Всего новостей: 2579266, выбрано 6 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Закария Фарид в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Закария Фарид в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 27 июля 2018 > № 2687577 Фарид Закария

Путь России к авторитаризму был неизбежным?

Был момент, когда США, возможно, удалось бы превратить израненного гиганта в демократическое государство, но уже и тогда существовали могущественные силы, противостоявшие этому намерению.

Фарид Закария (Fareed Zakaria), El Confidencial, Испания

Пресс-конференция Дональда Трампа в прошлый понедельник в Хельсинки стала одним из самых постыдных выступлений американского президента на нашей памяти. А его последующие попытки выйти из неловкого положения при помощи извинений сделали из ситуации еще большую нелепицу. При этом данная унизительная процедура оттеснила в сторону другой факт, связанный со словами Трампа о России. Недавно он написал в Твиттере: «Наши отношения с Россией никогда не были хуже, чем сегодня, благодаря многолетней глупости и бестолковости США». Очевидно, эта мысль глубоко укоренилась в сознании Трампа и теперь определяет его видение России и Путина. И это вам не шутки про клоунов.

Мысль о том, что Вашингтон «потерял» Россию, вертится за океаном уже давно, с середины 1990-х годов. Я знаю это потому, что был одним из тех, кто приводил такие доводы. В 1998 году в статье для «Нью-Йорк Таймс» я размышлял так: «Трансформация России является первоочередной необходимостью для любых изменений в мире после Холодной войны. Как в случае с Германией и Японией в 1945 году, пакт о прочном мире требует вхождения Москвы в западный мир. Иначе великая держава, переживающая политические и экономические проблемы (…) почувствует себя глубоко оскорбленной мировым порядком после Холодной войны».

Я писал, что такого никогда не было, поскольку Вашингтон не был достаточно амбициозен в той помощи, которую он предлагал. К тому же он плохо понимал озабоченность России своей безопасностью, которую беспокоили военные вмешательства США, например на Балканах, что сильно задевало чувства россиян.

Я продолжаю думать, что президенты Джордж Буш-старший и Билл Клинтон упустили возможность начать отношения с Россией заново. Но очевидно и то, что были многие важные факторы, обрекшие российско-американские отношения на ухудшение.

В начале 1990-х годов Россия была как никогда слаба. Она потеряла не только сферы влияния советской эпохи, но и 300-летнюю царскую империю. Ее экономика находилась в свободном падении, ее общество рушилось. В этом контексте страна наблюдала за тем, как США расширяли НАТО, выступали против российских союзников на Балканах и критиковали ее попытки остановить отделение Чечни.

Для Америки, находившейся в выигрышном положении, главным вопросом было обеспечение безопасности в недавно освобожденных странах Восточной Европы. Вашингтон беспокоило, что война в Югославии может дестабилизировать Европу и создать гуманитарный хаос, и США не могли попустительствовать страшным войнам России в Чечне, уносившим жизни десятков тысяч мирных жителей, и уничтожившим большую часть региона. В данном случае США и РФ здесь оказались по разные стороны баррикад.

К тому же, к концу 1990-х годов Россия постепенно сходила с демократического пути. Даже при президенте Борисе Ельцине демократические институты обходились, а решения принимались, исходя из личных президентских указов. Демократические силы в стране всегда были слабыми. Ученый Дэниел Трисман (Дэниел Трейсман) доказал, что в середине 90-х годов общее число демократических реформаторов на думских выборах никогда не превышало 20% от общего числа. Напротив, силы «крайней оппозиции» — коммунистов и гипернационалистов — получали около 35%. И когда Путин пришел к власти, движение к нелиберальной демократии, а потом к открытому авторитаризму, было уже не остановить. У Путина никогда не было противников в лице серьезной либеральной оппозиции.

У авторитарной России было даже больше поводов к разногласиям. У страны началась паника с началом «цветных революций», в ходе которых такие страны, как Грузия и Украина, стали более демократичными. Россия с унынием наблюдала, как в Ираке устанавливалась демократия. Эти силы, напротив, были с радостью встречены Соединенными Штатами. И для Путина освободительные настроения Джорджа Буша-младшего казались направленными на свержение его режима.

В середине 2000-х стабильный рост цен на нефть привел к повышению ВВП на душу населения в России в два раза, и поток наличных полился в казну Кремля. Еще недавно нищая Россия взглянула на себя с амбицией. Путин, находясь на вершине созданной им самим «вертикали власти», приступил к серьезным попыткам восстановить влияние России и подорвать Запад с его демократическими ценностями. Все, что последовало за этим — вторжение в Грузию и Украину, альянс с президентом Башаром Асадом в Сирии, кибератаки против западных стран — является частью этой стратегии.

Так что в начале 1990-х годов Запад, наверное, упустил возможность изменить Россию. Мы никогда не узнаем, удалось ли бы ему это, но что мы знаем наверняка, так это то, что с самого начала темные силы росли в России, что эти силы захватили страну почти двадцать лет назад и что Россия решила стать главным противником США и созданного ими мирового порядка.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 27 июля 2018 > № 2687577 Фарид Закария


США > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 6 апреля 2018 > № 2559352 Фарид Закария

Трамп злоупотребляет внешней политикой США

Соединенные Штаты привыкли быть особенными. И переговоры с Северной Кореей могут повернуть историю совсем в другое русло.

Фарид Закария (Fareed Zakaria), The Washington Post, США

Начиная от ежедневных разведывательных брифингов и заканчивая укомплектованием Госдепартамента — Трамп не соблюдает устоявшейся процедуры почти ни в чем. Но наиболее разительное отличие действующего американского президента от предшественников заключается в его манере высказываться. Обычно руководители США бережно подбирали слова — верили, что таким образом поддерживают авторитет страны-лидера.

И тут появляется Трамп со своей привычкой разбрасываться словами. На протяжении своей президентской кампании он критиковал Саудовскую Аравию как страну, которая «стремится убивать геев и держать женщин в рабстве», а затем, уже в качестве президента, посетил королевство и тепло поздравил его правителей. Трамп называл НАТО устаревшим, а потом передумал. Трамп сказал, что китайские валютные мошенники «насилуют» США, но потом выяснилось, что он ошибался.

Легкомысленная риторика и голословные угрозы имели негативные последствия. Став президентом, Трамп угрожал Китаю признать независимость Тайваня. Китайское правительство назвало это блефом и заморозило отношения с Вашингтоном. Трампу пришлось позвонить Си Цзиньпину и «съесть свои слова».

Но есть ситуации, где такое «легкомыслие» может сработать. Пытаясь решить вопрос с Северной Кореей, Трамп обещал стране невиданные «огонь и ярость» — то есть делал все, чтобы склонить Ким Чен Ына к переговорам. Сторонники американского президента считают, что такие маневры приведут к договоренностям, которые намного превзойдут ожидания консерваторов.

Надеемся, так и будет. Но пока под всем этим цирком угроз просматривается важная деталь: это Трамп, а не Ким Чен Ын пошел на уступки. Долгое время США стояли на том, что пока Северная Корея не сделает конкретных шагов в сторону денуклеаризации, переговоров не будет. Мол, администрация не преподнесет им такого подарка в ответ на усиление ядерного потенциала.

На таком фундаменте легко играть со словами. К тому же не следует забывать, что у Кима может быть собственная блестящая стратегия. Он взял курс на быстрое наращивание ядерного арсенала, увеличил количество ракет, которые могут нанести удар любой точке мира, создал атмосферу глобального напряжения и даже испортил отношения с Китаем. И теперь, когда ядерный арсенал готов, Ким стремится примириться с китайцами, ищет точки соприкосновения с Южной Кореей и предлагает Вашингтону переговоры.

Хорошо, если бы на этом этапе Трамп отказался от старой тактики и взялся за какую-то новую. Было бы целесообразнее, если бы США согласились на нечто меньшее, чем на желанную полную денуклеаризацию — кто знает, может со временем Трампу удастся каким-то образом продать трофей.

В этой истории есть еще одна сторона, более волнующая. Администрация тяжело налаживала торговлю с Южной Кореей, а затем объявила о соглашении, которое, дескать, дает США существенные льготы. Хотя на самом деле их скорее можно считать символическими — такими, которые лишь формально демонстрируют доминирование Администрации. Южная Корея согласилась увеличить объем экспортных поставок американских автомобилей: от 25 до 50 тысяч в год. Этого и без договоренностей было легко достичь: в прошлом году ни одна американская компания не смогла продать Южной Корее больше 11 тысяч машин.

США до сих пор остаются суперсилой. Ну а союзники пытаются приспособиться. Администрация Трампа и в дальнейшем может выдвигать свои нелепые требования и получить в ответ какие-никакие льготы — в конце концов, никто не хочет идти на откровенное обострение отношений с США. Если Трамп сказал, что европейцы вынуждены будут смириться с некоторыми изменениями в иранском ядерном соглашении, то они так и сделают. Они ведь не хотят, чтобы соглашение сорвалось, а на Западе начался хаос.

И это отнюдь не признак силы — скорее злоупотребление ею. Когда Джордж Буш заставил ряд стран поддержать войну в Ираке, это не усилило американский авторитет, а наоборот, привело к его ослаблению. И в этом проявляется нечто большее, чем просто президентская тактика.

США привыкли к особому отношению к себе. Например, с целью заставить иностранные банки платить штрафы и осуществлять расчеты, в штате Нью-Йорк по привычке используют силу доллара в качестве мировой резервной валюты. Это работает — но и порождает огромную неприязнь и побуждает такие страны, как Китай, искать этой системе альтернативу. Потому что нынешняя предполагает слишком много привилегий для США.

За последние сто лет Соединенные Штаты смогли завоевать авторитет и получить политические дивиденды. Сейчас же администрация Трампа рискует всем этим ради кратковременного политического преимущества. Так недолго и вовсе исчерпать свой потенциал.

США > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 6 апреля 2018 > № 2559352 Фарид Закария


США > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 25 сентября 2017 > № 2325263 Фарид Закария

Трамп поддержал постамериканский мир

Фарид Закария (Fareed Zakaria), The Washington Post, США

Речь Трампа перед Организацией Объединенных Наций была хорошо подготовлена. Но на самом деле оказалась странной смесью тем и полутонов. Сначала он восхищался реальной политикой, а затем заявил о важности свободы и демократии. Но главный вопрос — поддержка национализма. Исполнив этот аккорд, Трамп сделал кое-что необычное, возможно, уникальное для президента США: он выказал поддержку и даже превознес подъем постамериканского мира.

Во-первых, путаница. В начале выступления Трамп утверждал: «В Америке мы не стремимся навязывать кому-то свой образ жизни». Но затем, спустя несколько минут, Трамп перешел к осуждению Северной Кореи, Ирана, Венесуэлы и Кубы за их недемократическую политическую систему, по сути, требуя, чтобы они все стали либеральными демократиями западного типа.

Опасность такой риторики заключается в том, что она применяется избирательно, так что остальной мир воспринимает это достаточно цинично — как способ замаскировать американские интересы. Трамп поднял это лицемерие на новый уровень. Он осудил Иран за отсутствие свобод и почти на одном дыхании положительно упомянул Саудовскую Аравию. По любому критерию (политические права, религиозная толерантность, свобода слова) Иран — гораздо более открытое общество, чем Саудовская Аравия, являющаяся абсолютной монархией, союзной самым радикальный религиозным организациям, в которой запрещены церкви и синагоги.

Основная идея выступления Трампа — национализм. Он прославлял суверенитет, выбрав странный пример. Зацепившись за несколько слов президента Гарри Трумана о плане Маршалла, Трамп описал этот подход к международным отношениям как «красивый» и «благородный». Но может ли кто-нибудь себе представить, что Трамп поддерживает план Маршалла? Это была масштабная программа международной помощи под управлением государственных чиновников, чтобы помочь иностранцам возродить их отрасли, ставшие конкурентами американских фирм. По подсчетам, процент ВВП, потраченный Вашингтоном, почти в пять раз превысил траты на войну в Афганистане во время боевых действий. Чтобы план Маршалла сработал, Вашингтон призвал европейские страны поступиться экономическим суверенитетом и создать Европейское объединение угля и стали, с которого началось создание ЕС.

Самой важной линией в речи Трампа была одна, высказанная весьма драматично: «Как президент США, я всегда ставлю Америку на первое место, как и вы, и лидеры других стран, которые будут и должны ставить на первое место свои страны».

Но последние несколько десятилетий об этом говорят такие страны, как Россия и Китай. В течение последних 70 лет крупные дебаты шли между нациями, выступавшими за узкие национальные интересы, и теми, кто считал, что прочный мир и процветание зависят от продвижения более широких общих интересов. Эта идея, возникшая в ФРГ, которую с того момента поддерживал каждый американский президент, разрабатывается ООН и всеми организациями, контролирующими и содействующими торговле, путешествиям, борьбе с заболеваниями, преступностью и голодом.

Но Трамп устал быть мировым лидером. В своем выступлении он скулил, что другие страны нечестны в работе с США, и что так или иначе самую могущественную нацию в мире, которая доминирует практически на каждом международном форуме, используют. Его решение о возвращении к национализму тепло примут крупные мировые игроки — Россия и Китай, а кроме них — Индия и Турция, привыкшие действовать только в своих узких интересах. Конечно, это будет означать резкое ускорение движения к постамериканскому миру, в котором эти страны станут формировать политику и институты, без всяких сомнений, в свою пользу.

Трамп ворчал, что Соединенные Штаты выплачивают 22% бюджета в бюджет ООН, что на самом деле уместно, потому что это примерно соответствует доли США в ВВП мира. Если бы он сократил эти выплаты, то мог бы удивиться, как быстро такие страны как Китай заполнили бы этот пробел. И как только это произойдет — Китай будет господствовать и формировать ООН и международную повестку, как это 70 лет делали США. Возможно, китайцы решат, что штаб-квартиру организации стоит перенести в Пекин. Подумайте об этом, это ведь освободит акры земли на Ист-Ривер, где Трамп сможет построить еще несколько жилых домов.

США > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 25 сентября 2017 > № 2325263 Фарид Закария


США. Украина > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 22 сентября 2017 > № 2321697 Фарид Закария

В США устали от Украины, но американская поддержка до сих пор сильна

Ведущий CNN Фарид Закария рассказал, как часто об Украине слышат на Западе и не устали ли еще от нее.

Фарид Закария (Fareed Zakaria), 112.ua, Украина

«112»: Фарид, скажите, пожалуйста, в своей журналистской работе как часто вы слышите слово Украина?

Фарид Закария: Был такой период, когда Украина была в топе новостей. Это, конечно, когда Россия аннексировала Крым и начались военные действия на востоке страны. Несколько месяцев был большой интерес к Украине со стороны всего мира и США в частности. Что происходит сейчас? Я назову это усталостью от Украины. Люди начали интересоваться другими темами, они потеряли интерес. Но я скажу, что до сих пор есть сильная поддержка Украины в США. Это не то, о чем американцы думают в первую очередь. Но они чувствуют, что Украину нужно поддерживать. То есть, если посмотреть на Америку сегодня, демократы и республиканцы не едины, они мало в чем сходятся, но сходятся в вопросе Украины.

— У вас на канале есть специальная политика, как вы освещаете события на Украине?

— Я освещаю все международные события для CNN, и мое шоу, главным образом, о международных событиях. Мы сделали много программ про Украину, у нас был президент Порошенко, у нас был президент Путин. Мы пытаемся понять, каким образом Путин пытается продолжать эту гибридную войну — умный вид войны, который вроде бы не выглядит как война на Украине, и что это означает.

— Как вы считаете, из того, что вы видите как журналист, что можно сделать с российской агрессией на востоке Украины?

— Поэтому я и назвал это гибридной войной, потому что это очень разумно, россияне все опровергают. Они говорят, это все украинские военные, патриотически настроенные российские граждане или что это российские солдаты, но они в отпуске. Мы все знаем реальность. Но что хочу сказать. Становится все труднее что-то делать с этим. Оно происходит в такой неопределенной скрытой манере. Но, думаю, президент Путин понимает, что если мощью отодвинуть его, если санкции будут работать, Запад будет оставаться единым, Украина продолжит реформы, тогда государство будет легче поддерживать. Если Украина будет разделена, будет более коррупционной, реформы потерпят неудачу, тогда европейцы будут бояться поддерживать Украину, американцы так же. Но чем больше вы будете оставаться на пути реформ, тем большую поддержку вы увидите.

— Какая самая популярная тема сейчас в американских новостях, которая касается Украины?

— Думаю, Россия и Путин, и то, как Украина показывает, что Путин — враг Запада. В этом смысле Украине повезло — даже несмотря на то, что интерес к ней уменьшился, интерес к Путину остается сильным. И большинство американцев, пожалуй, исключение наш президент, жестко противостоят Путину. И даже президент не имеет способности изменять эту политику. Конгресс остается склонным к жесткой политике в отношении России, американцы хотят жесткой политики в отношении России, даже несмотря на то, что у президента Трампа на это свой взгляд, это не влияет никоим образом ни на что. Политика Америки остается жесткой.

— Какой главный вопрос вы бы хотели задать украинской власти, парламентариям, президенту Украины? Что-то, чего вы не понимаете?

— Понимаю Украину достаточно хорошо. Месседж, который я хотел им передать — знаю, что иногда кажется, что не время для реформ. У вас скоро выборы, земельная реформа непопулярна, запуск антикоррупционного суда — нелегкая задача, это все правда. Но подумайте об истории. Все пройдет, и у нас у всех одна жизнь. О чем украинские политики должны думать, чем они хотят запомниться в истории? Делайте реформы сейчас, делайте их быстро и так, как нужно. Не думайте о политике — никогда не знаешь, как решится в политическом смысле тот или иной вопрос. Заметил, что многие политики, и не только на Украине, говорят: «Нет, мы не будем это делать, сделаем завтра». Но завтра так и не наступает. Поэтому говорю — делайте сегодня, платите ту цену, может быть, не будет она слишком высокой, и, скорее всего, вы оставите добрую память в истории.

— Спасибо, Фарид, что присоединились к «112 Украина»! Было приятно с вами пообщаться.

США. Украина > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 22 сентября 2017 > № 2321697 Фарид Закария


США. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > globalaffairs.ru, 30 ноября 2016 > № 1999014 Фарид Закария

Популизм на марше

Почему Запад оказался в беде

Фарид Закария – ведущий программы Fareed Zakaria GPS на CNN и автор книги «Постамериканский мир».

Резюме Избиратели требуют кардинальных перемен и хотят видеть решительного лидера. В Соединенных Штатах и других западных странах растет поддержка тех, кто способен сбросить с себя сдержки и противовесы либеральной демократии.

Некоторые идеи этого эссе изложены в его колонках в The Washington Post.

Опубликовано в журнале Foreign Affairs, № 6, 2016 год. © Council on Foreign Relations, Inc.

И поклонники Дональда Трампа, и его критики скорее всего согласятся в одном: он другой. Один из его главных сторонников среди республиканцев Ньют Гингрич описывает Трампа как «уникальный, экстраординарный опыт». И действительно, по многим аспектам – по своей известности, гибкому обращению с фактами – Трамп необычен. Но по сути это не так: Трамп – лишь часть масштабного подъема популизма, происходящего в западном мире. Его можно наблюдать в странах с разными условиями – от процветающей Швеции до переживающей кризис Греции. В большинстве стран популизм остается оппозиционным движением, хотя и набирает силу, но в некоторых, таких как Венгрия, он становится господствующей идеологией. Тем не менее практически повсеместно популизм захватил внимание общества.

Что такое популизм? Для разных групп он имеет разное значение, но во всех версиях подразумевает подозрительность и враждебность в отношении элит, мейнстримной политики и действующих институтов. Популизм воспринимается как голос забытых «простых» граждан и отражение истинного патриотизма. «Единственным антидотом против десятилетий разрушительного правления небольшой группы элит является смелое выражение народной воли. По всем важным вопросам, касающимся этой страны, люди правы, а правящая элита – нет», – написал Трамп в The Wall Street Journal в апреле 2016 года. Норберт Хофер, проведший в 2016 г. президентскую предвыборную кампанию под лозунгом «Австрия превыше всего», объяснял своему оппоненту – бывшему профессору: «За вами стоит высшее общество, со мной народ».

Исторически популизм имеет левый и правый варианты, и сегодня период расцвета переживают обе версии: от Берни Сандерса до Трампа, от правящей в Греции партии СИРИЗА до «Национального фронта» во Франции. Однако сегодняшний левый популизм нельзя назвать каким-то особенным или непонятным. В западных странах давно существуют крайне левые, которые критикуют левый мейнстрим за чрезмерную ориентацию на рынок и отражение интересов крупного бизнеса. После холодной войны левоцентристские партии значительно сместились к центру (вспомните Билла Клинтона в США и Тони Блэра в Великобритании), освободив пространство для популистов. Однако оно оставалось незаполненным до финансового кризиса 2007–2008 годов. Из-за последующего экономического спада американские семьи лишились благосостояния, в таких странах, как Греция и Испания, безработица превысила 20% и остается на этом уровне до сих пор. Неудивительно, что после самого тяжелого экономического кризиса со времен Великой депрессии левые популисты переживают подъем.

Повестка новых левых не сильно отличается от программы старых левых. Во многих европейских странах левые популистские партии сегодня гораздо ближе к центру, чем 30 лет назад. Например, СИРИЗА в Греции является социалистической в значительно меньшей степени, чем ПАСОК в 1970-е – 1980-е годы. Находясь у власти, партия проводит рыночные реформы и реализует меры экономии – практически такую же повестку предлагала правящая партия-предшественница. Если «Подемос», испанская версия СИРИЗЫ, придет к власти (на последних выборах партия набрала 20% голосов), она окажется в аналогичной ситуации.

Правые популистские партии, напротив, переживают новый, удивительный подъем в европейских странах. Во Франции представитель «Национального фронта» может выйти во второй тур президентских выборов в следующем году. Австрийская Партия свободы практически победила на президентских выборах в этом году и еще может добиться успеха, поскольку результаты были аннулированы и голосование перенесено на декабрь. Не все страны поддались искушению. Испания, где помнят времена правой диктатуры, не заинтересовалась подобными партиями. Но в Германии, которая пытается справиться с собственной историей экстремизма, появилась своя правая популистская партия, набирающая силу – «Альтернатива для Германии». И, конечно, есть Трамп. Хотя многие американцы считают Трампа уникальным феноменом, а не представителем масштабной, долгосрочной тенденции, все больше фактов свидетельствуют об обратном. Политолог Джастин Гест адаптировал программу Британской национальной партии и спросил белых американцев, поддержали бы они партию, которая выступает за «прекращение массовой иммиграции, создание рабочих мест для американцев в Америке, сохранение американского христианского наследия и противодействие угрозе ислама». 65% опрошенных ответили утвердительно. Трампизм, резюмировал Гест, переживет Трампа.

Почему Запад и именно сейчас?

В поисках источников нового популизма следует воспользоваться советом Шерлока Холмса и обратить внимание на собаку, которая не лает. Популизм отсутствует в Азии, даже в таких развитых экономиках, как Япония и Южная Корея. Он идет на спад в Латинской Америке, где левые популисты в Аргентине, Боливии и Венесуэле за десять лет довели свои страны до истощения. Но в Европе мощный, постоянный рост популизма не только происходит практически повсеместно, он еще имеет более глубокие корни, чем можно было представить. Рональд Инглхарт и Пиппа Норрис, исследователи Гарвардской школы госуправления имени Кеннеди, подсчитали, что с 1960-х гг. правые популистские партии вдвое увеличили долю голосов в европейских странах, доля голосов левых популистов возросла в пять раз. Ко второму десятилетию нынешнего века средняя доля мест правых популистских партий возросла до 13,7%, левых – до 11,5%.

Самые поразительные выводы исследования касаются сокращения влияния экономики на политику. Сегодня наши представления о политике по-прежнему основаны на разделении на правых и левых, характерном для XX века. Левые партии ассоциируются с увеличением госрасходов, социальным государством и регулированием бизнеса. Правые хотят ограничить роль государства, сократить социальные гарантии и вмешательство государства. Распределение голосов избирателей традиционно подтверждало такое идеологическое разделение: рабочий класс выбирает левых, а средний и высший класс – правых. Политические предпочтения человека обычно определял доход.

Инглхарт и Норрис отмечают, что старая структура голосования на протяжении десятилетий постепенно исчезала. «К 1980-м гг. классовое голосование упало до самого низкого уровня в Великобритании, Франции, Швеции и ФРГ… В США оно упало настолько [к 1990-м гг.], что дальше снижаться было уже некуда», пишут они. Сегодня экономический статус американца не определяет электоральных предпочтений. Позиция по социальным вопросам – скажем, отношение к однополым бракам – позволяет с большой вероятностью предположить, будет ли человек голосовать за республиканцев или за демократов. Инглхарт и Норрис также проанализировали платформы партий за последние десятилетия и пришли к выводу, что с 1980-х гг. важность экономических вопросов упала. Значимость неэкономических вопросов, связанных с полом, расой, окружающей средой, напротив, возросла.

Чем объясняется такое изменение и почему оно происходит практически повсеместно в западном мире? Европа, Северная Америка включают в себя государства с совершенно разными экономическими, социальными и политическими условиями. Но все они столкнулись с общим вызовом – экономической стагнацией. Несмотря на различную экономическую политику, проводимую западными государствами, все они с 1970-х гг. переживают замедление экономического роста. Да, имели место короткие бумы, но долгосрочная тенденция налицо, даже в Соединенных Штатах. Чем обусловлен этот спад? В книге «Подъем и падение государств» Ручир Шарма отмечает, что такая масштабная тенденция, как стагнация, должна иметь такую же масштабную причину. Он определяет первостепенный фактор – демография. Во всех западных странах – от США до Польши и от Швеции до Греции – наблюдается спад рождаемости. Масштабы разнятся, но семьи везде становятся меньше, соответственно меньше работников пополняют рынок труда, а число пенсионеров возрастает с каждым годом. Такие демографические условия оказывают фундаментальное негативное воздействие на экономический рост.

Помимо замедления роста существуют вызовы, связанные с новой глобальной экономикой. Сегодня глобализация проникла во все сферы и глубоко укоренилась, а рынки Запада (если говорить в целом) являются самыми открытыми в мире. Товары можно производить в странах с низким уровнем зарплат, а затем доставлять в индустриально развитые экономики. Хотя эффект от глобальной торговли позитивен для экономик в целом, некоторые сектора оказываются под ударом, огромное количество неквалифицированных или малоквалифицированных работников теряют работу или переходят на неполную занятость.

Еще один тренд в западном мире – информационная революция. Не будем обсуждать здесь вопрос о том, повышают ли новые технологии производительность труда. Достаточно сказать, что они усугубляют эффект глобализации и во многих случаях превращают некоторые виды работы в ненужные быстрее, чем торговля. Возьмем, к примеру, новые невероятные технологии беспилотных автомобилей, которые разрабатывают Google и Uber. Какими бы ни были другие последствия этого процесса, вряд ли данная инновация порадует три миллиона американцев – профессиональных водителей грузовиков. (Самая распространенная работа для американца сегодня связана с вождением автомобиля, автобуса или грузовика, отмечает Дерек Томпсон из The Atlantic.)

Наконец, еще один вызов – финансово-бюджетный. Практически все западные страны столкнулись с долговой проблемой. Соотношение чистого долга к ВВП в Евросоюзе в 2015 г. составляло 67%, в США – 81%. Это не катастрофические цифры, но они в определенной степени ограничивают действия правительств. Долги нужно финансировать, а с ростом расходов на пожилых через пенсионное обеспечение и здравоохранение увеличится и долговое бремя. Если единственный путь к стимулированию роста – это инвестиции, т.е. расходы на инфраструктуру, образование, науку и технологии, то долговое бремя из-за старения населения серьезно осложняет этот путь.

Перечисленные факторы – демография, глобализация, технологии и бюджеты – означают, что политики ограничены в выборе возможностей. Разрешить проблемы развитых экономик сегодня позволят только целенаправленные усилия, которые улучшат ситуацию в целом: это наращивание инвестиций, переподготовка работников, реформирование здравоохранения. Но поступательное движение вызывает недовольство многих избирателей, которые требуют кардинальных перемен и хотят видеть смелого, решительного лидера, готового осуществить эти перемены. В Соединенных Штатах и других западных странах растет поддержка лидеров, способных пренебречь сдержками и противовесами либеральной демократии.

От экономики к культуре

Отчасти из-за мощных сил, действующих в глобальной экономике, в последние десятилетия произошла конвергенция экономической политики в мире. В 1960-е гг. разница между левыми и правыми была огромна: левые стремились национализировать все отрасли, а правые хотели вытеснить государство из экономики. Придя к власти во Франции в начале 1980-х гг., Франсуа Миттеран проводил политику, которую с уверенностью можно было идентифицировать как социалистическую. Маргарет Тэтчер и Рональд Рейган, напротив, стремились к снижению налогов, приватизации отраслей промышленности и госсектора, дерегулированию частного сектора.

Окончание холодной войны дискредитировало социализм во всех его формах, и левые партии сместились к центру, наиболее успешно при Клинтоне в США и Блэре в Великобритании. И хотя правые политики продолжают выступать за невмешательство государства в экономику, сегодня это только теория. Приходя к власти, особенно после глобального финансового кризиса, консерваторы приспосабливаются к смешанной экономике, а левые либералы – к рынку. Разница между политикой Тони Блэра и Дэвида Кэмерона была реальной, но в исторической перспективе она оказалась несущественной. Кстати, планы Трампа в сфере экономики включают масштабные расходы на инфраструктуру, высокие тарифы и льготы для работающих матерей. Он использует обычную риторику об уменьшении регулирования и налогов, но то, что он обещает – не будем говорить о том, что он сможет реализовать, – не так уж отличается от программы Хиллари Клинтон. Правда, он хвастался, что его инфраструктурная программа будет в два раза масштабнее, чем у Клинтон.

Конвергенция экономической политики способствовала тому, что основные различия между левыми и правыми сегодня касаются культуры. Анализ голосующих за Brexit, Трампа или кандидатов-популистов в Европе показывает, что экономические факторы (такие как растущее неравенство или воздействие торговли) не являются мощными драйверами их поддержки, в отличие от культурных ценностей. Как отмечают Инглхарт и Норрис, сдвиг начался в 1970-е гг., когда молодежь приняла постматериалистическую политику, ту, что была сфокусирована на самовыражении и вопросах пола, расы и окружающей среды. Они бросили вызов существующим институтам и нормам и начали успешно внедрять новые идеи, переформатируя политику и общество. Но возникло и противодействие. Старшее поколение – в особенности мужчины – почувствовало, что по его цивилизации, по ценностям, на которых оно выросло, нанесен удар. Эти люди стали голосовать за партии и кандидатов, которые, по их мнению, способны сдерживать культурные и социальные изменения.

В Европе это привело к подъему новых партий. В Соединенных Штатах республиканцы стали голосовать, руководствуясь своими культурными принципами, а не экономическим статусом. Республиканская партия на протяжении десятилетий существовала как коалиция разобщенных групп, включающих культурных и экономических консерваторов, а также внешнеполитических «ястребов». Потом, при Клинтоне, демократы сместились к центру и привлекли на свою сторону партии профессионалов и «белых воротничков». Белые представители рабочего класса почувствовали себя чужими из-за космополитизма демократов. Им стало комфортнее с республиканцами, которые обещали защищать их ценности по трем пунктам: оружие, Бог и геи. В ходе первого срока президента Барака Обамы на правом фланге возникло «Движение чаепития», вероятно, как реакция на действия правительства в условиях финансового кризиса. Однако Теда Скокпол и Ванесса Уильямсон, побеседовав с сотнями сторонников «Движения чаепития», пришли к выводу, что их мотивация была культурной, а не экономической. Как показало распространение враждебного отношения к Обаме, раса тоже сыграла роль в такой культурной реакции.

На протяжении еще нескольких лет консервативный истеблишмент в Вашингтоне был сосредоточен на экономике, не в последнюю очередь из-за того, что его важнейшие сторонники-спонсоры склонялись к либертарианству. За кулисами разрыв между истеблишментом и электоральной базой партии продолжал расти, и успех Трампа только выявил этот раскол. Политическое чутье помогло Трампу понять, что многих республиканских избирателей не трогают стандартные разговоры о свободной торговле, низких налогах, дерегулировании и реформе социального обеспечения, но они отреагируют на призывы, основанные на культурных страхах и националистических настроениях.

Нация против миграции

Неудивительно, что первой и самой важной темой, которую использовал Трамп, стала иммиграция. По многим другим социальным вопросам, включая права геев, правые популисты расколоты и сами признают, что идут против течения. Немногие консервативные политики сегодня поддерживают восстановление уголовной ответственности за гомосексуализм. Но иммиграция – взрывоопасный вопрос, по которому популисты объединяются и выступают против своих оппонентов из элиты.

За риторикой стоит реальность, потому что мы действительно живем в эпоху массовой миграции. Мир трансформировался из-за глобализации товаров, услуг и информации, и все это вызвало болезненную реакцию и отторжение. Но сегодня мы наблюдаем глобализацию людей, которая вызывает более сильную, грубую и эмоциональную реакцию общества. Население западных стран осознало и приняло приток иностранных товаров, идей, искусства и кухни, но оно не готово принять приток самих иностранцев – и сегодня это невозможно не заметить.

На протяжении большей части истории человечества люди жили, переезжали, работали и умирали в пределах нескольких миль от места своего рождения. Однако в последние десятилетия западное общество столкнулось с огромным притоком людей из других стран и чуждых культур. В 2015 г. в мире насчитывалось около 250 млн мигрантов и 65 млн вынужденных переселенцев. Наибольшее число приняла Европа – 76 млн, и этот континент вызывает особую тревогу. Эта тревога позволяет лучше спрогнозировать предпочтения избирателей, чем такие вопросы, как неравенство и замедление экономического роста. В качестве контрпримера возьмем Японию. Низкие показатели роста фиксируются в стране уже 25 лет, а население стареет быстрее, чем в других странах, но там нет большого количества иммигрантов – и отчасти вследствие этого там нет популистской лихорадки.

Нельзя сказать, что уровень обеспокоенности общества напрямую коррелируется с общим числом иммигрантов в стране или с концентрацией иммигрантов в конкретном регионе, но опросы дают удивительные результаты. Например, французы обеспокоены связью между беженцами и терроризмом меньше, чем другие европейцы, а в Германии за последние 10 лет снизилось негативное отношение к мусульманам. Тем не менее определенная корреляция между опасениями общества и темпами миграции существует. Можно предположить, что ключевым элементом является политика: в странах, где мейнстримные политики не обращают внимания на обеспокоенность населения, наблюдается рост популизма – политиканы раздувают страхи и скрытые предрассудки. В странах, где иммиграционными и интеграционными процессами удается управлять, а руководители действуют уверенно и практично, роста популистского недовольства не наблюдается. Примером может служить Канада, где много иммигрантов и достаточно беженцев, но отрицательной реакции нет.

Конечно, популисты нередко искажают или даже придумывают факты, чтобы добиться успеха. Например, в США чистая иммиграция из Мексики уже несколько лет остается отрицательной. Т.е. на самом деле нелегальная иммиграция сокращается. Аналогичным образом сторонники Brexit использовали некорректную или даже сфабрикованную статистику, чтобы запугать избирателей. Тем не менее отрицать проблему как придуманную демагогами (а не просто эксплуатируемую ими) было бы неправильно. Количество иммигрантов, прибывающих в Европу, достигло исторических максимумов. В Соединенных Штатах доля родившихся в других странах возросла с 5% в 1970 г. до 14% сегодня. Проблема нелегальной миграции в США остается реальной, хотя в последнее время поток замедлился. Во многих странах системы управления миграцией и оказания помощи для интегрирования мигрантов развалились. Очень часто власти отказываются налаживать их функционирование из-за заинтересованности в дешевой рабочей силе или боясь показаться равнодушными ксенофобами.

Иммиграция – это последний рубеж глобализации, самый проблемный и разрушительный, потому что речь идет не об объектах и абстракциях, люди лицом к лицу сталкиваются с такими же человеческими существами, которые выглядят, говорят и ощущают себя по-другому. Из-за этого возникает страх, расизм и ксенофобия. Но дело не только в нездоровых реакциях. Нужно признать, что изменения происходят слишком быстро, и общество не успевает их переварить. Идеи уничтожения и созидательного разрушения приветствуются так активно, что можно забыть о том, как их воспринимают те, кого предлагается уничтожить.

Западному обществу нужно сосредоточиться непосредственно на опасностях слишком быстрых культурных изменений. Для этого могут потребоваться ограничения темпов иммиграции и групп граждан, которым разрешен въезд. Необходимо приложить усилия для интеграции и ассимиляции, а также обеспечения безопасности. Многим западным странам нужны более эффективные программы переподготовки уволенных работников по аналогии с американским законом о правах демобилизованных военнослужащих. Программы должны быть доступны для всех, государство, частный сектор и образовательные учреждения должны действовать сообща. Кроме того, нужно выяснить реалии миграции: общество должно знать факты, а не страдать фобиями. Но в конечном итоге единственный вариант – это просвещенные лидеры, которые будут пробуждать в людях добрые чувства, а не потворствовать их худшим инстинктам.

В конце концов мы преодолеем этот рубеж. Самые большие различия в отношении к миграции – поколенческие. Молодые люди меньше опасаются любых групп иностранцев в обществе. Они понимают, что обогащаются – экономически, социально, культурно, – живя в многообразном, динамичном обществе. Они воспринимают открытый, взаимосвязанный мир как должное и именно к этому будущему стремятся. Главный вызов для Запада – сделать путь к этому будущему менее ухабистым, чтобы избежать катастроф.

США. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > globalaffairs.ru, 30 ноября 2016 > № 1999014 Фарид Закария


США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 марта 2013 > № 886282 Фарид Закария

Можно ли поправить дела Америки?

Новый кризис демократии

Фарид Закария – ведущий программы Fareed Zakaria GPS на CNN, колумнист журнала Time и автор книги «Постамериканский мир». Его микроблог в Twitter @FareedZakaria.

Резюме: Западным демократиям угрожает не смерть, а склероз. Грозные симптомы, с которыми они столкнулись, – бюджетная гипертония, политический паралич, демографический стресс – скорее указывают на недостаточный рост, нежели на крах.

Опубликовано в журнале Foreign Affairs, №1, 2013 год. © Council on Foreign Relations, Inc.

В ноябре американский избиратель, уставший от Вашингтона и его политических тупиков, проголосовал за то, чтобы не менять прежнее распределение власти – оставив президента Барака Обаму на второй срок и вернув демократический Сенат и республиканскую Палату представителей. Как только предвыборная неопределенность рассеялась, внимание быстро переключилось на то, как конгрессмены будут решать надвигающийся кризис так называемого «фискального обрыва» – ожидаемое в конце года повышение налогов и сокращение госрасходов, предусмотренное принятым ранее законом.

Пока США медленно, но верно поднимаются со дна финансового кризиса, никто в действительности не готов к тому, чтобы пакет масштабных мер экономии стал шоковым ударом и привел к рецессии, поэтому высоки шансы, что бюджетная игра прекратится в шаге от катастрофы.

Однако за «обрывом» зияет глубокая пропасть, представляющая еще более серьезный вызов – необходимость преобразования экономики, общества и системы власти в стране, чтобы привести Соединенные Штаты в соответствие с требованиями XXI века. Сейчас Вашингтон сосредоточен на налогах и сокращении расходов, в то время как его основной задачей должны быть реформы и инвестиции. США, помимо прочего, требуются существенные перемены в фискальной, социальной, инфраструктурной, иммиграционной и образовательной сфере. Однако поляризованный и часто парализованный истеблишмент откладывает проблемы на будущее, в результате их решение становится еще более сложным и дорогостоящим.

Исследования показывают, что обострение политических разногласий в Вашингтоне достигло максимума за весь период истории после Гражданской войны. Дважды за последние три года ведущая мировая держава – обладающая крупнейшей экономикой, мировой резервной валютой и доминирующей ролью во всех международных институтах – была близка к экономическому самоубийству. Американская экономика остается предельно динамичной. Но пока неясно, способна ли политическая система осуществить изменения, которые обеспечат устойчивый успех в мире глобальной конкуренции и технологических новаций. Иными словами, являются ли нынешние трудности реальным кризисом демократии?

Эта фраза как будто где-то встречалась. К середине 1970-х гг. страны Запада поразила стагнация, до небес подскочила инфляция. Вьетнам и Уотергейт подорвали доверие к политическим институтам и лидерам, а активисты общественных движений бросали вызов истеблишменту со всех сторон. В 1975 г. в докладе Трехсторонней комиссии под названием «Кризис демократии» известные эксперты из США, Европы и Японии утверждали, что демократические правительства индустриального мира просто утратили способность выполнять свои функции, столкнувшись с валом проблем. Раздел по Соединенным Штатам, написанный политологом Сэмюэлом Хантингтоном, выглядел особенно мрачным.

Мы знаем, что произошло дальше: за несколько лет инфляцию удалось укротить, возобновился рост экономики, а доверие было восстановлено. Спустя еще 10 лет рухнул коммунизм и Советский Союз, а вовсе не капитализм и Запад. Вот такой урок пессимистам.

И вот по прошествии более двух десятилетий развитые индустриальные демократии вновь окутаны мраком. В Европе экономический рост остановился, единая валюта под угрозой и уже поговаривают о возможном скором распаде Евросоюза. В Японии за 10 лет сменились семь премьер-министров – политическая система расколота, экономика переживает стагнацию, стране грозит упадок. Но Соединенные Штаты, учитывая их роль в мире, вызывают, возможно, наибольшую обеспокоенность.

Действительно ли наступил новый кризис демократии? Большинство американцев, по-видимому, думают именно так. Недовольство политиками и органами власти гораздо серьезнее, чем в 1975 году. По данным опросов Центра исследований американских национальных выборов (ANES), в 1964 г. 76% американцев солидаризировались со следующим утверждением: «Вы согласны с тем, что правительство в Вашингтоне делает то, что нужно, почти всегда или большую часть времени». К концу 1970-х гг. эта цифра упала до чуть более 40%. В 2008 г. таких респондентов было 30%, в январе 2010 г. – только 19%.

Эксперты склонны рассматривать нынешние вызовы чересчур апокалиптически. Возможно, эти проблемы тоже удастся преодолеть, и Запад будет двигаться дальше, пока, спустя поколение, не столкнется с очередным набором вызовов, которые кому-то вновь захочется драматизировать. Но возможно и то, что общественные настроения небеспочвенны. Стало быть, кризис демократии никогда не прекращался, его просто удавалось маскировать благодаря временным решениям; наконец, были и короткие передышки. Сегодня масштабы проблем возросли, а американская демократия функционирует с огромным трудом и обладает гораздо меньшим авторитетом, чем когда-либо ранее, и у нее значительно меньше рычагов, чтобы воздействовать на глобализированную экономику. На этот раз пессимисты могут оказаться правы.

Злободневные тенденции

Предсказания середины 1970-х гг. о скором конце западной демократии не оправдались благодаря трем крупным экономическим трендам: спаду инфляции, информационной революции и глобализации. Тогда мир был измучен инфляцией, ее уровень варьировался от небольших двузначных показателей в таких странах, как США и Великобритания, до 200% в Бразилии и Турции. В 1979 г. Пол Волкер стал председателем правления Федеральной резервной системы, и в течение нескольких лет ему удалось справиться с инфляцией в Америке. Центральные банки по всему миру стали следовать примеру ФРС, и вскоре инфляция повсюду пошла на спад.

Технологические прорывы происходили на протяжении веков, но начиная с 1980-х гг. повсеместное использование компьютеров, а затем интернета привело к трансформации всех аспектов экономики. Информационная революция обусловила увеличение производительности и экономический рост в Соединенных Штатах и других странах, при этом революция стала перманентным явлением.

К концу 1980-х гг. рухнул, а затем распался Советский Союз – отчасти оттого, что информационная революция сделала закрытые экономики и общества еще более отстающими. Это позволило западной системе взаимосвязанных свободных рынков и обществ охватить большую часть мира – процесс, получивший название «глобализация». Страны с командной или плановой экономикой и обществом открылись и приняли участие в едином глобальном рынке, что придало дополнительную энергию им самим и системе в целом. В 1979 г. в 75 государствах наблюдался экономический рост на уровне не менее 4% в год; в 2007 г., накануне финансового кризиса, число таких стран увеличилось до 127.

Эти тенденции разрушили Восток, но и принесли пользу Западу. Низкая инфляция и информационная революция позволили западным экономикам расти быстрее, а глобализация открыла обширные рынки дешевой рабочей силы, которые захватывались западными компаниями и использовались ими для продажи своей продукции. В результате американцы вновь обрели уверенность на фоне экспансии глобальной экономики во главе с США, лидерство которых не оспаривалось. Однако спустя поколение крах Советского Союза остается далеко в прошлом, низкая инфляция является нормой, а дальнейшее развитие глобализации и информационных технологий теперь приносит Западу в равной мере новые возможности и новые проблемы.

Например, рабочие места и зарплаты американцев оказались под нарастающим давлением. В 2011 г. исследование Глобального института McKinsey (MGI) показало, что с конца 1940-х гг. по 1990 г. периоды экономического спада и восстановления в США следовали простой схеме. Сначала ВВП возвращался на показатели до спада, затем, шесть месяцев спустя (в среднем), восстанавливался и уровень занятости. Впоследствии эта схема была нарушена. После спада начала 1990-х гг. занятость вернулась на прежний уровень только через 15 месяцев после восстановления ВВП. В начале следующего десятилетия на это потребовалось уже 39 месяцев. А на сегодняшний день следует, по-видимому, ожидать, что уровень занятости вернется к прежним показателям через 60 месяцев – пять лет – после восстановления ВВП. Те же самые тенденции, которые способствовали росту в прошлом, сейчас обусловили новую ситуацию, когда число безработных растет, а зарплаты падают.

Волшебные деньги

Полномасштабный рост, отмеченный после Второй мировой войны, замедлился в середине 1970-х гг. и полностью так и не восстановился. Федеральный резервный банк Кливленда недавно отметил, что реальный рост ВВП Соединенных Штатов, достигший пика в начале 1960-х гг. на уровне выше 4%, упал ниже 3% в конце 1970-х гг., немного восстановился в 1980-е гг., а затем продолжил падать до нынешних 2%. В то же время средние доходы лишь немного увеличились за последние 40 лет. Вместо того чтобы решать ключевые проблемы или снижать прожиточный минимум, США наращивают госдолг. С 1980-х гг. американцы потребляют больше, чем производят, а разницу компенсируют за счет займов.

Президент Рональд Рейган пришел к власти в 1981 г. как монетарист и адепт Милтона Фридмана, выступая за уменьшение роли государства и сбалансированный бюджет. Но на деле он проводил кейнсианскую политику, продвигая существенное снижение налогов и невероятно увеличивая оборонные расходы. (Снижение налогов – это так же по-кейнсиански, как государственные расходы; в обоих случаях происходит закачка денег в экономику и увеличение совокупного спроса.) Когда Рейган уходил с поста президента, федеральные расходы с учетом инфляции были на 20% выше, чем на момент его вступления в должность, а дефицит федерального бюджета резко подскочил. На протяжении 20 лет до Рейгана дефицит не превышал 2% от ВВП. В течение двух президентских сроков Рейгана он в среднем был выше 4% от ВВП. Кроме короткого периода в конце 1990-х гг., когда администрация Клинтона фактически добилась профицита, дефицит федерального бюджета с тех пор все время оставался на отметке выше 3%; сейчас он составляет 7%.

Джон Мейнард Кейнс советовал правительствам тратить деньги во время спадов и экономить во время бумов. В последние десятилетия правительствам с трудом удавалось экономить в любой период. Они доводили бюджет до дефицита и при спадах, и при бумах. ФРС удерживала ставки на низком уровне и в плохие, и в хорошие времена. Легко обвинять политиков в подобном одностороннем кейнсианстве, но ответственность лежит и на обществе. Опрос за опросом американцы озвучивали свои предпочтения: они хотят низких налогов и больше помощи от государства. Удовлетворить обе потребности одновременно возможно только при помощи волшебного средства, и оказалось, что оно есть – дешевые кредиты. Федеральное правительство активно занимало, то же самое делали другие органы власти – на уровне штатов, местном и муниципальном уровнях – и сами американцы. Долг домохозяйств вырос с 665 млрд долларов в 1974 г. до 13 трлн долларов сегодня. В этот период потребление благодаря дешевым кредитам шло вверх и уже не снижалось.

Другие богатые демократии следовали тем же путем. В 1980 г. совокупный госдолг США составлял 42% от ВВП; сейчас – 107%. За тот же период сопоставимые цифры в Великобритании возросли с 46% до 88%. В большинстве европейских стран (включая известную своей бережливостью Германию) соотношение долга к ВВП составляет около 80%, в Греции и Италии оно значительно выше. В 1980 г. совокупный госдолг Японии составлял 50% от ВВП, сейчас – 236%.

Мир перевернулся с ног на голову. Раньше считалось, что развивающимся странам не избежать долгового бремени, поскольку им придется активно занимать, чтобы финансировать свой быстрый рост при низком уровне доходов. Богатые же страны, растущие не так быстро при высоком уровне доходов, будут иметь небольшой долг, обладая при этом значительно большей стабильностью. Но взгляните на нынешнюю G20 – группу, включающую крупнейшие страны развитого и развивающегося мира. Среднее соотношение долга к ВВП в развивающихся странах – 35%, в богатых странах оно более чем в три раза выше.

Реформы и инвестиции

Когда западные правительства и такие международные организации, как МВФ, дают развивающимся странам советы, как стимулировать рост, они почти всегда выступают за структурные реформы, которые откроют сектора их экономики для конкуренции, обеспечат свободное перемещение трудовых ресурсов, положат конец бесполезным экономически неэффективным государственным субсидиям и позволят сосредоточить госрасходы на инвестициях, способствующих росту. Однако, столкнувшись с подобными проблемами у себя дома, те же самые западные страны не пожелали воспользоваться собственными рекомендациями.

Дискуссии о том, как восстановить рост в Европе, в основном вращаются вокруг мер экономии, плюсов и минусов сокращения дефицита. Экономия явно не работает, очевидно, что при долговом бремени уже почти на уровне 90% от ВВП европейские страны просто не смогут найти выход из кризиса. На самом деле им необходимы масштабные структурные реформы, направленные на повышение конкурентоспособности в сочетании с инвестициями в будущий рост.

Не в последнюю очередь благодаря обладанию мировой резервной валютой Соединенные Штаты имеют значительно больше пространства для маневра, чем Европа. Но и им необходимы изменения. В США гигантский Налоговый кодекс, который, если соединить все правила и нормы, составляет 73 тыс. страниц; сложнейшая система судебных тяжб и безумное количество нормативных актов федерального правительства, штатов и местных органов власти. Над финансовыми учреждениями то и дело осуществляют надзор пять или шесть федеральных агентств, а также 50 групп агентств от штатов, полномочия которых постоянно пересекаются.

Вопрос о реформах очень важен, а об инвестициях просто не терпит отлагательства. В ежегодном исследовании конкурентоспособности Всемирный экономический форум (ВЭФ) постоянно дает Америке низкие оценки по налоговой политике и регулированию, а в 2012 г. Соединенные Штаты, например, оказались на 76-м месте по «бремени государственного регулирования». Но, несмотря на все трудности, американская экономика остается одной из самых конкурентоспособных в мире и в общем рейтинге занимает 7-е место – небольшое снижение за пять лет. По инвестициям в человеческий и физический капитал США, напротив, потеряли очень много. Десять лет назад ВЭФ ставил американскую инфраструктуру на 5-е место в мире, сейчас – на 25-е, и падение продолжается. В прошлом Соединенные Штаты являлись мировым лидером в процентном отношении по количеству выпускников колледжей, сейчас они находятся только на 14-м месте. Федеральное финансирование исследований и разработок в процентах от ВВП сократилось вдвое по сравнению с 1960 г., в то время как в Китае, Сингапуре и Южной Корее эти показатели растут. Государственная университетская система США – когда-то главная ценность государственного образования – сейчас страдает от урезания бюджета.

В современной истории Америки можно обнаружить корреляции между инвестициями и ростом. В 1950–1960-е гг. федеральное правительство ежегодно тратило более 5% от ВВП на инвестиции, и в экономике наблюдался бум. В последние 30 лет правительство уменьшало расходы; сейчас федеральные инвестиции составляют около 3% от ВВП в год, и рост стал едва заметным. Как отмечает нобелевский лауреат экономист Майкл Спенс, Соединенным Штатам удалось выбраться из Великой депрессии не только благодаря огромным расходам на Вторую мировую войну, но и вследствие сокращения потребления и наращивания инвестиций. Американцы уменьшили расходы, увеличили сбережения и стали приобретать облигации военного займа. Подобный скачок государственных и частных инвестиций обеспечил послевоенный рост. Чтобы стимулировать новый рост, потребуются сопоставимые инвестиции.

Проблемы реформ и инвестиций тесно переплетаются между собой и приобретают особую остроту в случае с инфраструктурой. В 2009 г. Американское общество гражданских инженеров дало инфраструктуре оценку «D» (ниже среднего) и подсчитало, что ремонт и обновление обойдутся в 2 трлн долларов. Цифра может быть завышена (инженеры крайне заинтересованы в этом вопросе), но все исследования показывают то, что видит любой путешествующий по США: страна остро нуждается в обновлении. Отчасти это проблема разрушающихся мостов и автотрасс, но не только. Американская система управления воздушным транспортом устарела и требует усовершенствования стоимостью 25 млрд долларов. Энергосеть обветшала и часто выходит из строя, поэтому многие семьи вынуждены покупать собственные электрогенераторы – классический символ статуса в странах развивающегося мира. Питьевая вода подается по изношенным, подтекающим трубам, а системы сотовой связи и широкополосного интернета работают очень медленно по сравнению с другими развитыми странами. В итоге мы получаем замедление роста. И чем дольше будет откладываться решение этих проблем, тем дороже они обойдутся, как обычно бывает с отложенным ремонтом.

Однако расходы на инфраструктуру вряд ли можно считать панацеей, так как без тщательного планирования и контроля они могут оказаться неэффективными и бесполезными. Конгресс выделяет деньги на инфраструктурные проекты, руководствуясь политическими мотивами, а не факторами необходимости и ожидаемой отдачи. Изящным решением проблемы мог бы стать национальный инфраструктурный банк, учрежденный на деньги государства и частного капитала. Он позволил бы минимизировать излишнюю суету и бесполезные траты, поскольку отбор проектов производился бы согласно их достоинствам – технократами, а не по тому, насколько лаком кусок – политиками. Разумеется, сама идея томится в Конгрессе, несмотря на некоторую поддержку видных деятелей обеих партий.

То же касается финансовой реформы: проблема не в отсутствии хороших идей и их технической реализации, а в политике. Политики, заседающие в комитетах по надзору за сегодняшней стихией неэффективных агентств, довольны уже тем, что могут получать от финансовой индустрии деньги на свои предвыборные кампании. Сложившаяся ныне система лучше работает как механизм финансирования избирательных кампаний, а не как инструмент финансового контроля.

В 1979 г. социолог Эзра Фогель опубликовал книгу под названием «Япония как номер один», предсказав радужное будущее поднимавшейся тогда азиатской державе. Когда The Washington Post недавно задалась вопросом, почему эти прогнозы оказались так далеки от реальности, Фогель указал на то, что японская экономика была отлично развитой и продвинутой, но он не мог представить, что политическая система станет таким серьезным препятствием и позволит откатиться назад.

Фогель прав, подчеркивая, что проблема в политике, а не в экономике. Все развитые индустриальные экономики не лишены недостатков, но обладают значительной силой, в особенности когда речь идет о Соединенных Штатах. Однако они достигли стадии развития, при которой устаревшая политика, структуры и методы работы должны быть изменены или отброшены. Как отмечал экономист Манкур Олсон, проблема в том, что существующая политика выгодна группам интересов, которые яростно защищают статус-кво. Реформы потребуют от правительств поставить национальные интересы выше узкой выгоды, а это невероятно сложно в условиях демократии.

Политическая демография

За редким исключением, развитые индустриальные демократии потратили последние десятилетия, пытаясь держать под контролем или просто игнорируя свои проблемы, вместо того чтобы серьезно взяться за их решение. Скоро выбора уже не будет, поскольку к кризису демократии добавится кризис демографии.

Индустриальный мир стареет невиданными в истории человечества темпами. Япония впереди планеты всей: по прогнозам, к концу столетия население сократится с нынешних 127 млн до 47 миллионов. Европа не слишком от нее отстает, Италия и Германия следуют непосредственно за Японией. Исключением остаются только Соединенные Штаты как единственная развитая индустриальная держава, не знакомая с демографическим спадом. Благодаря иммиграции и несколько более высокому уровню рождаемости население США, по прогнозам, возрастет до 423 млн к 2050 г., в то время как, скажем, в Германии население может сократиться до 72 млн. Однако благоприятная демографическая ситуация нивелируется более дорогими программами социального обеспечения пенсионеров, особенно в сфере здравоохранения.

В качестве иллюстрации начнем с соотношения граждан трудоспособного возраста и населения старше 65 лет. Это поможет определить, какая часть дохода трудоспособного населения распределяется государством в виде пенсий. В Америке сегодня на каждого пенсионера приходится 4,6 работающих. Через 25 лет показатель упадет до 2,7. Этот сдвиг существенно изменит и без того тревожную ситуацию. Сейчас ежегодные расходы на две основные программы соцобеспечения пожилых американцев – Social Security и Medicare – превышают 1 трлн долларов. Рост этих расходов опережал инфляцию в прошлом, и, вероятно, эта тенденция сохранится в ближайшем будущем, несмотря на вступление в силу Закона о доступном медицинском обслуживании. Прибавьте все остальные социальные программы – и, как подсчитал демограф Николас Эберстадт, в итоге вы получите 2,2 трлн долларов – по сравнению с 24 млрд долларов полвека назад. Почти стократное увеличение.

Какими бы полезными ни были эти программы, США просто не могут их себе позволить, учитывая нынешние тенденции, поскольку на них уходит большая часть федеральных расходов. В детальном исследовании финансовых кризисов под названием «На этот раз все будет иначе» экономисты Кармен Рейнхарт и Кеннет Рогофф утверждают, что страны с соотношением долга к ВВП 90% и более практически не способны поддерживать рост и стабильность. И это положение продлится до тех пор, пока нынешние социальные обязательства не будут каким-то образом реформированы. В частности, если не будут сокращены затраты на здравоохранение, сложно представить себе, как Соединенные Штаты смогут существенно снизить этот показатель. Американские правые должны признать необходимость значительного повышения налоговых сборов в ближайшие десятилетия. А американским левым придется осознать, что без существенных реформ социальные программы останутся единственной статьей, и ее не покроют даже эти увеличенные налоговые поступления. В недавнем докладе вашингтонского мозгового центра «Третий путь», лоббирующего реформу соцобеспечения, подсчитано, что к 2029 г. на программы Social Security, Medicare, Medicaid и обслуживание долга в сумме будет уходить 18% от ВВП. Именно 18% от ВВП в среднем составляли налоговые поступления за последние 40 лет.

Продолжающийся рост социальных программ может вытеснить все остальные расходы правительства, в том числе на оборону и инвестиции, необходимые, чтобы стимулировать новую волну экономического роста. В 1960 г. социальные программы составляли менее одной трети федерального бюджета, на все остальные функции государства приходились оставшиеся две трети. К 2010 г. ситуация кардинально изменилась: социальные программы достигли размера двух третей бюджета, остальное втиснули в оставшуюся треть. Следуя по этому пути, федеральное правительство, по меткому выражению журналиста Эзры Клейна, превращается в страховую компанию с армией. Но армию тоже придется скоро сокращать.

Сбалансировать бюджет так, чтобы выгадать место для инвестиций в будущее страны – главный вызов, брошенный Америке. И, несмотря на преимущества, полученные в ходе прошедшей избирательной кампании, это вызов для обеих партий. Эберстадт отмечает, что социальные расходы фактически росли быстрее при президентах-республиканцах, чем при демократах, а исследование The New York Times 2012 г. показало, что две трети из 100 американских округов, наиболее зависимых от социальных программ, являются преимущественно республиканскими.

Проводить реформы и осуществлять инвестиции непросто и в лучшие времена, а сохранение сегодняшних мировых трендов только усложнит эти проблемы, сделает их еще острее. Технологии и глобализация позволяют наладить простое производство в любом месте, и американцы не смогут конкурировать за рабочие места с работниками в Китае или Индии, которым платят в 10 раз меньше. Это означает, что у США нет иного выбора, кроме как подниматься вверх по стоимостной цепи, опираясь на высококлассные трудовые ресурсы, превосходную инфраструктуру, масштабные программы обучения персонала и новейшие научно-технические разработки, но всего этого не добиться без значительных инвестиций.

В настоящее время правительство тратит на граждан старше 65 лет 4 доллара на каждый 1 доллар, расходуемый на американцев в возрасте до 18 лет. В определенном смысле это суровое отражение демократии – ведь голосуют пожилые, а несовершеннолетние лишены такого права. Но это также означает, что страна ценит настоящее больше, чем будущее.

Не стать японцами

Сэмюэл Хантингтон, автор раздела о Соединенных Штатах в докладе Трехсторонней комиссии 1975 г., часто говорил о том, как важно, чтобы страны испытывали тревогу по поводу возможного упадка, потому что только в этом случае удаются изменения, позволяющие развеять мрачные прогнозы. Если бы не страх, вызванный запуском советского спутника, США вряд ли начали бы стимулировать научный истеблишмент, финансировать создание НАСА и в итоге высадились на Луне. Возможно, подобная реакция на сегодняшние вызовы вот-вот проявится, и Вашингтон сумеет собрать волю в кулак, чтобы запустить серьезные долгосрочные политические инициативы в ближайшие несколько лет и вернуть Соединенные Штаты на светлый путь к динамичному, благополучному будущему. Но надежда – это не план, и нужно отметить, что на данный момент подобный исход кажется маловероятным.

Отсутствие таких инициатив вряд ли приведет страну к краху. Либеральный демократический капитализм – очевидно, единственная система, обладающая достаточной гибкостью и легитимностью, чтобы существовать в современном мире. Если кто-то и потерпит крах в ближайшие десятилетия, то это будут командные режимы, как в Китае (хотя это и маловероятно). Однако трудно представить, как «крушение» КНР, если это случится, поможет решить хотя бы одну из проблем, стоящих перед США, – скорее они еще более обострятся, особенно если мировая экономика будет расти медленнее, чем ожидалось.

Западным демократиям угрожает не смерть, а склероз. Грозные симптомы, с которыми они столкнулись, – бюджетная гипертония, политический паралич, демографический стресс – скорее указывают на недостаточный рост, нежели на крах. Абы как пройдя через кризис, эти страны останутся богатыми, но будут медленно и неуклонно сползать в сторону мировой периферии. Дележ оставшейся небольшой части пирога может вызвать политические конфликты и беспорядки, но, скорее всего, все сведется к менее энергичному, интересному и продуктивному будущему.

В истории уже существовала развитая индустриальная демократия, которая не смогла реформироваться. За два десятилетия она скатилась с доминирующих позиций в мировой экономике к анемичному среднему росту на уровне 0,8%. Многие представители ее стареющего, хорошо образованного населения продолжали жить вполне благополучно, но они не оставили почти никакого наследия будущим поколениям. Задолженность этой страны ошеломляет (в прошлом году госдолг Японии составлял свыше 230% ВВП, то есть почти квадриллион иен, или более 10 трлн долларов. – Ред.), доход на душу населения скатился на 24-е место в мире и продолжает снижаться. Если американцы и европейцы не возьмутся за активные преобразования, их будущее легко себе представить. Достаточно взглянуть на Японию.

США > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 марта 2013 > № 886282 Фарид Закария


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter