Всего новостей: 2657509, выбрано 2 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное ?
Личные списки ?
Списков нет

Фриман Чез в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Фриман Чез в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
США. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 сентября 2016 > № 1892016 Чез Фриман

Все рушится

Америка, Европа в новом мировом беспорядке

Чез Фриман – cтарший научный советник Института мировой и публичной политики имени Уотсона в Университете Брауна, в прошлом – высокопоставленный дипломат и сотрудник Пентагона, переводчик.

Резюме: Мудрое американское государство приветствовало бы участие России в управлении Европой и евразийским материком, а не сопротивлялось ему. Включение Франции в «европейский концерт» после Наполеона показало, как вовлечение обеспечивает мир.

Все рушится, основа расшаталась,
Мир захлестнули волны беззаконья.
Уильям Батлер Йейтс, 1919 год

В Европе, Америке и некоторых регионах Азии царит ощущение надвигающейся опасности и смутной тревоги о будущем. Наблюдаются неприятные тенденции на фоне политического паралича. Расцветает демагогия, и в воздухе витает смрадный дух фашизма.

Особенно расстраивает то, что творится в американской политике. Народ Америки начинает запоздалую дискуссию о роли Соединенных Штатов в мире. Нам, американцам, следовало бы затеять ее 25 лет назад, когда распался Советский Союз и закончилась холодная война. Сегодня мы спорим о курсе на международной арене в обстоятельствах обескураживающей неопределенности в мировой политике и экономике. Мало кто вспоминает сейчас оптимизм, царивший после объединения Германии, когда Европа стала единой и свободной, Китай присоединился к капиталистическому миру, а Россия стремилась к демократизации и переходу к рыночной экономике.

Синдром нехватки врага

Итоги американской внешней политики за годы, прошедшие после тех знаменательных событий, не вызывают восторгов. Меньшинство считает, что нам нужно энергичнее и последовательнее применять силу, но большинство уверено в контрпродуктивности последних военных операций США. Растущее число американцев скептически относятся к военным интервенциям за рубежом. В мире многомерных неопределенностей предлагается выбрать одно из двух. Вы за или против использования Соединенными Штатами военной силы? Между тем в сложном мире странно ожидать простых решений. Дебаты разгораются на фоне предвыборной кампании, которая подстегивается тем, что нарастает недовольство состоянием дел внутри страны, а внешнеполитическая проблематика затрагивается лишь косвенно. Дискуссия о целях и обязанностях Америки на международной арене только начинается. Она ведется непоследовательно, озадачивая граждан страны и вызывая тревогу у ее союзников, партнеров и друзей за рубежом.

Американцы затрудняются сформулировать альтернативные подходы к внешней политике, но не хотят сохранения прежнего положения. Они могут по-разному понимать, что значит это самое «сохранение прежнего положения». Но каким бы оно ни было, люди желают перемен. И европейцы в этом смысле, похоже, не слишком отличаются от американцев.

Все понимают, что происходит серьезный сдвиг в распределении мирового богатства и силы. Пустые лозунги вместо новых подходов к решению острых вопросов: как управлять границами и что делать с потоками иммигрантов, как наладить внешнюю торговлю и инвестиции и выстроить отношения с союзниками и недружественными странами, наконец, что происходит с мировым порядком… Система демонстрирует явные признаки нездоровья – и в Европе, и в Америке. Еще больше неопределенности возникает из-за экономической депрессии (которая порождена курсом, зашедшим в тупик), неспособности законодательной власти выработать действенную налоговую политику, радикальной, но непродуктивной финансовой линии, распространения авторитаризма, нового витка противостояния между Западом и Россией и словесных перепалок между амбициозными, но интеллектуально ущербными деятелями в Америке и Европе.

Крушение Pax Americana вносит немалую лепту в установление нового мирового беспорядка. Это нервирует американцев, союзников и партнеров США за рубежом. Более того, это приводит в замешательство и противников Америки. Однако в стране нет единого мнения о том, кого считать ее врагами, и тем более общего понимания, чего они добиваются.

После исчезновения мессианского тоталитаризма у американцев развился синдром нехватки врага. Это щекотливая ситуация дезориентации в мировом пространстве, когда у военно-промышленного комплекса нет больше очевидного противника, на нейтрализацию которого следует направлять все силы. Европейский подход к государственному управлению традиционно допускал, что союзники в одних вопросах могут быть противниками в других, что военная мощь сама по себе не дает ответа на многие вопросы, а долговременные интересы могут потребовать временной жертвы. И зачастую разумнее искать примирения с теми, кто стремится к ограниченным переменам существующего порядка, нежели скатываться к конфронтации. Но эти идеи в новинку для американцев, воспитанных на международных отношениях времен холодной войны, когда дипломатия больше напоминала позиционную войну, нежели маневренные боевые действия.

Во многих отношениях длительное соперничество с Советским Союзом привело Соединенные Штаты к стратегическому перекосу в одну сторону. Вашингтон научился использовать военное сдерживание и наказания с помощью санкций, но не продумывать дипломатические ходы, чтобы устранить источники разногласий, создающие опасности, которые он стремится отвратить. А сдерживание проблематично не только потому, что чревато риском случайной войны и не всегда срабатывает, но и потому, что замораживает потенциальные конфликты, вместо того чтобы устранять их причины. Сдерживание предотвращает опасную конфронтацию, выигрывая время для дипломатических действий. Но без дипломатии оно просто откладывает решение на более поздний срок, когда одна или другая сторона получит преимущества. Это вполне вероятно, если учесть, что баланс сил быстро меняется, особенно в Индийско-Тихоокеанском регионе.

Похоже, американцы начинают понимать, что разрешение базовых проблем, подталкивающих противоборствующие стороны к коллизии, может быть лучшим способом сохранения мира, нежели попытка управлять рисками с помощью угроз применить силу. Если это действительно так, то можно лишь приветствовать подобную эволюцию в мышлении. Такие перемены означают новые возможности для союзников и партнеров США использовать все еще колоссальную мощь Америки для формирования иного будущего, чем то, к которому способен привести нынешний мировой беспорядок.

Эпоха деловых отношений

Но, с точки зрения американцев, европейские союзники кажутся запутавшимися больше, чем когда-либо. Европейцы говорят на многих языках и совершенно вразнобой. Поддержка британцами на референдуме выхода из Евросоюза только усугубила общее замешательство. «Брексит» может вдребезги разбить послевоенный порядок в Европе, устранить британцев в качестве посредников между США и «континентом», нанести смертельный удар по особым отношениям Великобритании и с теми, и с другим. Все это, равно как и непродуманные предложения по пересмотру отношений с атлантическими и тихоокеанскими союзниками, режима мировой торговли, отношений с Россией и Китаем, так или иначе муссируется во время избирательной кампании в Соединенных Штатах.

Все больше американцев понимают, что, если США не будут прислушиваться к своим союзникам, они со временем всех их растеряют. Однако некоторые задаются вопросом, как страны, которые сравнительно мало тратят на свою оборону, предпочитая доверять ее дяде Сэму, могут считаться «союзниками» и нашей ровней, а не «протекторатами». Союзников связывают друг с другом взаимные обязательства, а не односторонняя зависимость. Расплывчатость понятия «союзник» скрывает тот факт, что в Азии и на Ближнем Востоке у Соединенных Штатов есть подопечные и сателлиты или зависимые государства, которые они взяли под защиту, но не «союзники», приверженные идее совместной обороны.

Американцы всегда хотели видеть в европейцах надежных союзников, а не наместников или адъютантов, и тем более не раболепных подхалимов. Вот почему они с таким воодушевлением поддержали «европейский проект». Теперь, когда усилия по объединению Старого Света терпят неудачу, тает и надежда на то, что Европа избежит возврата к дисбалансу сил, а также политическим и экономическим кризисам, которые трижды в течение прошлого века потребовали от США решительных действий и ввода войск на европейский континент.

Откровенно говоря, чтобы американцы и дальше считали Европу своим союзником и прислушивались к ее мнению, европейцам необходимо изменить ожидания от себя и Америки. Им нужно больше делать для собственной обороны, выработать и сформулировать последовательную позицию относительно того, чего они хотят и чего не хотят от Соединенных Штатов в плане дополнения своего военного потенциала. Им надо убедить американский народ, что активная поддержка Европы – в интересах Соединенных Штатов (то же можно сказать и об азиатских партнерах США, таких как Япония и Южная Корея). Хорошо это или плохо, но мир вступил в эпоху деловых отношений. Закончилось время коалиций, основанных на конфронтации с общим глобальным противником или взаимной приверженности общим стратегическим интересам и представлениям.

Призыв пересмотреть, реструктурировать и тщательно аргументировать гарантии, которые Америка дает другим странам в сфере обороны, – напоминание о том, что на протяжении 160 лет Соединенные Штаты тщательно избегали «альянсов, связывающих по рукам и ногам». Страна отказалась от этого принципа только в 1949 г., когда США с Канадой и десятью европейскими странами объединились в НАТО. Тогда Вашингтон стремился противодействовать угрозе сталинского СССР, который мог пытаться доминировать в Европе, а, вероятно, и завоевать европейские страны и весь мир в Восточном полушарии, аккумулировав в Старом Свете такую мощь, которая стала бы экзистенциальным вызовом Новому Свету. Но Советского Союза больше нет. Несмотря на попытки представить Россию безжалостным хищником, Европа сегодня не сталкивается с угрозами, сопоставимыми с теми, что исходили от СССР.

С помощью американцев Европа восстановилась после Второй мировой войны и упрочила свою демократическую политическую культуру. После окончания холодной войны она уже четверть века наслаждается миром, благоденствием и распространением власти закона. Европа может быть намного меньше, чем сумма ее частей, но она не слаба. Население одних только европейских стран – членов НАТО в четыре раза превышает население России, а их совокупный ВВП в девять раз больше российского. Их расходы на оборону не дотягивают до целевых военных бюджетов для государств НАТО, тем не менее они тратят на оборону как минимум в три раза больше России. Вооруженные силы некоторых европейских стран выглядят достаточно грозно и кажутся эффективными. В настоящее время никто не требует от европейцев и дальше полагаться в основном на возможности США в деле собственной обороны. В этих обстоятельствах вряд ли стоит удивляться, что все больше американцев считают, что в Атлантическом альянсе давно уже следует изменить баланс.

Некоторые интересуются: «Если НАТО все еще единственный ответ, то на какие вопросы?» Вместе с тем большинство американцев вовсе не стремятся к размежеванию с Европой – они лишь добиваются большего равенства в совместном возведении архитектуры атлантической безопасности. А все потому, что три войны ХХ века (две горячих и одна холодная) наглядно продемонстрировали следующее:

Европа и Америка находятся в одной и той же геополитической зоне, где безопасность и благополучие каждого неразрывно связаны с благополучием других.

Для поддержания сотрудничества в сфере безопасности и сохранения мира между европейцами нужна общеевропейская система безопасности.

Америке надо быть звеном в этой структуре для защиты своих жизненно важных интересов, которые заключаются в стабильности Европы и Евразии.

Европе требуется участие Америки в ее архитектуре безопасности, чтобы не допустить доминирования крупнейшей европейской державы – Германии, а также позволить найти баланс с Россией и мирно сосуществовать с ней.

Эти реалии создают неизбежную базу для трансатлантического сотрудничества, но сами по себе не обладают исполнительной силой, поскольку подрываются «Брекситом» и аналогичными деструктивными тенденциями в некоторых странах Европы. Объективно существующие реалии не ведут автоматически к сотрудничеству в сфере безопасности, взаимодействию с Россией или Турцией либо стабилизации согласованных границ между Европой и Евразией. Чтобы добиться необходимых договоренностей, требуется искусство государственного управления, которое явно отсутствовало после окончания холодной войны.

Австрийский путь для Украины

Мир и стабильность требуют, чтобы Европа и Россия были одинаково заинтересованы в единой, процветающей и независимой Украине. Такая Украина никогда не воплотится в жизнь, если обе стороны не проявят сдержанности и не обретут спокойствия. За образец можно взять Австрийский государственный договор (1955), в котором Австрийская республика была провозглашена суверенным, демократическим государством, оберегающим права этнических меньшинств. Австрия закрепила свою свободу, провозгласив постоянный нейтралитет по отношению к Востоку и Западу и создав внушающий уважение оборонительный потенциал. Если Вена добилась этого в разгар холодной войны, то же возможно и для Киева в гораздо менее конфронтационной обстановке.

В интересах всех, и особенно самих украинцев, было бы превратить Украину в буфер, зону безопасности и мост между Европой и Россией. Европейцы и россияне убедительно доказали, что готовы расстроить любые попытки другой стороны и покончить со стремлением оппонента интегрировать Украину или доминировать в этом государстве. Соединенные Штаты продемонстрировали готовность поддержать Европу в военном отношении, если потребуется отразить вторжение России на Украину. В итоге все в тупике, который можно рассматривать и как возможность. Обе стороны исчерпали меры принуждения. Никто не может надеяться на существенные дивиденды от продолжения конкуренции за господство на Украине. Эскалация конфронтации между НАТО и Россией рискованна и стоит недешево. Она никого не приведет к желаемому результату. Лучший из возможных вариантов – договориться о взаимных гарантиях независимости и нейтралитета Украины, как это было сделано в отношении Австрии.

Но если у Европы и России не будет общего видения выхода из тупика, ситуация неопределенности законсервируется. Это тот самый случай, когда уместна большая сделка. Взаимный отвод войск и реформы, оговоренные в Минских соглашениях, могут стать отправной точкой дипломатического процесса с целью закрепления будущего места независимой Украины между Европой и Россией. Как и в случае Минских договоренностей, Европа, а не Америка лучше подходит для разработки необходимой концепции и руководства этим процессом, который должен стать частью более широкого плана сотрудничества по безопасности в Старом Свете.

Вовлечение вместо исключения

Если бы американское государство проявило мудрость, ему следовало бы приветствовать российское участие в делах Европы и евразийского континента, а не сопротивляться ему. Есть множество действующих структур и институтов, в их числе ОБСЕ, Совет Россия–НАТО, Совет Европы, Шанхайская организация сотрудничества и другие. Включение постреволюционной Франции в Европейский концерт после наполеоновских войн показало, что вовлечение бывших неприятелей в процесс принятия решений содействует долгосрочному миру и стабильности. Исключение из европейских институтов Германии после Вильгельма и России после царизма по итогам Первой мировой войны не привело ни к чему хорошему. Этот опыт должен убедить нынешних политиков в том, как опасно исключать великие державы из управления мировой политикой. Это их законное право и интерес. Соединенным Штатам, Европе и России необходимо также приспособиться к жизни в новом мире, где Китай и Индия наравне с Японией претендуют на роль ведущих азиатских держав, присутствующих на международной арене. Особенно трудно осознание новых реалий дается США. Америка доминировала в западной части Тихоокеанского бассейна 71 год и привыкла к роли хранителя общих благ и незаменимого арбитра в разрешении споров. Теперь же ей придется смириться с усиливающимся Китаем, более уверенной Индией и более независимой Японией.

Существующие объединения, такие как АСЕАН, расколоты и неэффективны в деле управления данным регионом. Смещение баланса сил в Азиатско-Тихоокеанском регионе в основном определяется экономикой. Однако так называемый американский «поворот к Азии» сводится исключительно к мерам военного характера. США, Япония и Китай громогласно заявляют о разных проблемах, думая, что обсуждают одно и то же. Однако на фоне наигранных и эмоциональных выступлений разворачивается постепенный процесс «притирки» в спорах по поводу морских акваторий, в котором Соединенные Штаты не являются одной из сторон.

Колоссальная асимметрия между тем, что поставлено на карту для Китая и США, крайне опасна. Если перефразировать меткие замечания Бисмарка о Балканах, сделанные им за 26 лет до начала Первой мировой войны, все рифы, скалы и наносные острова там не стоят жизни одного морского пехотинца США. Но если в Азии разразится еще одна война, это случится из-за какой-нибудь мелочи в Южно-Китайском или Восточно-Китайском море. Иногда войны вспыхивают, даже когда в них нет никакого смысла. В Азии, как и в Европе, существует безотлагательная потребность в дипломатии для замены военных авантюр, которые ничего не решают, но подвергают мир слишком большому риску.

Противодействуя России на Западе и Китаю на Востоке, Вашингтон подталкивает эти страны к сближению. Чтобы не допустить российско-китайского партнерства, Япония обхаживает Россию, но не слишком успешно. КНР налаживает связи с Европой. В то же время Китай, Европа, Япония, Россия и Соединенные Штаты флиртуют с Индией, которая набивает себе цену. Мы вступили в мир множества конкурирующих центров силы и региональных балансов, где дальновидность, прозорливость и дипломатическая маневренность ценятся на вес золота. За исключением Индии, ни одна другая держава сегодня не демонстрирует этих качеств.

Это глобальный контекст, в котором Китай предложил связать всю евразийскую сушу сетью дорог, железнодорожных путей, трубопроводов, телекоммуникационных линий, портов, аэропортов и зон промышленного развития. Если будет реализована китайская инициатива «Один пояс, один путь» (ОПОП), появится гигантское пространство экономического и межкультурного обмена, снизятся барьеры для международного сотрудничества в зоне, объединяющей 65 стран, где проживает 70% населения планеты и производится более 40% мирового ВВП. Эти страны обеспечивают более половины нынешнего экономического роста в мире. Оценочная стоимость проектов, уже существующих на бумаге, по меньшей мере в 11 раз превышает стоимость плана Маршалла.

Колоссальные инфраструктурные проекты сулят резкое повышение скорости транспортного сообщения и телекоммуникаций, снижение себестоимости и создание огромного количества новых рабочих мест. Они объединят Россию и Центральную Азию с Китаем и Европой, а Южная Азия будет связана по суше и морю с новыми портами и аэропортами. Программа «Один пояс, один путь» изменит баланс между сухопутной и морской силой, в том числе в арктических регионах, которые становятся доступными вследствие изменения климата.

По сути ОПОП – крупнейший комплекс инженерно-технических проектов, когда-либо предпринимавшихся человечеством. Его потенциал по преобразованию мировой геоэкономики и политики пропорционален масштабам. Он создаст несравненно большее пространство для мирного сотрудничества и конкуренции, чем смогла какая-либо империя за всю историю, и сделает это без помощи военной силы или завоеваний. Тем самым Китай предлагает противоядие от стратегической близорукости, милитаризма и финансовых игр, толкающих нас к новому мировому беспорядку. Это альтернатива «сохранению прежнего положения», которую миру следует приветствовать и принять.

США. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 сентября 2016 > № 1892016 Чез Фриман

Полная версия — платный доступ ?


США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 октября 2015 > № 1522500 Чез Фриман

Дипломатия – утраченное искусство?

Чез Фриман

Куда девалось американское мастерство в международных отношениях

Чез Фриман – председатель совета директоров компании Projects International, Inc. В прошлом дипломат и сотрудник Пентагона, переводчик. Удостоен многочисленных наград, популярный публичный оратор и автор пяти книг.

Резюме Предполагаемая цель санкций – принудить к покорности страну, против которой они вводятся. Но после введения они становится не средством, а целью. Поэтому их успех измеряется тем, сколько неприятностей и лишений мы сумели доставить противнику.

Покойный Артур Голдберг, член Верховного суда и посол США в ООН, однажды сказал, что «дипломаты к решению каждого вопроса подходят с открытым… ртом». Это в полной мере относится к ООН, где бал правят демонстрация позиций и ее нечестивый близнец – декларативная дипломатия. Но суть дипломатии не в говорильне, а в поиске общего фундамента путем внимательного, с открытым умом, выслушивания того, что говорят и о чем умалчивают собеседники, и в ответственных действиях, которые за этим следуют. Дипломатия позволяет странам продвигать свои интересы и разрешать проблемы с иностранцами, почти не прибегая к силовым решениям. Она стоит на страже внутреннего спокойствия и благоденствия без бряцанья оружием. Способствует нахождению взаимоприемлемых вариантов достижения временного, но действенного согласия между разными культурами. Дипломатия – это перевод национальной стратегии в тактическую плоскость для достижения политических, экономических и военных преимуществ без применения силы. Это форпост на страже национальной безопасности и обороны. Провал дипломатической миссии может означать войну со всеми ее ужасами.

Но дипломатия – это не просто альтернатива войне. Она не заканчивается с началом войны. Когда война оказывается необходимой для корректировки отношений с другими государствами или народами, именно дипломатия должна облечь итог боевых действий в новые соглашения о сотрудничестве для построения новых отношений и нового мира. Необходимо, чтобы побежденные нации примирились с поражением и чтобы был заложен фундамент нового, более стабильного статус-кво. Следовательно, по любым меркам искусная дипломатия жизненно важна для обеспечения мощи, богатства и благополучия страны. На глубочайшем уровне дипломатия – это тонкая стратегическая деятельность, которая сводится к пересмотру имеющихся условий, восприятия и параметров международных проблем. Необходимо таким образом скорректировать национальные интересы других стран, чтобы им казалось, будто они стоят на страже собственных интересов, тогда как в действительности будут делать то, что вы им рекомендуете. При этом не должно казаться, будто они капитулировали перед иностранной державой или идут у нее на поводу.

Дипломатия – искусство принуждения других играть в вашу игру по вашим правилам. Судя по тому, какая сложная обстановка сложилась после окончания холодной войны, США мало что понимают в дипломатии и не овладели этим искусством.

Упоение мощью и милитаризация сознания

С тех пор как распад Советского Союза освободил американцев от страха перед ядерным Армагеддоном, Соединенные Штаты во внешней политике полагаются почти исключительно на экономические санкции, военное сдерживание и силу. Эти меры – отнюдь не единственное оружие в арсенале государственного управления. Однако американцы больше не задаются целью снискать уважение других стран собственным примером или посредством вежливого убеждения и быть лидером на мировой политической арене. Они не стремятся за счет этого добиться от других желательного курса, не дорожат своим престижем, не опекают слабые страны, не помогают им строить государственные институты и не дают достаточно стимулов для «хорошего» поведения. В Вашингтоне угроза применения силы стала первым, а не последним внешнеполитическим инструментом. Мы, американцы, выбрали принудительные меры в качестве инструмента влияния (по умолчанию) на другие страны, будь то союзники, друзья, противники или враги.

Для большинства представителей нашей политической элиты подавляющее военное и экономическое превосходство США оправдывает отказ от убеждения упрямых иностранцев в пользу их принуждения к повиновению. Мы привычно бряцаем оружием в ответ на любые вызовы вместо того, чтобы инициировать решение проблем, создающих эти вызовы. Подобный подход снижает, а не повышает уровень нашей безопасности; в то же время мы обременяем будущие поколения разрушительным государственным долгом. Применяя такую тактику, мы нервируем союзников, но не сдерживаем противников, дестабилизируя целые регионы, умножая число врагов и воздвигая стену отчуждения с друзьями.

Южная Америка больше не прислушивается к нам. Россия снова заняла враждебную позицию. Европа высказывает сомнения в наших суждениях, громко выражает свою обеспокоенность американской воинственностью и дистанцируется от нашего политического руководства. Распадающийся на части Ближний Восток преисполнен мстительного презрения к Соединенным Штатам. Африка нас игнорирует. Индия не отвечает взаимностью на наше страстное желание строить с ней дружеские отношения. Китай давно считает, что мы не можем смириться с его усилением, и сосредоточен на противодействии нашим попыткам помешать его экономическому росту. Япония пересматривает свой внутренний кодекс самурая.

Некоторые говорят, что все это – следствие недостаточной жесткости во внешней политике. Они полагают, что мы должны бомбить враждебные режимы или убивать тех, с кем мы не согласны, с помощью беспилотников, не заботясь о сопутствующих разрушениях, если хотим, чтобы нас воспринимали всерьез. В действительности же мы пока доказали лишь то, что если проявлять безразличие к чужим интересам и навязывать свое мнение, можно легко настроить против себя почти всех.

За пределами нашей страны практически никто не сомневается в военной доблести американцев и в их готовности сеять шок и трепет. Во Вьетнаме, Кувейте, Афганистане, Ираке и многих других странах американцы ярко продемонстрировали свое военно-политическое упрямство и готовность нанести огромный ущерб тем, кто, как нам кажется, настроен против нас. Тем не менее мы сами все еще сомневаемся в собственной доблести и одержимы идеей доказать себе и другим, что мы «крутые». Однако никакого дефицита веры в жесткость американцев не существует. Вопрос в том, насколько мудра наша политика и насколько планы военных кампаний, облеченные в привлекательную риторику для внутренней аудитории, способны сделать мир более совместимым с нашими интересами и ценностями.

В последние годы Соединенные Штаты убили несчетное множество людей в войнах и атаках на террористов с использованием БПЛА в Западной Азии и Северной Африке. В этих военных кампаниях пролилась кровь наших солдат, лишившихся жизни или оставшихся инвалидами до конца своих дней, тогда как наша экономика не получила столь необходимых ей инвестиций. Эти демонстрации американской силы и решительности причинили колоссальную боль и страдания другим народам, но не сделали их послушными нашей воле. Интервенции на суше или удары с воздуха не обеспечили более высокий уровень безопасности для нас или наших союзников, но умножили число врагов, усугубили их ненависть и увеличили угрозу для нашей родины, наших граждан и друзей за рубежом.

Именно из-за милитаризации сознания и из-за того, что мы смотрим на мир через прицелы ракет, реакция большей части американской политической элиты на многократно продемонстрированную неэффективность силового решения вопросов сводится к заявлению, что успех был бы гарантирован в случае еще более массированного применения силы. Но использование вооруженных сил для разрешения конфликтных ситуаций не останавливает динамичные изменения в мировом и региональном распределении экономической, военной и политической мощи. Нет оснований полагать, что еще большая воинственность дала бы лучшие результаты. Большинство американцев это понимают. Простые люди скептически смотрят на стремление военно-промышленного комплекса и агрессивно настроенных конгрессменов навязать народу неоконсервативную повестку дня. Люди не хотят ставить будущее нации в зависимость от быстро разрушающегося статус-кво послевоенного мира.

Грани исключительности

Политическая культура каждого народа – продукт его исторического опыта. Политика США в области безопасности, как нередко случается и с другими странами, руководствуется непроверенными предрассудками, почерпнутыми из нашей истории с ее особенностями. В целом такие убеждения на подсознательном уровне формируют доктрину, которая становится непререкаемой догмой. Сегодня целые легионы ученых зарабатывают себе на кусок хлеба, исследуя для Министерства обороны практическое применение этой догмы. Они разработали для военно-промышленного комплекса целую интеллектуальную надстройку в виде бесконечного разнообразия сценариев применения силы. (Никто не ожидает от Госдепартамента поддержки исследований менее властных и жестких подходов к внешней политике. У него нет ни денег, ни желания оправдать свое основное назначение, спонсируя разработку дипломатической доктрины.)

Американцы правы, считая свою страну исключительной. Среди прочего, наш опыт участия в вооруженном конфликте, а также понимание связи между силой и дипломатией являются уникальными – можно даже сказать, «аномальными». То же касается и нашего подхода к войне, миру и внешним связям.

Война – крайний аргумент в отношениях между государствами и народами. Иногда ее целью является захват и подчинение населения других стран. Однако чаще всего война – это средство устранения воображаемых угроз, отражения агрессии, восстановления баланса сил, принуждения к согласию на изменение границ или изменение плохого поведения противника. Война не заканчивается до тех пор, пока побежденные не признают поражение и не смирятся с новыми обстоятельствами. Войны обычно завершаются переговорами, направленными на претворение исхода военных действий во взаимно согласованные политические договоренности, которые вводят новый политический порядок. Но войны Соединенных Штатов – это нечто особенное.

В нашей Гражданской войне, Первой и Второй мировых войнах и холодной войне США стремились добиться «безусловной капитуляции» противника, побежденным навязывался мир, но не делалось ничего для морального, политического и экономического восстановления. Малые войны XX века не избавили американцев от этого странного игнорирования других моделей военных операций с ограниченными целями. Война в Корее закончилась вничью, и до сих пор перемирие 1953 г. не претворено в прочный мир. Во Вьетнаме мы потерпели поражение. В Гренаде (1983 г.), Панаме (1989 г.) и Ираке (2003 г.) добились смены режима, но не договорились об условиях прекращения войны и установления мира.

У американцев не было в последнее время опыта окончания войн путем переговоров с побежденными странами, что являлось нормой на протяжении всей истории человечества. Мы склонны считать успехом в войне нанесение достаточного урона противнику, чтобы, ничем не рискуя, растоптать его достоинство, отказав в серьезном отношении или вовлечении в мирный процесс. Наши войны обычно планируются как военные кампании, преследующие чисто военные цели. При этом мы мало задумываемся о том, как выстроить международные отношения после завершения конфликта или как использовать политические возможности, которые могут появиться благодаря продемонстрированной военной мощи. Как правило, мы не конкретизируем цели войны или план переговоров, чтобы добиться принятия побежденным противником наших условий окончания боевых действий.

Отсутствие четко сформулированных целей, которых предстоит добиться с помощью военных операций, позволяет нашим политикам менять цели по ходу дела. Это почти неизбежно приводит к затягиванию боевых действий. Нашим вооруженным силам приходится преследовать слишком расплывчатые цели, которые так и не обретают точных очертаний. Поскольку условия победы четко не определены, наши солдаты, морские пехотинцы, летчики, капитаны кораблей не могут определенно сказать, когда их миссия выполнена и когда можно, наконец, остановиться.

Привычка не ставить конкретные политические задачи перед армией также означает, что в нашем случае война в меньшей степени – «продолжение политики другими средствами» (по определению Клаузевица) – и в большей степени брутальное и непосредственное наказание врагов. Наказывая их, мы даже не имеем четкого представления о том, как они смогут усвоить какие-то уроки из той трепки, что мы им устраиваем. Наше хроническое невнимание к условиям окончания войны означает, что победы США на поле боя редко претворяются в мирное урегулирование и вознаграждаются стабильностью и продолжительным миром.

Вооруженные силы в высшей степени профессиональны и предельно действенны в искусстве подавления и уничтожения неприятеля. Но их надежды на то, что политики что-то извлекут из уязвимости противника, которой они добиваются, практически никогда не сбываются. Почти все нынешние гражданские политики – непрофессионалы, получившие посты благодаря поддержке победившей партии. Их неопытность, теории принуждающей дипломатии, которые они изучали в университете, традиционное отчуждение американских дипломатов от военных операций и наша нынешняя чрезвычайно милитаризованная политическая культура – все способствует тому, что дипломатия бездействует, когда она должна быть наиболее активной – после окончания боевых действий.

Так, победа в войне по освобождению Кувейта в 1991 г. не была претворена в такие условия мирного соглашения, которые Саддам Хусейн и его режим обязались бы соблюдать и уважать. Вместо этого мы ждали от ООН принятия общей резолюции, вводящей жесткие ограничения суверенитета Ирака, включая инспекции, репарации и демилитаризацию некоторых территорий. Саддам не взял на себя явных обязательств выполнить эти требования. Он игнорировал их настолько, насколько это могло сойти ему с рук. Война по-настоящему так и не закончилась. Во время повторного вторжения в Ирак в 2003 г. американские стратеги исходили из того, что военная победа автоматически принесет мир на иракскую землю. Американцы не оставили в Ираке компетентную власть, которая могла бы принять новые условия и поддерживать стабильность. Правительство США не разработало никакого механизма для перевода успеха на поле боя в легитимный новый порядок и прочный мир в Ираке. Мы руководствовались исторически развившимся, сугубо американским постулатом, будто естественная кульминация войны – это безоговорочная капитуляция противника и его моральная «перезагрузка». Госдепартамент не участвовал в процессе планирования. Понятие о том, что для окончания войны на условиях, которые могли бы примирить противника с идеей поражения, может потребоваться политический процесс, так и не сформировалось ни в Белом доме, ни в Министерстве обороны. Афганистан, Босния, Косово и Ливия – разнородные, но сходные примеры слепоты Вашингтона или безразличия к дипломатическим инструментам перевода военной победы в политическую плоскость. В итоге наши вооруженные интервенции нигде не привели к возникновению более прочного мира. Нам, американцам, неведомо искусство правильного завершения войны.

Парадоксы сдерживания

Путаные представления о связи между применением силы и установлением политического порядка дают о себе знать и в подходе к ситуациям, которые могут привести к войне, но где опасная черта еще не пересечена. Во время сорокалетнего противостояния советской угрозе в рамках холодной войны наша страна научилась, как вести себя в ранге мировой державы. Стратегия сдерживания той поры ставила перед американской дипломатией главную задачу: держать строй и линию обороны против Советского Союза. Американцы рассматривали коррективы, вносимые в отношения в результате переговоров, как часть большой игры с нулевой суммой и, следовательно, считали их в основном неосуществимыми или нежелательными. В конце концов, один неверный шаг мог спровоцировать ядерную войну, фатальную для обеих сторон.

Холодная война свела дипломатию к политическому эквиваленту позиционной или окопной войны, в которой успехом считалась неизменность позиции, а не выгодное маневрирование. Она научила американцев сдерживать конфликт, угрожая эскалацией, способной привести к взаимному и смертоносному обмену ядерными ударами. Она приучила нас считать, что зачастую разумнее законсервировать или заморозить статус-кво для сдерживания потенциального конфликта, чем тратить время и силы на поиск путей смягчения или устранения конфликта.

Нам предстоит отучиться от повадок, приобретенных в годы холодной войны. Мы по-прежнему реагируем на враждебные проявления угрозами прибегнуть к насилию и давлению с намерением парализовать противника вместо эскалации дипломатических усилий, направленных на урегулирование конфликтной ситуации. Мы вводим санкции как символ нашего недовольства и чтобы дать возможность нашим политикам ощутить себя крутыми ребятами, хотя в действительности эти действия могут быть безответственными и никчемными. Иногда отказываемся даже обсуждать с неприятелем проблемы до тех пор, пока он не прекратит делать то, что мы категорически не приемлем. Но почти неизменно наша главная реакция – угроза военного вмешательства или сдерживания.

Предполагаемая цель санкций – принудить к покорности страну, против которой они вводятся. Но после введения санкции неизменно становятся не средством, а целью. Поэтому их успех измеряется тем, сколько неприятностей и лишений мы сумели доставить с их помощью противнику, а не тем, насколько они помогли изменить его нежелательное поведение. Я не знаю ни одного случая, когда угроза санкций или их применение помогли бы наладить сотрудничество без переговорного процесса, в ходе которого было бы сделано приемлемое предложение. Санкции не наводят мостов и не помогают добиваться уступок. Напротив, они углубляют и обостряют разногласия.

И во многих отношениях санкции рикошетом бьют по нам самим. Они создают нечто вроде протекционистской стены для импорта нашей продукции в страну, против которой санкции вводятся. Зачастую это стимулирует стремление стран к самодостаточности и способствует искусственному процветанию некоторых отраслей их экономики. Санкции вредят одним группам внутри США и приносят выгоду другим. Группы, получающие выгоду, имеют корыстную заинтересованность в бесконечном продлении санкций и неохотно идут на переговорный процесс.

Санкции нередко оказывают противоположное воздействие, укрепляя политический авторитет лидеров той страны, против которой направлены, поскольку в их руках оказывается распределение скудеющего перечня товаров и услуг. По мере обнищания населения сплачивается националистическая оппозиция. Как свидетельствуют примеры Северной Кореи, Китая при Мао и Кубы, санкции продлевают власть полумертвых режимов, которые в противном случае были бы свергнуты. В конечном итоге, как это очевидно на примере Кубы (а до этого – КНР), ирония санкций в том, что они превращают государства, от которых мы пытаемся отгородиться, в места экзотического туризма для американцев.

Пагубные последствия санкций усугубляются привычкой американцев сочетать их с дипломатическим остракизмом. Отказ от переговоров – это тактическая уловка, позволяющая выгадать время для активного улучшения своей позиции и успешного политического торга. Но проводить встречи с другой стороной не значит давать ей поблажки. Обусловливать контакты существенными уступками – себе дороже. Дипломатические контакты – не уступки противнику, а возможность получить сведения о его логике и намерениях, лучше понять его интересы, а также определить бреши в его политической позиции, воспользовавшись которыми, можно добиться более точного объяснения нашей логики и требований и в конце концов добиться уступок.

Попытки сдерживания провоцируют другую сторону на ответную эскалацию. Снижение этого риска показывает противнику, что ему не удастся добиться всех своих целей. Чтобы убедить кого-то, нужно точно и ясно выражать свои мысли, а это невозможно без прямых контактов. Вот почему так важно поддерживать дипломатические отношения и связи, которые мы иногда прерываем по собственному недомыслию. Никогда нельзя отказываться от контакта с неприятелем, будь то на поле боя или на дипломатической арене – это здравое и логичное правило.

Пренебрежение им – специфическая проблема в нашей практике сдерживания, которое сегодня, по сути, является нашим единственным методом государственного управления, если не считать санкций и военного наступления. Реагируя на воображаемые вызовы нашим интересам или интересам тех стран, которые мы обязались защищать, мы заявляем, что любые попытки другого государства получить односторонние преимущества повлекут ответные действия, чреватые неприемлемым уроном. Мы угрожаем как политическими, так и экономическими карами. Но если говорить о современных Соединенных Штатах, то это почти всегда военные операции.

Сдерживание заменяет военную конфронтацию, поскольку оно замораживает риски и призвано давать дорогу дипломатии, цель которой – устранить основополагающие причины опасной ситуации. Оно означает испытание воли и выдержки вооруженных сил двух сторон, поскольку оба противника думают, как продемонстрировать решимость и заставить визави отступить. Сдерживание, конечно, может стать отправной точкой для дипломатических усилий по разрешению конфликта интересов. Но если сдерживание не идет рука об руку с дипломатией, подобные конфликты, вероятно, будут тлеть или усиливаться. Конечно, после окончания холодной войны опасность эскалации до ядерного уровня уменьшилась. Но и угрозы эскалации, присущие сдерживанию, сегодня менее пугающи, и выше, следовательно, вероятность того, что стороны примут вызов.

Пытаясь ограничить неопределенность лишь посредством сдерживания без дипломатических усилий по разрешению кризисов, которые часто и порождают неопределенность, американцы сохраняют статус-кво, даже если это невыгодно или может обернуться ущербом. Но, исходя из предположения, будто наша непреодолимая мощь сама по себе делает сдерживание адекватным ответом на факторы, угрожающие нашим интересам, как мы их себе представляем, мы невольно консервируем угрозу вооруженного конфликта и готовим себе неприятности в будущем. Кроме того, даем потенциальным противникам время для наращивания военной силы, сопоставимой с нашей.

Именно таков наш подход к Китаю в Восточно-Китайском и Южно-Китайском морях и к России на западных границах Китая. Сегодня вероятность того, что он будет успешен, не выше, чем во многих случаях в прошлом, когда его применение окончилось неудачей. То же самое касается и недавней попытки военно-технического решения политической проблемы раскалывающегося на части Ирака. Невольно возникает вопрос: будем ли мы когда-либо учиться на собственных ошибках? Хорошо известно предупреждение Джорджа Сантаяны о том, что «люди, не помнящие прошлого, обречены на его повторение». Но что если каждые четыре года вы делаете лоботомию, удаляя память и лишая себя возможности учиться на личном опыте? Что если вы почти не знакомы с порученной вам работой? Как быть, если вы не знаете, что предлагаемое вами решение уже проверялось на практике, и к каким результатам это привело? В той или иной степени мы обрекаем себя на подобный исход, укомплектовывая органы национальной безопасности (если не брать в расчет армию) политическими временщиками. Они получают ответственные посты не за свои знания, опыт или особые навыки, но за вклад в избирательную кампанию, политическое низкопоклонство, связь с внутренними группами интересов, академические достижения, успех в областях, не связанных с дипломатией, или высокий социальный статус.

Профессиональный упадок

Соединенные Штаты – единственная из крупных держав, которая не поставила дипломатию на профессиональные рельсы. В других развитых странах дипломатами становятся люди, имеющие уникальное сочетание специальных знаний и методов, богатый опыт работы на дипломатическом поприще и постоянно повышающие квалификацию за счет теоретического и практического изучения искусства дипломатии. Они приобретают навыки путем исследования интересных и наглядных исторических примеров, периодического обучения и подсказок более опытных коллег. Они совершенствуют свои знания и умения, критически анализируя прошлые действия и ошибки.

Американцы же, напротив, считают, что разработку и проведение внешнеполитической линии лучше всего доверять разрекламировавшим себя пустым мечтателям и теоретикам – любителям и дилетантам, не обремененным специальными знаниями, практикой и опытом. Нижние чины нашего дипломатического корпуса пользуются большим уважением за рубежом за свой интеллект, знания и навыки межкультурного общения. Но наши послы и высокопоставленные бюрократы из внешнеполитического ведомства, за редким исключением, не получают восторженных откликов. Контраст между ними и в высшей степени профессиональным руководством Вооруженных сил США просто огромен. Стоит ли удивляться тому, что наши солдаты, моряки, летчики и морские пехотинцы зачастую напрасно ждут руководящих указаний и поддержки от гражданских лиц в ведомстве национальной безопасности? Судя по нынешним тенденциям, им придется ждать еще долго, пока их гражданские коллеги подтянутся до их уровня.

После окончания холодной войны значительно увеличилось количество чиновников невысокого ранга, получавших должности по политическим мотивам. Они наводнили буквально весь внешнеполитический истеблишмент. Наряду с этим был раздут штат Национального совета по безопасности. Это спровоцировало неуклонное снижение профессионального уровня дипломатов как высшего, так и низшего уровня – и в Вашингтоне, и в посольствах разных стран. Американские военные все чаще вынуждены брать на себя дипломатическую миссию, к которой их специально не готовили. Это приводит к дальнейшей милитаризации внешней политики.

Если не удастся резко изменить систему распределения должностей, перспективы повышения качества дипломатического корпуса будут плачевны. Послы и высокопоставленные дипломаты-любители не способны быть профессиональными наставниками для молодежи; однако Соединенные Штаты вкладывают мало сил и средств в обучение персонала внешнеполитического ведомства азам и искусству дипломатии. До сих пор не составлено основополагающего курса, в котором бы разбирались основы и наглядные примеры защиты дипломатами государственных интересов. Нет курса, в котором молодых дипломатов учили бы искусству ведения переговоров, составления аналитических отчетов, а также защите американцев, живущих за рубежом. Не выработано профессионального подхода к разбору и анализу действий. Поскольку «разбор полетов» может плохо отразиться на карьере тех, кто получает должности за политические услуги, или на самой администрации, эта практика не развивается. В итоге люди, выбирающие карьеру дипломата, не учатся на ошибках прошлого, включая тех, кто занимает высокие должности. Как таковая, дипломатия не преподается в гражданских учебных заведениях США. Существенная часть нашей политической элиты не имеет ни малейшего представления о том, чем занимаются дипломаты, что они могут и должны делать.

Мы вступаем в эпоху стратегической переменчивости, где нет четких линий обороны, которые необходимо отстаивать в стиле дипломатии времен холодной войны. Наше лидерство воспринимается все более скептично и менее почтительно в мире, где множатся вызовы, на которые нельзя дать ответ военными средствами.

Пора заново открыть для себя глубокую дипломатию, создающую обстоятельства, при которых другие страны, преследуя собственные интересы, были бы склонны делать выбор, отвечающий нашим интересам, без принуждения их к этому военными средствами. Пора вспомнить инструменты ненасильственного государственного управления, чтобы убеждать других, что они могут получить выгоду от работы с нами, а не против нас. Избавить внешнеполитические аспекты национальной политики в области безопасности от продажности и некомпетентности, олицетворяемых распределением должностей в благодарность за участие в выборных кампаниях. И начать укомплектовывать дипломатический корпус такими же хорошо обученными, профессиональными кадрами, какими укомплектована армия, и потребовать от них лучшего, что они могут дать своей стране.

США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 октября 2015 > № 1522500 Чез Фриман

Полная версия — платный доступ ?


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter