теснее взаимосвязаны и имеют больше высокоскоростных соединений; но при этом многие финансовые заведения плохо диверсифицированы и не застрахованы должным образом. То, что не смогли понять Министерство финансов США, Федеральный резерв и другие регуляторы рынка, когда в 2008 г. отказались спасать с помощью финансовых вливаний Lehmann Brothers, сводилось к следующему: хотя главный управляющий этого банка Ричард Фулд напоминал изолированный остров на Уолл-стрит, и его недолюбливали коллеги (в том числе министр финансов Генри Полсен, бывший глава Goldman Sachs) – сам банк был ключевым узлом в слишком хрупкой мировой финансовой сети. Экономисты, плохо знакомые с теорией сетей, к большому сожалению, недооценили последствий краха Lehmann Brothers.

После финансового кризиса все прочие догнали финансовый мир: остальная часть общества также опутала себя сетями, а ведь 10 лет назад это могли позволить себе только банкиры. Предполагалось, что перемены приведут нас в дивный новый мир глобального сообщества, где каждый гражданин является членом одной или более сетей; что появятся технологии, позволяющие говорить правду властям и призывать их к ответу. Однако уроки теории сетей снова не были усвоены, ибо гигантские социальные сети бесконечно далеки от идей равенства. Если быть точнее, у них намного больше узлов с большим числом ребер, но еще больше узлов с немногочисленными ребрами, чем могло бы быть в произвольно созданной сети. А все потому, что по мере расширения социальных сетей узлы приобретают новые ребра пропорционально тому количеству, которое у них уже есть. Это явление – разновидность того, что социолог Роберт Мертон назвал «эффектом Матфея» по Евангелию от Матфея 25:29: «Всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет». Например, в науке успех порождает успех: ученому, увенчанному наградами и цитируемому в научных изданиях, дастся еще больше. Эта тенденция больше всего заметна в Кремниевой долине: программист Эрик Рэймонд уверенно предсказывал в 2001 г., что движение за открытое программное обеспечение возьмет верх в течение трех-пяти лет. Его ожидало разочарование. Мечта об открытом ПО умерла с появлением монополий и дуополий, которые успешно противодействовали государственным законам, грозившим затормозить их рост. Apple и Microsoft создали нечто напоминающее дуополию в области программного обеспечения. «Амазон», начав с продажи книг, стал доминирующей силой в интернет-торговле. Гугл еще быстрее установил почти полную монополию на поиск информации в Интернете. И конечно, Фейсбук создал ведущую социальную сеть в мире.

Во время написания данного материала у Фейсбука уже было 1,17 млрд активных ежедневных пользователей. Однако компанией владеет всего несколько человек. Сам Цукерберг имеет более 28% акций компании, что делает его одним из богатейших людей мира. В эту группу богачей также входят Билл Гейтс, Джефф Безос, Карлос Слим, Ларри Эллисон и Майкл Блумберг. Все они сделали свои состояния в той или иной степени благодаря информационным технологиям. В силу принципа «богатому будет еще дано и приумножится», прибыль от их предприятий не снижается. Огромные резервы наличности позволяют им приобрести любого потенциального конкурента.

В Гарварде Цукерберг мечтал о «мире, где каждый будет иметь смысл жизни: за счет совместного осуществления важных проектов, пересмотра понятия равенства, чтобы у каждого была свобода реализации значимых целей и построения сообщества во всем мире». Вместе с тем Цукерберг олицетворяет собой то, что экономисты называют «экономикой суперзвезд», в которой главные таланты зарабатывают много, намного больше, чем вторые-третьи лица в этой же области. И парадокс в том, что большинство из мер против неравенства, о которых упомянул Цукерберг в своей речи – универсальный базовый доход, доступный уход за детьми, более высокое качество здравоохранения и непрерывное образование – жизнеспособны только как национальная политика, реализуемая государством всеобщего благоденствия XX века.

Тогда и сейчас

Глобальному влиянию Интернета трудно найти более убедительный аналог в истории, чем воздействие печатного станка на Европу XVI века. Персональный компьютер и смартфон дали человеку такие же возможности, как во времена Лютера памфлет и книга. Действительно, траектории производства и цен персональных компьютеров в США с 1977 по 2004 г. очень похожи на траектории производства и цен печатных книг в Англии с 1490 по 1630 годы.

Но есть и серьезные различия между нынешним веком сетей и эрой, наступившей после появления книгопечатания в Европе. Во-первых, и это наиболее очевидно, современная сетевая революция совершается значительно быстрее, и у нее шире география, чем у волны революций, начавшихся с появления печатного пресса в Германии.

Во-вторых, последствия распространения нынешней революции совершенно иные. Современная Европа на заре своего становления была неидеальным местом для соблюдения прав интеллектуальной собственности, которые в те дни действовали лишь в отношении тех технологий, которые могли быть тайно монополизированы гильдией. Печатный станок не создал миллиардеров: Йоганн Гутенберг не был Гейтсом (фактически к 1456 г. он вчистую обанкротился). Более того, лишь немногие СМИ, которые стали возможны благодаря печатному станку – газеты и журналы, – стремились зарабатывать на рекламе, тогда как все наиболее важные сетевые платформы, появившиеся благодаря Интернету, делают именно это. Вот откуда миллиарды долларов. Сегодня больше, чем в прошлом, люди делятся на два вида: владеющие и управляющие сетями и просто использующие их.

В-третьих, печатный станок прежде всего нарушил религиозную жизнь в западном христианстве, а уж потом воздействовал на другие сферы человеческого бытия. В отличие от него, Интернет начал с подрыва торговли и лишь относительно недавно стал влиять на политику; на самом деле он расшатал лишь одну мировую религию – ислам, поскольку способствовал подъему наиболее экстремистской разновидности суннитского фундаментализма.

Тем не менее существует явное сходство между нашим временем и революционной эпохой, начавшейся после изобретения печатного станка.

Во-первых, как и в случае с печатным станком, современная информационная технология преобразует не только рынок (например, облегчая краткосрочную аренду апартаментов), но и общественную жизнь. Никогда еще такое количество людей не были объединены друг с другом в единую сеть, мгновенно реагирующую на все события, через которую мемы могут распространяться быстрее вирусов. Однако представление о том, что приобщение человечества к Интернету приведет к появлению утопического мира пользователей сети, равных в киберпространстве, было такой же несбыточной фантазией, как и мечта Лютера о «священстве всех верующих».

Реальность состоит в том, что глобальная сеть стала механизмом распространения всевозможных маний и панических настроений подобно тому, как сочетание книгопечатания и грамотности временно вызвало резкий рост и распространение сект, ожидающих конца света и ведущих охоту на ведьм. Жестокости «Исламского государства» (ИГИЛ, запрещено в России. – Ред.) представляются менее отталкивающими, чем зверства некоторых правительств и сект XVI–XVII веков. Заражение общественного пространства липовыми новостями сегодня кажется менее удивительным, если вспомнить тот факт, что с появлением печатного станка одинаково быстро стали распространяться книги о магии и научная литература.

Более того, как во время Реформации и после нее, так и в нынешнюю эпоху мы видим размывание понятия территориального суверенитета. В XVI–XVII веках Европа погрузилась в религиозные войны, потому что принцип, сформулированный в 1555 году в Аугсбургском религиозном мире – cuius regio, eius religio (чья власть, того и вера) – чаще нарушался, чем соблюдался. В XXI веке существует аналогичное и усиливающееся явление вмешательства во внутренние дела суверенных стран. Подумайте о попытке России повлиять на исход американских президентских выборов 2016 года. Хакеры и тролли Москвы представляют такую же угрозу для американской демократии, какую иезуитские священники когда-то представляли для английской Реформации.

С точки зрения ученого Анны-Мари Слотер, «гиперсвязанный мир», в общем и целом, благодатное место. Соединенные Штаты «постепенно найдут золотую середину сетевой мощи, – писала она, – если лидеры нации поймут, как действовать не только на традиционной “шахматной доске” межгосударственной дипломатии, но также и в новой “паутине” сетей, эксплуатируя преимущества последней (такие как прозрачность, приспособляемость и масштабируемость)». Другие не столь уверены. В своей книге «Седьмое чувство» Джошуа Купер Рамо доказывает необходимость создания реальных и виртуальных «застав», чтобы изолировать русских, интернет-преступников, подростковых вандалов и других злоумышленников. Кроме того, Рамо цитирует три правила компьютерной безопасности, изобретенные криптографом из Агентства национальной безопасности Робертом Моррисом:

«первое правило: не имейте компьютера; правило второе – не подключайте его к сети; правило третье – не пользуйтесь им».

Если все продолжат игнорировать эти требования, и это в первую очередь касается политических лидеров, большинство из которых даже не установили двухуровневую авторизацию для своих адресов электронной почты, даже наиболее укрепленные заставы не помогут.

Тем, кто желает понять политические и геополитические последствия современного взаимосвязанного мира, нужно больше обращать внимания на основные положения сетевой теории, чем они делали до сих пор. Тогда они поймут, что сети не столь благодатны, как их представляют. У техно-утопистов, вынашивающих мечты о глобальном сообществе, есть все основания поделиться своей слепой верой с пользователями, данные которых они так ловко собирают. Нерегулируемая олигополия, управляющая Кремниевой долиной, процветает благодаря тому, что опутывает весь мир сетями. Остальным же – то есть простым пользователям сетей, которыми они владеют, – нужно относиться к их мессианским планам с изрядной долей скепсиса, которой они заслуживают.

Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 5, 2017 год. © Council on Foreign Relations, Inc.

США > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > globalaffairs.ru, 28 февраля 2018 > № 2513560 Найалл Фергюсон


США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 октября 2015 > № 1522498 Найалл Фергюсон

Значение Киссинджера

Найалл Фергюсон

Переосмысленный реализм

Найалл Фергюсон – профессор истории Гарвардского университета, старший научный сотрудник Института Гувера и автор книги «Киссинджер, 1923–1968: идеалист» (Kissinger, 1923–1968: The Idealist).

Резюме Уроки Киссинджера актуальны. История – ключ к пониманию противников и союзников. Необходимо избегать домыслов из-за их асимметричных последствий. Внешнеполитические решения – выбор меньшего из зол. Осторожно с реализмом, не содержащим морали.

Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 5, 2015 год. © Council on Foreign Relations, Inc.

Есть причины, помимо его долголетия, объясняющие, почему многие мировые лидеры – в том числе председатель КНР Си Цзиньпин – по-прежнему стремятся получить совет Генри Киссинджера, который покинул пост госсекретаря США почти 40 лет назад. В этом отношении Барак Обама ведет себя нетипично. Он первый американский президент после Дуайта Эйзенхауэра, который не обращается за советом к Киссинджеру. Периодически эксперты призывают Обаму действовать более «по-киссинджеровски». Другие утверждают, что он придерживается «киссинджеровского стиля» на практике, если не в риторике. Но что на самом деле означает этот термин?

Традиционно Киссинджера принято отождествлять с реализмом – философией, которая характеризуется хладнокровной оценкой внешней политики в суровом свете национальных интересов или, по выражению журналиста Энтони Льюиса, «одержимостью порядком и властью за счет гуманности». В 1983 г. бывший коллега Киссинджера по Гарварду Стэнли Хоффман описывал его как макиавеллиста, «который считает, что сохранение государства… требует безжалостности и обмана внешних и внутренних врагов». Многие авторы просто пишут, что Киссинджер слепил себя по образу и подобию основоположников классической европейской Realpolitik – австрийского государственного деятеля Клеменса фон Меттерниха и прусского лидера Отто фон Бисмарка, которые, как предполагается, были его героями.

Однако специалист по международным отношениям, истинный реалист Ганс Моргентау когда-то назвал Киссинджера «многогранным, как Одиссей». Например, в начале 1960-х гг., когда возник мучительный вопрос, насколько США должны поддерживать правительство Южного Вьетнама, Киссинджер первоначально считал, что его право на самоопределение стоит жизней американцев. Моргентау, истинный реалист, был абсолютно не согласен.

В 1950-е – 1960-е гг. Киссинджер действительно писал о Меттернихе и Бисмарке. Но только не читавший (или намеренно неверно истолковавший) написанное мог всерьез утверждать, что в 1970-е гг. Киссинджер стремился копировать их подходы к внешней политике. Отнюдь не будучи макиавеллистом, он с самого начала своей карьеры являлся идеалистом по крайней мере в трех смыслах этого слова.

Во-первых, даже если Киссинджер никогда не был идеалистом в традициях американского президента Вудро Вильсона, стремившегося к всеобщему миру посредством международного права и коллективной безопасности, не был он и реалистом. Киссинджер отвергал вильсоновский идеализм, поскольку полагал, что его высоконравственные побуждения – рецепт политического паралича. Как он говорил своему другу, историку Стивену Граубарду в 1956 г., «требование чистой морали само по себе является самой аморальной позицией», хотя бы потому, что часто ведет к бездействию. Но Киссинджер знал, что реализм также может оказывать парализующее воздействие. Как беженец из гитлеровской Германии, вернувшийся в 1944 г. в американской военной форме, чтобы сыграть свою роль в окончательном разгроме нацизма, Киссинджер заплатил личную цену за дипломатические ошибки 1930-х годов. Тем не менее, как он отмечал в интервью 1957 г., британские архитекторы умиротворения, Стэнли Болдуин и Невилл Чемберлен, «считали себя жесткими реалистами».

Во-вторых, погрузившись на последних курсах Гарварда в работы Иммануила Канта, Киссинджер был идеалистом в философском смысле слова. Его неопубликованная дипломная работа «Значение истории» – восхищенная критика кантовской философии истории. Главный аргумент Киссинджера заключается в том, что «свобода… – это внутренний опыт жизни как процесса принятия решений по значимым альтернативам». «Вечный мир» действительно может быть конечной, неизбежной целью истории, как утверждал Кант, но с точки зрения индивидуума такая неизбежность не может ограничивать свободу. В своей работе Киссинджер писал: «Каким бы ни было представление индивидуума о необходимости событий, в тот момент, когда они происходят, их неизбежность не дает ориентиров для действия… Однако мы можем объяснить действия в ретроспективе, связав их с внутренними убеждениями, обусловившими выбор».

В-третьих, с самого начала карьеры Киссинджер был убежденным антиматериалистом, одинаково враждебно относившимся и к капиталистическим формам экономического детерминизма, и к марксизму-ленинизму. Как он отмечает в своей дипломной работе, опасно допустить «превращение доводов в пользу демократии в дискуссию об эффективности экономических систем, которая находится в плоскости объективной необходимости и потому может оспариваться». В то же время «внутренняя интуиция свободы… отвергнет тоталитаризм, даже если экономически он будет более эффективным». Такой подход кардинально отличается от взглядов его современников, например, экономиста и политолога Уолта Ростоу, который считал, что холодную войну можно выиграть, только если уровень роста в капиталистических странах будет выше, чем в коммунистических. «Если мы не сможем сделать концепции свободы и уважения человеческого достоинства значимыми для новых наций, – писал Киссинджер в книге “Необходимость выбора”, – хваленое экономическое соперничество между нами и коммунизмом не будет иметь никакого смысла». Иными словами, либеральные демократические идеалы ценны сами по себе и не нуждаются в аргументах в свою защиту в виде материальных успехов капитализма. К этой теме Киссинджер неоднократно возвращался в 1960-х как советник и спичрайтер Нельсона Рокфеллера, которого поддерживал в ходе трех неудачных попыток добиться выдвижения на пост президента от Республиканской партии.

Как отмечал Киссинджер в первом томе своих мемуаров, «высокий пост учит принятию решений, а не сути… В целом пребывание на высоком посту потребляет интеллектуальный капитал, а не создает его». Поскольку внимание практически всех специалистов сосредоточено на периоде пребывания Киссинджера в должности госсекретаря, его личный интеллектуальный капитал – идеи, над которыми он работал с начала 1950-х по конец 1960-х гг. в Гарварде, в Совете по международным отношениям и у Рокфеллера – изучен недостаточно. Его идеи, если их правильно трактовать как новаторскую критику Realpolitik, предлагают по меньшей мере четыре важных урока во внешней политике, которые стоит изучить Обаме и его преемнику: история – ключ к пониманию противников и союзников; необходимо избегать предположений и домыслов, а также их асимметричных последствий; многие внешнеполитические решения – выбор меньшего из зол; лидерам следует с осторожностью относиться к реализму, не содержащему морали.

История – это память государств

После философии идеализма самой важной вещью, которую Киссинджер усвоил в Гарварде, была центральная роль истории в понимании проблем национальной безопасности. «Никакие серьезные выводы в изучении международных отношений – в изучении государств, действующих как единицы, – невозможны без понимания исторического контекста», – писал он в докторской диссертации, опубликованной в 1957 г. под названием «Восстановленный мир». «Память государств – это проверка истинности их политики. Чем проще опыт, тем глубже его воздействие на интерпретацию государством настоящего в свете прошлого». В конце концов Киссинджер задает вопрос: «Кто будет спорить с интерпретацией людьми их прошлого? Ведь это единственный способ смотреть в будущее, а то, что “реально” произошло, часто становится менее важным, чем восприятие произошедшего». С точки зрения политолога, государства «кажутся … факторами в системе безопасности». С точки зрения юриста, государства – постоянно меняющиеся стороны в бесконечных международных судебных процессах. На самом деле, пишет Киссинджер, все государства «считают себя выражением исторических сил. Равновесие занимает их не как конечная цель, …а как средство реализации их исторических устремлений».

В ранних работах Киссинджера неоднократно возникает тема исторического невежества американских политиков. Юристы, отмечал он в 1968 г., являются «единственной и самой главной группой в правительстве, но у них есть один недостаток – отсутствие знаний истории». С точки зрения Киссинджера, история важна дважды: как источник света, позволяющий выявить аналогии, и как определяющий фактор национального самосознания. Американцы могут сомневаться в важности истории, но, писал Киссинджер, «европейцы, живущие на континенте, который покрыт руинами как доказательством ошибочности людских ожиданий, инстинктивно чувствуют, что история сложнее системного анализа».

Неизвестное неизвестное

В отличие от многих специалистов, Киссинджер уже в начале карьеры понимал, что важные политические решения часто приходится принимать до того, как собраны все факты. «Выбор между политическими шагами основывался не на “фактах”, а на их интерпретации, – отмечал он в диссертации “Восстановленный мир”. – Это предполагало скорее моральный акт: обоснованность оценки зависела от концепции целей, а также от понимания имеющегося в наличии материала».

Позже Киссинджер сформулировал подобную идею как «проблему гипотез во внешней политике». Принятие решений, утверждал он в лекции 1963 г., «требует способности мыслить выходя за рамки известного. Оказавшись в совершенно новых реалиях, политик сталкивается с дилеммой: мало что может помочь ему принять решение, кроме его личных убеждений… Каждый государственный деятель в определенный момент вынужден делать выбор: хочет ли он ясности или готов полагаться на собственную оценку ситуации… Если политику нужны четкие доказательства, он в каком-то смысле становится заложником событий».

Если бы демократии выступили против нацистов в 1936 г., отмечал Киссинджер, «мы бы не знали сегодня, был ли Гитлер неправильно понятым националистом, были ли у него ограниченные цели или он на самом деле был маньяком. Демократии выяснили, что он на самом деле был маньяком. Они получили ясность, но за это пришлось заплатить несколькими миллионами жизней».

Такая идея приобрела особое значение в ядерный век, когда потенциальные жертвы мировой войны могли исчисляться сотнями миллионов. В том же 1963 г. в неопубликованной работе «Принятие решений в ядерном мире» Киссинджер суммировал «ужасную дилемму», стоящую перед политиком холодной войны: «Каждый политический лидер выбирает между оценкой ситуации, требующей минимума усилий, или оценкой ситуации, требующей максимума усилий. Если он оценил ситуацию, затратив минимум усилий, со временем может выясниться, что он был не прав, и ему придется заплатить за это очень высокую цену. Если он будет действовать по наитию, то никогда не сможет доказать, что его усилия были необходимы, но, возможно, это спасет его от больших бед… Если он ударит первым, то не узнает, было ли это необходимо. Если будет ждать – возможно, ему повезет, а может быть, и нет».

Ключевым аспектом проблемы гипотез является асимметричность последствий. Успешный превентивный удар не вознаграждается соразмерно полученным преимуществам, потому что, как писал Киссинджер, «в природе успешной политики заложено, что последующие поколения забывают, как легко ситуация могла сложиться совсем по-другому». Государственного деятеля, который пошел на превентивный удар, скорее будут осуждать за прямые потери, а не восхвалять за предотвращение катастрофы. Напротив, попытки выиграть время – суть политики умиротворения 1930-х гг. – совсем не обязательно приведут к катастрофе. Таким образом, затрачивание минимума усилий обычно вызывает меньшее внутреннее сопротивление.

Меньшее из зол

«Нет только хорошего и плохого, между ними еще множество оттенков», – писал молодой Киссинджер в откровенном письме родителям в 1948 году. «Реальные трагедии в жизни связаны не с выбором между хорошим и плохим», писал он, потому что «только самые бесчувственные люди выбирают заведомо плохое… Реальная дилемма – душевные муки, вызывающие агонию». Проще говоря, самый трудный выбор во внешней политике происходит меж зол, и поэтому настоящий моральный акт – выбрать меньшее зло (даже если политически это более сложно).

В 1957 г. в книге «Ядерное оружие и внешняя политика» Киссинджер, например, утверждал, что для поддержания баланса сил в холодной войне потребуется подобный сложный выбор: «Мы определенно столкнемся с ситуациями экстраординарной двойственности, такими как гражданские войны и внутренние перевороты… Безусловно, следует стремиться к предотвращению подобных событий. Но если они произойдут, мы должны найти в себе волю, чтобы действовать и брать на себя риски в ситуации, когда возможен только выбор между большим и меньшим злом. Конечно, мы не должны отступать от наших принципов, но нужно осознавать, что мы не сможем сохранить наши принципы, если погибнем».

Философская подоплека книги заключается в том, что такая отвратительная вещь, как ограниченная ядерная война, может оказаться меньшим злом, если альтернативами являются капитуляция или полное уничтожение. В последней главе Киссинджер формулирует общую теорию меньших зол, которую можно считать своего рода кредо: «Было бы удобно ограничить наши действия ситуациями, в которых наши моральные, правовые и военные позиции находятся в полной гармонии, а легитимность максимально совпадает с требованиями выживания. Но как самой сильной державе мира нам, вероятно, никогда больше не позволят простого морального выбора, на котором мы могли настаивать в более спокойном прошлом… Решение проблем подобной двойственности предполагает прежде всего моральный акт: готовность взять на себя риски за обладание неполными знаниями и за несовершенное следование собственным принципам. Настаивание на абсолютах… – рецепт бездействия».

Позже, в 1966 г., Киссинджер приводил похожие аргументы по поводу Вьетнама: «У нас нет привилегии отвечать только на те вызовы, которые льстят нашим представлениям о морали». Но к тому времени он уже понимал, что войну с Северным Вьетнамом можно завершить только путем переговоров. Соединенным Штатам, считал он, «не хватает общей концепции проведения военных операций против боевиков и в целях строительства нового государства». Готовность направить огромные ресурсы и сложная бюрократия были нецелесообразны. Мирные переговоры выглядели меньшим злом по сравнению с поспешным уходом из Южного Вьетнама или дальнейшей эскалацией военных действий США против Севера.

Иллюзия реализма

В своих работах о Меттернихе и Бисмарке – в особенности в незаконченной книге о последнем – Киссинджер явно дает понять, что считает чистый реализм во внешней политике губительным. «Общества не способны на мужество цинизма», – писал он в неопубликованной главе о Бисмарке. «Приверженность идеям о людях как атомах, об обществах как силах всегда вела к проявлению силы, разрушающей самоконтроль. Поскольку общества оперируют приблизительными величинами и не способны проводить тонкие различия, доктрина силы как средства в конечном итоге может превратить силу в конечную цель».

Разумеется, многое в стратегии Бисмарка восхищало Киссинджера. Именно изучая Бисмарка, он оценил важность умения сталкивать своих противников. По мнению Киссинджера, после объединения Германии новый европейский порядок Бисмарка держался на его способности «манипулировать обязательствами других держав так, чтобы Пруссия всегда была ближе к одной из конкурирующих сторон, чем они были между собой». В частности, Киссинджер восхищался элегантной двусмысленностью бисмарковского договора перестраховки 1887 г. – тайного соглашения, по которому Германия и Россия должны были соблюдать нейтралитет, если одна из них оказывалась втянутой в войну с третьей страной, кроме случаев нападения Германии на Францию или России на Австро-Венгрию, германского союзника, – отступление потомков Бисмарка от этого принципа привело к фатальной закостенелости европейской дипломатии. Тем не менее в эссе «Белый революционер» Киссинджер утверждал, что Бисмарк со своим дарвинистским взглядом на международные отношения как на аморальную борьбу за выживание должен был потерпеть неудачу в институционализации своих геополитических достижений.

Главная проблема демократической эпохи, по мнению Киссинджера, заключается в том, что люди склонны предпочитать харизматичных лидеров искусным государственным деятелям. «Обещания пророка, – писал Киссинджер в диссертации “Восстановленный мир”, – это невыполнимые советы… [Но] утопии могут быть реализованы только в процессе уравнивания и дезорганизации, который размывает любые системы обязательств, … [при этом] полностью полагаться на моральную чистоту индивидуума значит отказаться от возможности устанавливать ограничения». В борьбе с пророком Киссинджер становится на сторону государственного деятеля, который «всегда должен оставаться подозрительным к таким усилиям не потому, что он владеет навыками манипулирования, а потому, что должен быть готов к наихудшим обстоятельствам». Отчасти трагедия государственного деятеля заключается в том, что ему всегда приходится быть в меньшинстве, потому что «людей вдохновляет не равновесие, а универсальность, не безопасность, а бессмертие».

Что показали семидесятые

Во многих отношениях опыт Киссинджера в правительстве слишком точно иллюстрирует последний пункт. Сначала пресса превозносила его как «Супер К», позже он стал объектом едких нападок левых и правых: первые обвиняли его в военных преступлениях в странах третьего мира, вторые считали, что он идет на уступки Кремлю. Возможно, из-за этого почти нет свидетельств того, что внешнеполитические идеи Киссинджера институционализировали или хотя бы запомнили.

«Нет такой вещи, как американская внешняя политика», – писал Киссинджер в эссе, опубликованном в 1968 году. Есть только «серия шагов, давших определенный результат», который, возможно, и не планировался, но «исследовательские и разведывательные организации, как иностранные, так и национальные, пытаются придать им рациональность и последовательность, … которых там просто не было». То же самое вполне можно сказать и сегодня, спустя более чем 40 лет. Данное Киссинджером объяснение отсутствия стратегической последовательности базируется на патологиях современной демократии. В отличие от лидеров XIX века, объясняет он, «типичный политический лидер современного управленческого общества – человек с сильной волей, обладающий незаурядными способностями добиться своего избрания, но не имеющий представления о том, что будет делать, когда займет пост». То же самое, опять же, можно сказать и сегодня.

Обама и его советники не имеют склонности к истории. Одна из самых запомнившихся острот президентской кампании 2012 г. – замечание Обамы, высмеивавшего своего оппонента-республиканца Митта Ромни: «Это звонок из 1980-х – просят вернуть их внешнюю политику, но холодная война закончилась 20 лет назад». Это был ответ на заявление Ромни о том, что Россия – «наш геополитический противник номер один». Однако спустя всего 17 месяцев Россия аннексировала Крым, нарушив международное право. Заявление Обамы в январе 2014 г. о том, что ему «не нужен Джордж Кеннан прямо сейчас», вскоре стало звучать фальшиво.

Однако, возможно, это был звонок не из 1980-х, а из 1970-х. Тогда, как и сейчас, американская экономика пережила серьезное потрясение, имевшее длительные последствия. Можно провести аналогию между нефтяным шоком 1973 г. и банковским кризисом 2008 года. Как и Ричард Никсон, Обама получил в наследство от предшественника войну, которая не была проиграна в военном смысле, но стала в высшей степени непопулярной в стране. Ирак стал Вьетнамом нынешнего поколения с той разницей, что благодаря таким командующим, как Дэвид Петрэус и Стэнли Маккристал, Обама унаследовал войну, которая выигрывалась.

Опять же, как Никсон, Обама столкнулся с Россией, которая заинтересована в теплых отношениях значительно меньше, чем иногда притворяется: легко забыть, что советский лидер Леонид Брежнев в расцвете своих сил был фигурой, аналогичной Путину, и стремился обладать властью не только вокруг России, но и во всем мире. И как Никсон, Обама столкнулся с тем, что европейскими и азиатскими союзниками чрезвычайно трудно управлять. Сегодня западные европейцы тратят на оборону даже меньшую долю национального дохода, чем в 1970-е годы. Они забыли старое высказывание Киссинджера: «Всякий раз, когда мир – понимаемый как избегание войны – становился главной целью одной державы или целой группы, он оказывался во власти самого безжалостного члена международного сообщества». Азиаты, в свою очередь, движутся в противоположном направлении, разрабатывая собственные военные стратегии, чтобы противодействовать подъему Китая, так как полагают, что объявленный Обамой поворот к Азии – обман. А Ближний Восток остается такой же пороховой бочкой, как и во времена Киссинджера-госсекретаря.

Что бы ни говорили о внешней политике администраций Никсона и Форда, нельзя отрицать, что с самого начала своей карьеры как советника по национальной безопасности Киссинджер по крайней мере разработал стратегические рамки, в которых США могли реагировать на возникавшие вызовы, и каждый компонент этой стратегии базировался на четырех принципах, перечисленных выше.

Стратегия, которую Киссинджер начал формулировать в середине 1960-х гг., имела три ключевых компонента. Во-первых, он стремился возродить трансатлантический альянс с Западной Европой. Чтобы противодействовать мощным, но интроспективным силам западноевропейской интеграции и западногерманской «Восточной политики», он пытался оживить двусторонние отношения между США и тремя основными европейскими державами: Францией, Германией и Великобританией. Во-вторых, он стремился наполнить содержанием концепцию разрядки, находя возможности сотрудничества между Соединенными Штатами и Советским Союзом, не в последнюю очередь в сфере контроля над стратегическими вооружениями, но при этом не отступая от фундаментального принципа, что советской экспансии нужно сопротивляться, а советскую мощь – сдерживать. Наконец, и это главное, он начал понимать, что, несмотря на очевидный революционный характер, Китайскую Народную Республику можно вовлечь в баланс сил, а советско-китайский антагонизм использовать, чтобы США оказались ближе к каждой из соперничающих сторон, чем они были между собой. Критики Киссинджера долгое время придирались к тактике, которую он использовал для реализации этой стратегии, особенно в странах, которые он считал второстепенными. Но они не могли отрицать, что стратегическая концепция существовала. Сегодня мы видим плоды почти семилетнего отсутствия стратегии.

Американские политики (и не только в нынешней администрации) слишком долго недооценивали значение истории в самосознании наций. Одно за другим они принимали решения, не понимая значения проблемы гипотез, иногда недооценивая выгоды превентивного шага, а иногда недооценивая последствия бездействия. Они уклонялись от трудного выбора между несоразмерными видами зла и, прикрываясь высокопарными речами, на практике использовали циничный реализм, которому всегда будет недоставать легитимности как в стране, так и за границей. По всем этим причинам Соединенные Штаты оказались практически в такой же стратегической неразберихе, как и в конце 1968 года. Киссинджеровский подход очень нужен. Но сначала политики – и общество – должны понять значение Киссинджера.

США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 октября 2015 > № 1522498 Найалл Фергюсон


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter