Всего новостей: 2577977, выбрано 3 за 0.031 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Грэм Томас в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Грэм Томас в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 18 декабря 2017 > № 2427710 Томас Грэм

Возрожденная Россия и США борются между собой за первенство

Владимир Путин добился немалых успехов в восстановлении статуса своей страны как великой державы.

Томас Грэм (Thomas Graham), Юджин Румер (Eugene Rumer), Financial Times, Великобритания

За последние 25 лет американцы привыкли считать свою страну незаменимой нацией. Победив в холодной войне, Соединенные Штаты распространили свое влияние и присутствие повсюду. Они возглавили переустройство Восточной Европы и продвижение НАТО и ЕС в восточном направлении. Они руководили международной коалицией, которая загнала в угол Саддама Хусейна и помешала Ирану стать обладателем ядерного оружия. Они привели в действие Североатлантический альянс, чтобы не дать сербскому лидеру Слободану Милошевичу совершать новые военные преступления. А после 11 сентября США возглавили глобальную коалицию по борьбе с терроризмом.

США привыкли к тому, что мир следует за ними. Однако ситуация изменилась. Изменился мир и сама Америка. И похоже, что в последнее время на мировой сцене появляется новая незаменимая нация — Россия.

По крайней мере, именно в этом хочет нас убедить президент Владимир Путин. Когда он 18 лет тому назад пришел к власти, его основная задача заключалась в возвращении своей стране статуса великой державы. Он стремился сделать так, чтобы Россия стала одним из тех немногих государств, которые определяют структуру, содержание и курс международных дел. Путин хотел добиться того, чтобы без Москвы нельзя было решить ни одной глобальной проблемы. И он достиг значительных успехов в этом деле.

Дерзкое вмешательство Путина в сирийскую войну в 2015 году спасло президента Башара аль-Асада от неминуемого поражения и помогло ему восстановить контроль над большей частью территории страны. Сегодня Москва возглавляет дипломатические усилия по урегулированию этого конфликта, а США практически не принимают в этом участия. Наверное, Россия не сможет добиться мира в Сирии в одиночку, однако без ее участия в этой стране не может быть достигнуто никакое соглашение.

Успехи российской дипломатии во всем в ближневосточном регионе производят такое же большое впечатление. До недавнего времени главной движущей силой там были США. Военное присутствие Америки в регионе, ее деловые и дипломатические связи по-прежнему трудно переоценить, однако Москва воспользовалась своим успехом в Сирии и сомнениями стран региона в намерениях США для укрепления своих позиций на Ближнем Востоке в роли надежного и эффективного партнера. Она наладила рабочие отношения со всеми основными странами этого региона: с Египтом, Ираном, Израилем, Саудовской Аравией и Турцией. Она имеет хорошую возможность играть ведущую, если не решающую роль в формировании нового регионального равновесия.

В Европе Россия своим вторжением на Украину продемонстрировала способность создать надежный силовой заслон продвижению НАТО и ЕС в восточном направлении. Эти организации уже не могут разрабатывать и претворять в жизнь политику в отношении своих восточных соседей без учета интересов Москвы. Этим нынешняя ситуация резко отличается от периода 1990-х и 2000-х годов. Чтобы создать прочную архитектуру европейской безопасности, сегодня необходимо вести переговоры и торг с Россией. Что касается северо-восточной Азии, то хотя Москва не является важным игроком в северокорейском ядерном вопросе, она поддерживает прочные связи с Пхеньяном, и это позволяет ей стать участником любого процесса урегулирования на полуострове.

Между тем, эмиссары России колесят по всему миру в попытке усилить влияние своей страны на международной арене. В Южной Африке они попытались воспользоваться прежними контактами Джейкоба Зумы с советской разведкой, чтобы заключить контракт стоимостью 76 миллиардов долларов на строительство нескольких атомных электростанций. Правда, этот проект столкнулся с юридическими трудностями. В Ливии русские обхаживают одного из региональных военных лидеров Халифу Хафтара и через него наверняка будут участвовать в переговорах о будущем этой страны. В Венесуэле государственная российская нефтяная компания «Роснефть» выручает правительство Мадуро в обмен на долю участия в энергетическом секторе этой страны.

Россия не может выступать в качестве незаменимой страны так, как это когда-то делали США. Она не предлагает конкретные решения проблем и не сплачивает другие страны для их решения. В России давно уже наблюдается экономическая стагнация. Объем ее экономики, составляющий всего полтора триллиона долларов (по сравнению с 19 триллионами долларов у США), не позволяет ей возглавить послевоенную реконструкцию. А из-за своего вмешательства в европейские выборы Москва настроила против себя значительную часть тех стран, которые могли бы предоставить ей остро необходимые ресурсы. Однако вопреки пожеланиям США, она силой пробивает себе путь к столу переговоров, на котором будут приниматься важные решения по урегулированию проблем. Суровая правда заключается в том, что Америка не может игнорировать Россию и стремиться к изоляции этой страны, что она пытается делать в последние годы. Таковы реалии формирующегося сегодня многополярного мира.

У США есть возможность с уверенностью взаимодействовать с Россией и остальным миром, хотя действия Вашингтона по демонизации этой страны говорят об обратном. Америка по-прежнему является мировым лидером в плане жесткой и мягкой силы. Туда больше, чем в любую другую страну, стремятся попасть талантливые и предприимчивые люди со всего мира. Многие разделяют и восхищаются американскими идеалами, пусть даже сами США не всегда живут в соответствии с ними. Возможно, Америка уже не является незаменимой нацией в том понимании, которое существовало в 1990-х годах. Однако она по-прежнему является более незаменимым партнером, чем Россия, в очень многих местах и областях. США нужно просто проявить силу воли и начать действовать, как подобает великой державе, каковой они являются.

Томас Грэм — генеральный директор консалтинговой фирмы Kissinger Associates.

Юджин Румер работает в Фонде Карнеги за международный мир.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 18 декабря 2017 > № 2427710 Томас Грэм


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 14 августа 2017 > № 2341540 Томас Грэм

Проблема не в Путине, а в России

Томас Грэм (Thomas Graham), Politico, США

Нью-Йорк — Введение Соединенными Штатами новых санкций против России привело к резкому ухудшению отношений между двумя странами. Подобного ухудшения не наблюдалось со времени окончания холодной войны.

Стороны обвиняют друг друга и заявляют, что стремятся улучшить отношения, ведя себя так, будто враждебность между ними является всего лишь нежелательным, но кратковременным этапом.

Но хотя многие в США винят в ухудшении отношений президента России Владимира Путина, на самом деле отношения между двумя странами всегда были непростыми, а периоды их сотрудничества — непродолжительными.

У США проблемы не только с Путиным, но и вообще с Россией.

Две страны конфликтуют с тех пор, как в конце XIX века Соединенные Штаты стали великой державой и начали конкурировать с Российской империей за влияние в Маньчжурии.

Возможно, глобальные события, изменили специфику соперничества, а технический прогресс повысил его опасность. Но сферы разногласий остались прежними: система ценностей, зоны влияния, принципы мироустройства.

Даже вмешательство России во внутренние дела США не стало чем-то новым. Угроза этого существовала постоянно на протяжении 74 лет коммунистического правления в СССР.

Вашингтон и Москва должны признать, что в условиях нарастающего мирового беспорядка необходимы более сбалансированные отношения.

Периоды взаимодействия Вашингтона и Москвы были непродолжительными, и их взаимоотношения никогда не были такими дружескими, какими их принято изображать. Даже отношения в рамках антигитлеровской коалиции в годы Второй мировой войны, которую русские считают образцом сотрудничества, были омрачены подозрениями. Война велась не столько совместно, сколько параллельно, и закончилась она подписанием соглашения, которое разделило Европу на два противоборствующих лагеря.

Надежды на более дружеские связи и развитие сотрудничества после распада Советского Союза были, как вскоре оказалось, призрачными. По мнению США, которые увлеклись антиисторическими рассуждениями, их победа в холодной войне, означала, что у России, как и у всех других стран, не было особого выбора, кроме как принять мировой порядок основанной на либерально-демократических принципах и законах свободного рынка, который обеспечил Западу мир и процветание.

Россия, охваченная разрушительным социально-экономическим кризисом, не особо поддерживала проекты Вашингтона, но все же согласилась принять их. Но после того как при Путине произошло восстановление российской экономики и возрождение традиционных тенденций, исторические разногласия и напряженность в отношениях возобновились. С началом кризиса на Украине три года назад они достигли наивысшей точки и привели к почти полному разрыву отношений.

Вашингтону следует для начала признать суровую истину: Россия не скоро станет — а то и вообще никогда не станет — либеральной демократической страной, которая впишется в западные структуры.

В то же время значительное присутствие России на мировой арене обеспечивается благодаря ее удачному географическому положению в самом центре Евразии, ее ядерному арсеналу и уникальному богатству ее природных ресурсов. Не говоря уже об ее все более боеспособной армии, дипломатическом корпусе мирового уровня, творческом научном сообществе, которое обладает большим опытом в области использования новейших технологий для реализации национальных задач, о чем свидетельствует уровень мастерства и достижения России в киберпространстве. Несмотря на прогнозируемый дальнейший спад, Россия по-прежнему останется крупным игроком.

У Вашингтона нет выбора, кроме как взаимодействовать с Россией — такой, какая она есть. И он должен поставить перед собой вопрос: как вести себя по отношению к большой сильной стране, которая имеет большое значение для создания прочной системы безопасности в Европе, но при этом пропагандирует чуждые нам ценности и конкурирует за влияние в других стратегически важных регионах?

Одним из вариантов является политика сдерживания и изоляция, подкрепленная карательными мерами в виде санкций — и сегодня политический класс США предпочитает именно эти меры. Но Вашингтон не может полностью изолировать одну из крупнейших экономик мира, особенно сейчас, когда крупные незападные державы, приобретающие вес на мировой арене — в особенности Китай и Индия — не готовы следовать примеру Америки.

Санкции в конечном итоге надежд не оправдают — особенно сейчас, когда Россия считает, что на карту поставлены ее жизненно важные интересы (как сегодня на Украине). И что никакие шаги кроме капитуляции не смогут обеспечить отмены санкций, учитывая преобладающее в Вашингтоне враждебное отношение к России.

Лучшим вариантом было бы поддерживать с Москвой прагматичные отношения и сосредоточиться на сдерживании геополитического соперничества, чтобы свести к минимуму риск полномасштабного конфликта. США должны решительно отстаивать свои жизненно важные интересы, но при этом они должны быть готовыми находить компромиссы по другим вопросам, если это не грозит подорвать их основные принципы.

Для этого пришлось бы, например, настоять на полном восстановлении территориальной целостности и суверенитета Украины, но при этом дать понять Москве, что мы готовы рассмотреть альтернативы возможного членства Украины в НАТО, учитывая, что Россия решительно выступает против этого членства и в этом отношении непреклонна.

Аналогично этому США должны защищать неприкосновенность и репутацию своих избирательных процессов, но при этом им надо быть готовыми обсуждать пределы допустимого вмешательства во внутренние дела друг друга, учитывая, что в современном взаимосвязанном мире определенное вмешательство неизбежно. В подобном духе можно было бы рассматривать и другие ключевые вопросы.

Серьезные и непосредственные глобальные угрозы — распространение оружия массового уничтожения, международный терроризм, изменение климата и пандемии — требуют совместных действий всех крупных держав, в том числе России и США.

Вашингтону и Москве следует признать, что на фоне усиливающегося мирового беспорядка возникает необходимость установления более сбалансированных отношений. Что позволило бы обеим странам отстаивать свои интересы, не скрывая при этом исторических разногласий.

Томас Грэм — директор международной консалтинговой компании Kissinger Associates, бывший директор российского отдела в Совете национальной безопасности США (2004-2007 гг.).

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 14 августа 2017 > № 2341540 Томас Грэм


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 17 августа 2011 > № 388286 Томас Грэм

«Советский режим умер задолго до развала Союза»

Том Грэм, старший директор по России в администрации Джорджа Буша-младшего, ныне директор в компании Генри Киссинджера, рассказывает о том, каким виделся из Вашингтона Советский Союз до и во время путча 1991 года, и о том, каким сегодня предстает мир для Соединенных Штатов.

— В Москве мы 19 августа мучительно думали, что дальше — неужели обратно в Советский Союз? А что говорили в Вашингтоне американские политики, когда к ним пришло осознание того, что происходит?

— Первое: мы пытались понять, что это — государственный переворот, дворцовый, путч или агония Советского Союза? По вашингтонскому времени события начали разворачиваться поздно вечером 18-го, информации было мало; всерьез начали обсуждать, что происходит, только утром 19-го, когда в Москве день уже клонился к вечеру. Я работал в Пентагоне, мы собрались в офисе министра обороны, то есть Дика Чейни, чтобы пробрифинговать его о событиях в Москве. Главное тогда было понять, кто лидеры этой акции, ГКЧП — это что? Мы видели, что в нем приняли участие почти все силовики. А это, как нам тогда казалось, почти все советское правительство Но одновременно мы заметили некоторые странные вещи. Десятки тысяч людей вокруг Белого дома. Что это за переворот, если народу позволяют собраться на площади? Перемещения Бориса Ельцина и его команды из Архангельского в Белый дом. И там была телефонная связь! Президент Буш хотел связаться с Ельциным, и он моментально ответил. Ну как это, если переворот? Поэтому уже в конце 19-го, самое позднее в начале дня 20 августа мы пришли к заключению: это не революция, не государственный переворот, это путч, и он обречен. Через сутки, неделю, но обречен. И начали резко осуждать то, что произошло, поддерживать Горбачева и Ельцина, постарались сплотить всех наших союзников вокруг поддержки этих фигур.

— Еще до путча рассматривались ли в Вашингтоне сценарии реванша и возврата к авторитарному советскому строю? Кто считался главной угрозой?

— С самого начала перестройки мы рассматривали возможности реванша. В 1987–1990 годах я работал в политическом отделе посольства США в Москве, и мой шеф после каждого пленума ЦК отправлял в Вашингтон телеграмму: это уж точно конец, сейчас наступит реванш. Слово «силовики» тогда не употреблялось, обсуждались консервативные силы в КПСС, спецслужбы, аппарат. Все аналитические работы того времени содержали опасения, что реванш возможен.

Осенью 1990 года начался поворот Горбачева направо, довольно консервативные фигуры пришли в правительство, например Павлов вместо Рыжкова. Шеварднадзе выступил с речью о возможности диктатуры. Я тогда уже работал в Пентагоне, и мы подготовили брифинг для руководства о том, что происходит в Советском Союзе. Заключением было, что консервативные силы стараются осложнить нашу политику, возвратить влияние Союза в Восточной Европе и т.д. Но даже когда мы думали о реванше, то считали: в долгосрочном плане он обречен.

Фукуяма написал свою статью о конце истории, которая затем легла в основу книги, в 1989-м. Он тогда работал в RAND Corporation, имевшей контракт с Пентагоном. То, что он написал в статье, отражало умонастроения и многих в Пентагоне: триумф западных ценностей, демократии, рыночной экономики. Поэтому, несмотря на проблемы, осложняющие процесс, мы считали: упадок СССР неизбежен.

— Что вы понимали под долгосрочным планом?

— Пять, максимум десять лет. До конца века, не больше.

— А сценарии развала Советского Союза рассматривались? Не реванша, а именно развала.

— В 1989 году была сформирована узкая межведомственная группа во главе с Кондолизой Райс, старшим директором по России в совете нацбезопасности, которая должна была обсуждать именно крайние варианты развития СССР. Обсуждали и сценарии распада. В узком кругу, конечно, высшее руководство было в курсе. Из посольства же в Москве мы начали отправлять телеграммы о том, что надо всерьез принять во внимание вариант развала Союза, еще в 1989 году.

Один из первых меморандумов, который я подготовил, начав работать в августе 1990-го в Пентагоне, был о развале Союза, сценариях и последствиях. Меморандум был для Чейни, но прежде чем попасть на стол министра, бумага проходила некоторые этапы. И был человек, который счел такой прогноз слишком рискованным. Меморандум так и не дошел до Чейни, оставшись где-то в сейфах Пентагона

— Администрация Буша долго не хотела общаться с Ельциным. До путча Белый дом говорил, что все вопросы может обсуждать с Горбачевым. Что это было — рамки протокола, страх перед новой фигурой, нежелание замечать, что в республиках появляются политики, которые уже не могут сосуществовать с горбачевским Кремлем?

— В отношении Бориса Ельцина в администрации США были очень разные мнения. Президент Буш и его советник по нацбезопасности Брент Скоукрофт особой симпатии к Ельцину не питали. Думаю, одна из причин — первый визит Ельцина в США в 1988 году. Он произвел довольно негативное впечатление, и это оказало огромное влияние на понимание, кто такой Борис Николаевич и какие последствия он несет. В то же время многие другие в истеблишменте были в каком-то смысле сторонниками Ельцина, пропагандировали его позиции. В частности, Дик Чейни был большим сторонником Ельцина.

Думаю, причины были у всех разные. Чейни, например, хотел гораздо более радикальной трансформации России. Когда Ельцин был избран президентом РСФСР и приехал в Вашингтон, Чейни приветствовал его как президента страны, хотя Россия тогда еще оставалась частью Советского Союза. И Буш, и Скоукрофт тоже встречались с Ельциным, но более сдержанно — он был приглашен в Белый Дом не как президент, а как влиятельная политическая фигура в России.

Для Буша, Скоукрофта и других Горбачев был надежным партнером по контролю над вооружением, освобождению Восточной Европы, объединению Германии. К тому же Советский Союз поддержал войну в Персидском заливе, и это была, с нашей точки зрения, огромная заслуга Горбачева. В этой ситуации тесно работать с Ельциным означало бы подрывать позиции Горбачева. Мы хотели, чтобы Ельцин работал с Горбачевым в продвижении реформ.

— Правда ли, что для администрации США в то время самым важным было не то, что происходит в СССР, а что будет с Восточной Европой?

— В центре нашей внешней политики находился Советский Союз, и он рассматривался как главный фактор освобождения Восточной Европы. Все началось с Советского Союза, иначе и быть не могло, несмотря на то что уже возникло антисоветское движение в Восточной Европе, в частности в Польше. Но мы помнили: без изменения Союза ничего хорошего не получится и в Восточной Европе. Вот почему Буш и Скоукрофт особенно хотели работать с Горбачевым: без продолжения реформ в Москве освобождение Европы было невозможно. Там стояли сотни тысяч советских солдат, на уме, конечно, была судьба Пражской весны, события в Польше начала 1980-х

— Когда, на ваш взгляд, Советский Союз пересек рубеж, за которым ни при каких обстоятельствах уже невозможно было его сохранение?

— Советский режим умер задолго до развала Союза как географического понятия. Я бы сказал, в 1989 году, когда горбачевская политика перешла от реформы коммунистической системы к ее трансформации. Началось что-то совсем иное, несоветское, некоммунистическое. Выборы представителей на съезд народных депутатов и затем его первое заседание были тем историческим рубежом. Что же касается распада Союза как территории и того, когда это стало частью американской внешней политики, я бы сказал, только после путча. Тогда встал вопрос, как это произойдет — с кровью или без.

— Во время визита 1 августа в Киев Буш сказал, что «американцы не придут на помощь тем, кто пропагандирует суицидальный национализм на основе этнической ненависти». За этот пассаж его потом яростно упрекали. Почему он так сказал, тем более уже через три месяца он горячо поддержал референдум о независимости на Украине?

— То, что Буш сказал в Киеве, было изложением нашей внешней политики того времени. Думаю, он честно хотел предупредить, что есть разница между свободой и независимостью. В Югославии уже происходила бойня. И самым страшным вариантом развития СССР был кровавый распад с ядерными боеголовками. Что президент должен был сказать? Что он понимает, что Союз разваливается и это вопрос времени? Даже если бы он так и думал, мог ли он это произнести?

В связи с этим еще история. Может быть, вы помните, Пентагон публиковал доклады под названием Soviet Military Power. Весной 1991 года мне поручили писать главу о политической ситуации в Союзе. Я написал: авторитет Горбачева снижается, национализм в республиках растет, консерваторы набирают силу. Когда мы передали проект на одобрение в Белый Дом, оттуда раздался звонок. Сотрудник администрации сказал: «Я понимаю, что все это очень возможно, но представьте: выходит книга, а Буш встречается с Горбачевым. Что он ему скажет?..» Мы переписали главу, выход книги был запланирован на 19 августа. Кинулись останавливать тираж, опять начали переписывать. Все уже все понимали, но публично президент по-прежнему вынужден был оставаться в рамках официальной политики.

— Какие, на ваш взгляд, в те годы были ключевые свершения и просчеты в международной политике США? К последним многие относят слова Буша о том, что «США выиграли холодную войну».

— Это было сказано в разгар предвыборной кампании... Но все-таки можно было сказать: «Мы с народом бывшего Советского Союза победили». Подчеркнуть, что свершилась победа над коммунизмом, над режимом и что мы не смогли бы этого сделать одни, нашими союзниками стали люди Советского Союза. Этого не было сказано. Конечно, речь State of the Union была для американской публики. Но, думаю, эта была ошибка с точки зрения дальнейших отношений с Россией. Нужно было подчеркнуть, что мы работаем с нашими российскими коллегами как с равными. Не триумфатор и побежденный. И то, что выступление повлияло на умонастроения американского политического истеблишмента, — это так. Подобное отношение продолжалось и во время администрации Клинтона, и второго Буша

— Сегодня с самим американским истеблишментом творится нечто неладное. Дебаты вокруг госдолга едва не привели страну к дефолту, а мир — к новому финансовому кризису. Что это было?

— Есть понятие «незрелая демократия», есть «зрелая демократия», а тут «перезрелая»... А если серьезно, очевидно, что политическая система дает сбои. Отчасти это следствие нашей электоральной модели, позволяющей регулярно перекраивать границы избирательных участков в пользу выигравшей партии. Затем праймериз, в которых принимают участие партийные активисты. А независимые избиратели не могут участвовать ни в республиканских, ни в демократических праймериз во многих штатах. Эти обстоятельства работают в пользу сторонников крайних и зачастую противоположных позиций в Республиканской и Демократической партии.

— Ситуация показала крайности в политике. Но во внутренней политике США всегда доминировал компромисс.

— В американской политике возникали довольно серьезные крайности, и некоторое время они оказывали огромное влияние на ситуацию в стране. Гражданская война — это компромисс? А волнения по поводу войны во Вьетнаме, гражданские движения за равные права в 1960-х? Налицо были крайние позиции как в обществе, так и в истеблишменте. Но дело в том, что эти крайности присутствовали максимум десять лет, затем общество находило компромисс. Сейчас крайности опять возродились, и встает вопрос: партия чаепития — это надолго или американская система укротит страсти в ближайшем будущем?

— Киссинджер писал, что в начале XX века «вхождение Америки в международную политику превратилось в триумф веры над опытом». Но сегодня «Америка более не может ни отгородиться от мира, ни господствовать в нем». Чем это может обернуться в ближайшие годы?

— С тех пор как сто лет назад США обрели статус великой державы, мир стал совсем другим. И у нас нет опыта взаимодействия с таким миром. В начале XX века еще можно было отгородиться. После второй мировой войны возник двухполярный мир, у нас был один главный враг, вокруг которого мы и организовывали внешнюю политику. Руководящим принципом было сдерживание. Кроме того, на протяжении десятилетий США оставались самой богатой державой с огромным разрывом. Мы могли позволить себе очень многое, и не было строгой нужды определять приоритеты. Надо больше танков и ракет? Пожалуйста. Надо какой-то стране дать больше денег? Дали.

Сейчас на фоне дефицита и госдолга мы впервые ощущаем ограничение наших возможностей и инструментов. Это означает, что, во-первых, мы не можем одни определять мировую повестку дня, придется работать с другими странами. Во-вторых, мы не можем более заниматься всем, соответственно возникает вопрос приоритетов, разменов и уступок. Такого опыта у нас нет, и конечно, на сей счет ведутся серьезные дебаты. Есть политические силы, которые настаивают: несмотря ни на что, Америка исключительная страна. Может, и так, но действовать, как раньше, все равно невозможно. Нам еще предстоит научиться, как проводить наши интересы в этом новом мире. Так что дебаты идут сейчас на самом деле вокруг двух фундаментальных для Америки вопросов: о роли государства в американской жизни и роли США в мире.

Беседовала Светлана Бабаева, руководитель бюро РИА Новости в Вашингтоне

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 17 августа 2011 > № 388286 Томас Грэм


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter