Всего новостей: 2579266, выбрано 19 за 0.002 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Иноземцев Владислав в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаТранспортМеталлургия, горнодобычаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольФинансы, банкиХимпромСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукаАрмия, полицияАгропромМедицинавсе
Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 8 августа 2018 > № 2698751 Владислав Иноземцев

Пришли за Путиным. Чем грозят Кремлю новые санкции США

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Подготовленный шестью американскими сенаторами пакет ограничительных мер может не только ввести запрет на операции с российским внешним долгом, но и внести Россию в список стран-спонсоров терроризма

В конце прошлой недели случилось давно ожидаемое событие: шесть американских сенаторов, представляющих обе основные партии страны, внесли на рассмотрение Конгресса США законопроект, грозящий России существенными новыми санкциями. Речь идет о так называемом «Акте по защите американской безопасности от агрессии Кремля от 2018 года» (Defending American Security from Kremlin Aggression Act of 2018).

Это уже шестой законопроект, вносимый конгрессменами с целью «наказать» Россию, с момента саммита президентов Владимира Путина и Дональда Трампа в Хельсинки, который, судя по всему, стал самой неудачной по своим последствиям встречей американского и советского/российского лидеров за последние полвека. Судя по всему, документ будет принят довольно быстро и с минимальными изменениями, хотя не приходится сомневаться, что лоббисты в Вашингтоне соберут богатый урожай гонораров, пытаясь отстоять интересы ряда российских граждан, компаний и целых отраслей российской экономики перед финальным голосованием.

Прежде чем анализировать отдельные положения законопроекта, хочется сказать несколько слов об общей обстановке, сложившейся в американском политическом истеблишменте. Особого внимания, на мой взгляд, заслуживают сегодня два тренда. С одной стороны, это обстоятельства, так или иначе завязанные на политическую ситуацию в США накануне промежуточных выборов в Конгресс. В контексте этих выборов все политики и партии, которые категорически не приемлют президента Трампа по политическим, идеологическим или личным соображениям, в максимальной степени стремятся эксплуатировать тему его «пророссийских» симпатий, связей и интересов. И тут Россия выступает не столько противником, сколько раздражителем, которого нужно представить «другом твоего врага», чтобы добиться победы. Иначе говоря, Москва, которая еще в 2016 году продемонстрировала поддержку и уважение к новому американскому президенту, стала заложником его раздражающей многих американцев политики.

С другой стороны, это глубокое непонимание (если использовать самую мягкую формулировку) американцами того, почему в России не могут одуматься и изменить свою политику вмешательства в дела Соединенных Штатов. Сегодня факт использования социальных сетей для влияния на избирателей выглядит почти доказанным. Трамп 5 августа вынужден был признаться, что его сын встречался с российским адвокатом Натальей Весельницкой летом 2016 году для вероятного получения компромата на Хиллари Клинтон. Ну а дело российской гражданки Марии Бутиной, арестованной в США по обвинению в работе иностранным агентом без регистрации, только добавляет интриги. Вероятнее всего, никакого реального эффекта на политические настроения все эти усилия не имели, но фон остается прежним: всех в Вашингтоне интересует, что нужно предпринять в отношении этих русских, чтобы они, наконец, «отвяли».

Оба фактора настолько серьезны, что нового пакета санкционных законов в ближайшее время не избежать. В этот набор кроме уже отмеченного акта DASKAA входят также законопроекты, направленные против нового газопровода «Северный поток — 2»; требующие большего контроля за исполнением «Акта Магнитского»; предполагающие наказать российские банки, обслуживающие частные лица и организации, вовлеченные в агрессию России против Украины; вводящие штрафы в отношении американских компаний, потворствующих российским ограничениям свободы слова, и относительно безобидный на столь зловещем фоне закон, требующий совершенствования инфраструктуры по проведению американских выборов.

Президент Трамп, судя по всему, самоустранится от борьбы вокруг предлагаемых мер так же, как он сделал это в отношении закона «О противодействии противникам Америки посредством санкций» (CAATSA). И опять-таки по той простой причине, что для Белого дома пользы от хороших отношений с Россией почти никакой, а негативных последствий от попытки их выстроить хоть отбавляй.

Интереснее всего, однако, стала реакция российских CМИ на ожидаемое принятие новых американских санкционных законов. Мне кажется, что либо многие авторы комментариев не читали проекты документов, либо они по какой-то причине категорически не хотят обращать внимание на наиболее болезненные из предлагаемых мер. Прежде всего российские эксперты отмечают ограничения в сфере энергетических проектов (начиная от проекта «Северный поток — 2» и кончая предлагаемым запретом на импорт российского урана в США), требования обеспечить большую прозрачность в отношении сделок по покупке американских активов, в том числе дорогой недвижимости, в случае если подозревается их заключение в интересах россиян, а также санкции против российских компаний, имеющих возможности для вредоносных действий в информационных сетях и киберпространстве, и, разумеется, возможный запрет на операции с российским внешним долгом.

Особенное внимание обращается на последнее обстоятельство: его уже прокомментировали официальные лица в ЦБ и Минфине России, а многие экономисты задались вопросом о том, из каких источников правительство будет рефинансировать свои обязательства (среди них называются, к примеру, российские негосударственные пенсионные фонды).

Однако, на мой взгляд, DASKAA может иметь совершенно иные последствия, так как критически важными в нем мне показались вовсе не разбираемые пункты, а смена тональности в отношении России. Она проявилась в двух моментах.

С одной стороны, это многочисленные упоминания президента России Владимира Путина и контекст, в котором они встречаются. Если в законе CAATSA глава российского государства упоминался всего три раза, и то довольно вскользь, то даже в представлении нового законодательства на сайтах внесших его сенаторов он упоминается в пяти из шести комментариев. В них говорится о «противостоянии Путину» или «путинской России». Одной из мер предлагается сделать «новые санкции» в отношении физических лиц (политиков, олигархов, и прочих граждан) «прямо или косвенно способствующих нелегальной или коррупционной активности, предпринимаемой согласно указаниям Владимира Путина». К этому добавляется требование представить «доклад о состоянии и активах Владимира Путина».

Такие формулировки, на мой взгляд, не стоит списывать на желание сенаторов «набить себе цену». По всей видимости, в Вашингтоне пришли к выводу, что невозможно и дальше усиливать санкции против «окружения Путина», делая вид, что сам президент не вовлечен ни в какие сомнительные операции. Если именно эти формулировки окажутся в окончательном тексте закона и если его требования начнут исполняться, последствия сложно будет переоценить. Два с половиной года назад замминистра финансов США Адам Шубин, ответственный за борьбу с отмыванием денег и финансированием терроризма, заявил в программе «Панорама» на BBC, что президент Путин коррумпирован и правительству США известно об этом уже «много, много лет». Обнародование соответствующих данных (даже если они будут объявлены бездоказательными) могут стать, на мой взгляд, не меньшим ударом по России, чем запрет на операции с госдолгом.

С другой стороны, это содержащееся в проекте закона требование к госсекретарю США представить аргументированное суждение о том, соответствует ли Российская Федерация критериям, по которым она может быть названа государством-спонсором терроризма. Сегодня, напомню, в этом списке состоят всего четыре страны — Иран, Сирия, Судан и Северная Корея. В былые годы к ним добавлялись Ирак, Куба, Южный Йемен и Ливия.

Если закон будет принят именно в такой формулировке, то Госдепу будет сложно найти причины, чтобы отказать Конгрессу и не включить Россию в этот список. В этом случае наверняка американские власти не рискнут усомниться в «причастности» Москвы к уничтожению малайзийского самолета МН-17 (по аналогии со взрывом Boeing 747 авиакомпании PanAm в 1988 году, вину за который вменили властям Ливии), не счесть «российскую агрессию» против Украины менее очевидной, чем вторжение Ирака в Кувейт в 1990 году, не признать распространение российских наемников по всему весьма схожим с умножением точек присутствия кубинских «добровольцев» в 1970-е годы, и не вспомнить о гибели Зелимхана Яндарбиева в Катаре, Сулима Ямадаева в Дубае и Сергея Литвиненко в Лондоне (о покушения на Сергея Скрипаля в Англии я и не говорю).

В случае попадания России в список стран-спонсоров терроризма проблемы государственного долга окажутся далеко не самыми важными, ведь станут возможны куда более серьезные финансовые меры вплоть до ограничения любых международных транзакций для банков с госучастием. А за покупками россиянами недвижимости и активов в США можно будет даже не следить — прокламация 9645 к указу президента США за №13 780 замораживает все выданные гражданам стран-спонсоров терроризма визы и прекращает прием от них иммиграционных заявок.

Таким образом, новая инициатива американских законодателей является гораздо более глубокой, чем просто жесткий ответ на какие-то недружественные действия России в адрес Соединенных Штатов или их союзников. Если бы это было так, то стоило бы, как это и делают сейчас в России, оценить потенциальный масштаб экономического ущерба и искать варианты его минимизации. Но скорее всего, в Вашингтоне убедились, что методы, позволяющие договориться с Москвой о чем бы то ни было, исчерпаны. И попытки достичь таких договоренностей слишком дорого обходятся любому политику. Это означает не только то, что санкции против России будут вечными. Но и то, что санкционная «удавка» будет затягиваться со все возрастающей быстротой. И нам остается только наблюдать, чем закончится эта неравная и, что самое важное, бессмысленная борьба нынешней и бывшей сверхдержав.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 8 августа 2018 > № 2698751 Владислав Иноземцев


США. Евросоюз. Китай. Весь мир. РФ > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 9 июля 2018 > № 2694335 Владислав Иноземцев

Обыкновенный кризис

Владислав Иноземцев

Когда кризис на Западе станет реальностью, удар по российской экономике будет очень тяжелым. Стране предстоят несколько «потерянных лет» и очень медленное восстановление. Но когда этого ждать?

На прошлой неделе аналитики Bank of America выпустили небольшой доклад, посвященный рискам в глобальной экономике, — и реакция, которая последовала на него в России, где он стал поводом для комментариев даже со стороны пресс-секретаря Путина, показывает, что ожидание если не кризиса, то серьезных экономических проблем стало в стране практически всеобщим и обыденным. Однако насколько это является следствием объективной оценки сложившейся в мировой экономике ситуации? Забегая вперед, скажу: поводы для беспокойства безусловно имеются.

Bank of America в своем докладе акцентирует внимание прежде всего на неустойчивости «развивающихся» (или — что, на мой взгляд, было бы точнее — периферийных) рынков, обещая повторение кризиса 1998 года. Неудивительно, что данный прогноз вызывает в России панические реакции: последствия кризиса двадцатилетней давности для нашей страны сродни итогам Великой депрессии для Германии. Однако мне кажется, что ни один кризис не повторяет предшествующий и не стоит пытаться готовиться к новым потрясениям, используя инструментарий, с той или иной успешностью применявшийся несколько десятков лет назад.

Не будет преувеличением сказать, что последние крупные «глобальные» кризисы были достаточно нетипичными на фоне довольно традиционных кризисов второй половины ХХ века, которые развивались в целом предсказуемо и циклично до начала 1990-х годов. Кризис, «повторения» которого ждет сегодня Bank of America и который традиционно называется «Кризисом 1997–1998 годов», на самом деле сложно таковым назвать. Если воспринимать его как кризис, пришедший с «периферии», то драматичных событий «на флангах» мировой экономики вокруг этой даты было довольно много: можно вспомнить мексиканский долговой кризис 1994 года и дальше вести линию через собственно «азиатский» кризис 1997-го и российский дефолт в 1998-м до дефолта Аргентины в 2001-м. Если говорить о ведущих странах, то здесь вспоминается лопнувший «пузырь» на рынке NASDAQ в 2000 году, но при этом приходится констатировать, что кризис в его привычном понимании в Штатах так и не случился: ВВП США непрерывно рос каждый год с 1992 по 2008 год. Кризис 2008–2009 годов также был не слишком ординарным: он разворачивался не столько как кризис перепроизводства, сколько как долговой кризис, где в эпицентре оказались прежде всего финансовые институты, дисбалансы в которых накапливались по сути с самого начала устойчивого роста рынков, стартовавшего как раз в первой половине 1990-х годов. При этом никогда прежде на кризис не было дано столь решительного ответа: развитые страны «залили» его по меньшей мере 5 триллионами долларов, которые выделялись в США, еврозоне и Великобритании в течение почти шести лет с момента начала кризиса.

Однако то, что происходит сейчас, напоминает мне подготовку к «классическим» кризисам, которых мир не видел, наверное, со второй половины 1980-х годов. Главное опасение должно вызывать, на мой взгляд, невероятно раздутое потребление. Потребительские расходы, направляемые на покупки товаров, увеличились в Соединенных Штатах с 2009 года на невиданные 35,2%; прибыли до налогообложения увеличились в 1,52 раза; экономика за данный период создала почти 15,5 миллиона новых рабочих мест — но медианный доход домохозяйств вырос на 16%. Фондовые рынки в полной мере отыграли этот потребительский бум: сегодня индекс S&P500 находится на 93,7% выше пиковых значений, достигнутых в 2008 году, а немецкий DAX30 — на 62,5% на протяжении последних двадцати лет.

В таких условиях даже относительно незначительного раздражителя может оказаться достаточно, чтобы «свечка» в потребительском спросе осталась в прошлом, а за ней последовал и фондовый рынок.

Мне сложно сказать, что может стать той неровностью, на которой экономика ведущих стран может «споткнуться», но пока заметны два момента, каждый из которых способен претендовать на подобную роль.

С одной стороны, это фискальная реформа в США, которая в 2018 году увеличит средние доходы американцев после налогообложения на 2,2% и которая поможет частным лицам и компаниям сэкономить за пять лет до $1,5 триллиона, что дополнительно разгонит спрос как на потребительские, так и на инвестиционные товары и тем самым ускорит экономический рост сильнее, чем притормозит его продолжающееся повышение ставки ФРС. Кроме того, помимо чистой экономии на налогах свою роль сыграет и возвращение в США значительного количества средств, ранее хранившихся на офшорных счетах.

Вся логика реформ Трампа подстегивает экономический рост в условиях и без того опасного перегрева экономики. Напомню, что в предшествующий период столь же быстрого роста потребления и инвестиций, в конце 1990-х годов, налоги в США были значительно выше, а ставка ФРС достигла 6,5% годовых, что во многом и стало причиной «мягкой» посадки экономики в начале 2000-х и последующего нового подъема. Сейчас складывается ситуация, в которой в случае непредвиденных проблем инструментов для обеспечения «взлета» у правительства будет намного меньше.

С другой стороны, это торговые войны, в которые сейчас втягиваются Соединенные Штаты. В целом Трамп прав, требуя от своих партнеров более справедливых правил торговли: у США сегодня гораздо более низкая таможенная защита внутреннего рынка, чем у ЕС или Китая в отношении американских товаров. Однако запуск взаимного повышения пошлин способен не столько спасти некоторые проигрывающие в глобальной конкуренции отрасли американской промышленности, сколько повысить цены на множество импортируемых товаров, тем самым став «холодным душем» для сверхоптимистичных потребителей.

На протяжении большей части 2000-х годов индекс цен импортеров в Соединенных Штатах устойчиво снижался, что помогало физическим объемам потребления расти даже при стагнировавших доходах — и если сейчас ситуация резко изменится, не стоит ожидать продолжения бума. Сложно сказать, учитывает ли это Трамп и готовы ли рисковать его партнеры, подталкивая американскую экономику к опасной черте, но пока события развиваются по не самому оптимистическому сценарию.

На этом фоне вряд ли можно говорить о фундаментальных проблемах, существующих вне ведущих экономических центров. Наученные кризисом конца 1990-х, периферийные экономики скопили огромные резервы, которые они могут пустить в ход даже при «прорыве» особо «надутых» пузырей типа китайского рынка недвижимости. В других странах бума давно уже нет, и в последнее время наблюдается устойчивая коррекция (с начала текущего года основные фондовые индексы в Китае, Бразилии и Индонезии потеряли по 18%, в Турции — 30%, а в Аргентине — 41%). При этом данные рынки находятся сегодня под пристальным вниманием — в случаях, где за нисходящими трендами в экономике стоят серьезные долговые проблемы, МВФ уже вмешался и будет вмешиваться и дальше, если это потребуется. Так, Аргентине было стремительно выделено $50 миллиардов — больше, чем всем странам, пострадавшим от кризиса 1997–1998-го. Я не утверждаю, что в случае начала кризиса в США или в Европе развивающиеся страны не столкнутся с серьезными проблемами, но я думаю, что кризис стартует не с них.

Конечно, та реакция, с которой к предсказанию очередного кризиса отнеслись в России, указывает на неуверенность и бизнеса, и властей в том, что у страны есть какой-то ответ на возможные вызовы. Действительно, на фоне даже не самых сильных экономик Россия сегодня смотрится очень блекло. Как ни парадоксально, именно в этом контексте новый кризис может быть похож на кризис 1997–1998 годов: в тот раз практически весь мир демонстрировал крайне высокие темпы роста на протяжении пяти-шести лет, предшествовавших кризису, в то время как российская экономика уверенно сокращалась весь этот период (стабилизация наступила как раз в 1997-м). Сегодня большинство стран, как развитых, так и развивающихся, уверенно растут без перерыва с 2010 года, в то время как Россия практически потеряла 2014–2017 годы и только-только начинает выходить в плюс.

Соответственно, в таких условиях можно не сомневаться, что удар по нашей стране будет очень тяжелым: одновременно стоит ожидать снижения цен на сырьевые товары, роста курса доллара и запуска новой волны инфляции, оттока капитала из долговых бумаг периферийных стран в более надежные инвестиционные инструменты. В случае если кризис на Западе станет реальностью, России предстоят еще несколько «потерянных лет» и очень медленное восстановление.

Естественно, всех интересует и главный вопрос: когда стоит ждать нового кризиса? Если просто взглянуть на график изменения основных фондовых индексов за последние 20 лет, то мы увидим, что 30–40-процентный рост ведущих индексов на протяжении трех-четырех лет чреват их резким снижением — а именно такой период роста мы наблюдаем в США с 2015 года, и это значит, что кризис может случиться вот-вот. Схожий вывод даст изучение показателей доходности государственных долговых бумаг большинства развивающихся стран. В то же время, мне кажется, нужно делать скидку на сохраняющийся пока эффект невиданных по своему масштабу стимулов в виде «количественного смягчения» 2008–2011 годов и анонсированной с 2017 года мягкой налоговой политики. Они способны отсрочить спад на несколько лет, но не отменить его.

Не претендуя на верность моего прогноза, я рискну сказать, что обычно продолжающийся 8–9 лет цикл (именно таким он в среднем был между 1973 и 2008 годами) в этот раз может растянуться на 10–11 лет. В этом случае Трамп может повторить судьбу Джорджа Буша-старшего, на президентство которого пришлись разгром Хусейна в 1991-м и победа США в холодной войне, но который вчистую проиграл Биллу Клинтону из-за экономического спада 1992 года.

Мне кажется, что именно на 2020–2021 годы и придется новый циклический спад, который способен будет внести серьезные коррективы в карьеры многих ведущих политиков. В том числе и российских.

США. Евросоюз. Китай. Весь мир. РФ > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 9 июля 2018 > № 2694335 Владислав Иноземцев


Россия. США > . Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 9 апреля 2018 > № 2564589 Владислав Иноземцев

Блокадная экономика

Владислав Иноземцев

Обвал акций «Русала» и российской биржи в понедельник — предвестник экономического будущего новой России

Мне кажется, что понедельник — практически идеально пришедшийся на середину периода между победой Владимира Путина на выборах и его очередной инаугурацией — стоит считать точкой начала того нового президентства, смутные черты которого многие давно уже пытались разглядеть. Этой точкой отсчета не могли стать ни мусорные бунты, ни трагедия в Кемерове — просто потому, что свалки будут вонять, а торговые центры гореть все предстоящие шесть лет, в то время как ответственные за них губернаторы будут переизбираться или на худой конец пересаживаться в не менее теплые чиновничьи кресла. Однако обвал на финансовых рынках, которого Путину все же удалось добиться своей политикой, имеет совершенно иное звучание: это качественно новое явление, прямо завязанное на внешнюю политику — главное содержание нового путинского срока.

Не буду излагать предысторию вопроса — она всем известна. Отмечу лишь, что с кризиса 1998 года ни одна российская компания не теряла более половины своей капитализации в течение одной торговой сессии, а провалы индекса RTS более чем на 11% отмечались лишь 6 раз за последние одиннадцать лет. В понедельник инвесторы поняли, что США (а Европа, уверен, последует за ними с небольшим отставанием) намерены серьезно «разобраться» с теми вызовами, которые бросает миру современная Россия.

Первые результаты наверняка обнадежат тех, кто разрабатывает западную санкционную политику. Уже сейчас можно практически наверняка говорить о том, что международный бизнес Дерипаски закончился: акции его компаний падают, иностранные члены советов директоров кладут заявления об отставках, Bloomberg и Reuters вычищают из торговых платформ евробонды Rusal’a. Следующими шагами станет отказ партнеров от импорта алюминия (цены на него на биржах уже пошли вверх как верный сигнал того, что один из поставщиков «сошел с дистанции»); разрыв контрактов с компанией со стороны иностранных менеджеров, юридических компаний и банков-андеррайтеров; закрытие счетов за рубежом.

Чуть менее драматично будет развиваться ситуация у «Реновы»: еще вчера компания успела выйти из капитала швейцарской Sulzer, а ее основной бизнес сосредоточен в России («КЭС-Холдинг», «Российские коммунальные системы», «РЭМКО» и «Аэропорты регионов») и связан с программами федеральных и региональных властей, так что тут можно надеяться на устойчивость финансовых потоков и даже на государственную поддержку. Однако надо понимать, что через несколько дней «волна» может дойти до Керимова и ассоциированного с ним «Полюса» (хоть компания и переписана на сына, но американский закон позволяет автоматически распространять санкции на тех, кто действует в интересах первоначально попавшего под них лица), Газпромбанка во главе с Акимовым, ВТБ, возглавляемого Костиным, да и до многих других компаний.

Логика этого «бикфордова шнура» понятна: сначала санкции вводятся против конкретного лица, а затем распространяются на компании (именно так было, например, с Чемезовым), так что сейчас мало кто может считать, что находится в безопасности. И для того, чтобы организовать такой же расстрел российской экономики, каким было для российского флота Цусимское сражение, не требуется ни отключать SWIFT, ни отрезать российские государственные бумаги от торговых площадок, ни объявлять принудительный делистинг акций отечественных компаний на западных биржах. Достаточно, собственно, только одного: последовательного расширения сообщества попавших под санкции со списка 6 апреля до списка 29 января, методично растянутого пусть даже на несколько лет — до тех пор, пока «кот», которому кто-то раз за разом отрубает кусочки хвоста, не обезумеет и не покусает и расцарапает пока еще держащего его на руках «хозяина».

Общая стратегия санкций проста: наши «партнеры» будут без лишней аргументации включать в лист все новых и новых чиновников и предпринимателей, близких к Кремлю. Тем самым они будут наносить все новые и новые удары по экономике, обесценивая российские активы и демотивируя инвесторов, с одной стороны, и заставлять пока еще не попавших под санкции бизнесменов сворачивать свою деятельность и бежать из страны, уводя свои деньги (как давно уже делают и «Альфа», и Прохоров, и Абрамович). Итогом станет полное разделение «списка “Форбс”» на тех, кто рискнет быть похороненным (как бизнесмен) вместе с режимом, и на тех, кто «хоть тушкой, хоть чучелом» предпочтет ощутить себя вне российских границ. Для такой «сепарации» российского бизнеса — а именно она и станет содержанием «следующих серий» захватывающего блокбастера — потребуется, на мой взгляд, от двух до трех лет. Если к концу этого срока отечественная экономика не встанет вновь на те же самые колени, которые она так неуклюже «распрямила», начнется второй акт, детали которого пока видны не слишком отчетливо.

Характерно, что сейчас, в начале реального действия санкций, ситуация складывается самым неблагоприятным для России образом — прежде всего потому, что событий, к которым при желании можно будет приурочить введение дополнительных ограничительных мер, окажется в ближайшее время в достатке.

Среди главных стоит отметить как минимум четыре.

Во-первых, относительно скоро (3–6 месяцев) будет завершено расследование по делу о вмешательстве российских властей в президентские выборы в США в 2016 году. Я не думаю, что такое вмешательство серьезно изменило результаты голосования, но сам факт того, что русские делали все возможное, чтобы на него повлиять, будет подтвержден и станет первым основанием для новой волны ограничений.

Во-вторых, примерно в то же время Великобритания представит доказательства по «делу Скрипалей», и что-то мне подсказывает, что масштабы «засветок», оставленных доблестными бойцами Кремля, превзойдут самые смелые ожидания, что не прибавит Москве союзников в Европе.

В-третьих, до конца года начнутся заседания суда на процессе по сбитому в 2014 году малайзийскому «Боингу» — ну а тут в непричастность России верят разве что Соловьев и Киселев. Процесс будет открытым, доказательств будет представлено много — и ниточки потянутся прямо к людям, так или иначе санкционировавшим операцию в Донбассе. К тому же, учитывая нынешнюю вовлеченность России в торговлю углем с сепаратистских территорий, санкции можно будет распространить на РЖД и все крупнейшие угольные и металлургические компании страны.

В-четвертых, не стоит сбрасывать со счетов «друга Башара»: России уже давно пора уносить ноги из Сирии, но это не в правилах Путина — и не стоит сомневаться, что дело там хотя и не дойдет до большой войны, но пойдет в таком направлении, которое позволит относиться к России как к стране — спонсору наемничества, покровителю военного преступника и одной из сторон в преступлениях против человечности. Поэтому основной вопрос будет сводиться только к тому, против кого и как вводить санкции — причин для этого будет в достатке.

Соответственно, возникает и фундаментальный вопрос о том, как все это отразится на российской экономике. Я бы обратил внимание прежде всего на три важных «среза» появляющихся проблем.

Во-первых, это катастрофическая ситуация с привлечением финансирования и расплатой по долгам. Сегодня российские корпорации должны западным кредиторам почти $350 млрд, и возникает выбор между дефолтом и замещением этих кредитов средствами Центрального банка. Речь идет даже не о сделках валютного РЕПО (т. к. они могут оказаться под запретом для таких клиентов), а, скорее, о рублевом кредитовании под залог активов или векселей. Мы, замечу, помним, чем заканчивались такие опыты с «Роснефтью», когда котировки рубля оказывались в свободном падении — и нечто подобное, я думаю, можно прогнозировать и в будущем, особенно если желающих перекредитоваться окажется слишком много.

Во-вторых, это стабильность национальной валюты и цен. Как увеличение кредитования из внутренних источников, так и спекулятивное давление на рубль в достаточно краткосрочной перспективе вызовут инфляционную волну, которая хоть и окажется несравнимой с той, что мы видели в 2014–2015 годах, вернет инфляцию с нынешних 2–3% к как минимум 6–8%, что поставит крест на самых амбициозных путинских обещаниях: росте инвестиций, сверхдешевой ипотеке и т. д. При этом я не предполагаю, что Центральный банк будет столь же жестко сдерживать инфляцию, как прежде, так как правительство окажется заинтересовано в дешевом рубле, позволяющем поддерживать бюджет в условиях сокращающейся валютной выручки.

В-третьих, это совершенно новая ситуация на внешних рынках: удары по российским компаниям действительно являются в том числе и ударами по конкурентам западных корпораций; ограничение экспорта российских товаров (оружия, алюминия, практически наверняка черных металлов и угля, а в конечном итоге, вероятно, даже нефти и газа) приведет к вытеснению нас с наиболее высокомаржинальных рынков и в конечном счете разрушит экономику, которая по-прежнему специализируется на обмене сырья на готовую промышленную продукцию. При этом никакой модернизации при закрытом рынке технологий и сокращающейся валютной выручке ожидать, конечно, не стоит.

Однако сегодня российским предпринимателям и чиновникам следует не паниковать и тем более не делать вид, что «все обойдется», а занимать «круговую оборону», искать и находить оригинальные инструменты выживания в «новой нормальности» и пытаться минимизировать нанесенный ущерб. И не забывать, что речь идет не о быстром столкновении, а о настоящей блокаде. Блокаде, которую мир не хотел вводить в отношении России практически «до последнего», но которой сегодня никто уже не видит альтернативы.

Россия. США > . Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 9 апреля 2018 > № 2564589 Владислав Иноземцев


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 6 апреля 2018 > № 2559388 Владислав Иноземцев

Россия без олигархов. Что означают новые санкции США для наших миллиардеров

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Посланный Минфином США сигнал должен обнадежить тех фигурантов «кремлевского доклада», кто не связан с властью. Для остальных послание тоже вполне понятно

«В России нету олигархов», — заявил на днях Дмитрий Песков. А есть только представители крупного бизнеса, пояснил пресс-секретарь самого крупного отечественного «предпринимателя». Это замечание оказалось тут же и практически в полной мере учтено Министерством финансов США, опубликовавшим 6 апреля новое дополнение к санкционному списку.

Всего несколько дней назад появились сообщения о проверках и обысках, которым, по слухам, недавно подверглись в США неназванные российские миллиардеры. С помощью сервиса отслеживания полетов Flightdiary's российские СМИ немедленно вычислили, что в Нью-Йорке приземлялись самолеты Романа Абрамовича F 12, Михаила Прохорова F 13 и Виктора Вексельберга F 10 и предположили, что на этот раз удар будет нанесен по крупному российскому бизнесу, прежде всего с тем, чтобы, «создав ему проблемы», таким образом «надавить» на политические элиты страны.

Только что опубликованный Минфином США список говорит, я полагаю, о совершенно противоположном и очень обнадеживающем тренде. Большинство попавших в него фигурантов — функционеры режима, лояльнейшие из лояльных членов путинской «дружины», находящиеся на государственных постах годы, если не десятилетия. Бывшие премьер и министры, руководители ФСБ и прокуратуры, которые никогда не станут в полной мере бывшими (Михаил Фрадков, Николай Патрушев, Владимир Устинов, Сергей Фурсенко); бойцы «силового» фронта, которые обеспечивали и обеспечивают личную безопасность Путина и созданной им системы (Владимир Колокольцев, Алексей Дюмин, Виктор Золотов, Тимур Валиулин); переметнувшиеся в окологосударственный бизнес профессиональные разведчики (Андрей Акимов и Андрей Костин); руководители государственных или частно-государственных корпораций (Алексей Миллер и Владимир Богданов F 49) и облизывающие всю эту команду «парламентарии» (Константин Косачев, Владислав Резник и другие) — вот основная часть списка.

Да, в него вошли и «представители крупного бизнеса», но нужно понимать, какого именно. Можно ли считать бизнесменом Кирилла Шамалова F 74, приближенного к власти и наделенного крупными пакетами акций? Андрея Скоча F 17, бизнес-биография которого началась практически одновременно с избранием в 1999 году депутатом Госудумы? Игоря Ротенберга F 145, сына одного из членов кооператива «Озеро»?

Конечно, есть и такие, кто и вправду начинал с предпринимательской деятельности (Олег Дерипаска F 23, Сулейман Керимов F 21 или Виктор Вексельберг F 10), но кто давно уже воспринимается скорее как поставщики разного рода неформальных услуг (от реальных дам полусвета на яхтах до виртуальных технологических новаций) на потребу кремлевским властителям.

Знак для «кремлевского списка»

Поэтому я бы прежде всего отметил, что список этот действительно исходит из правильного указания Пескова о том, что в нынешней России нет олигархов. В ней действительно есть представители крупного бизнеса, с одной стороны, и коррумпированные чиновники вкупе с теми, кто променял бизнес на околовластное мельтешение — с другой. Обнародованное властями Соединенных Штатов дополнение к санкционному списку состоит целиком из представителей этой второй категории лиц.

На мой взгляд, из этого можно сделать два вывода.

С одной стороны, список в его нынешней редакции — крайне важный месседж для большей части российского бизнеса. Сигнал, посланный из Вашингтона, предельно ясен. Российский бизнесмен вполне может перемещаться по миру на Boeing-767 или на Airbus-321, владеть в Нью-Йорке баскетбольным клубом и болеть за собственную футбольную команду английской премьер-лиги, быть в прошлом кандидатом в президенты России или губернатором ее самого отдаленного региона. И это совершенно нормально, если он в данный конкретный момент не погружен по уши в обслуживание финансовых, политических, или идеологических интересов кремлевского «ближнего круга» или сам не стал его «неотъемлемой частью».

И это исключительно хороший сигнал для тех, кто провел несколько последних месяцев в нервном ожидании дальнейших шагов американской администрации. Иначе говоря, после того, как был оглашен общий список тех, кто находится под подозрением, мы впервые увидели внутреннюю логику, в рамках которой будут накладываться реальные ограничения. И эта логика определяется представлением Запада о том, что основная угроза исходит от российских властей, а не от российских денег и, тем более, не от российского народа. Я готов даже предположить, что никакого усиления контроля в отношении большей части принадлежащих отечественным бизнесменам за рубежом активов не случится, а чиновникам в то же время послан дополнительный сигнал.

С другой стороны, предложенное Вашингтоном решение указывает на формирующееся в США и других западных странах осмысление перспективной стратегии для противостояния вызывающему поведению России. Ставка на давление на бизнес, которое должно было воплотиться в давление на власть, по всей видимости, сочтена ошибочной. Причины я вижу две. С одной стороны, западные политики, скорее всего, сочли, что такое давление не может быть достаточно сильным, так как российская власть зависит не от степени развития бизнеса и масштабов генерируемых им налогов, а по большей части от оприходования сырьевой ренты, «пропускаемой» через государственные корпорации, таможенные органы и налоговое ведомство.

Слияние бизнеса и власти

С другой стороны, стало понятно, что западная правовая система требует щепетильного и конкурентного доказывания вовлеченности каждого конкретного подозреваемого предпринимателя в то или иное незаконное действо — и поэтому просто так ввести в отношении них санкции довольно сложно (а всякого рода unexplained wealth orders вообще проблематичны в отношении тех, кто годами декларирует высокие доходы и вовлечен в более или менее понятный и легальный бизнес).

Иначе говоря, Минфин и Госдепартамент США согласились в том, что сегодня в России нет олигархов, которые способны, используя свое положение в бизнесе, активно влиять на государственную власть и определять ее шаги. Опубликованный список говорит о том, что бизнес в России воспринимается сегодня как либо независимый от власти (даже если он работает с государственными компаниями или бюджетными заказами — ведь иное и невозможно в стране, где госсектор составляет до половины экономики). Либо как осознанно инкорпорирующийся в государственные структуры для обеспечения большей безопасности для самого себя, уничтожения конкурентов или создания особых условий работы, но не как диктующий власти, что ей следует делать. Санкции против такого бизнеса и таких «бизнесменов» будут множиться, так как сама данная тактика воспринимается как наиболее опасный вид коррупции, поддерживающей существующее в России мафиозное государство.

Это, как мне кажется, переломный момент в отношении Запада к России: если в 1990-е годы казалось, что бизнес захватил государственную власть, то в 2010-е мейнстримом стало обратное утверждение. Именно поэтому санкционный список от 6 апреля предполагает, что американские граждане и компании не могут вести бизнес с теми, кто является не столько предпринимателем, сколько агентом агрессивного государства и получает прибыли и преимущества не только от разнообразных действий последнего, на которых могут обогатиться и другие инвесторы, но непосредственно от обслуживания его нужд и решения ставящихся им задач.

Логичными выглядят и заморозка их активов в юрисдикции США, и возможное автоматическое распространение санкций на других лиц, которые сознательно осуществляют транзакции от имени или по поручению фигурантов списка в американской юрисдикции. Последнее понятие ввиду экстратерриториальности законодательства США выглядит очень широким.

Запад постепенно расширяет список тех российских государственных чиновников, которые в той или иной мере ответственны за текущий политический курс Российской Федерации (напомню, что особо значимые фигуры типа Игоря Сечина, Сергея Чемезова, Сергея Шойгу и многих других уже давно включены в списки «первой волны»). И сегодня мы увидели, где проходит логическая граница этого списка — граница того круга, за пределами которого начинается может быть и не симпатичная для некоторых радетелей социальной справедливости и этических стандартов, но с точки зрения западных политиков, нормальная Россия. Россия, у многих представителей которой появился достойный повод выпить. У некоторых – впервые за долгие месяцы.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 6 апреля 2018 > № 2559388 Владислав Иноземцев


Россия. США > Госбюджет, налоги, цены. Образование, наука > snob.ru, 5 апреля 2018 > № 2560688 Владислав Иноземцев

Вызовы новой экономики

Владислав Иноземцев

Колумнист «Сноба» размышляет о том, что российским компаниям необходимо сделать для конкуренции с гигантами технологического мира

Разговоры о модернизации в России затихли давно, однако задача обеспечения хотя бы локального технологического развития сохраняет свою актуальность. 2000-е годы прошли во всем мире под знаком увлечения традиционными отраслями: дорожали нефть и иные виды сырья, экономики индустриального типа развивались быстрее западных, к тому же всем был памятен эпический крах доткомов в первые годы нового столетия. Однако, как и в 1970-е и 1980-е годы, ренессанс прошлого оказался временным и в прошлом году мы впервые за тридцать лет увидели в первой пятерке самых дорогих компаний мира по итогам каждого квартала только американские корпорации, причем по итогу года все они — Apple, Alphabet, Microsoft, Amazon и Facebook — представляли «новую экономику».

Сегодня одна Apple стóит больше, чем все российские публичные компании, вместе взятые — как и Microsoft превосходила их по стоимости, например, в 2001-м. С этой точки зрения все наши «вставания с колен» не привели ровным счетом ни к чему. Российская экономика оценивается мировым рынком не дороже, чем одна лидирующая американская компания с персоналом в пятнадцать раз меньшим, чем взрослое население аннексированного Крыма (обо всей стране я и не говорю). Может ли ситуация измениться, или мы обречены жить в нынешней «системе координат», лишь иногда корректируя ее вследствие проявления непредсказуемых колебаний глобальной конъюнктуры?

Ответить на этот вопрос невозможно: все зависит от политического выбора, от решимости властей произвести революцию в российском отношении к технологиям и их развитию. И так как на царящие в Кремле настроения мы повлиять не можем, отметим хотя бы несколько важных особенностей, которые характеризуют сегодняшнее высокотехнологичное хозяйство и без учета которых нельзя даже надеяться на то, чтобы найти свой собственный путь в высококонкурентном мире.

— Современная высокотехнологичная (при всей условности этого термина) экономика отличается от индустриальной прежде всего тем, что главную роль в ней играет не производитель, а потребитель. Масштабы выбора, возникшие в последние десятилетия, таковы, что конкуренция между коммуникаторами от Apple и другими мобильными телефонами — это не то же самое, что конкуренция между различными типами холодильников или стиральных машин. Все большее количество товаров и услуг начинают нести в себе статусные и скрытые смыслы, предполагают принадлежность к определенному сообществу, удовлетворяют не материальные, а психологические потребности пользователей. Характерно, что все «взорвавшие» фондовые котировки компании действуют в секторах, максимально ориентированных на личностные качества человека: общение и стремление к социальному признанию (Facebook), статусное потребление и подчеркивание принадлежности к группе (Apple), стремление получить желаемое не в некоей перспективе, а «здесь и сейчас» (Amazon). Компании, ориентированные на В2В-проекты, не смогут достичь подобных результатов — а именно «промежуточные» продукты всегда были сильной стороной российского инновационного сектора, а спрос на них формировался крупными компаниями или «оборонкой». Поэтому сегодня не стоит замахиваться на то, чтобы повторить успех лидеров: куда правильнее в рамках «зонтичных» структур (таких, например, как «Роснано») выращивать «монопродуктовые» компании и либо выводить их на биржу, либо довольствоваться непубличным присутствием в тем не менее высоко маржинальном рынке частных технических решений. Пока нам стоит довольствоваться созданием новаций, которые впоследствии будут использованы другими (вспомним, что, например, сенсорный экран был изобретен в 1965-м, запатентован в 1972-м, и начал использоваться в середине 1980-х General Motors в автомобилях Buick и Casio — в своих калькуляторах, но лишь с появлением первого iPhone «пошел в массы»), однако защищать свое технологическое первенство и стремиться максимизировать обусловливаемые им доходы.

— Из сказанного следует и второй важный момент: успех в новых условиях наиболее вероятен у компаний, ориентированных на узкий сегмент рынка и доводящих до совершенства как свою технологию, так и способы общения с ее потребителями. Традиционный «отраслевой» подход, доминировавший долгое время в российской экономике, оказывается в такой ситуации естественным тормозом нашего развития. Соответственно, важнейшей задачей становится «переформатирование» как самой экономики, так и наших взглядов на нее: государству через имеющиеся у него инструменты (холдинговые структуры типа «Ростеха» и «Роснано», фонды типа «Сколково», ФАНО и ведущие университеты) стоит продвигать повестку дня, завязанную на «точечные» инновации и максимально гибкие коммерческие структуры, которые смогут их коммерциализировать. Технологический прогресс XXI века отличается от прогресса ХХ-го: если раньше «военка» или машиностроение создавали новые технические решения, которые позже начинали использоваться в гражданских отраслях, ориентированных на конечного потребителя, то сейчас технологический трансферт происходит в обратном направлении. В стране сейчас очевидно не хватает компаний последнего типа — и поэтому реалистичной задачей я бы видел развитие хотя бы тех «промежуточных» звеньев, о которых говорил выше. Задача состоит в стимулировании частных инноваторов и инвесторов на разработку новых «точек роста», которые могут затем встраиваться в самые разные сектора экономики, а не во «фронтальном наступлении» в какой-либо отрасли, которая впоследствии может оказаться тупиковой. Более того, учитывая сложную обстановку, в которой функционирует российская экономика и ее зависимость от глобальной политики, следовало бы акцентировать внимание на таких технологиях, которые не касаются отраслей, испытывающих серьезное влияние политических факторов (т. е. лучше создавать нанопокрытия для автомобильных стекол, чем элементы защиты ядерных реакторов, инвестировать в материалы для строительства, чем в ракетные технологии, и т. д.).

— Не менее важным моментом является совершенно новый тренд на постоянное удешевление продукции, задаваемый «новой экономикой». Если раньше его демонстрировали лишь на повышении быстродействия компьютеров и увеличении емкости жесткого диска при снижении цены, то с начала 2000-х годов этот тренд был продолжен за счет соединения различных функций в одном девайсе (современный смартфон сочетает в себе телефонный аппарат, планшет для выхода в интернет, фотоаппарат, диктофон, часы, таймер и с десяток других назначений), а с 2010-х — за счет появления и распространения полностью бесплатных для потребителя опций (Skype, отказ от взимания платы сервисами электронной почты, Facebook, система передачи сообщений и звонков в iMessages и Telegram, и т. д.). При этом целый ряд продукции, коммерциализированной несколько десятилетий назад (в первую очередь сами персональные компьютеры) окончательно переходит в традиционный сектор, и практически перестает и снижаться в цене, и качественно наращивать свои функции — зато попытки навязать потребителю относительно монофункциональный продукт по высокой цене практически всегда терпят провал, как это случилось с iWatch или Google Glass. Быть же на острие конкуренции означает быть готовым устойчиво повышать качество своего продукта без повышения издержек, а также обязательно предлагать потребителю некий набор бесплатных услуг. Здесь перед «новыми» российскими технологическими предпринимателями, действующими в рамках государственных холдингов и фондов, стоит крайне сложная задача слома характерного для российского (и еще советского) государства тренда на решение задач «любой ценой»; если им удастся изменить этот стереотип, именно с таких структур могут начаться перемены во всей системе управления отечественной экономикой.

— Еще одним очень важным обстоятельством является локализация места производства продукции или оказания услуг. Сегодня возникает консенсус относительно перспектив биотехнологий и передовых технологий использования возобновляемой энергии как очередных драйверов «новой экономики». Проблема, однако, состоит в том, что потребление новых продуктов в этой сфере территориально привязано к определенным локальностям. В случае с Facebook вы можете загрузить мессенджер везде, где есть мобильная связь — но Amazon опирается на гораздо более сложную логистику компаний срочной доставки, которые есть не везде. Новые методы лечения на основе нанотехнологий могут быть изобретены где угодно, как и нанопокрытия для медицинских инструментов или нанооболочки для лекарств — но применять их (и получать основную прибыль) будут там, где медицинские услуги доведены до совершенства, а рынок наиболее широк. Это предполагает необходимость приспособления к новым реалиям глобальной экономики и их использование. Прежде всего российские инноваторы должны сосредотачиваться на максимальном обеспечении прав на свои изобретения; Китай сегодня подает в 43 раза больше патентных заявок, чем Россия — и это один из факторов быстрого роста технологического сектора в этой стране. Мы, я полагаю, должны принимать в расчет, что нам будет крайне сложно обрести возможность прямого доступа к конечному потребителю, и поэтому необходимо получать гарантии международного признания наших разработок и скорее создавать совместные с западными фирмами компании для их коммерциализации, чем пытаться наладить производство конечного продукта в России.

— Наконец, следует сказать пару слов об особенностях финансирования сектора новых технологий. Здесь не действуют очень многие традиционные принципы, которые предполагали высокую предсказуемость отдачи тех или иных инвестиций. Именно поэтому фундаментально важными оказались два новых подхода. С одной стороны, для создания необходимой для развития «новой экономики» среды государство должно фактически спонсировать исследователей, не ожидая отдачи (это было институционализировано в т. н. Законе Бэя-Доула, принятом в США в декабре 1980 г., но практически нигде не было повторено — про Россию мы и не говорим). С другой стороны, компании, которые пытаются делать первые шаги со своими изобретениями, должны иметь возможность практически бесплатного (и даже невозвратного) фондирования во впечатляющих масштабах (тот же Amazon показывал убытки четыре года после своего выхода на биржу, компенсируя их продажей частей пакета акций, принадлежавшего его основателям). Во многом это объясняет, почему «взрыв» новых технологий и новых коммуникационных форм произошел именно в США, где традиционно была сильна культура рискового и венчурного финансирования через использование фондового рынка (которая в России, собственно говоря, отсутствует до сих пор). Кроме того, нужно иметь в виду, что «новая экономика» является важным подспорьем для бюджета прежде всего тогда, когда она порождает класс богатых граждан, преуспевающих налогоплательщиков, а не сама по себе: тот же Apple в 2016 году заплатил в американский бюджет 13,9 млрд долларов, или 2,1% от средней капитализации компании, а, например, «Газпром» выплатил в российский бюджет в 2017 году почти 2,2 трлн рублей, что соответствовало… 76% его рыночной оценки. Так что нормальной средой для развития современных технологических компаний могут быть только те страны, правительства которых не научились «разевать роток» на то, что им не принадлежит, не надеются радикально поправить свои финансовые дела за счет развития «новой экономики» и не боятся появления богатого и независимого «среднего класса».

Можно продолжать оценивать те особенности, которые приносит в мир современная «новая экономика», но пора, наверное, перейти к некоторым выводам относительно того, насколько возможно ее строительство в России и к чему оно может привести.

На мой взгляд, структуры типа «Роснано», «Сколково», разного рода наукограды и т. д. находятся сегодня в сложной ситуации, так как государство дало им некоторые важные инструменты для развития, но ожидает от них практически недостижимых результатов (отсюда, я думаю, проистекает и критика, которая часто слышится в их адрес). Чтобы не утратить того задела, который уже сделан, не остановить движение в правильном направлении, сегодня как никогда важно скорректировать задачи и пересмотреть ожидаемые результаты. Технологическим компаниям, которые действуют при государственной поддержке, я бы советовал сосредоточиться на проектах, имеющих конкретное практическое значение. Например, почему бы не заняться наноприсадками к бетону, разработка которых ведется в стране начиная с 1980-х годов, и которые могут радикально изменить методы строительства, если довести технологию их производства «до ума» и применить государственные рычаги для изменения строительных СНИПов? Или обратиться к банальным газовым горелкам с объемной матрицей, обеспечивающим направленное пламя даже на простой газовой плите — применение нанотехнологий в этой сфере может сэкономить до четверти всего потребляемого населением природного газа. Я не говорю про те же солнечные батареи или оконное стекло с нанопокрытием, которое позволит сократить затраты на отопление в районах с холодным климатом, но значительной инсоляцией, да и про многое другое. Используя свою близость к государству, эти компании должны — просто обязаны, я бы сказал — не только продуцировать инновационные технологии, но и лоббировать изменение стандартов и технических регламентов, которые сегодня практически закрывают собственно российский рынок для большинства их изобретений. Не стоит забывать, что важнейшие рывки в области прикладных технологий как раз в тех сферах, которые могли бы стать наиболее перспективными для «Роснано» (строительные материалы, топливо, энергосбережение и т. д.) были обусловлены в Европе действиями правительств, последовательно стимулировавшими технологический прогресс ужесточением стандартов.

Россия сегодня не только отстала от многих глобальных трендов, но она, как становится все яснее, стремится обособиться от них, не воспринимая их как «руководство к действию». Это политический выбор, и спорить о нем сейчас, наверное, уже бесполезно. Поэтому следовало бы спуститься с небес на землю и серьезно подумать о том, что могут сделать государственные технологические компании в огосударствленной экономике, опираясь на свою близость к политической элите. Подумать о конкретных вещах и о том, какую пользу они могут принести стране.

Россия. США > Госбюджет, налоги, цены. Образование, наука > snob.ru, 5 апреля 2018 > № 2560688 Владислав Иноземцев


Россия. США. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 марта 2018 > № 2552543 Владислав Иноземцев

Санкции навсегда

Владислав Иноземцев

Не понимая Россию, Запад посылает ей сигналы, намекающие, что Путину следует образумиться: стать пусть даже не менее антизападным, но более рациональным. Кремль делает вид, что не понимает намеков

Недавняя одновременная высылка 139 российских дипломатов из 24 стран — событие неординарное. Особенно если учесть, что предпринята она не в ответ на какие-то провокационные действия в отношении самих этих государств, а в знак солидарности с Великобританией, обвиняющей Россию в покушении на своей территории на жизнь бывшего разведчика Сергея Скрипаля с использованием боевого отравляющего вещества.

Сейчас модно говорить о происходящем как о новой холодной войне — и я давно отмечал, что изменившийся тип отношения России к миру подпадает как раз под это определение. Однако, быть может, события пошли даже еще дальше (или, если быть точнее, несколько в иную сторону).

Запад был крайне обеспокоен происходившим на Украине в 2014–2015 году; вместе с выступлениями Путина 2007–2008 годах в Мюнхене и Бухаресте, пятидневной войной в Грузии, попытками Москвы укрепить свое влияние на территории бывшего Советского Союза и с выстраиванием Кремлем дружеских отношений с некоторыми лидерами стран Центральной Европы агрессивные действия России хорошо вписывались в прежние представления. Понятными выглядели и варианты ответов: сдерживание, помощь союзникам, конкуренция и соперничество на глобальной периферии. Про Путина привычно говорили, что он понимает лишь правила «игры с нулевой суммой»: если у кого-то убыло, то где-то прибыло.

Между тем начиная с середины 2010-х годов ситуация, как мне кажется, начала меняться, хотя это сложно было сразу заметить. Вмешательство России в те же американские выборы (неважно, смогли ли они изменить их результаты или нет), заигрывание с европейскими ультраправыми, открытая поддержка военных преступников типа Асада и государственный терроризм в отношении противников режима, а также тех, кого сам Путин или его окружение могут счесть предателями, — все это, на мой взгляд, стало указывать не только на то, что Кремль вообще перестал признавать всякие правила. Намного более важным мне кажется то, что Москва перестала даже задумываться о собственной выгоде, предпринимая те или иные шаги.

Чего добился Кремль тем, что оставил грязный след в истории выборов 2016 года в Америке? Если говорить о России, то ровным счетом ничего: кто бы ни выиграл те выборы без нашего вмешательства, отношения между странами практически наверняка не были бы хуже, чем сегодня. Единственным последствием стало перенапряжение американской политической системы и обострение внутренней борьбы в вашингтонском истеблишменте. Чего Москва добивается в Европе, финансируя и поддерживая антиевропейские силы? Судя по всему, похожей же дестабилизации. Характерно, что само ее появление, буде таковое случится, России также ничего не даст. ЕС не развалится, но станет менее функциональным — и проевропейским силам будет лишь проще выстраивать свою линию аргументации, доказывая, что странам Старого Света нужно сплотиться не столько для чего-то, сколько против кого-то. И даже если пропутинские силы одержат где-то локальные победы, это не изменит общей картины. Бóльшая часть Европы будет становиться все более антироссийской. Чего добился Путин, убив в Британии, судя по всему, уже более десятка своих личных врагов, которые давно были лишены любой возможности навредить России? Похоже, никому не нужного превращения нашей страны в международного изгоя.

На мой взгляд, реакция Запада в виде высылки российских дипломатов указывает на некую новую реальность, заключающуюся прежде всего в том, что мир окончательно перестал понимать Россию. И это не должно удивлять: сегодня действительно не ясно, чего хочет Путин. Стать диктатором в собственной стране, где не останется даже видимости демократии? Запад ему в этом никак не мешает и даже не очень пытается. Воссоздать Советский Союз? Да ради бога — только не факт, что этого хотят среднеазиатские ханы и баи, с которыми у Москвы пока не очень получается выстроить настоящую интеграцию (Украина — особый случай, но и тут правильнее было бы договариваться с украинским народом, а не с Брюсселем или Вашингтоном). Отмывать украденные в России деньги в Европе и различных офшорах? Я пока не слышал, чтобы кто-то арестовал там какие-то российские капиталы и собственность. Не понимая Россию, Запад начинает посылать некие сигналы, намекающие на то, что Путину следует образумиться: стать пусть даже не менее антизападным, но более рациональным; вернуться с небес на землю и творить беспредел по возможности внутри собственных границ.

Кремль делает вид, что не понимает этих сигналов, и предпочитает действовать в рамках «симметричных ответов»; однако то, что было в годы холодной войны нормальным, сейчас таким не выглядит. В 1970-е члены ЦК КПСС не владели виллами на юге Франции и не держали деньги на счетах фирм, зарегистрированных в Люксембурге или Делавэре. Российские предприятия не принадлежали компаниям, закредитованным на Западе. Отечественная промышленность худо-бедно обеспечивала население практически всем необходимым, а чем не могла, то удавалось получить от восточноевропейских сателлитов. Сейчас все изменилось; Россия намного более уязвима не столько для американских ядерных ракет, сколько для европейских экономических санкций.

Симметричные ответы были хороши тогда, когда сторонами двигал интерес; когда одной движет банальная обида, они становятся контрпродуктивными. Москва полагает, что ее «берут на понт», хотя на самом деле сигнал состоит в другом: разговаривать с Кремлем не о чем, к тому же сам этот процесс никому уже не кажется приятным. Зачем в такой ситуации иметь в странах-противниках посольства, по численности превосходящие миссии их самых проверенных друзей?

Если говорить об аналогиях, которые появляются при осмыслении последних шагов Кремля, они напоминают не столько действия Хрущева или Брежнева, сколько эксперименты сталинской поры — когда советские спецслужбы устраняли врагов революции за рубежом, а из Кремля категорически требовали от германских коммунистов не блокироваться с социал-демократами перед лицом фашистской угрозы. Тогда казалось, что максимальная дестабилизация функционирования демократических стран приведет к их коллапсу и поможет установлению всемирной власти пролетариата. История, однако, показала ошибочность тогдашнего курса. От провала Веймарской республики никто не пострадал больше, чем Советский Союз. Если европейская интеграция развалится, Россия также вряд ли будет в выигрыше. Мы, помнится, радовались недавно Брекзиту? Считали, что более самостоятельная Британия нанесет удар евробюрократам? Только пока скорее заметно, что «возросшая самостоятельность» Соединенного Королевства увеличивает его решимость разбираться с Москвой, а Европа (да и не только) склонна поддержать «отщепенца».

Подводя итог, я могу только повторить свое давнее предположение: санкции против России — это практически навсегда. Вместо того, чтобы осмыслить происходящее рациональным образом, взвесить все за и против (в советские времена у партийного руководства хватало ума на то, чтобы продолжать диалог по экономическим, и не только, вопросам даже тогда, когда гонка вооружений была наиболее активной) и принять решения, направленные на снижение напряженности, Россия продолжает провоцировать, лгать и изворачиваться. Западу сложно ответить на это силовым методом, да этого никто и не хочет, поэтому знаки нарастающего презрения будут проявляться снова и снова. И к этому нужно быть готовыми. Или начать меняться — хотя, видимо, ждать этого не приходится.

Россия. США. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 марта 2018 > № 2552543 Владислав Иноземцев


США. Корея. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > forbes.ru, 28 февраля 2018 > № 2514626 Владислав Иноземцев

Новые монополии. Как технологические гиганты меняют мировую экономику

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Долгие годы некоторые страны верили, что нефтяные и газовые компании будут самыми дорогими в мире. За это время Apple, Amazon и Facebook сформировали новый сегмент глобальной экономики

Завершившийся 2017 год стал одним из наиболее успешных за последнее время для инвесторов, вкладывавшихся на глобальных фондовых рынках: их суммарная капитализация за 12 месяцев выросла на немыслимые $12,4 трлн, а индекс Dow Jones установил в течение года рекордное число рекордов — более 70. Но помимо этого, год был отмечен еще одним важным трендом: с каждым кварталом в первой десятке самых дорогих глобальных публичных компаний становилось все меньше традиционных индустриальных корпораций — они уступали места технологическим гигантам. К концу года из пятерки выпала даже Berkshire Hathaway, а остались в ней лишь Apple, Alphabet, Microsoft, Amazon и Facebook. Казалось бы, можно только порадоваться за лидеров в сфере новых технологий, но не тут-то было.

По мере того как Amazon и Facebook прокладывали себе путь на вершину рейтинга, в западной академической среде, а также среди журналистов и политиков поднималась мощная волна недовольства, в концентрированном виде сводившаяся к требованиям «демонополизации» и применения к этим и другим технологическим компаниям, включая Apple и Microsoft, норм антимонопольного законодательства, вплоть даже до насильственного разделения. Сегодня подобные призывы слышатся практически ежедневно, а обывателей запугивают тем, что доминирование нескольких крупнейших фирм способно даже «остановить технологический прогресс».

Такие обвинения кажутся мне несправедливыми даже с формальной точки зрения (во второй половине 2017 года доля Apple на мировом рынке мобильных телефонов не превышала 15% против 22% у Samsung, до которого никто не «докапывается»), но куда больше по совершенно иной причине. По состоянию на 31 декабря двумя из пяти самых дорогих компаний мира стали Alphabet (читай — Google) и Facebook, а вот их бизнес в такой степени отличается от бизнеса не только промышленных, но и большинства привычных нам сервисных компаний, что я вообще не уверен, применимо ли тут понятие монополизма.

Сегодня ежемесячно услугами сети Facebook пользуются 2,2 млрд человек, или 40% жителей Земли в возрасте старше 15 лет. Ящиками электронной почты на сервере Gmail по состоянию на cередину 2017 года обзавелись более 1,2 млрд человек, и весьма вероятно, что число подписчиков превысит 1,5 млрд уже в наступившем году. Схожую динамику демонстрируют и новые мессенджеры: за 2016–2017 годы аудитория Telegram выросла вдвое. Конечно, нельзя не видеть, что рост лидеров рынка происходит не только органическим образом: кто не знает о покупке Microsoft’ом Skype или о приобретении Facebook’ом Whats App и Instagram, a Google’ом — AdMob и DoubleClick? Но несмотря на активную консолидацию сектора, не изменяется только одна, фундаментальная особенность его функционирования: все базовые услуги этих сервисов продолжают предоставляться пользователям бесплатно.

На протяжении всех долгих десятилетий, в течение которых правительства и общества вели борьбу с монополиями, основным злом, проистекающим из их существования, считался картельный сговор ради искусственного повышения цен и необоснованного обогащения. Именно это инкриминировалось и инкриминируется компаниям, обладающим доминирующими позициями на отдельных отраслевых рынках. Но как можно вменять подобное технологическим гигантам, если 99% их клиентов вообще не вступают с ними в финансовые отношения? Если экспансия этих корпораций существенно снижает, а не повышает цены там, где потребителю действительно приходится платить (сравните, к примеру, кабель от компьютера к принтеру за $24,99 в Staples и за $3,95 в Amazon, а про снижение цен в WholeFoods после его покупки интернет-ретейлером я даже не вспоминаю)?

Если усилиями таких фирм коммуникации, в середине 1990-х занимавшие существенную долю в расходах домохозяйств, уже превратились в общественное благо, то что будет, когда очередной «монополист», Илон Маск, завершит свой проект Skylink по раздаче бесплатного интернета по всей поверхности Земли?

Сегодня критики крупнейших технологических компаний делают упор на три обстоятельства. Во-первых, они призывают обратить внимание на огромный массив рекламы, в размещении которой эти корпорации действительно являются неоспоримыми лидерами и которая приносит им бóльшую часть их доходов (считается, что эти траты в конечном счете перекладываются на потребителей). Во-вторых, говорится о том, что информационные компании паразитируют на бесплатном или крайне дешевом контенте, который на самом деле стоит намного дороже и распространение которого обделяет создателей или исполнителей той или иной аудиовизуальной продукции. Наконец, в-третьих, утверждается, что масштабы инвестиций в освоение новых технологических приемов у лидеров отрасли таковы, что независимые предприниматели «по определению» оказываются на обочине и могут вести не более серьезную борьбу с «монополистами», чем владелец частной заправки с Shell или Conoco.

Все эти аргументы, однако, кажутся мне совершенно несостоятельными.

Прежде всего стоит заметить, что реклама в интернете обладает двумя основными характеристиками. С одной стороны, какой бы назойливой она ни была, она не может долго определять предпочтения потребителей: если вас пытаются перенаправить на какой-то сайт по бронированию авиабилетов, то купив однажды билет со скрытыми surcharges, вы больше туда не вернетесь, благо тот же интернет открывает массу возможностей для сравнения расценок. С другой стороны, реклама в сети становится все более дешевой и в пересчете на единицу проданного товара издержки на его продвижение за последние четверть века снизились более чем втрое, что означает: «перемещение» рекламы в интернет делает потребление среднестатистического человека не более, а менее дорогим. Да, конечно, традиционная реклама умирает, но на то и существует рыночная экономика, чтобы эффективность везде и всюду постоянно росла, а вовсе не снижалась.

Что касается падающих доходов правообладателей, тут возникает еще больше недоумений. С одной стороны, стоит признать, что проблема (если она вообще есть) порождена не монопольным положением интернет-компаний, а принятием в США Digital Millennium Copyright Act в 1998 году, а в ЕС — Сopyright Directive в 2001 году, которые облегчили загрузку данного контента на интернет-сайты; поэтому вопрос скорее следует обратить к правительствам (и к ВТО, под давлением которой это было сделано), а вовсе не к коммуникационным компаниям. С другой стороны, мне кажется, что даже самая примитивная статистика доходов известных спортсменов, эстрадных исполнителей, артистов кино и даже писателей как-то не слишком убеждает в том, что с каждым годом они становятся все более стеснены в средствах; к тому же основную угрозу их доходам сегодня представляют «пиратские» сайты, а не Google или Facebook.

Наконец, что касается стартапов и небольших компаний, то и тут многие обвинения бьют мимо цели. Сегодня масса инновационно мыслящих предпринимателей по всему миру каждый день находят новые технологические решения, как, например, случилось с одноранговым файлообменником (peer-to-peer file-sharing), который трое молодых эстонцев использовали для своего проекта Kazaa. Из этой небольшой инвестиции вырос Skype, который через два с половиной года после основания был куплен eBay за $2,6 млрд, а затем, после того как компания решила от него избавиться, достался в 2010 году Microsoft за $8,5 млрд. Примеров такого рода становится все больше, и лично у меня нет сомнений, что сама перспектива продаться коммуникационным гигантам выступает сегодня едва ли не главным мотивом, побуждающим технологических предпринимателей пускаться в самые смелые авантюры. Каким демотиватором могут быть ныне лидеры рынка, если они готовы сметать почти все перспективные стартапы, тем самым постоянно поддерживая спрос на инновации в самых разных сферах?

Стремительный рост компаний, которые (как тот же Amazon) в начале своего пути требовали минимальных инвестиций, а затем, сумев привлечь с рынка первоначальные средства для развития, годами оставались убыточными, но со временем стали доминирующими в своих сферах, ставит перед экономистами и политиками многие непростые вопросы. Сегодня уже очевидно, что сформировался новый сегмент глобальной экономики, способный развиваться не только в условиях устойчивого снижения издержек и себестоимости (как демонстрировало еще производство информационного hardware), но и при бесплатном распространении своего core product.

Это создает те центры потребительского «притяжения», которые оцениваются инвесторами выше, чем любые традиционные активы, — и это является приговором экономикам вчерашнего дня, ресурсным и индустриальным.

Не менее очевидно и то, что регулировать такие компании по канонам ХХ века практически невозможно, причем не только потому, что в их основе лежит совершенно иная экономическая модель, но и потому, что число их лояльных пользователей в каждой развитой стране превышает количество избирателей любой партии, представители которой могли бы попытаться пролоббировать подобное регулирующее законодательство.

Современная экономика учит — и будет учить — любителей социалистических экспериментов той простой истине, что основанное на неравенстве способностей и креативности неравенство материальных возможностей не только необратимо, но и, увы и ах, справедливо. И фантастические показатели капитализации лидеров коммуникационной отрасли — повод задуматься не об их расчленении, а о том, какими неожиданными окажутся новые повороты в поступательном процессе создания того, что отдельные визионеры еще в начале 1990-х называли «неограниченным богатством». Называли тогда, когда в иных странах делили нефтяные активы и надеялись, что государственные газовые монополии станут самыми дорогими компаниями в мире…

США. Корея. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > forbes.ru, 28 февраля 2018 > № 2514626 Владислав Иноземцев


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 января 2018 > № 2477113 Владислав Иноземцев

Игра без правил

Владислав Иноземцев

Запад пришел к выводу: разговаривать c русскими в рамках приличий бессмысленно и неправильно

Публикация давно ожидавшегося «кремлевского списка» стала объектом массы комментариев буквально в первые же часы — и среди реакций на него встречались очень важные и серьезные замечания и рассуждения. Но, на мой взгляд, документ нуждается в оценке и в более широком контексте.

Основным моим впечатлением от опубликованного перечня персон стало то, что западные функционеры начинают перенимать своего рода «кремлевское» отношение к оппонентам и противникам. Совсем недавно мы видели череду решений Международного олимпийского комитета о лишении российских спортсменов допуска на Олимпиаду в Южной Корее, многие из которых строились на показаниях «информаторов WADA», и фактически только на них. По сути, мы увидели зеркальную версию аргументации, уже давно применяемой в России, когда судьи, заявляя, что «не имеют причин не верить показаниям сотрудников полиции», пренебрегают всеми прочими аргументами и выносят обвинительные приговоры.

Американцы четко дают понять, что в России нет силовиков и либералов, а есть только люди, которым их амбиции и желание обогатиться позволяют служить кремлевскому автократу

В ситуации с «кремлевским списком» я наблюдаю нечто очень похожее: в России в последние годы был принят ряд законов и нормативных актов, которые имеют скорее потенциальный, чем реальный эффект: например, по знаменитому закону о пропаганде нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних не осужден ни один человек, да и правило, по которому подозреваемым в экстремизме решением следователя может быть запрещен выезд за рубеж, ни разу не было применено. Мне кажется, что американские власти пошли по тому же пути. Они, правда, назвали фамилии — но их круг столь формален, что по сути российской стороне послан сигнал: проблема может затронуть любого, но кого именно, мы пока не знаем. Иначе говоря, мне показалось, что в целом Запад пришел к выводу: разговаривать c русскими в рамках приличий в условиях, когда они сами давно потеряли любое представление о таковых, бессмысленно и неправильно. С играющими без правил нужно вести себя соответственно. И поэтому я бы не стал недооценивать оглашенный вчера список, как это поспешили сделать многие уважаемые эксперты, ведь существует и секретный доклад о мерах воздействия на упомянутых лиц, так что подводить итоги пока очень рано.

Второе очень важное обстоятельство состоит, на мой взгляд, в широте и «всеядности» списка. Многие практически немедленно заявили, что не понимают, как можно поставить «на одну доску» Аркадия Дворковича и Сергея Шойгу, Михаила Федотова и Николая Патрушева, не говоря о представителях крупного бизнеса. Мне кажется, что подход американцев очень правилен: они четко дают понять, что среди членов администрации и правительства, назначенных Владимиром Путиным, нет людей, которые могли бы не считаться тесно (точнее, неразрывно) с ним связанными, и в этом отношении в стране нет силовиков и либералов, а есть только люди, которым их амбиции и желание обогатиться позволяют служить кремлевскому автократу, занимая должности, назначение на которые формально или неформально утверждается именно им.

С позиций американского законодателя, занимать высокую государственную должность или делать крупный бизнес в России и оставаться приличным человеком нельзя

Это означает: «отмазка» о том, что я сотрудничаю с режимом, чтобы его усовершенствовать, не проходит, что крайне важно в нынешних обстоятельствах. То же самое касается и бизнеса: в государстве, которое единолично управляется одним человеком на протяжении более чем 18 лет, создать или сохранить миллиардное состояние невозможно. Мы хорошо знаем судьбы тех, кто пошел на конфликт с режимом, — и то, где эти люди сейчас находятся. Нам не надо рассказывать, что одно дело — выкачивать нефть по выданным государством лицензиям, и совсем другое — заниматься «высокими технологиями» (пример Евгения Касперского недавно был разобран практически во всех подробностях).

Поэтому данный посыл тоже крайне важен — занимать высокую государственную должность или делать крупный бизнес в России и оставаться «приличным», с позиций американского законодателя, человеком нельзя. Мне кажется, это можно было понять намного раньше, но, как говорится, лучше поздно, чем никогда.

Третий момент интересен с точки зрения той борьбы, которая, несомненно, велась вокруг составления списка, и ее результатов. Американские власти — и это хорошо известно — всегда очень внимательно относятся к мнению вашингтонского экспертного сообщества (think-tank’и для того и существуют, чтобы поправлять чиновников и затем становиться для них прекрасным местом работы после их ухода из правительства). И перед публикацией списка уровень активности «экспертов» в Вашингтоне был крайне высок. Бывший ответственный за санкционную политику в Государственном департаменте Даниэль Фрид и известный эксперт по России и Украине Андерс Ослунд выступали в прессе десятки раз, поясняя разработанные ими критерии составления списка. Но итоговый документ показал, что практически ни один из таковых не был использован.

Лидеры России достойны лишь того же отношения, какое они проявляют к другим

Мне кажется, что этому может быть дано очень простое объяснение. Практически впервые «дискуссия» (я сознательно беру это слово в кавычки) об исполнении закона, принятого американским Конгрессом, оказалась так или иначе «монополизирована» представителями страны, которой этот закон касался. Беспрецедентная публичная активность давних путинских доброжелателей Андрея Илларионова и Андрея Пионтковского, а также не менее впечатляющая непубличная деятельность лоббистов различных российских политиков и финансистов привели к предсказуемому результату: любой иной список, кроме составленного по исключительно формальным признакам, был бы несомненно воспринят как победа того или иного лагеря — и тем самым оказался бы обесценен с самого момента его публикации. Появление же перечня в нынешнем варианте указывает: уважаемые российские консультанты и менее уважаемые лоббисты, мы обходимся и обойдемся без вас. И лично я считаю, что это правильно.

И наконец, последнее, но, скорее всего, самое важное обстоятельство. В последние месяцы напряжение в американской элите, вызванное «русским делом» о вмешательстве в выборы, проблемами российской коррупции, отношением к ведущимся Кремлем «гибридным войнам» и нарушениям демократических принципов, нарастало. При этом президент Трамп считался самым последовательным противником детального расследования «русского следа» на выборах и, соответственно, ужесточения антироссийских санкций. Как результат, отчуждение между Конгрессом и Белым домом достигло очень высокого градуса. И хотя в России привычно сочли, что публикация списка так или иначе «привязана» к приближающимся президентским выборам, намного более чувствительной является близость ее даты к ежегодному президентскому посланию о положении страны State of the Union address, с которым президент прибудет в Капитолий сегодня вечером, 30 января.

Выпустив довольно формальный, с точки зрения даже вашингтонского истеблишмента, список и заявив о том, что санкции действуют успешно и в ужесточении в ближайшей перспективе не нуждаются, администрация, на мой взгляд, довольно сильно «подставилась». Иногда куда правильнее отступить сразу на несколько шагов, если понимаешь, что противник силен, и закрепиться на выгодных позициях, чем последовательно сдавать один рубеж за другим, распаляя боевой дух наступающих.

Команда Трампа предпочла второй вариант, попытавшись практически не пойти на уступки в условиях, когда их нужно было делать максимально большими. Поэтому можно не сомневаться в том, что после нескольких дней передышки парламентарии, вне зависимости от их партийной принадлежности, возобновят наступление на Белый дом и в конечном итоге список и все происходящее сейчас вокруг него покажется российской элите почти безобидными цветочками. Проблема не решена — она, на мой взгляд, становится только более глубокой и серьезной.

Подводя итог, можно сказать одно: не прошло и четырех лет с момента, как Россия приступила к радикальной, вооруженной ревизии глобального порядка, который показался Кремлю несправедливым и ущемляющим его интересы, как коллективный Запад осознал, что Россия не делится на «плохих» и «хороших»; что ее лидеры достойны лишь того же отношения, какое они проявляют к другим; и что внутри самих западных стран существует большое количество лоббистов, которые по идеологическим или материальным причинам стремятся повлиять на выработку того или иного политического курса. Это осознание на его нынешнем уровне и в его нынешней глубине воплотилось в «кремлевском списке». Которым многие остались недовольны, но значимость которого определят только последующие события, а не чьи-то мнения. Какими бы «авторитетными» они ни были.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 января 2018 > № 2477113 Владислав Иноземцев


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 9 октября 2017 > № 2343084 Владислав Иноземцев

Россия и Америка могут перезагрузить свои отношения, глядя на север

Россия и США являются двумя молодыми флангами европейской цивилизации.

Владислав Иноземцев, Financial Times, Великобритания

Президент Дональд Трамп написал в августе в Твиттере, что отношения между Россией и США опустились «до рекордно низкой и очень опасной отметки». Тому есть несколько объяснений, но, пожалуй, самое важное заключается в том, что Россия, будучи по сути дела европейской страной, не может привыкнуть к тому, что Запад исключает ее из своей сферы.

Сегодняшнюю конфронтацию, которая несет в себе пережитки прежних холодных войн, можно остановить одним-единственным способом: изменить язык сотрудничества. Надо меньше говорить о взаимодействии в Сирии или в Донбассе, и больше — о масштабном проекте, нацеленном на окончательную интеграцию России в семью западных стран. Здесь речь идет не о вступлении России в ЕС или даже в НАТО, а о чем-то совершенно ином.

Если взглянуть на историю Запада, становится ясно, что это евроцентричная цивилизация, в основе которой находится Европа. Колонии переселенцев на американской периферии Европы становились независимыми государствами. Но был еще один фланг или окраина этого евроцентричного мира. Это Россия, которая колонизировала Сибирь и Аляску (продав последнюю США в 1867 году). Как раз в это время западные европейцы совершали свой путь в Калифорнию и Нью-Мексико.

В двадцатом столетии Россия считала себя врагом Америки. Москва хочет, чтобы ее считали равной США, а не Западу. Но если отказаться от мышления категориями «Запада», куда Россию никогда не примут, и начать говорить о севере, то вопрос этот примет совершенно иной характер.

Если посмотреть на ситуацию в таком плане, то получается, что США и Россия — это две континентальные державы, образовавшиеся за счет колонизации территории европейскими переселенцами. Это два более молодых фланга европейской цивилизации, чья историческая миссия заключается в создании «северного пояса» и в превращении Тихого океана в центр европейского самовосприятия, каким на протяжении столетий является Атлантический океан.

Сегодня российские политики говорят о «развороте на восток», пытаясь отойти от Запада, к которому они испытывают все большее недоверие. Но эти стратеги забывают, что российский восток одновременно является западом. Если поехать на восток от Москвы, то придется проехать Новосибирск, Камчатку, южную часть Аляски, Северной Квебек, Ирландию, Британию и Данию, но не Пекин или Шанхай, которые этим политикам кажутся путеводными звездами восточной политики России. А если российский народ почувствует, что его место — не на востоке, а на севере, это произведет преобразующий эффект.

По состоянию на 2016 год страны этого «северного пояса», такие как США, Канада, государства Евросоюза и Россия, контролировали 26% мировых запасов природного газа и 20% запасов нефти. Им принадлежат исключительные права на морские арктические месторождения. Кроме того, эти страны обладают 96% мирового ядерного арсенала, и на их долю приходится 61% общемировых военных расходов. Они производят около 48% мирового ВВП, и им принадлежит примерно две трети зарегистрированных патентов.

Общая численность населения этих стран превышает один миллиард человек, а их территория составляет 27% земной суши. Новый грандиозный проект, ориентированный на север, может привлечь даже сегодняшнюю националистически настроенную российскую элиту — не в последнюю очередь в силу того, что она глубоко обеспокоена нынешним расхождением с Западом и опасается нарастающего экономического и демографического давления с юга.

Сегодня Россия слаба. Но при наличии должного взаимодействия конфигурация «большой шахматной доски», как выражался покойный американский стратег Збигнев Бжезинский, может измениться.

Представьте себе, что Россия входит в зону свободной торговли и вступает в военный альянс, дав своим гражданам возможность быть на равных с жителями Запада, а своей элите — шанс стать частью северного политического и делового сообщества. Это поможет Западу примириться со своим давним противником и обеспечить создание новой и прочной геополитической архитектуры 21-го века.

Автор статьи — директор некоммерческой организации «Центр исследований постиндустриального общества» и научный сотрудник Польского института перспективных исследований в Варшаве.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 9 октября 2017 > № 2343084 Владислав Иноземцев


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 10 августа 2017 > № 2271144 Владислав Иноземцев

«Черная метка» российской элите: чем опасен H.R. 3364

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Новые санкции затронут в том числе «наиболее значимых высокопоставленных политиков и олигархов», близких к российским властям

В период подготовки к принятию нового закона о санкциях (Сountering America’s Adversaries Through Sanctions Act, H.R. 3364) российские эксперты неоднократно отмечали, что этот документ представляет собой новую веху в западном «наступлении» на Россию: с одной стороны, он не оставляет президенту Соединенных Штатов (а Кремль всегда делал ставку на договоренности с первыми лицами) возможности отменить распоряжения (executive orders) о введении ограничительных мер в любой удобный момент; с другой стороны, он расширяет применение санкций на компании, зарегистрированные и работающие за пределами американской юрисдикции? и при этом существенно снижает количественные пороги ограничений в финансовой сфере и в отношении энергетических проектов.

Существует и ряд других немаловажных новаций – прежде всего тех, что касаются права властей США ограничивать возможности действия и даже приостанавливать ряд лицензий тем финансовым организациям, которые осуществляют вложения в долговые и фондовые инструменты попавших под санкции компаний (ст. 235), а также компаниям и суверенным институтам, которые могут представлять их интересы или действовать к их выгоде (там же).

Всё это действительно так; однако, на мой взгляд, комментаторы упустили из вида одно важное обстоятельство, которое сегодня более всего обсуждается в американских мозговых центрах и лоббистских кругах.

Я имею в виду не столько ограничительную, сколько информационную деятельность, которая впервые прописана в документе такого рода. В прошлом году замминистра финансов США Адам Шубин прямо заявил о том, что американские власти знают о коррумпированности Владимира Путина и о его «давно выработанных приемах и способностях замаскировывать своё истинное богатство», правда, он не привел никаких данных. Все расследования, в то или иное время проводившиеся в Соединённых Штатах, либо оставались секретными, либо исходили от имени неофициальных структур.

Закон H.R. 3364 радикально меняет данную практику, требуя составления и ежегодного апдейта трех докладов: во-первых, доклада о влиянии расширенных санкций на операции с государственными долговыми обязательствами Российской Федерации и производными финансовыми продуктами (ст. 242); во-вторых, доклада о связанных с Российской Федерацией незаконных финансовых операциях (или «отмывании» денег, но отнюдь не только) (ст. 243); и в-третьих, доклада о российских «олигархах и квазигосударственных cтруктурах (parastatal entities)» (ст. 241). Все три части закона важны, на мой взгляд, прежде всего потому, что сам акт устроен специфическим образом: он требует от президента наложения санкций на российские юридические и физические лица, но оставляет ему возможность не делать этого, если такой шаг «отвечает интересам национальной безопасности Соединенных Штатов». Судя по всему, указанные доклады должны сыграть роль «связки» между Конгрессом и президентом: в зависимости от того, насколько резонансной окажется содержащаяся в них информация, президент будет решать, можно ли не применять те или иные меры и, что еще более важно, какие последствия соответствующее решение будет иметь для его репутации.

При этом следует отметить, что «исполнителем» по данным пунктам выступает прежде всего Министерство финансов (п. «а» ст.ст. 241-243) – именно та структура, которая испытывает наименьший пиетет по отношению к России и ее правящей элите; «соответственными» названы Управление Директора национальной разведки и Госдепартамент. Эти структуры, в отличие от президента, не могут не выполнить норму нового правового акта и не представить Конгрессу три означенных доклада – при этом специально указывается, что все они (п. «5b» ст. 241, п. «b» ст. 241, и п. «7е» ст. 243) исполняются в общедоступной форме (unclassified form), хотя и могут иметь засекреченные приложения. Соответственно, общественные организации, think-tank'и и пресса станут ретранслятором и усилителем озвучиваемой информации и дополнительным средством давления на президента. Поэтому в ближайшие годы не следует ожидать никакой «успокоенности» в обсуждении российской темы – напротив, она получила гарантию практически бессрочного присутствия в американском информационном поле.

Особого внимания заслуживают новации ст.ст. 241 и 243, которые de facto расширяют возможности применения санкций на практически неопределенный круг российских юридических и физических лиц. Если ранее основанием для включения в санкционные списки были действия, нарушавшие территориальную целостность Украины или режим ранее введенных санкций, то теперь задачей ставится «выявление наиболее значимых высокопоставленных политиков и олигархов, определяемых по их близости к российскому режиму и размеру их состояния», «оценка отношений между означенными лицами и президентом В.Путиным или другими членами правящей российской элиты», «их вовлечённости в коррупцию», а также «состояния и источников дохода данных лиц и членов их семей (включая супругов, детей, родителей и братьев/сестер), их активов, инвестиций и бизнес-интересов» (п. А-D ст. 241). При этом американским государственным органам предписывается «обнаруживать, изучать, документировать и пресекать незаконные финансовые потоки, связанные с Российской Федерацией», если таковые затрагивают финансовую систему США или их союзников (п. 1 ст. 243), особенно в Европе (п. 3, там же). Министерству юстиции, Управлению Директора национальной разведки Министерству внутренней безопасности вменяется в обязанность значительно увеличить количество расследований, касающихся приобретаемой российскими гражданами или в их интересах американской недвижимости (п. 5, там же). Более того; все эти меры по сути рассматриваются как экстерриториальные, так как ст. 252 говорит о том, что Соединенные Штаты будут работать «с отдельными странами в Европе и Евразии» с тем, чтобы« гарантировать неиспользование их финансовых систем для сокрытия незаконной финансовой деятельности членов правительства Российской Федерации или лиц в ближайшем окружении президента В.Путина, наживающихся на коррупции» (#C п. 9 ст. 252). Я могу ошибаться, но мне кажется, что подобных формулировок в правовых актах западных стран прежде никогда не встречалось.

При этом наиболее болезненная статья 241 предписывает американским правительственным агентствам подготовить и представить Конгрессу доклад о российских олигархах и квазигосударственных cтруктурах не позднее чем через 180 дней после вступления закона в силу и затем обновлять содержащуюся в нём информацию не реже раза в год. Учитывая, что закон вступил в силу после подписания его президентом Дональдом Трампом 2 августа, доклад должен быть завершен не позже чем к 29 января 2018 года, т.е. в разгар кампании по перевыборам Путина на пост президента Российской Федерации. Вряд ли стоит надеяться, что этот доклад окажется формальной отпиской; скорее речь идёт о полноценном расследовании финансовой деятельности российских политиков, чиновников и руководителей госкомпаний – причём не только их собственной, но и осуществляемой в интересах первого лица государства. Американские законодатели заложили и финансовое обеспечение процесса, определив вознаграждения для информаторов, способствующих получению интересующих их сведений (ст. 323) и учредив Фонд противодействия российскому влиянию (Countering Russian Influence Fund), которому выделяется на 2018 и 2019 финансовые годы $250 млн. (ст. 254) (замечу, ничего подобного не предпринято ни в отношении Ирана, ни в отношении Северной Кореи, санкции против которых прописаны в этом же акте).

Таким образом, новый закон о санкциях опасен для России не столько некоторым ужесточением ограничительных мер в сфере финансирования государственных долговых обязательств, кредитования компаний с госучастием, усилением давления на российских партнёров по энергетическим проектам, сколько тем, что он даёт старт практически тотальной «охоте» за компроматом на всю отечественную элиту – на сообщество лиц, как минимум в десятки раз более широкое, чем подпадавшее ранее под любые санкции или включавшееся в любые списки. Нет большой проблемы в том, что еще десять или двадцать лет газ будет поставляться в ЕС через Украину, а не по Северному потоку-2 – но есть серьёзный риск в том, что внутри самой отечественной верхушки возникнет сомнение в том, на правильной ли «стороне истории» они оказались. Сегодня в Соединённых Штатах и Европе сосредоточено абсолютное большинство активов, приобретённых за рубежом российскими чиновниками и олигархами; никакого «поворота на Восток» в распределении их собственности в последние годы не произошло. Поэтому тысячи представителей российской элиты окажутся в «зоне риска»: внимание на них будут теперь обращать не любители, а профессионалы антикоррупционных расследований. Соответственно у многих, кто знаком с используемыми ныне схемами легализации коррупционных доходов и размещения их в активы на территории США и ЕС от имени разного рода «прокладок», появится огромный соблазн воспользоваться разного рода иммунитетами и защитой, которые предоставляются свидетелям. Наконец, практически наверняка сами политики и олигархи начнут «активные телодвижения» для того, чтобы не оказаться включёнными в новые списки или не профигурировать в докладах и, пытаясь «отмыть» свою репутацию, займутся «саморазоблачением». О попытках «слива» информации на конкурентов или соперников по движению в бюрократической системе я и не говорю.

Нельзя не принять во внимание еще два обстоятельства.

С одной стороны, сегодня вся глобальная финансовая система «завязана» на операции с долларом или бизнесе с Соединенными Штатами. Между тем пп. 7 и 8 ст. 235 угрожают банкам и финансовым институтам, оперирующим фондами «подозреваемых» лиц, ограничениями трансакций с американскими банками, а на такое «скукоживание» бизнеса ради обслуживания российских клиентов не пойдёт ни один западный финансист. Поэтому количество заинтересованных в выявлении интересующей американцев информации увеличивается экспоненциально, а возможности российской стороны повлиять на распространение информации оказываются очень ограниченными.

С другой стороны, даже в случае, если американские власти не применят к российским олигархам и чиновникам каких-либо прямых санкций, само по себе раскрытие информации об их активах и счетах окажется болезненным, так как таковые противоречат принятым не так давно в России законодательным актам, регулирующим нормативы государственной службы (а в период президентской кампании и возможного после её завершения переформатирования правительства такого рода информация несомненно окажется инструментом в аппаратной борьбе). Поэтому многим «неформально богатым» россиянам следовало бы задуматься и об этом аспекте проблемы.

Подытоживая, повторю ещё раз: закон H.R. 3364 опасен для отечественной политико-экономической элиты прежде всего тем, что он дает американским властям поистине беспрецедентные возможности для изобличения не столько её попыток подорвать территориальную целостность Украины, поучаствовать в сирийском конфликте или нанести ущерб информационной безопасности США и стран Европейского Союза. Он позволяет на постоянной основе дискредитировать элиту России, изображая банальную продажность и коррумпированность отдельных ее представителей. И эти месседжи адресованы не только западной аудитории, но и российскому народу, что намного опаснее.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 10 августа 2017 > № 2271144 Владислав Иноземцев


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > lgz.ru, 28 июня 2017 > № 2490853 Владислав Иноземцев

Зеркало Трампа

Иноземцев Владислав

Большой босс или партнёр?

Прошло без малого полгода с момента, как в Белый дом въехал Дональд Трамп – один из самых нетипичных американских президентов. В России его победа на прошлогодних выборах у многих вызвала нескрываемое ликование, которое было и остаётся трудно объяснимым.

Единственной причиной, по которой тогда в Думе поднимали бокалы с шампанским, а «эксперты» на главных телеканалах захлёбывались от восторга, была очевидная схожесть Трампа с Путиным (в памяти даже остались рисунки, изображавшие их в стилистике советских портретов К. Маркса и Ф. Энгельса). Оба выглядели решительными политиками, готовыми поставить на своё место истеблишмент или олигархат; пойти на шаги, которые попирают всех уже доставшую «политкорректность»; презреть «неизбежную» глобализацию ради интересов собственной страны. Таким людям, казалось в экспертном сообществе и в российских коридорах власти, легко договориться – тем более, если предположить, что ещё до избрания российские хакеры оказали (что совсем неочевидно) массу услуг новоявленному американскому лидеру.

Однако сегодня становится понятно, что сближения между двумя действительно похожими лидерами не происходит. Причинами тому могут быть и разогретая антироссийская истерия в Вашингтоне, приведшая к расследованию, которое раскалывает команду президента и может иметь далеко идущие последствия; и желание Трампа показать себя «сильным лидером», готовым ударить по Сирии или Северной Корее; и неготовность Путина показать себя излишне заинтересованным в диалоге и напроситься на встречу в Мар-о-Лаго или Белом доме, что, без особого сомнения, сделали уже главы большинства из двадцати крупнейших экономик мира. Но важно не только то, что между Россией и Америкой не наблюдается сближения, а и то, что сам Трамп оказывается не таким уж и успешным президентом, как многие рассчитывали. На этом я и хотел бы остановиться.

Каковы причины неудач Трампа? Во-первых, сегодня он так и не сформировал свою команду – не назначены более 110 чиновников, посты которых предполагают утверждение в конгрессе, а среди назначенных нарастает раздрай и ожидаются скорые новые отставки. Кроме того, ему мешают: новый закон о здравоохранении далёк от принятия; бюджет вызывает больше возражений, чем одобрения; внешняя политика пока вообще не обнаруживает чётких ориентиров. И всё это, на мой взгляд, довольно очевидно. Трамп обладает сознанием и опытом предпринимателя, в глазах которого есть своя компания и конкуренты. В первой он – царь и бог; собственник, нанимающий и увольняющий персонал по своему усмотрению; распределяющий прибыль и планирующий слияния и поглощения. Его партнёры и конкуренты – акционерные компании, которые превыше всего ценят shareholder value (стоимость акций) и всегда готовы продаться. Пресса – не более чем инструмент организации рекламы, которая на выделенных полосах опубликует о тебе любой хвалебный репортаж. И так далее.

Однако политика – не бизнес. Политические назначенцы – это, как правило, либо избранные народом парламентарии и губернаторы, либо люди, добившиеся всего и сделавшие блестящие карьеры тогда, когда у Трампа даже не было президентских амбиций. Граждане – не наёмные служащие, готовые подчиняться указаниям сверху: это не они получают содержание от президента, а он тратит деньги, которые они уплачивают в виде налогов (причём более 40% – в виде подоходного налога). Союзники Соединённых Штатов – крупнейшие экономики мира и кредиторы Америки, а не её вассалы. И поэтому вся система восстаёт сегодня против Трампа и пытается – да и будет пытаться – избавиться от него, чего бы ей это не стоило. «Продажная» американская политика оказывается не такой уж и коммерциализированной, как могло казаться.

Присмотревшись к проблемам Трампа, следует заметить, что они словно бы «зеркалят» успехи Путина – эти в чём-то похожие по стилю люди демонстрируют совершенно противоположные результаты. Команда Путина прочна и почти незыблема; она подчас связана с президентом дружественными и многосторонними соратническими узами, каким Трамп может только позавидовать. Российские власти идеально для себя сочетают политику и бизнес, они установили реальный контроль над парламентом и региональными руководителями; наладили привилегированные внешнеполитические отношения со странами, являющимися российскими клиентами и нежизнеспособными без помощи Москвы; проводят внешнюю политику, которая у кого-то в мире вызывает оторопь, но не может получить адекватной ответной реакции. И когда Трамп заявлял, что он относится к Путину с уважением, я бы не исключал, что в американском президенте говорила в том числе и банальная зависть.

Мне кажется, что не будет преувеличением сказать, что Трамп сегодня – это неудачливый Путин; неудачливый потому, что ему не удаётся добиться, чтобы его страна поверила в него так, как Россия без жеманных возражений верит в хозяина Кремля.

Причина состоит в том, что в России её политической элите удалось то, что сегодня не получается у Трампа, – превратить политику не только в способ реализации определённых концепций (для чего она и предназначена), но и в своего рода бизнес. Причины того лежат как в политической, так и в экономической области. С одной стороны, Путину удалось без особого труда создать новый правящий класс, который в огромной степени зависит от него и ни один из представителей которого не может похвастаться серьёзными самостоятельными достижениями, поскольку в стране гражданская позиция ценилась только в редкие моменты истории. С другой стороны, граждане России – не налогоплательщики, а бюджетополучатели: деньги в казну поступают преимущественно не из их налогов, а от природной ренты, обусловленной добычей и экспортом нефти, газа, и других полезных ископаемых – поэтому россияне выглядят именно такими служащими компании-государства, какими хотел бы их видеть Трамп. Вокруг России – не равные ей партнёры, которых мы, создаётся впечатление, осознанно отвратили, а государства, которые «едят с руки» Москвы, пусть с аппетитом и не всегда с благодарностью, но при этом не создают особых неприятностей и не идут наперекор воле окормляющего.

На одной из недавних обложек журнала «Time» был нарисован Белый дом, как-то неприметно превращающийся в храм Василия Блаженного и стену Московского Кремля. На мой взгляд, это хороший образ, который отражает трамповское понимание его собственного идеала. Проблема Трампа состоит, однако, в том, что Америка – не Россия, причём не по климатическим или территориальным параметрам, а по своей политической истории и функциональному устройству. Люди, которые осознают себя народом, хотят общаться не с Большим боссом, а с партнёром, но эта модель не соответствует той, в рамках которой Трамп провёл большую часть своей жизни.

К сожалению для самого себя, своих родственников и близкого круга соратников, Трамп не сможет повторить карьеру Путина. Возможно, его противникам не хватит сил и поводов, чтобы отрешить его от должности (я считаю, например, что его президентская кампания сама по себе привела его к успеху, даже если бы Россия и не стремилась ему помочь). Но сейчас становится всё более ясно, что Республиканская партия будет постепенно становиться к нему в оппозицию ради сохранения позиций в конгрессе и удержания контроля над губернаторскими креслами. Как ясно и то, что до конца его нынешнего срока Америка почти наверняка столкнётся с новым циклическим кризисом, который влияет на популярность лидера посильнее, чем в России; что его внешнеполитические шаги не принесут Соединённым Штатам значительных дивидендов. Поэтому переизбрание Трампа в 2020 году я назвал бы менее вероятным, чем переизбрание Путина в 2024-м.

Однако сожалеть о неудачливости Трампа будут он сам и его окружение – тогда как для Америки сохранение разделённости политики и бизнеса станет огромной удачей. Удачей, которой России, похоже, ещё долгие годы не удастся насла­диться…

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > lgz.ru, 28 июня 2017 > № 2490853 Владислав Иноземцев


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 6 июня 2017 > № 2200748 Владислав Иноземцев

«Неподъемный» рынок. Почему Россия не выиграла от Trump rally

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

С момента победы действующего президента прошло уже более полугода, но Кремль так и не пожал плодов своего предполагаемого (или воображаемого) вмешательства в американские выборы

8 ноября 2016 года, когда Дональд Трамп был избран президентом Соединённых Штатов, мой приятель пришёл в студенческий клуб университета Джоржда Вашингтона в красной толстовке со словами Let’s Make Russia Great Again!, чем немало удивил местную публику, где не было, кажется, ни одного сторонника удачливого кандидата.

С момента победы действующего президента прошло уже более полугода, но Кремль так и не пожал плодов своего предполагаемого (но скорее, на мой взгляд, воображаемого) вмешательства в американские выборы. Санкции против России не ослабевают, единого фронта в борьбе с терроризмом не складывается, да и встречаться с Владимиром Путиным «на нейтральной территории», как принято было во времена противостояния СССР и США, новый американский лидер пока не спешит. Однако сейчас хотелось бы обратить внимание на одно совершенно неполитическое обстоятельство.

Довольно неожиданная победа Трампа произвела шоковое воздействие на рынки: доллар, если вспомнить, резко упал на этой новости (в первые же часы евро поднялось к нему на 2,3%, а иена — на 3,3%); фьючерсы на индекс DJIA снижались на 5,2%, азиатские биржи падали на 2,5-6%; о ситуации на мексиканском рынке я и не говорю. Однако довольно быстро трейдеры оценили ту экономическую программу, о которой говорил победивший кандидат; осознали, что впереди — снижение налогов с корпораций, уменьшение социальных расходов, либерализация банковского и финансового бизнеса; и что всё это может превратиться в поистине глобальные тренды: как только такое понимание стало устойчивым, рынки двинулись вверх.

За прошедшие полгода — с середины ноября 2016 г. по середину мая 2017-го — большинство фондовых индексов показало существенный рост: британский индекс FTSE-100 вырос на 9,7%, DJIA — на 10,9%, NASDAQ — на 16,6%, германский DAX — на 19,3%, а индексы в небольших странах (Австрии, Нидерландах, Швейцарии) — на 24-29%. Характерно, что курс евро к доллару вырос не слишком значительно (с 1,07 $/Є до 1,11 $/Є), а курс фунта к евро не изменился вообше (оставаясь 15 мая на тех же 0,86 ?/Є, на которых он находился и 15 ноября). Иначе говоря, мы все присутствовали при своеобразном Trump rally, которое оказалось настолько всеобщим, что даже несчастная Мексика, которую новый американский президент обещал обнести чуть ли не крепостной стеной, продемонстрировала рост фондового рынка на 10,3%. Парадоксально, но ралли коснулось не только тех компаний, роста стоимости которых следовало бы ожидать, но и тех, принципы развития и совершенствования которых были прямо противоположны идеалам Дональда Трампа (можно вспомнить, что именно в этот отрезок времени капитализация Tesla превысила показатели General Motors в абсолютном значении, а в пересчёте на число произведенных в 2016 г. автомобилей — в... 133,4 раза, хотя Илон Маск и отказался участвовать в экономических совещаниях у президента, а стоимость Facebook и Amazon выросла более чем на 40% у каждой). Более того; после некоторого затишья на фондовых рынках в мае в последние недели фронтальный рост определённо возобновился.

Подсчёты разнятся, но только американский фондовый рынок прибавил за эти полгода более $3 трлн (или почти два российских ВВП, исчисленных по рыночному курсу валют), европейские рынки добавили около Є2 трлн, в остальных частях мира прирост составил чуть более $1 трлн. И только одна крупная экономика осталась за порогом этого «праздника жизни» — Россия, в которой в первые дни после победы Трампа было, казалось, выпито больше шампанского в честь этого события, чем во всём остальном мире. За тот же срок — с 15 ноября по 15 мая — индекс ММВБ не изменился (составляя 2016 пунктов в начале периода, он снизился до 2002 пунктов в конце, поднимаясь в январе [когда ожидания ещё были максимально радужными] на 13,4%). За последние недели, когда во всём мире снова началось движение котировок вверх, основный российский фондовый индекс сократился ещё на 6%. Замечу — эти перемены произошли не только в условиях всеобщего ралли на фондовых площадках, но и на фоне роста цен на нефть более чем на 10%. Иначе говоря, больной попытался было подняться (с колен или ещё как), но явно не смог этого сделать.

Конечно, можно сказать, что это не совсем корректные сравнения, так как индекс ММВБ рассчитывается в рублях, а в долларовом выражении российские акции существенно подорожали ввиду укрепления курса рубля почти на 16%. Однако и это не будет правильным утверждением, так как с момента, предшествующего избранию Дональда Трампа президентом (например, с 1 ноября 2016 года до прошлой пятницы) индекс РТС вырос с 994,6 пункта до 1.045,6, т.е. на 5,2% — что делает вложения в российские акции убыточными даже по сравнению с простыми вложениями в рубль на банковском счёте, не приносящими никакой доходности (про разного рода carry trade стоит промолчать). При этом на российском рынке не было заметно ни одной компании, которая продемонстрировала бы 30-40%-ный рост котировок, каковых как в Соединённых Штатах, так и в Западной Европе имеются десятки, если не сотни. Иначе говоря, каким образом мы ни интерпретировали бы общеизвестные данные биржевой статистики, факт остаётся фактом: Россия так и не поучаствовала в Trump rally.

Разумеется, существует определённый соблазн «пройтись» в связи с этим по всем извечным «болячкам» российской экономики: вспомнить про отсутствие системной защиты прав собственности, всепроникающую коррупцию, засилье чиновничьего регулирования и низкое качество управления, и так далее. Однако, на мой взгляд, в данном конкретном случае это было бы не совсем правильно. Российский фондовый рынок представлен в большинстве своём компаниями, которые намного более защищены от непредсказуемых действий властей, чем частный бизнес в целом; значительную часть на нём представленных фирм составляют компании с государственным участием или полностью контролируемые властями; и даже управленцы в этих корпорациях куда более опытны, чем в среднем по экономике.

Проблемы, на мой взгляд, кроются в двух других обстоятельствах.

С одной стороны, причиной невосприимчивости российского рынка к происходящим в глобальной экономике переменам является утверждение того суверенитета, о котором Путин с придыханием говорил на недавно закончившемся Санкт-Петербургском экономическом форуме. В понимании президента, суверенитет предполагает возможность полной независимости страны от происходящих в мире политических и экономических событий — и таким образом мы видим не досадное недоразумение, а подтверждение того, что политика «партии и правительства» приносит свои плоды: Россия действительно демонстрирует впечатляющий иммунитет к любым «эпидемиям» (в данном случае — к эпидемии роста), которым подвержена глобальная экономическая система. По сути, отсутствие в России эффекта от Trump rally (а небольшое повышение котировок в начале года, если сравнивать его с графиками поведения остальных бирж, может быть скорее атрибутировано росту цен на нефть, чем эффекту глобального фондового тренда) означает лишь одно: страна довольно успешно деглобализировалась, стала «окончательно суверенной», и теперь властям осталось позаботиться лишь о том, чтобы на неё не оказывали не только положительного воздействия глобальные ралли, но и не затрагивали и глобальные экономические потрясения.

С другой стороны, поведение рынков в последние месяцы указывает на то, что фронтальный рост происходит в комплексных экономиках, в которых сопоставимым образом развиты десятки производственных отраслей, и где существует конкуренция, позволяющая наиболее передовым и эффективным компаниям воспользоваться открывающимися выгодами. Именно живая экономика, готовая «переварить» недополученные государством от налоговой реформы средства, и провоцирует рост на рынках, предвкушающих новый виток развития. В США, где существует 11 тысяч компаний, работающих в нефтяной отрасли, где лицензировано более 4 тысяч авиаперевозчиков и где строительные подряды федерального и региональных правительств разыгрываются на конкурсах между более чем 16 000 подрядчиков, сегодня всё готово к новому рывку (про распространённость американских компаний на зарубежных рынках я и не говорю). В России же, где экономика сводится к нескольким нефтекомпаниям, «базарящим» с государством о размере выплачиваемых дивидендов; металлургам, ожидающим заказов на загрузку донбасских заводов; строителям, именуемым «королями госзаказа», и сельскому хозяйству, процветающему от ограничения импорта качественной продукции из-за рубежа, давно не существует «приводных ремней», которые конвертировали бы риск в инвестиции, а позитивные ожидания — в рост. Поэтому-то правительство и начинает приучать народ к тому, что до 2035 года роста не следует и ждать, а трейдеры, видимо, уже и сейчас понимают, что отечественный фондовый рынок — по-настоящему неподъёмный.

ДональдТрамп своей впечатляющей победой на выборах пока не сделал Россию снова великой. Но будем надеяться, что этому поспособствует мой друг, который закончил своё обучение в американском университете и вернулся в Россию, получив место в одном из государственных «институтов развития». Так что теперь, когда фактор Трампа исчерпался окончательно, ему и карты в руки...

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 6 июня 2017 > № 2200748 Владислав Иноземцев


США. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 8 февраля 2017 > № 2066068 Владислав Иноземцев

Почему «запасной вариант» в лице Европы помешает отношениям Москвы и США

Владислав Иноземцев

Forbes Contributor

15 лет назад Кремлю практически ничего не удалось достичь, лавируя между двумя частями атлантического мира, а сегодня шансы на успех заведомо ниже

Первые шаги Дональда Трампа указывают на то, что превратившийся в политика предприниматель намерен выполнять свои предвыборные обещания — по крайней мере, наиболее заметные из них. «Нормализация» отношений с Россией несомненно попадает в список приоритетов, и резонансные назначения указывают на то, что президент предпримет попытку «перезагрузки». Станет ли она успешной, нужна ли она России и какие тренды сложатся в отечественной внешней политике в ближайшие годы?

Крайне высока вероятность того, что новая администрация попытается предложить Путину ряд компромиссов, в том числе и касающихся важнейших проблем — Украины и Сирии. Однако, мне кажется, американская дипломатия столкнется с трудностями — просто потому, что Кремль, несмотря на все заявления, не слишком заинтересован в достижении прорывных договоренностей. На Украине целью Путина является не урегулирование, а затягивание конфликта до тех пор, пока страна не окажется в полной мере недееспособной, и поэтому переговоры, получив новый толчок, скоро снова зайдут в тупик: хотя на Западе стремление помогать Киеву уже не столь сильно, как прежде, отдавать Украину России никто не станет. В Сирии возможные уступки и того меньше — в первую очередь потому, что США воспринимают сирийскую проблему в том числе и как желание Ирана создать себе на Средиземном море плацдарм, а в отношении Тегерана Трамп намерен занять намного более жесткую позицию, чем его предшественник. Однако, повторю, американцы искренне попробуют вывести отношения из тупика. В отличие, на мой взгляд, от Путина.

С одной стороны, Кремль заинтересован в диалоге с США. Диалог показывает, что Россию уважают, однако дружба с Америкой противоречит пропагандистской установке о том, что весь мир ополчился против России. Путин не может позволить себе не иметь внешнего врага, а США как нельзя лучше подходят на эту роль. Поэтому провозгласить себя другом Трампа он может, но сделать Россию союзницей Америки не в его планах. Так что взаимной симпатии президентов будет недоставать политического основания.

С другой стороны, Путин привык, что его воспринимают как божество. Он считает себя вправе занять какую-то позицию, а потом сменить ее; обещать нечто и забыть об этом. Поэтому Ангела Меркель не раз сетовала на то, что Путин откровенно врет своим партнерам. Но в отличие от европейских лидеров Трамп — предприниматель, а не политик; для него слово «сделка» священно, и он будет более болезненно и жестко реагировать на путинские вольности. При отсутствии глубоких причин сотрудничества это может разрушить личные отношения президентов, а с ними и «перезагрузку».

Такой сценарий, на мой взгляд, тем более вероятен, что Путин полагает, будто у него всегда остается «запасной вариант» в лице Европы. Почти неизбежная победа на майских выборах во Франции путинского симпатизанта — будь то Франсуа Фийон или Марин Ле Пен; начало выхода Великобритании из ЕС; перспективы поражения Меркель на выборах и нарастание поддержки ультраконсервативных сил в большинстве стран ЕС создадут в Кремле уверенность, что Россия сможет «переиграть» Америку, и попытка такого рода с высокой степенью вероятности будет предпринята. Однако у ведущих европейских держав не будет серьезного повода противостоять Америке, и их доверие к России будет слишком низким, чтобы они могли счесть Москву союзницей. Поэтому все усилия Путина по продвижению консервативной повестки дня в Европе хотя и помогут правым партиям утвердиться у власти, все же не обеспечат Кремлю серьезного влияния в Брюсселе, Париже или Берлине.

События 2017–2018 годов на внешнеполитическом фронте в России могут, на мой взгляд, повторить происходившие в 2001–2005 годах, только разворачиваться они будут, скорее всего, быстрее. Как Буш-младший в Словении в 2001-м, так и Трамп в 2017-м на первой встрече с Путиным посмотрит ему в глаза и увидит в них блеск ему самому присущего популизма и мачизма — с этого начнется их дружба, такая же недолговечная, как и с другим республиканским президентом, избранным на свой пост столь же неординарным образом.

Вскоре, однако, выяснится, что Путин не принимает всерьез джентльменские соглашения, предложенные американским лидером, даже несмотря на возражения, сделанные против них и сенаторами, и его собственными министрами. К тому времени в Европе сменится несколько наиболее критично относящихся к политике Кремля глав государств, но продолжит расти скепсис в отношении самого Трампа. Как следствие, ситуативное мышление Путина подтолкнет его к европейцам — тем более что они в новой ситуации могут оказаться более восприимчивыми к российской политике в отношении Украины. На некоторое время новая entente cordiale покажется устойчивой — особенно если учесть, что с уходом Великобритании раздражение европейских политиков их англосаксонскими партнерами приблизится к максимуму. Однако рано или поздно новое обострение в Сирии или Украине, демарши Ирана, рост напряженности вокруг Прибалтики или иные экзотические внешнеполитические инициативы Кремля продемонстрируют европейцам бесперспективность выстраивания прочных и долговременных отношений с Москвой.

Иначе говоря, наступит очередной период разочарования всех всеми. При этом в 2020 году Трамп не будет переизбран на свой пост; европейские политики, как с ними часто случается, найдут центристские точки консолидации; на Украине к власти придут менее коррумпированные силы, которые смогут активнее продвигать проевропейскую повестку дня; Асаду так и не удастся добиться серьезных военных успехов, а Россия устанет от нового Афганистана. В итоге Путин четвертого срока будет очень похож в своей внешней политике на Путина времен второго президентства — окончательно разочаровавшийся в Западе, с почтением принимаемый только в Пекине, он повторит в виде фарса то, что на заре его карьеры воспринималось как многообещающая геополитическая многоходовка.

Сближение России с Западом выглядит не более чем попыткой Путина подружиться с новыми лидерами Америки и Европы, на появление которых у власти он надеялся как на условие разрушения «единого антироссийского фронта» (не будем вспоминать в связи с этим исторические аналогии). Однако, заходя на второй круг в истории современной российской внешней политики, следует помнить, что и 15 лет назад Кремлю практически ничего не удалось достичь, лавируя между двумя частями атлантического мира, а сегодня шансы на успех заведомо ниже, потому что и популисты в США и Европе идеологически стали ближе друг к другу, а сотрудничать с Россией стало совсем уж дурным тоном. Именно поэтому, мне кажется, новый маневр закончится гораздо более жесткой посадкой. Хотя, быть может, ее хотя бы ненамного смягчит то, что высота полета в этот раз не чета прежней…

США. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 8 февраля 2017 > № 2066068 Владислав Иноземцев


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 августа 2016 > № 1859839 Владислав Иноземцев

Выбор Америки. Патриотизм против беспринципности

Владислав Иноземцев

Избирательная кампания в Соединенных Штатах выходит на финишную прямую. Основные соперники определились, как определились их позиции и их методы агитации, и практически впервые со времен завершения холодной войны вопросы отношений с Россией стали часто обсуждаться обоими кандидатами.

Причина известна, и состоит она не только в обеспокоенности агрессивностью России и предпринятым ею перекраиванием границ в Европе, но также и в том, что практически впервые один из ведущих претендентов на пост главы «единственной в мире сверхдержавы» публично восхищается лидером другого государства, находя в современном иностранном политике чуть ли не пример для подражания (если я не ошибаюсь, никогда ранее человек, желавший оказаться в Белом доме, подобного себе не позволял). «Симпатии» Дональда Трампа к Владимиру Путину настолько гротескны, что в прессе начали появляться предположения, не является ли этот американский миллиардер… российским агентом.

Конечно, Трамп — не российский агент. Он действует в данном случае исходя из принятой им стратегии ведения кампании: с одной стороны, противоречить оппонентам во всем, в чем можно и нельзя (и тут все ясно: если демократам Путин видится опасным соперником, то для республиканцев он потенциальный союзник); с другой стороны, вызывающий и провоцирующий стиль поведения, несомненно, сближает обоих политиков (и Трамп, если он действительно хочет заставить избирателя поверить в то, что он готов на решительные меры, не может не выражать симпатий российскому лидеру, уже продемонстрировавшему свой «кураж»).

Дружить или не дружить с Путиным, восхищаться им или презирать его — дело личного выбора любого политика. Важнее другое: сторонники Трампа начинают предлагать американским избирателям, а также, пусть и неявно, и всему западному миру весьма специфический выбор. Не так давно его сформулировал бывший советский диссидент, а ныне убежденный путинист Эдвард Лозанский: полагая, что Трамп, при всех его недостатках, не допустит жесткого противостояния с Россией, эксперт советует американцам: «Голосуйте за Трампа, если вы выступаете за мир, или за Хиллари, если вы хотите войны».

Эта логика не нова: не раз и не два политики разных стран предпочитали договариваться со своими партнерами о разделе сфер влияния, разграничении своих интересов и воздержании от враждебных действий ради сохранения мира. В подавляющем большинстве случаев агрессивные лидеры рассматривали такие переговоры исключительно как демонстрацию слабости и как средство вынудить оппонента пойти на уступки. Всемирную конференцию по разоружению, открывшуюся в Гааге 2 июня 1907 года, отделяли от начала Первой мировой войны семь лет. Соглашение, достигнутое в Мюнхене 30 сентября 1938 года, после которого Чемберлен заявил, вернувшись в Лондон, что он «привез мир нашему поколению», состоялось всего за год до начала Второй мировой. Про позорный договор о ненападении между СССР и Германией от 23 августа 1939-го и раздел Польши я не говорю — этот «вечный мир» не уберег Советский Союз от вероломного вторжения. В общем, как только кто-то начинал рассуждать о мире или уступках, тут же находилась сторона, использовавшая это в своих интересах.

Соединенные Штаты, что бы о них ни говорили советские и постсоветские пропагандисты, бóльшую часть своей истории не были сторонниками военных действий за рубежом. Однако они не раз и не два ввязывались в войны, когда их правительство понимало, что оставаться пассивным наблюдателем нельзя. При этом следует заметить: всякий раз формулировки оказывались схожими. Обращаясь к Конгрессу с предложением объявить войну Германии, президент Вильсон 2 апреля 1917 года сказал: «Право ценнее мира (the right is more precious than peace)». Говоря о причинах участия США в войне на Корейском полуострове, президент Трумэн говорил 8 января 1951-го: «Более ценными, чем мир, являются свобода и справедливость — вещи, которые наполняют нашу жизнь смыслом и которые мы признаем более важными, чем наше собственное существование (more precious than peace are freedom and justice — the things that give meaning to our lives, and which we acknowledge to be greater than ourselves)». И даже сталкиваясь с возможностью глобального ядерного конфликта, госсекретарь Хейг повторил эту фразу в самой знаменитой «редакции»: «Есть вещи поважнее, чем мир (there are things more important than peace)», что во многом стало девизом президентства Рейгана, на протяжении восьми лет которого холодная война была практически выиграна западной цивилизацией, а СССР оказался на грани краха.

Сегодня Запад стоит перед сложным выбором, вовсе, однако, не сводящимся к тому, который описывает Лозанский (хотя в свое время, насколько мне известно, он был большим приверженцем Рейгана и по сей день именует себя консерватором рейгановского типа). Это выбор между минимизацией экономического ущерба, снижением международной напряженности, отказом от защиты «не слишком нужных» союзников и «расширительной» трактовкой международного права и суверенитета государств и последовательной позицией отстаивания прав подвергшегося агрессии, соблюдением принципа коллективной безопасности и совместного противостояния неправовым действиям. При этом такой выбор не предполагает дилеммы войны и мира — история свидетельствует о том, что с появлением у ведущих держав ядерного оружия прямой военный конфликт между ними невозможен. Даже в октябре 1962 года, когда логика «Карибского кризиса», казалось бы, не оставляла шансов на мирный исход, он тем не менее состоялся. Даже объявление «Звездных войн» в начале 1980-х годов не привело к тому, что СССР нанес превентивный ядерный удар до того, как Америка смогла защитить себя новым противоракетным щитом. Сегодня, после четверти века глобализации и четверти века упадка российской экономической мощи, речи о войне между Соединенными Штатами и Российской Федерацией не идет и идти не может. Поэтому сегодняшний выбор Запада — это выбор между жестким отношением к России, которое в конечном итоге приведет ее к новому 1991 году, и потворствованием формирующемуся авторитарному режиму, становящемуся все более опасным для соседей.

За прошедшие 30 лет в американской политике многое изменилось. Партия Рейгана выдвигает в президенты человека, который прямо говорит о готовности признать результат насильственного перекраивания границ в Европе и заявляет, что Америка не связана Североатлантическим договором, если речь идет о странах, которые не стóят того, чтобы защищать их от возможной агрессии. Партия Картера, напротив, выставляет человека, судя по всему, готового, конечно же, не к войне, но к жесткому отстаиванию тех подходов, которые на протяжении последних десятилетий были прерогативой республиканцев. Учитывая, что именно эти подходы и традиции больше отвечают американскому духу, чем призывы уступить «праву сильного» (что имплицитно означает, что Америка не стала «снова великой», а, напротив, опустилась в мировой «табели о рангах» на много уровней), можно не сомневаться, что, солидаризируясь с Россией, Трамп сам уничтожает свои президентские перспективы.

Россия не только вернулась в американскую политику — она с ее имиджем стала тем фактором, который вполне сможет разрушить президентские амбиции любого, кто провозгласит себя местным Putinversteher'oм. Какими бы оскорблениями ни осыпал Трамп Клинтон, вопросы о его странных связях с Россией будут множиться. Почему Дмитрий Рыболовлев купил у него дом ровно вдвое выше рыночной цены, после чего снес его, ни разу там даже не появившись? Какие еще финансовые операции связывают его с различными бизнесами околокремлевской элиты? Не из-за них ли он так благоволит к Путину и России? Все эти моменты не столь мелки, чтобы они не оказались в центре внимания прессы. Опять-таки, даже если российские спецслужбы и не стоят за теми хакерскими командами, которые взламывают сервера Демократической партии и переписку ее лидеров, американским избирателям будет активно внушаться обратное — и потому симпатии к России будут восприниматься как потворствование тем, кто вмешивается в национальный демократический процесс. А грань между беспринципностью и патриотизмом будет в глазах избирателей становиться все более отчетливой.

Америка — страна, которая была создана на основе принципов, а не интересов, руководствуется в политике идеалами, а не выгодой, и не делает свой выбор под давлением и в силу необходимости. Там действительно считают, что есть вещи поважнее, чем мир — особенно сейчас, когда никто не верит в возможность глобальной ядерной войны и не считает Россию чем-то иным, кроме сборища вороватых чиновников и не слишком благополучных граждан. Поэтому Клинтон относительно легко выиграет ноябрьские выборы, а Лозанскому следовало бы уже сегодня начинать вспоминать, чем он занимался в рейгановскую эпоху, ведь она имеет все шансы вернуться.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 августа 2016 > № 1859839 Владислав Иноземцев


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 6 апреля 2016 > № 1711671 Владислав Иноземцев

Провалы в памяти

Владислав Иноземцев о том, почему Россия не Америка

Практически любой россиянин, если ему придется сравнить свою страну с какой-нибудь другой, наверняка будет сравнивать ее не с Португалией (которую наш президент обещал догнать по показателю валового внутреннего продукта на душу населения в своей знаменитой статье в «Независимой газете» 30 декабря 1999 года) или с Саудовской Аравией (с которой мы являемся крупнейшими производителями / экспортерами энергоресурсов в мире), а, понятное дело, только с одной страной – Соединенными Штатами.

Конечно, при таком сравнении по большинству позиций (за исключением любимых нами, но не измеряемых количественно показателей духовности и справедливости) Россия проигрывает Америке, но интересен вопрос: почему это так? Одну из версий ответа и хочется предложить.

Экономист, скорее всего, объяснит американский успех незыблемостью частной собственности, гарантированной предпринимательской свободой и непрекращающимся притоком талантливых и энергичных людей из остального мира.

Политолог обратит внимание на разделение властей, правовое государство и приверженность демократическим принципам, что делает политическую систему стабильной, предсказуемой и подотчетной гражданам.

Социолог расскажет про American Creed и национальную мечту, мобилизующие людей, про толерантное отношение к богатству и успешности, про права человека и уважение к выбору каждого. И так далее. Однако мне хотелось бы обратить внимание на нечто иное — на отношение американцев к истории собственной страны и к тем, кто в разное время ее делал.

Если вглядеться в историю Америки, окажется, что ее нигде и ни в чем не нужно переписывать: все происходившее с этой страной за 240 лет ее существования, вполне может быть рассказано без утаек и «компромиссов». Да, в ней встречались страницы, которые сейчас вряд ли хотелось бы вспоминать: геноцид исконных жителей Северной Америки проводился подчас с неимоверной жестокостью, а рабство и позднейшее ограничение гражданских прав негров остается позорным пятном в истории страны.

Однако даже эти моменты не скрываются. Напротив, на вашингтонском Молле стоит Музей истории американских индейцев. Давайте представим себе в Москве музей, в котором были бы собраны свидетельства русских войн на Северном Кавказе в XIX веке или изгнания с родных мест чеченцев или крымских татар в 1944 году. А чуть дальше Молла воздвигнут памятник Мартину Лютеру Кингу, главному, говоря современным языком, правозащитнику в истории США. Опять-таки давайте вообразим монумент Андрею Сахарову на месте, скажем, храма Христа Спасителя.

Если еще немного погулять по окрестностям, можно увидеть, как мемориал в честь павших на атлантическом и тихоокеанском театрах военных действий во Второй мировой войне соседствует с памятниками солдатам, погибшим в Корее и Вьетнаме — войнах, участие Америки в которых выглядело и по сей день выглядит по меньшей мере неоднозначным. А есть ли у нас сопоставимые памятные комплексы, посвященные советским солдатам, сражавшимся ну хотя бы в Афганистане?

Но дело не только в монументах, а в памяти как феномене. В России в последнее время много говорится об уважении к тысячелетней истории нашей страны, но возникает масса вопросов о том, достойна ли она такового.

Если приехать в тот же Бостон, откуда в свое время был дан старт Войне за независимость Соединенных Штатов, то в самом центре города можно увидеть несколько кладбищ, на которых до сих пор покоятся останки не только пассажиров «Мейфлауэра», но и первых британских губернаторов Массачусетса, в том числе легендарного Джона Уинтропа. Захоронениям почти 400 лет, но ни одному мэру не подумалось закатать в бетон эти ценные куски городской земли и построить здесь пару новых небоскребов.

Москва как минимум вдвое старше Бостона, но можно ли отыскать тут (не считая царского некрополя) хотя бы одно кладбище с несколькими десятками захоронений XVII века, не говоря о более древних?

В Америке меньше говорят об истории, чем в России, но оберегают и сохраняют ее намного более тщательно, так как американцы не смешивают историю и идеологию.

И потому у них был и остается четкий стержень как у нации, в то время как история помимо «общегосударственного» имеет мощное личное начало, которое затрагивает в той или иной форме практически все рефлексирующее население страны. В России же история всегда дополняла и дополняет идеологию, а сегодня, когда последней de facto и вовсе не существует, а национальной идеей объявлен патриотизм (более странной комбинации сложно придумать), еще и подменяет ее, и потому становится брутальной и безличностной.

Конечно, было бы смешно утверждать, что в Америке история не используется для воспитания единства нации и поддержки в народе чувства причастности к уникальной, мощной и великой стране. Но и тут стоит сделать одно важное замечание. Возможно, это не слишком заметно, но в политической истории Соединенных Штатов практически не оказывается не только «отрицательных» персонажей, но и лиц, отношение к которым провоцировало бы общественную поляризацию.

Конечно, многие президенты уходили на покой не слишком популярными, а один вынужден был даже подать в отставку, но при этом практически за каждым признавались значительные достижения, никто не был предан анафеме, и, что особенно важно, никто не отличался жестокостью по отношению к соперникам.

Мы знаем, например, какая судьба постигла в годы Гражданской войны «правителя России» адмирала Александра Колчака (судя по всему, с ведома и санкции большевистского правительства в Москве). В то же время Джефферсон Дэвис, президент Конфедерации в годы Гражданской войны 1861–1865 годов, проведя в тюрьме два года, был подвергнут амнистии вместе с другими участниками войны и спокойно прожил в собственной стране более двадцати лет, будучи руководителем крупной страховой компании и успев выпустить книгу об истории Конфедерации.

Вполне понятно, что, когда исторические личности не считают своей главной задачей сведение счетов с предшественниками или противниками, не приходится и переписывать историю

А в России эта традиция была начата с прихода к власти (в значительной мере случайного) династии Романовых и с тех пор никогда не теряла своей актуальности. Между тем для того, чтобы уважать историю, в которой каждая глава неоднократно корректировалась по прихоти того или иного персонажа, возглавлявшего страну, по меньшей мере нужно не уважать самого себя. Напротив, в стране, где история не замалчивается и не извращается, она естественным образом становится поводом законной гордости каждого гражданина и фактором формирования единой национальной идентичности.

Стоит заметить и еще одно обстоятельство. Хотя в США вполне допустимо критиковать власти и президента, к людям, облеченным народным доверием, практикуется подчеркнуто уважительное отношение, нападок на бывших государственных деятелей в СМИ практически не заметно.

На многих правительственных и публичных зданиях указывается год постройки и имя президента, в это время руководившего страной (в российском случае такая практика была бы очень поучительной). Значительное число зданий и организаций получают имя того или иного государственного деятеля и/или крупного благотворителя, при этом такой чести политиков удостаивают вовсе не их друзья или соратники по партии.

В 1997 и 1998 годах, при президенте-демократе Билле Клинтоне, Интерконтинентальный аэропорт Хьюстона и Национальный аэропорт Вашингтона были названы в честь здравствовавших на тот момент бывших президентов Джорджа Буша-старшего и Рональда Рейгана. А теперь представим себе, как Борис Ельцин или Владимир Путин в торжественной обстановке, в присутствии чествуемого, отмечая вклад нобелевского лауреата в открытие России внешнему миру, присваивают аэропорту Шереметьево имя Михаила Горбачева. Представили? Если вам удалось это сделать, то, возможно, вы еще сможете проникнуться уважением к отечественной истории. Это было сделано в том числе и потому, что история страны — это такая священная книга, из которой нельзя вырывать страниц. Ни одной.

Конечно, в России не все в восторге от того, как власти обращаются с нашей историей. Возникают общественные инициативы типа «Забытого полка» или «Последнего адреса», открываются памятники тем, кого советская историография однозначно считала врагами, начинает увековечиваться память жертв репрессий, работают Фонд Горбачева и Ельцин-центр. Однако при всем уважении к усилиям тех, кто стоит за данными начинаниями, стоит признать, что все они — попытки общественности хотя бы немного отклониться от той новой версии «Общего курса…», который сегодня усиленно насаждается Кремлем. Всем этим мы пытаемся исправить нечто из давно или недавно ушедшего, но тем временем история продолжает писаться так же как всегда она писалась в России — в густом чёрно-белом цвете.

Собственно говоря, все изложенное выше — незамысловатые наблюдения дилетанта, в которых, возможно, много ошибочного и неглубокого. Но мне кажется, что Россия потому не является Америкой, что она не может найти в себе потенциала общественного согласия — согласия частей общества друг с другом и нынешних политических руководителей с предшествующими. Это отсутствие согласия порождает огромные социальные издержки недоверия, генерирует страх перед переменами, формирует нигилистическое отношение к праву, так как именно история страны лучше всего показывает власть предержащим, что потеря этой власти чревата потерей уважения, а также порой свободы и даже жизни.

Поэтому наши бедные чиновники «на черный день» создают себе миллиардные офшоры в Панаме, изо всех сил борются с демократическим волеизъявлением народа и придумывают мегапроекты, реализуя которые на бюджетные средства, обеспечивают безбедную заграничную жизнь поколениям своих потомков.

Они делают все это совершенно рационально, потому что не считают эту страну своей, понимая, что досталась она им — от Михаила Романова до Владимира Ленина и от Иосифа Сталина до Владимира Путина — по большей мере случайно. И собственно, я не собираюсь их в чем-то осуждать.

Я только хотел бы никогда не слышать от них ни о том, что Россия догонит Америку, ни о том, что следует с уважением относиться к истории той страны, образ которой они сами для себя создали…

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 6 апреля 2016 > № 1711671 Владислав Иноземцев


США > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 23 марта 2016 > № 1696749 Владислав Иноземцев

Не так страшен Трамп

Владислав Иноземцев о том, что можно противопоставить политическому популизму

Вот уже почти полгода самая влиятельная страна современного мира — Соединенные Штаты — с пристальнейшим вниманием следит за президентской избирательной кампанией. Причиной такого внимания стало явление неожиданного кандидата, по своим повадкам отличающегося от представителя американского истеблишмента, но при этом весьма похожего на массу лидеров стран «третьего» мира.

Дональд Трамп обещает всем слишком многое.

Смеется, когда его «ловят» на взаимоисключающих заявлениях, ни в малейшей мере не привержен политкорректности, хорошо улавливает настроения толпы и не формирует предпочтения избирателей, а угадывает их. Его главные принципы — отсутствие условностей, абсолютное приспособленчество и стремление выделиться из массы кандидатов — принесли ему впечатляющий успех: он имеет высокие шансы стать кандидатом от Республиканской партии на пост президента США.

Респектабельная Америка в ужасе. После победы Трампа уже в 19 праймериз и разгрома им Марко Рубио в его родной Флориде политический бомонд внутри «великой старой партии» консолидируется в попытке не допустить выдвижения неугодного кандидата.

За пределами партии его сравнивают с Гитлером, а предстоящие выборы — с германскими 1932 года.

Создаются движения его противников; все больше общественных деятелей призывают избирателей «не делать ошибок», а хакеры из Anonymous объявляют кандидату «тотальную войну». Складывается впечатление, что республиканцам грозит крах: либо верхушка партии пойдет против воли большинства избирателей, что расколет партию, либо Трамп будет номинирован, и в глазах значительной части общества консерваторы станут «нерукопожатной» политической силой.

Однако в такой ситуации хочется задать два вопроса: во-первых, так уж ли вредна победа (не важно, на праймериз, на съезде и даже на всеобщих выборах) г-на Трампа; и во-вторых, на какие изъяны современной политической системы указывает все происходящее.

Боюсь выразить отличную от общепринятой точку зрения, но мне кажется, что нынешние успехи Трампа и даже избрание его президентом 8 ноября можно только приветствовать.

Сегодняшняя Америка не находится в каком бы то ни было кризисе; ее политические институты прочны; активность ее граждан велика, как и готовность их отстаивать свои права. Президент Трамп, начни он реализовывать свои самые экзотические предвыборные обещания, столкнется с конгрессом 115-го созыва, в котором далеко не все республиканцы готовы будут поддержать своего «лидера» и где может сформироваться либерально-демократическое транспартийное большинство. Что само по себе важно, учитывая, что в последние десятилетия партийные позиции становились лишь более и более поляризованными.

Законодательная власть без особых проблем сумеет найти средства воспрепятствовать неадекватным шагам исполнительной. Более того, это будет хорошим испытанием для системы разделения властей, в рамках которой в США многие десятилетия не наблюдалось серьезных конфликтов. Кроме конгресса страна обладает и судебной системой, прекрасно защищающей конституционные права, и я думаю, что в случае победы Трампа еще до конца срока полномочий Обамы сенат утвердит любого предложенного нынешним президентом кандидата на вакантный пост члена Верховного суда, а новоизбранные конгрессмены создадут причудливые конфигурации, сдерживающие «первое лицо».

В системе, где достаточно противовесов, фигура безумного популиста во главе государства скорее хорошо, чем плохо, так как позволяет понять ценность правового, а не только демократического государства.

Кроме того, я думаю, что сам Трамп — пусть не самый успешный, но все же состоятельный бизнесмен, сделавший карьеру в рамках действующих в Америке правил и норм, — окажется намного более рациональным в поступках, чем в словах. Кроме того, он вынужден будет сформировать команду и правительство из профессионалов в тех или иных областях, а не таких же эксцентриков, каким выглядит сам, и потому, вполне вероятно, мы даже не увидим тех конфликтов между ветвями власти, о которых я говорил выше.

В любом случае, появление на вершине власти богатого популиста для Америки — в отличие от России, например, — несомненное благо, так как оно позволит проверить ее политическую систему на прочность. Как известно, «то, что не убивает нас, делает нас сильнее».

Напротив, те, кто сейчас ищут формальные уловки для недопущения Трапма в Белый дом, напоминают мне скорее функционеров «Единой России», стремящихся всякий раз проводить выборы по новой схеме, но с одним предсказуемым результатом.

И тот факт, что американцам эти игры надоели (а в пользу этого говорит успех не только Трампа, но и — на противоположном фланге — Сандерса), характеризует избирателей опять-таки скорее хорошо, чем плохо.

Однако испытания, подобные появлению Трампа на самом значимом из выборных постов в мире, по силам выдержать, наверное, только американской политической системе. Во всех остальных случаях победа популиста способна привести к параличу нормальной работы государственной машины и превращению формально демократического общества в полуавторитарную или авторитарную систему, ведущую экономику в тупик и уничтожающую элементы гражданского общества. От России и Белоруссии до Венесуэлы и Аргентины — в последние десятилетия такие примеры заметны на всех континентах.

Почему популизм как явление сегодня так распространен и что можно ему противопоставить?

На мой взгляд, мир пока привыкает к всеобщему избирательному праву — феномену, появившемуся даже в развитых странах всего несколько поколений назад. Система, в которой все взрослые граждане страны могут участвовать в выборах вне зависимости от уровня доходов, пола, образования или этнического происхождения, сложилась лишь к середине ХХ века.

Последние ограничения по этническому признаку были отменены в США в 1965-м, женщины в Швейцарии получили право голосовать на выборах всех уровней лишь в… 1990-м. Знаменитая британская демократия в XIX веке была демократией меньшинства: до принятия закона о реформе 1832 года избирательным правом располагало 1,8% взрослого населения; после его принятия эта цифра поднялась до 2,7%, в 1867-м она достигла 6,4%, а к 1885-му — 12,1%. В самих США в 1824 году, через полвека после обретения независимости, лишь 5% взрослых американцев могли принимать участие в выборах президента.

Стремительное расширение числа голосующих не может не быть основанием для распространения популизма по ряду оснований.

Прежде всего, по мере усложнения социальных процессов человеку необходимо быть более образованным для того, чтобы ориентироваться в политике. На выборах 2000 года в США около 90% американцев-мусульман голосовали за Дж. Буша, который стал потом считаться врагом ислама, начав войны на Ближнем Востоке. Причиной же, согласно опросам, было лишь то, что в команде А. Гора кандидатом в вице-президенты был еврей Дж. Либерман.

В нынешней кампании масса избирателей даже не задумывается о том, что в программе того же Трампа содержатся предложения, прямо противоречащие американской конституции. Я не говорю о возможностях пропаганды, которые хорошо известны — тем более в России. Поэтому стоит задуматься о том, отвечает ли всеобщее избирательное право потребностям нашего времени.

Не менее важным моментом является проблема сегментированности общества даже не столько по этническому, сколько по миграционному признаку.

Справедливо ли, что те, кто только что получил американский (немецкий, французский, русский) паспорт, сразу же обретают такие же избирательные права, как и люди, отдавшие всю свою жизнь развитию той или иной страны?

Ведь в данном случае практически предопределено, что они будут, скорее всего, голосовать за тех политиков, которые поддержат социальные программы, благоприятствующие мигрантам и малоимущим. Соответственно, реакцией на это практически в любом обществе когда-то неизбежно станут феномены, подобные Трампу.

Наконец, в обществах, где государство через бюджет перераспределяет от трети до половины валового продукта, не может не стоять вопрос о том, какой вклад вносит тот или иной человек в экономику страны. В Соединенных Штатах, где федеральный бюджет на 41% наполняется подоходным налогом, таковой вообще не платили в 2015 году 45,3% домохозяйств, а от менее чем 5% наиболее состоятельных граждан в бюджет поступало 90% налога. Можно ли предположить, что большинство обязательно поддержит кандидата с наиболее рациональной экономической программой? Ответ, на мой взгляд, очевиден.

Вопросы не ограничиваются только что поставленными — их в реальности намного больше. Все они, однако, так или иначе высвечивают одну и ту же проблему: насколько устойчиво в политическом отношении общество, в котором сегодня утвердилась прямая демократия с оттенками популизма?

Мы отдаем себе отчет, что 95% граждан, поддерживающих присоединение Крыма, это люди, откровенно пренебрегающие нормами международного права и, следовательно, закона как такового? Что успехи ультраправых в Европе — это подтверждение того, что в будущем нормы жизни в Старом Свете будут переписываться так, как этого захочет эмоционально неустойчивое большинство? Что выдающиеся экономические достижения последних десятилетий — ЕС, зона евро или НАФТА — могут оказаться заложниками популизма путинского или чавесовского «розлива»?

Фундаментальная проблема современной демократии заключается в том, что политики, идущие на выборы, должны доказать избирателям, что они достойны быть избранными — но в то же время самим гражданам не нужно доказывать кому-либо и чем-либо, что они достойны быть избирателями. И эта проблема наверняка даст о себе знать во многих частях мира уже в недалеком будущем.

Что можно предпринять в такой ситуации? Можно ли превратить демократические общества в меритократические, как многие мечтают? Ограничить число избирателей через образовательные или имущественные цензы, как это было в прошлом?

Я не знаю ответа на этот вопрос. Но я вспоминаю слова Даниела Белла, великого социального философа ХХ века, говорившего: «Я — не демократ. Я не верю в демократию. Я верю в свободу и права. Свобода предшествует демократии и предполагает наличие у человека неотчуждаемых прав — таких, как право на равенство перед законом, право собраний и выражения своего мнения, право знать, в чем тебя обвиняют, право на открытое и гласное судебное разбирательство и т.д. Эти права и гарантируют свободы человека, [в то время как] под внешне «спокойной гладью» демократии скрывается множество противоречий и линий напряженности, а упрощенное понимание демократии не решает существующих проблем, а лишь порождает новые»*.

И я не могу с этим не согласиться…

*Цитируется по изданию: Даниел Белл, Иноземцев Владислав. Эпоха разобщенности. Размышления о мире XXI века. Москва: Центр исследований постиндустриального общества, 2007. С. 122, 123.

США > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 23 марта 2016 > № 1696749 Владислав Иноземцев


Евросоюз. США. РФ > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 14 марта 2016 > № 1685172 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Экономика нуля

10 марта произошло событие, которое в России не было особо отмечено, но значение которого сложно переоценить. Европейский центральный банк снизил базовую ставку до нулевой отметки, а ставку по депозитам, принимаемым от банков, — с минус 0,3 до минус 0,4% годовых. Еврозона стала, таким образом, очередной — и самой большой — экономикой, допустившей нулевую базовую и отрицательную депозитную процентные ставки. До этого аналогичные меры принимали Япония (с небольшими перерывами с 1999 года), Швеция и Дания (с 2009 года) и Швейцария (с 2014-го). ФРС США с 2008 по 2015 годы удерживала ставку в номинальном диапазоне 0–0,25% годовых, что на деле также означало нулевой процент. Учитывая, что данное явление становится все более распространенным, стоит задуматься о том, откуда оно происходит и в какой степени меняет глобальную экономику.

Обычно принято говорить о том, что нулевая или отрицательная ставка — ответ на одновременное сокращение экономической активности и снижающуюся практически до нуля инфляцию: в этих условиях монетарные власти стремятся «влить» в экономику деньги и подстегнуть рост, для чего стимулируют сверхдешевое кредитование (а порой реализуют программу выкупа финансовых активов у банков, тем самым обеспечивая их дополнительной ликвидностью). Масштабы подобной поддержки экономики бывали исключительно большими: в первой половине 2000-х годов Банк Японии по сути беспроцентно выдал банкам более ¥150 трлн, или около $1,2 трлн по курсу того времени; ФРС с 2008 по 2014 годы увеличила свой баланс более чем на $3,2 трлн; программы количественного смягчения ЕЦБ уже превысили Є2,0 трлн. При этом довести инфляцию до «приемлемого» уровня (1,5–2,5% в год) удавалось далеко не всегда — и с каждым новым циклом проблема становилась все более драматичной и трудноразрешимой.

Мне кажется, что современные аналитики, совершенно правильно оценивая предпосылки политики нулевых ставок, принципиально не задумываются о том, имеется ли у данного феномена глубинное основание. На мой взгляд, оно есть — и заключается в том, что нынешняя экономика все сильнее отличается от прежней, развивавшейся в целом линейно. В индустриальную эпоху технологический прогресс приводил к появлению новых, более совершенных продуктов, но каждый из них оказывался все же более трудоемким и потому дорогим. Инфляция была естественной; положительные процентные ставки — тоже (ведь доминировало осознание того, что в будущем можно продать товар дороже, чем сегодня). Начиная с середины ХХ века ситуация изменилась: резкое ускорение технологического прогресса стало устойчиво снижать цены на значительное число товаров при повышении их качества и улучшении потребительских свойств. Самым хорошим тому подтверждением стали персональные компьютеры, подешевевшие с 1995 по 2015 года в среднем в 15–20 раз при увеличении объема жесткого диска более чем в 300 раз, а быстродействия — в 200 раз, и мобильная связь: тарифы в развитых странах за тот же период сократились в среднем более чем в 40 раз. До поры до времени снижение цен на высокотехнологичные товары в развитых государствах могло компенсироваться ростом стоимости традиционных услуг, однако когда доля сервисного сектора в экономиках достигла предела и стабилизировалась, этот фактор стал играть ограниченную роль. Иначе говоря, технологии (а отчасти аутсорсинг) обеспечили невиданную прежде возможность снижения цен даже при повышении потребительских качеств товара, причем даже в условиях роста цен на ресурсы, что было характерно для 2000-х годов. В ситуации же, когда возможность продать свой товар на новом производственном цикле дороже, чем он продается сегодня, неочевидна, сама мысль о привлечении дорогого кредита является иррациональной. На мой взгляд, не случайно, что первые появления нулевой или отрицательной ставки в отдельных странах фиксировались тогда, когда становился видимым очередной этап технологической революции или имплементации ее достижений.

Изначально монетарные власти пытались снижением ставки «разогреть» экономику, но это получалось плохо. Несмотря на то что в той же Японии в 1998–2001 годах государство увеличило доходы населения на ¥60 трлн, или около $45 млрд, граждане поспешили разместить эти средства под нулевой процент, но не потратить их, надеясь на снижение цен в будущем. Сейчас в США или Европе происходит нечто подобное: при минимальных инфляционных ожиданиях в «реальный сектор» направится лишь часть того объема финансовых средств, которые предлагают рынку центральные банки. Иначе говоря, если исходить из особенностей современного хозяйства, то может оказаться, что близкие к нулю процентные ставки в развитых странах — не аномалия, а новое правило, новая экономическая реальность. Если это так, то можно говорить о некоем «двуедином оружии», появившемся в распоряжении западного мира: с одной стороны, это технологические достижения, во многом создающие «неограниченное богатство» (подробнее об этом читайте в статье «Ренессанс индустриального мира?»); с другой стороны, нулевые ставки, позволяющие этой новой экономике преодолевать периоды трудностей куда легче, чем прежде. Если такая система окажется устойчивой, конкурентные преимущества развитых стран, еще недавно казавшиеся исчезающими, приобретут совершенно новый облик.

На этом фоне, разумеется, облик российской экономики — с процентными ставками в 11–15%, которые при этом не могут обеспечить инфляцию ниже 10% в год, и с полным отсутствием каких-либо намеков как на отечественный инновационный комплекс, так и на способность к рецепции западных образцов — выглядит особенно несовременным. Мы оказываемся в намного более сложном положении, так как может оказаться, что сама возможность снижать процентные ставки до нуля и тем самым безгранично увеличивать денежное предложение является не вопросом выбора монетарных властей, а своего рода «бонусом» для тех стран, которые сумели оказаться на передовом рубеже технологического развития.

Почти двадцать лет назад известный американский историк, экономист и специалист по выработке мегастратегий Эдвард Люттвак выпустил книгу о чрезвычайно быстром экономическом росте, который он назвал турбокапитализмом (см.: Luttwak, Edward. Turbo-Capitalism: Winners and Losers in the Global Economy, London: Weidenfeld & Nicolson, 1998). Вполне возможно, что мы находимся сейчас в моменте рождения настоящего «турбокапитализма», соединяющего технологические достижения с отсутствием кредитной нагрузки на экономику.

При этом следует заметить, что даже эти новые возможности могут вовсе не способствовать «росту» в его традиционном понимании. Собственно говоря, феномен нулевых или отрицательных процентных ставок — если наша гипотеза верна — является прелюдией к эпохе нулевых или отрицательных темпов роста (который, однако, не будет стагнацией или регрессом). Откуда, спрашивается, должен возникать рост в его традиционном смысле, если каждый новый автомобиль потребляет меньше топлива, чем предыдущий, а дома начинают отапливаться термальными водами и энергией солнца? И если можно купить три ноутбука за деньги, которых пару лет назад с трудом хватало на один? Ведь валовой внутренний продукт — это показатель, измеряющий затраты усилий на производство того или иного набора благ, но не их полезность; и если с меньшими усилиями удастся производить все больше, он не будет расти, даже несмотря на то что люди будут пользоваться все большим числом все более совершенных товаров.

Я не могу утверждать это безапелляционно, но вероятность формирования нового типа хозяйственного механизма, в котором не действуют или очень искажены прежние закономерности, сегодня очень высока. Нервные и иногда непредсказуемые действия монетарных властей развитых стран в определенной мере могут отражать уже происходящие или еще только ожидающие нас перемены — перемены, которые могут сделать разрыв между успешными и отстающими народами еще более заметным, чем сегодня.

Евросоюз. США. РФ > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 14 марта 2016 > № 1685172 Владислав Иноземцев


Великобритания. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 29 января 2016 > № 1629648 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Опасное заявление

На протяжении всего одной недели случилось как минимум три события, в той или иной степени бросающих тень на российского президента. Сначала в Лондоне судья Роберт Оуэн огласил результаты собственного расследования убийства Александра Литвиненко, заявив о наличии оснований подозревать, что Владимир Путин был как минимум в курсе данной операции. Затем появился 30-минутный фильм ВВС, говорящий о том, что российский лидер является богатейшим человеком в Европе и обязан своим состоянием отнюдь не умело инвестированной президентской зарплате. Наконец, с прямыми обвинениями в адрес президента выступил и. о. замминистра финансов США Адам Шубин, бóльшую часть своей карьеры специализировавшийся на борьбе с финансовыми преступлениями и отмыванием денег.

Все эти слова вызвали шквал злорадных комментариев, лейтмотивом которых была мысль о том, что Путину нанесен страшный удар и от него национальный лидер уже не оправится. Некоторые особо большие его почитатели, например журналист Андрей Шипилов, поспешили сказать, что теперь «по отношению к Путину и России снимаются понятийные ограничения и становится возможной куча “теневых” и “даже не теневых” акций, которые раньше были невозможны». На мой взгляд, столь радикальные прогнозы имеют мало шансов реализоваться, но это не значит, что опасаться нечего.

Отвечая на волну громких заявлений, пресс-секретарь Кремля Дмитрий Песков предложил «обидчикам» предъявить соответствующие аргументы: «Если они [министерство финансов США] оставят подобные официальные заявления без доказательств, то это бросает тень на репутацию этого ведомства, [и потому] теперь уже это задача этого ведомства представить какие-то доказательства и показать, что высказывания официального представителя не являются голословной клеветой». Между тем именно эти слова, как ни странно, выглядят намного более опасными, чем сами озвученные предположения.

Обвинения в адрес президента России, откуда бы они ни прозвучали, не будут иметь для самого Владимира Путина последствий. Его не будут арестовывать по подозрению во мздоимстве, а спецслужбы не получат заказа на его устранение, похожего на тот, что, вероятно, был отдан в случае с Литвиненко. Однако весьма грозным последствием для российского президента может оказаться четкое следование «тех или иных ведомств» пожеланию, высказанному его пресс-секретарем.

Что, собственно, изменилось в мире за последние дни? На мой взгляд, только то, что «определенные ведомства», причем преднамеренно, поставили себя в положение, в котором не искать подтверждений своих собственных заявлений практически невозможно. Еще полмесяца назад можно было говорить, что все обвинения в адрес главы российского государства исходят от публицистов и политиков, но сейчас с ними выступили и судьи, и официальные лица, уполномоченные бороться с коррупцией и отмыванием денег. Это значит, что начинается по-настоящему серьезная игра.

Она, конечно же, будет развернута не в связи со смертью Литвиненко, а в контексте коррупционных обвинений. Сказать «пусть ищут доказательства» легко в России, где любые факты могут быть признаны Басманным судом не имеющими отношения к делу, если таковое касается «нужных» людей. Но в Америке к проблеме подходят иначе. Здесь доказательства умеют искать хорошо — достаточно, например, вспомнить «дело ФИФА», которое из Москвы тоже казалось гнусным шельмованием честнейшего г-на Блаттера, пока его подельники не начали сдаваться и соглашаться на экстрадицию в США, а швейцарские и прочие международные банки не стали раскрывать информацию по сомнительным финансовым трансакциям.

Соединенные Штаты сегодня de facto обладают глобальной юрисдикцией, определяемой ролью этой страны, причем прежде всего финансовой, в современном мире. Универсальность американского права задается двумя обстоятельствами.

С одной стороны, это готовность властей бороться за соблюдение принципов, на которых основана сама Америка, повсюду в мире. Если коррупция в США считается злом, то возникает Foreign Corrupt Practices Act, карающий американских предпринимателей за коррупцию в третьих странах, даже если ее результаты были выгодны Америке. И данный акт действует, потому что неприятие коррупции является чертой и самих США. Даже если в России примут закон, наказывающий за коррупцию, осуществляемую российскими предпринимателями за рубежом или коррумпирование наших чиновников за границей (о необходимости его совсем недавно говорил Путин), применяться он будет так же, как и антикоррупционные законы внутри страны.

С другой стороны, это вовлеченность США в бóльшую часть происходящих в мире коммерческих операций. Часть компаний ведет бизнес или торгует со Штатами, другие берут кредиты в американских банках, третьи кредитов не берут, но размещают акции на американских биржах или биржах, материнские компании которых находятся в США; четвертые просто держат счета в банках, которые ведут расчеты в долларах, национальной американской валюте. Во всех случаях компании и их руководители оказываются под американской юрисдикцией, и у властей США появляется множество аргументов при общении с ними. Если какому-то международному банку запретят работать с рублями, это, скорее всего, даже укрепит его реноме, но если он не сможет оперировать с долларом, ему придет конец.

Отдельно следует упомянуть и то, что Америка готова щедро платить за информацию и гарантировать сотрудничающим с ней защиту и убежище (в России не очень хочет жить даже г-н Сноуден, но нежелание остаться в западных странах — вещь довольно редкая).

Соответственно, можно предположить, что, если Соединенные Штаты действительно решили найти доказательства коррумпированности Владимира Путина, они их найдут, причем ничего не фальсифицируя. У российского президента много врагов — и еще больше таковых у его близких друзей. Случаи «слива» компрометирующей информации будут множиться — и начнутся проверки офшорных компаний и банков, через которые проходили те или иные операции. Если обвинения и. о. заместителя министра финансов воплотятся в формально возбужденное уголовное дело о коррупции, инструментарий работы американских специалистов станет намного шире — в первую очередь за счет сделок со следствием, заключить которые, вероятно, выстроится длинная очередь претендентов. По мере того, как будут находиться подтверждения, обвинения будут расти как снежный ком, а вместе с ними будет шириться и круг сообщников.

Повторю еще раз: самому российскому президенту ничего не грозит — нет даже прецедентов того, чтобы глав государств, пусть и бывших, судили не в их странах за коррупцию. Самый коррумпированный диктатор в истории, заирский лидер Мобуту Сесе Секо, умер от тяжелой болезни во Франции после бегства из страны. Но многие близкие друзья национального лидера, а также некоторые из тех, кто не слишком хотел таковыми считаться, но оказывали друзьям и друзьям друзей важные услуги, окажутся под ударом. Если же учесть, что в принятии решений об аннексии Крыма участвовали только единицы из нынешней властной элиты, а к коррупции причастны почти все, можно понять, какое количество влиятельных лиц будут затронуты самым громким антикоррупционным делом в истории, лишась свободы передвижения, финансовых средств и имущества. Страшно сказать, но не спасет даже репатриация накопленных за годы миллионов в рамках «национализации элит»: ведь и депозит в Сбербанке не слишком надежен, так как в случае чего это финансовое учреждение может узнать о блокировке соответствующих сумм на своих долларовых корсчетах за границей. Можно предположить, что «цена вопроса» окажется в разы больше «дела ЮКОСа», «закона Магнитского» и крымских санкций, вместе взятых, и тогда уже неясно, насколько российская «элита» сохранит верность своему вождю.

Предлагая американцам и европейцам «доказать» существование коррупции в окружении российского президента, отечественные чиновники поступают поистине безрассудно, просто потому, что образ жизни большинства наших министров, депутатов и губернаторов не соответствует никаким понятным в этих странах представлениям о том, что дозволено государственным служащим. И если пока никто в тех же США не попытался собрать последовательно и строго юридически используемые подтверждения таковой, лучше «не будить лиха». Все доказательства давно имеются в наличии — недостает только инстанций, которые смогли бы возбудить антикоррупционные дела и приобщить к ним факты и показания, в которых нет недостатка. Но буде таковые найдутся (чего, замечу вновь, прежде никогда не происходило), то за прочность российской политической системы, боюсь, никто не сможет поручиться.

Если же подойти к делу серьезнее, то, думаю, вообще не нужно реагировать на обвинения руководства нашей страны в коррупции. Не зря в недавно принятой Стратегии национальной безопасности Российской Федерации сказано, что «стратегической целью обеспечения национальной безопасности является сохранение и приумножение традиционных российских духовно-нравственных ценностей» (ст. 76), а опасной угрозой — их «размывание» (ст. 79). Но разве коррупция, воровство и местничество, о которых в стране только ленивый не говорил и не писал не одну сотню лет, не могут квалифицироваться как фундаментальные «традиционные российские духовно-нравственные ценности» — такие же традиционные, как для Америки демократия и свободы граждан? И если в моде разговоры о равенстве культур и мультикультурализме, не стоит ли признать, что борьба с коррупцией для нас не более актуальна, чем защита секс-меньшинств? Да, мы такие, и не надо притворяться, что Россия является нормальной страной. Тогда, глядишь, и поводов нас уязвить будет намного меньше.

Великобритания. США. РФ > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 29 января 2016 > № 1629648 Владислав Иноземцев


Россия. США. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 14 декабря 2011 > № 738717 Владислав Иноземцев

Воссоздание индустриального мира

Контуры нового глобального устройства

Резюме: В наиболее сложном положении окажутся недавние антагонисты в холодной войне – Соединенные Штаты и Россия. США рассказывают себе сказки о том, что новое столетие будет таким же «американским», как и предыдущее. Россия, похоже, уверовала в то, что весь мир теперь зависит от ее ресурсов.

Случившийся 20 лет тому назад уход Советского Союза с исторической арены стал великим политическим событием, исполненным глубокого смысла. Прежде всего он был, разумеется, интерпретирован как победа демократии над авторитаризмом и либерального порядка над коммунистической утопией. Часто говорилось о превосходстве прагматизма над идеологией, как и о том, что закончилось время идеологизированных обществ. В сугубо геополитическом и военном аспектах вспоминали об успехе НАТО и поражении Организации Варшавского договора. В чисто хозяйственном смысле подчеркивали банкротство модели плановой экономики. Однако, помимо всех активно обсуждавшихся аспектов, существовал еще один, на который обращали куда меньшее внимание.

Экономика переходного периода

Экономические проблемы, приведшие к краху СССР, стали особенно заметны во второй половине 1980-х гг. – но в этот период Советский Союз был не единственной крупной державой, столкнувшейся с трудностями. Не только вторая, но и третья экономика мира переживала не лучшие времена. Япония, успехи которой незадолго до начала «эпохи перемен» вызывали в Соединенных Штатах не меньшие страхи, чем достижения Советского Союза в 1960-е гг., вошла в экономический «штопор» почти синхронно с советской экономикой. В результате если в середине 1980-х гг. Америке приходилось оглядываться на двух потенциальных соперников, то к концу 1990-х на горизонте не осталось ни одного.

Какая, может спросить читатель, существует связь между политическим банкротством авторитарной евразийской империи и временными экономическими трудностями высокоэффективной дальневосточной державы? Между тем связь очевидна: рубеж 1980-х и 1990-х гг. не перешагнули две страны, сделавшие ставку на предельное развитие индустриального типа хозяйства. Плановая и рыночная; полностью закрытая и ориентированная на максимальное освоение зарубежных рынков; глубоко милитаризованная и тотально разоруженная – две совершенно разных экономических системы споткнулись почти одновременно. И на последующие 20 лет стали главными лузерами глобальной хозяйственной системы: их общая доля в мировом ВВП сократилась с 19,6 до 8,8%, то есть более чем вдвое.

Объяснение произошедшему было дано практически немедленно, хотя и не получило такого публичного резонанса, как реакция на политические аспекты краха СССР. В небольшой книге с характерным названием «Безграничное богатство» (Unlimited Wealth. The Theory and Practice of Economic Alchemy) Пол Зейн Пилцер, самый молодой в истории вице-президент Citibank и профессор Нью-Йоркского университета, сообщил читателям о том, что западный мир нашел источник неограниченного богатства: в «постиндустриальную» эпоху наиболее успешные общества, создавая технологии, не тратят, а преумножают собственный человеческий капитал, а продавая технологии, реализуют не сам продукт, а его копии, что, разумеется, никак не сокращает общественное достояние. Поэтому богатство постиндустриального мира не ограничено – в отличие от запасов полезных ископаемых, человеческих и материальных ресурсов индустриального производства.

Всего через несколько лет один из самых известных японских экономистов, Тайичи Сакайя, согласился, что Япония действительно не создала хозяйственных, социальных и ценностных структур постиндустриального общества, остановившись на «высшей фазе индустриализма», что и стало причиной ее исторического поражения. Российские экономисты, понятное дело, занимались в те годы осмыслением совсем иных проблем и вопросов – но можно утверждать, что в глобалистике уже в первой половине 1990-х гг. сформировалось мнение, согласно которому своей доминирующей позицией западный мир обязан прежде всего эпохальному прорыву в сфере информационных и коммуникационных технологий.

Данные представления получили впечатляющие подтверждения. Первый же конфликт постиндустриального мира с традиционным – война в Персидском заливе в 1991 г. – продемонстрировал неоспоримое превосходство США и их союзников. С потерями в 379 человек они разгромили мощную армию, уничтожив не менее 30 тыс. и ранив более 75 тыс. иракских солдат. Несмотря на быстрый хозяйственный рост в Азии, Соединенные Штаты в середине 1990-х гг. впервые за послевоенный период начали наращивать свою долю в глобальном ВВП. Финансовые рынки в Америке и Европе демонстрировали стремительный взлет, тогда как нестабильность индустриальных экономик усиливалась. В 1997 г. начался «азиатский» финансовый кризис, затронувший практически все развивающиеся экономики – при этом рост ВВП в США составил в 1997–1998 гг. в среднем 4,5%, в ЕС – 2,8%. В 1998 г. впервые с 1969 г. федеральный бюджет Соединенных Штатов стал профицитным. С начала 1980-х гг. до минимальных значений конца 1990-х гг. нефть подешевела с 42–44 до 11,8 доллара за баррель в текущих ценах, золото – с 850 до 255 долларов за тройскую унцию, хлопок – со 114 до 32 долларов за тонну, а цены цветных металлов упали в среднем в 2,3–2,6 раза. В то же время индекс акций высокотехнологичных компаний Nasdaq-100 за 1995–1999 гг. вырос в 6,1 раза. Всего за два месяца, с середины октября по середину декабря 1999 г. прирост рыночной капитализации одной лишь Amazon.com, компании по продаже книг в интернете, превысил общую стоимость 183 млрд кубометров газа, экспортированного Россией в течение 1999 года. Суммарная капитализация высокотехнологичных компаний США весной 2000 г. в 6,7 раза превышала ВВП Китая. Экономическое доминирование постиндустриального мира над остальным человечеством казалось куда более впечатляющим, чем военно-политическое превосходство западного блока над быстро распадающимся союзом социалистических стран за десять лет до этого. Автор данных строк в те годы полностью разделял триумфалистские надежды сторонников постиндустриальной трансформации, хотя и опасался того, что успехи западного мира спровоцируют непреодолимое неравенство, которое станет источником опасной глобальной политической нестабильности.

Однако еще через десять лет стало ясно, что доминирование это оказалось непрочным. Если в 1999 г. ВВП Китая в рыночных ценах был ниже американского в 21 раз, то по итогам 2010 г. – всего в 2,5 раза. Если доходы российского бюджета в том же 1999 г. едва достигали 1,3% от доходов американского, то в 2010-м они составили более 15%. В десятке крупнейших в мире экспортеров сегодня только пять западных стран, а десять лет назад их было девять. Валютные резервы пяти крупнейших незападных стран достигли летом 2011 г. 5,8 трлн долларов, тогда как дефицит бюджетов Соединенных Штатов и государств Евросоюза превысил 2,5 трлн долларов. И в той же мере, в какой тренды 1990-х гг. были следствием не столько геополитических, сколько экономических сдвигов, тенденции 2000-х гг. оказались результатом хозяйственных процессов, а не политических расчетов.

На первой фазе этого цикла можно было предполагать (это, собственно говоря, и делалось), что главными причинами «разворота» стали чисто рыночные, конъюнктурные факторы. Западный мир в конце 1990-х гг. оказал развивающимся индустриальным странам неоценимую помощь, когда не препятствовал обесценению их валют и выдал попавшим в сложную ситуацию государствам значительные кредиты. Общий прирост импорта одних только США из стран Юго-Восточной Азии в 1997–2002 гг. составлял по 35–40 млрд долларов ежегодно, а курс доллара к йене, вону или рупии в 1998–1999 гг. превышал нынешние показатели почти вдвое. Возобновление роста вызвало повышательный тренд на рынках сырья, и уже к 2002 г. цены на энергоресурсы вышли из «ямы» конца 1990-х гг. – но именно вернулись на прежние уровни, а не взлетели вверх. Затем некоторое время казалось, что дальнейший их рост спровоцировала война в Ираке, и он будет таким же скоротечным, как в 1990 году. Однако с 2006–2007 гг. большинству исследователей мировой экономики стало понятно, что речь может идти о смене долговременного тренда. И вскоре мы увидели массу книг, которые – в «зеркальном» отношении к трудам аналитиков начала 1990-х гг. – проповедовали «возобновление» истории, говорили о конце очередной демократической волны и готовили западное общественное мнение к новому этапу противостояния либеральных и авторитарных режимов.

Ошибки футурологов

Чего же не учли футурологи, которые в середине 1990-х годов смело рассуждали о наступлении нового мира и абсолютном доминировании постиндустриальной цивилизации и информационной экономики? На наш взгляд, ошибочными оказались несколько распространенных в те годы гипотез.

Во-первых, сторонники «информационного общества» де-факто исходили из того, что информация является не только крайне важным ресурсом и на нее существует практически безграничный спрос, но и из того, что этот спрос будет поддерживать относительно высокие цены на технологические новации и информационные ноу-хау. Между тем именно этого и не случилось. В отличие, например, от цены среднего автомобиля, которая в Соединенных Штатах с 1995 по 2010 гг. выросла с 17,9 до 29,2 тыс. долларов, или средней цены ночи пребывания в 4-звездочном отеле, выросшей с 129 до 224 долларов, средняя цена ноутбука за тот же период упала с 1,9 тыс. до 780 долларов, а минута разговора по мобильному телефону – с 47 до 6,2 цента. Технологии и высокотехнологичные товары стали стремительно дешеветь, и хотя технологическим компаниям и удается поддерживать высокую капитализацию, объемы продаж остаются не очень впечатляющими.

США, самая технологически развитая экономика мира, экспортирует технологий на 95 млрд долларов в год, что не превышает 0,65% ее ВВП. Apple, самая дорогая корпорация мира, стоит 370 млрд долларов, но продает продукции лишь на 108 млрд долларов. Услуги по предоставлению интернет-трафика все чаще становятся бесплатными, как и услуги многих информационных компаний. «Технологии» можно бесконечно много потреблять – в этом информационные романтики были правы. Но за них не обязательно много платить (а то и платить вообще) – в этом был их просчет. Более того: логика снижения цен в условиях фантастической конкуренции требует перенесения производства «железа» из развитых стран за рубеж. Соответственно, все большие выгоды получают не те, кто создает новые технологии, а те, кто производят основанную на них продукцию. В 2010 г. 39% экспорта Китая, оцениваемого в 1,6 трлн долларов, составили высокотехнологичные товары, созданные на основе американских и европейских изобретений. В итоге в развитых странах сосредотачиваются обесценивающиеся технологии, а в развивающихся – добавленная стоимость. Это, собственно, и есть главный фактор, не учтенный теоретиками «информационного общества».

Во-вторых, совершенно ошибочным оказался тезис о том, что информатизация экономики резко понизит спрос на ресурсы и уменьшит их цену. Данное заключение основывалось на практике 1980-х и начала 1990-х гг., когда масштабная волна материалосбережения действительно снизила потребность в ресурсах. Сегодня на дорогах Германии ездит на 55% больше автомобилей, чем в 1990 г., но потребляют они на 42% меньше бензина, чем двадцать лет назад. В целом потребление нефти за 2000–2010 гг. сократилось в Германии на 11,3%, во Франции – на 12,1%, в Дании – на 16,3%, в Италии – почти на 22%, хотя в среднем размер этих экономик за десятилетие вырос почти на треть. Примеры такого рода можно продолжить. Эта тенденция создает предпосылку для снижения сырьевых цен, но в то же время сокращает расходы на сырье и энергоносители по отношению к ВВП. Если в 1974 г. этот показатель в Соединенных Штатах составлял более 14,5%, то в 2007 г. в ЕС – около 4,3%. Таким образом, западные экономики на протяжении последней четверти ХХ века стали относительно невосприимчивыми к колебаниям сырьевых цен. И когда в начале 2000-х гг. возрастающий спрос на сырье повел цены вверх, никто не попытался этому противодействовать – в отличие от того, что случилось в 1970-е годы.

Более того, повышение качества жизни в постиндустриальных странах породило новые отрасли «зеленой» экономики, которые существенно выигрывали от роста сырьевых цен, так как их разработки признавались все более актуальными и нужными. В результате если в 2000 г. суммарный экспорт нефти и газа принес Саудовской Аравии, России, Нигерии, Катару и Венесуэле 193 млрд долларов, то в 2010 г. он обеспечил им не менее 635 млрд долларов – причем при физическом росте экспорта (в Btu) всего на 14,4%, а по итогам 2011 г. сумма может достичь 830 млрд долларов. Соответственно не только индустриальные, но и сырьевые экономики существенно упрочили свои позиции vis-И-vis постиндустриальных.

В-третьих, постиндустриальные общества, ощутив себя бесконечно могущественными, сделали акцент на сервисном секторе. Он приобрел гипертрофированные масштабы, и его продукция оказалась крайне переоцененной. В условиях глобализации по самым высоким ценам стали реализовываться услуги и товары, предоставление которых не могло быть глобализировано. Соответственно пошли вверх цены на жилье, коммунальные и транспортные услуги, гостиницы и еду в ресторанах. Предпосылкой для этого стало устойчивое снижение цен на импортируемые потребительские товары и информационную продукцию, что обеспечивало рост уровня жизни, а следствием – финансовая несдержанность, основанная на уверенности в постоянном повышении стоимости активов, расположенных в самых богатых и процветающих странах. Средняя цена жилого дома в США выросла более чем вдвое с 1995 по 2008 год. Все большей популярностью начали пользоваться кредиты, а финансовые институты шли на все большие риски. В результате в Америке за 20 лет объем выданных ипотечных кредитов вырос в 3,6 раза, а потребительских – в 3,1 раза. Экономика Соединенных Штатов и (в меньшей мере) иных постиндустриальных стран превращалась не столько в информационную, сколько в финансовую. В сфере финансовых операций, оптовой и розничной торговли, а также операций с недвижимостью в 2007 г. было создано 44,3% ВВП США.

Все это происходило на фоне того, что развитый мир становился для развивающегося поставщиком не столько технологий и товаров, сколько символических ценностей и финансовых услуг. Дефицит торговли товарами между Соединенными Штатами и остальным миром в 1999–2007 гг. составил 5,34 трлн долларов. Причем весь прирост дефицита был обусловлен ростом дисбаланса в торговле с Китаем, новыми индустриальными странами Азии и нефтеэкспортерами. Эти номинированные в долларах средства в значительной мере возвращались в Америку через продажу американским правительством, банками и частными компаниями своих долговых инструментов. К «неограниченному» богатству добавилась возможность беспредельного заимствования, причем на любых условиях; поэтому совершенно правы те авторы, кто считает, что ответственность за возникновение финансовых диспропорций, приведших к недавнему кризису, в равной степени лежит как на развитых, так и на развивающихся странах.

Подводя итог, следует констатировать: в 1990-е гг. постиндустриальный мир породил не неограниченное богатство, а условия для его создания. Он выработал технологии, радикально расширявшие экономические горизонты – но вместо того чтобы воспользоваться ими, предпочел передать их другим исполнителям и ограничиться ролью сервисной экономики и финансового центра. В этой деиндустриализации, против которой еще в 1980-е гг. возражали самые прозорливые исследователи, и лежит причина изменения глобальной экономической конфигурации. Если бы высокотехнологичное индустриальное производство осталось в развитых странах, не случилось бы взрывного роста Азии и других новых индустриальных стран. Не произойди его, не началось бы перепотребления энергоресурсов и сырья, так как экономики развитых стран по материалоэффективности в разы превосходят Китай или Бразилию. Не стоит забывать, что прирост потребления нефти в КНР в 2000–2010 гг. составил 204 млн тонн – почти треть общего потребления нефти в странах Европейского союза. Итог печален: постиндустриальный мир воспользовался лишь ничтожной долей того, что он создал.

По данным Всемирного банка, в государствах, где на НИОКР в совокупности тратится не менее 2,5% ВВП, рост производительности труда за последние 15 лет составил от 1,3% до 2,0% в среднегодовом исчислении. В том же Китае – главном импортере технологий – он достигал 8,2%. По расчетам профессора Йельского университета Уильяма Нордхауса, трансфер технологий в менее развитые страны, а также их несанкционированное копирование привели к тому, что американские инновационные компании за последние 10 лет получили в качестве прибыли всего… 2,2% от созданной на основе использования их изобретений прибавочной стоимости. В глобализированном мире, в котором доминирует свободная и ничем не ограниченная конкуренция, производство технологий становится своего рода производством общественных благ. Задача благородная и возвышенная, но экономически далеко не всегда оправданная.

«Три мира» XXI века

Итак, тенденции, наметившиеся в конце 1980-х и начале 1990-х гг. в экономической сфере, не стали устойчивыми – точнее, возникли контртенденции, которые в итоге оказались более значимыми. Сформировалась совершенно новая глобальная конфигурация, которую – да простят меня читатели за использование уже набившего оскомину приема – можно рассмотреть в форме сосуществования и конкуренции «трех миров».

На одном «полюсе» в этом новом порядке находятся явно «забежавшие вперед» постиндустриальные страны, в первую очередь США и Великобритания: для них сегодня характерна очень низкая доля обрабатывающей промышленности в ВВП (около 10–13%), гипертрофированно разросшийся финансовый сектор, хронически дефицитный характер бюджета и устойчивое отрицательное сальдо внешней торговли. Данные страны выступают при этом средоточием огромного интеллектуального потенциала и, несомненно, обладают большими возможностями для дальнейшего развития. Помимо Соединенных Штатов и Великобритании, к данной категории государств можно отнести некоторые не вполне благополучные государства Европы – Ирландию, Испанию, Италию и Грецию. Разумеется, такое группирование довольно условно, однако эти страны объединяет безразличное отношение к индустриальной политике и безответственное – к собственным финансам. На этот «деиндустриализировавшийся» мир приходится около 20 трлн долларов из оцениваемого в 76 трлн долларов мирового валового продукта, почти половина зарегистрированной интеллектуальной собственности, идеально выстроенная инфраструктура глобальных финансов и 216 из 500 крупнейших корпораций по последней версии рейтинга FT-500, оцениваемые рыночными игроками в 9,8–10,0 трлн долларов. Сегодня эта часть мира испытывает явный дискомфорт, порожденный неуверенностью в собственных силах и необходимостью искать новые «точки опоры» в изменяющейся международной архитектуре. Подобное чувство, однако, отчасти компенсируется ощущением цивилизационного и исторического единства, а также близости социально-экономических систем. Эти страны западного мира показывают остальным картину будущего, которое их ожидает, если тенденция к деиндустриализации возобладает.

На другом «полюсе» сосредоточена разнородная масса государств, поднятых из фактического небытия «приливной волной» повышающихся сырьевых цен. К ним следует отнести Россию, Саудовскую Аравию, Иран, Казахстан, Венесуэлу, Нигерию, Анголу, Туркмению, ряд латиноамериканских стран–поставщиков сырья, и некоторые другие. Общими чертами для них являются весьма высокая доля сырьевого сектора в экономике (более 75% в экспорте и не менее 50% в доходах бюджета), формирование бюрократии как доминирующей социальной группы и авторитарного стиля власти, предельная зависимость от иностранных технологий и инвестиций, а также прямо пропорциональный сырьевым доходам рост бюджетных расходов. На эту часть мира приходится около 5 трлн долларов совокупного валового продукта, но при этом незначительная доля коммерциализированной интеллектуальной собственности и куда меньшее число крупнейших корпораций – всего 19 из 500 с оценкой в 0,8–0,9 трлн долларов. Хотя справедливости ради следует заметить, что многие крупные компании в этих странах принадлежат государству и поэтому будет правильнее увеличить оба этих показателя в 2–2,5 раза. Как правило, в этой части мира не расположены значимые международные финансовые центры, а валюты привязаны к доллару или евро или не являются свободно конвертируемыми. Элиты ощущают себя баловнями судьбы, проповедуют крайне нерациональные модели потребления, а политическое сотрудничество подобных стран всецело декоративно и не способно привести к формированию сколь-либо прочных стратегических альянсов.

И наконец, в центре находятся как «восставшие из пепла» старые индустриальные государства (Германия и Япония), так и новые центры индустриализма (Южная Корея, Китай, Бразилия, Тайвань, Малайзия, Таиланд, Мексика, Польша, страны Восточной Европы и ряд других). Эти страны объединяет высокая доля обрабатывающей промышленности в ВВП (от 23 до 45%), устойчиво положительное сальдо торговли промышленными товарами, развитые внутренние рынки и относительно уверенное движение в соответствии со стратегическими концепциями, определяющими будущее того или иного государства. Сегодня эта группа доминирует на мировой арене с совокупным валовым продуктом в 26 трлн долларов и относительно высокими темпами его роста. Принадлежащие к ней страны в первую очередь выигрывают от разворачивающейся технологической революции; для них (и даже для Японии после 20-летней «коррекции») характерен разумный уровень капитализации внутренних рынков (в этих государствах сосредоточено 139 из крупнейших публичных компаний, оцененных инвесторами в 5,5–5,7 трлн долларов), а валюты являются безусловно доминирующими в своих регионах и, судя по всему, могут в будущем стать основными для новой глобальной финансовой системы. В то же время история, политические системы и формы социальной жизни этих стран настолько отличаются друг от друга, что рассматривать индустриальный центр мира как нечто внутренне единое сегодня не приходится.

Геоэкономика неоиндустриальной эпохи

Хотя индустриальные державы XXI века относительно разобщены, они образуют весьма интересную картину новой «регионализации». В отличие от ХХ столетия, в мире нет единого экономического центра, но нет и оснований предполагать, что вскоре между потенциальными лидерами может начаться борьба за обретение подобного статуса.

Глядя на географическую карту, можно уверенно говорить о трех индустриальных «монстрах», каждый из которых имеет мощную региональную проекцию. В первую очередь это, разумеется, Китай, окруженный рядом более мелких государств, постепенно вовлекающихся в создаваемые им промышленные и торговые цепочки. Доминирование Китая здесь очевидно: ВВП стран-соседей (Южной Кореи, Тайваня, Малайзии, Таиланда, Сингапура, трех государств Индокитая, Индонезии и Филиппин), исчисленный по паритету покупательной способности, составляет около 52% от китайского. Пекину на протяжении нескольких десятилетий будет хватать дел в этой «сфере сопроцветания»: она станет полем приложения как политических (окончательная интеграция Гонконга и присоединение Тайваня), так и экономических усилий (укрепление влияния в Индонезии и Вьетнаме, создание транспортной инфраструктуры и разработка полезных ископаемых в Мьянме, финансовая консолидация в Юго-Восточной Азии в целом).

При этом на окраинах китайской «делянки» присутствуют и два мощных потенциальных соперника – Япония и Индия, которые в конечном счете и определят ее границы. Глобальные устремления Пекина, если таковые проявятся, на протяжении ближайших десятилетий смогут ограничить Соединенные Штаты, которые выстраивают все более серьезный «альянс сдерживания» вместе с уже упоминавшимися наиболее значимыми соседями Китая.

Куда более интересный процесс мы видим в Европе. В 1990-х и первой половине 2000-х гг. Европейский союз, истоки которого восходят к временам франко-германского примирения, расширил границы на восток, начал с Турцией переговоры о присоединении и объявил о программе «Восточного партнерства». Все эти инициативы можно оценивать с разных точек зрения, но нельзя не видеть стремительного формирования новой индустриальной зоны на востоке ЕС, куда (а не в Китай) перебрасывается часть промышленных мощностей из базовых стран Евросоюза. Наблюдаемые ныне финансовые потрясения на таком фоне воспринимаются как кризис, постигший прежде всего страны, которые либо допустили деиндустриализацию (Ирландия, Греция), либо понадеялись на жизнь в долг (та же Греция и Италия), либо смирились с хроническим торговым дефицитом (Испания). Итогом кризиса несомненно станет «приведение в чувство» данных государств и возврат к более сбалансированной германской модели, предполагающей в том числе и сохранение мощного индустриального сектора. В данном случае мы видим куда менее выраженное «количественное» доминирование «ведущих» стран над «ведомыми».

Если отнести к первым Германию, Францию и Нидерланды, а ко вторым – Италию, Испанию, Польшу, Грецию, Чехию, Словакию, Венгрию, Болгарию, Румынию, страны Балтии, а также потенциально тяготеющих к ЕС Украину и Белоруссию, то на обеих чашах весов окажется приблизительно равный по объему ВВП. В данном случае, однако, вряд ли приходится сомневаться в успехе европейского проекта, так как уроки из нынешнего кризиса будут вынесены и усвоены, а привлекательность общеевропейских институтов и европейской модели сделает свое дело. Российскому читателю, традиционно скептически относящемуся к европейскому проекту, я хотел бы напомнить, что современная Европа – один из мощнейших промышленных центров мира, в 1,5–3 раза превосходящий США по объему выпуска основных промышленных товаров – от автомобилей и индустриального оборудования до металлов, химических и фармацевтических товаров. Успех европейцев в нынешних условиях будет означать и успех самой сбалансированной модели развития, сочетающей инновации с продвижением промышленности. Границы зоны проведения этого эксперимента также определены достаточно четко: на востоке – Россия, на юге и юго-востоке – страны арабского мира.

На юге Западного полушария ситуация также выглядит достаточно очевидной. В этой части мира есть свой естественный гегемон: Бразилия, на которую приходится 50,5% ВВП Южной Америки и 52,7% ее населения. На протяжении последних тридцати лет Бразилия демонстрирует впечатляющий прогресс: она стала третьей страной в мире по выпуску пассажирских самолетов и шестой – по производству автомобилей (большинство которых имеют двигатели, работающие как на бензине, так и на спирте); за двадцать лет она смогла увеличить в 4,5 раза доказанные запасы нефти и на основе собственных технологий организовать бурение самых глубоководных шельфовых скважин в мире. В Бразилии в 2002 г. были проведены первые на планете полностью «интернетизированные» выборы, а доля расходов на НИОКР превысила 1,5% ВВП. Сегодня почти в каждой латиноамериканской стране на прилавках магазинов доминируют бразильские промышленные товары.

Стоит, правда, сказать, что Бразилия всегда стояла на континенте особняком и ее португальский язык и культура, не говоря уже о явно доминирующем масштабе, вызывают смешанное отношение соседей. Но, думается, логика экономического развития возьмет верх: Аргентина, которая могла восприниматься как потенциальный соперник, большую часть последнего столетия идет по нисходящей траектории; Венесуэла погрязла в социалистических экспериментах и уже тридцать лет подряд показывает снижение подушевого ВВП; Китай далеко, а отношение к Соединенным Штатам в этой части мира всегда было более чем настороженным. В свою очередь, Бразилия еще более четко ограничена в своей потенциальной экспансии, чем Китай или ведущие европейские страны – и потому можно утверждать, что в «неоиндустриальном» мире XXI века ни один из «новых индустриальных полюсов» не столкнется с другими.

Каждый из этих полюсов, однако, будет реализовывать собственную экономическую стратегию. В Китае она, скорее всего, окажется основанной на массовом производстве относительно стандартизированной и дешевой продукции, направляемой как на внутренний рынок, нуждающийся в насыщении, так и за рубеж – прежде всего в США, страны ЕС, Россию, Японию и государства Ближнего Востока. Основываясь на такой политике промышленного роста, Китай, несомненно, займет место первой экономики мира, утерянное им в 1860-е гг. – как и подобает наиболее населенной державе планеты. В то же время КНР в ближайшие десятилетия вряд ли станет не только экспортером, но даже создателем значимых новых технологий.

В Европе промышленная стратегия будет ориентирована на производство товаров с крайне высокой добавленной стоимостью, предметов престижного и статусного потребления, высокотехнологичного оборудования, а также продукции, позволяющей использовать новейшие приемы энерго- и ресурсосбережения. Рынком для подобных товаров, как и в китайском случае, станет весь мир. При этом сохранится и производство широкой гаммы более «примитивной» промышленной продукции, потребляемой как в самой Европе, так и экспортируемой в соседние страны. Бразильский вариант окажется наименее «глобализированным» и наиболее «фронтальным»: в данном случае будут развиваться самые разнообразные отрасли, причем не только обрабатывающей промышленности, но также сельского хозяйства и добычи сырья.

Неожиданные аутсайдеры

Если исходить из описанной выше логики, в наиболее сложном положении в ближайшие десятилетия окажутся недавние антагонисты в холодной войне – Соединенные Штаты и Россия.

США – страна-лидер постиндустриальной революции, которая принесла американцам как огромные возможности, так и значительные проблемы. С одной стороны, Америка обладает громадной властью над миром и гигантским технологическим потенциалом, с другой – ее мощь более не может проецироваться так, как это делалось прежде, а технологии обогащают конкурентов даже быстрее, чем самих американцев. «Скакнув» в постиндустриальное будущее, Америка оказалась слишком зависимой, во-первых, от импорта огромного количества относительно дешевых товаров, и, во-вторых, от вечного притока кредитных средств или денежной эмиссии. Сегодня уровень жизни в Соединенных Штатах существенно выше того, на который может рассчитывать страна, производящая такие и такого качества товары.

Массовость, которая со времен Генри Форда была ключом к успеху для американцев, теперь работает против них: массовые брендированные товары должны быть дешевыми, чтобы хорошо продаваться, и массовые информационные продукты легко копируются пиратскими методами. В первом случае американцев обыгрывают конкуренты, во втором им не удается – и не удастся – установить выгодные для себя правила игры. И, похоже, путь назад в развитое индустриальное общество для США уже заказан: учитывая условия функционирования своей экономики, Америка могла бы попытаться побороться с Европой за ее «нишу», но тут ей вряд ли стоит рассчитывать на победу.

Россия – страна, деиндустриализировавшаяся по совершенно иному сценарию. Если Америка объективно переросла современную ориентированную на высокие потребительские запросы промышленность, то Россия до нее так и не поднялась. Объективно она не менее зависит от притока средств извне, чем Соединенные Штаты – только им в мире дают в долг или просто принимают в виде платежного средства доллары, а мы добываем их (пока) из земли. При этом, в отличие от США, мы зависим и от притока технологий и высокотехнологичных товаров, так как не производим и десятой доли того их ассортимента, который наши китайские соседи освоили за последние пятнадцать лет. И если американцам сейчас крайне сложно «развернуться» и в какой-то мере вернуться в индустриальное прошлое, то нам не удается добраться до нашего индустриального будущего.

И в том и в другом случае нужны жесткие политические решения, которые бывшие противники по великому противостоянию ХХ века принять не в состоянии. США рассказывают себе сказки о том, что новое столетие будет таким же «американским», как и предыдущее. Россия, похоже, уверовала в то, что тяжелые времена завершились, и весь мир теперь зависит от ее ресурсов, бесконечных и нужных всем без исключения. И вместо того чтобы переосмысливать допущенные ошибки, изучать возможности, которые могут открыться при соединении конкурентных преимуществ той и другой страны с индустриальной стратегией, политические элиты и Америки, и России застыли в оцепенении. Первая не может поверить во встретившиеся на ее пути трудности, вторая – нарадоваться привалившему счастью. Но, видимо, им обеим придется когда-то проснуться.

* * *

История доказывает: линейные прогнозы редко сбываются. Иллюзорные надежды на то, что новые технологические возможности создадут основы неограниченного богатства, не воплотились в реальную жизнь. Безбедно жить десятилетиями, единожды что-то придумав, не получится. Разумеется, мир изменился – но, как показывают события последних лет, не настолько, чтобы списать как негодные устоявшиеся хозяйственные закономерности. Мир XXI века остается миром обновленного, но индустриального, строя. И сейчас для правительств и интеллектуальной элиты каждой страны нет ничего более важного, чем понять, каким будет ее место в новом мире. Понять и добиться того, чтобы это место было возможно более достойным.

В.Л. Иноземцев – доктор экономических наук, председатель Высшего совета политической партии «Гражданская сила»

Россия. США. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 14 декабря 2011 > № 738717 Владислав Иноземцев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter