Всего новостей: 2555324, выбрано 1 за 0.003 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Окунев Игорь в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Окунев Игорь в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Украина. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 27 апреля 2014 > № 1110715 Игорь Окунев

Разные реальности

Почему крымский кризис обнажил упадок мироустройства

Резюме: Посткрымский риск для политической системы России – не в замораживании политического участия, а в насильственном его подстегивании. В результате чего страна может свернуть на путь идеологизированного, подпитываемого желанием масс авторитаризма.

Западная реакция на украинский кризис связана в первую очередь с тем, что Россия и ее руководство рассматриваются в устаревшей парадигме. После падения Советского Союза Россия воспринимала себя как страну, победившую авторитаризм и изоляцию, и пыталась шагать в ногу с развитым миром. Запад между тем трактовал распад Советского Союза не как победу россиян над коммунистическим режимом, а как поражение России в холодной войне. Попытки Москвы напомнить о равноправном партнерстве воспринимались, как правило, с вежливой улыбкой победителя. Но важнее внутренние причины, вынудившие российское общество сменить окуляры, сквозь которые оно смотрело на мир.

Другая реальность

Путин первых двух сроков – начальник-перфекционист, стремящийся стоять над идеологическими спорами элит и общества. Он долго разговаривает с народом, убеждает противников, пытается выступать арбитром. Но уже с первых дней в его воображении живет другой образ России: державы-победительницы в самой страшной войне мировой истории, которая стала жертвой предательства со стороны внешних партнеров-конкурентов и внутренних врагов. Поэтому лейтмотивами его президентства становятся единство страны и победа России во Второй мировой. Русское самопожертвование во имя мира – освобождение планеты от фашизма – становится главным фетишем страны, объединяющим, по мнению новых идеологов, прошлую и нынешнюю Россию, той самой потерянной национальной идеей, сплачивающей народ и обозначившей новые границы «нас» как постсоветской общности и «их» как наших врагов. В рамках этой парадигмы россияне стали осознавать свое единство (в том числе с народами ближнего зарубежья) через совпадения оценки исторического прошлого.

Только сейчас Запад вдруг понял, что Путин, а вместе с ним и Россия, живут в другой реальности (в этом смысле Ангела Меркель была права, когда пожаловалась Бараку Обаме после телефонного разговора с российским президентом). О чем говорят русские, когда требуют защитить одних украинцев от других? Была попытка свести все к простой схеме межнациональной розни – русские защищают русских от украинцев. Однако Украина расколота не по этническим, религиозным или социальным признакам, а по отношению к прошлому, что и порождает противостояние «советских» с «бандеровцами».

В свой третий срок Путин устал быть «идеальным чиновником». Необходимость консолидации элиты вокруг лидера, которую решено провести на антизападной риторике, перманентное и усугубляющееся недопонимание с западными партнерами, а также желание войти в историю собирателем русского мира побудили его искать новый образ. Из отца нации, стоящего над схваткой, Путин быстро стал лидером консервативного большинства, оказавшись в зависимости от него. Слагаемые новой идеологии нашлись легко. Антизападничество (как реакция на высокомерие победителей в холодной войне), традиционализм (как антитеза европейскому идейному маятнику, зашедшему слишком далеко в либеральную сторону), национальное единство на основе общей исторической памяти.

Украинская революция подорвала все три элемента этой идеологии. Страна, находящаяся на линии размежевания России и Запада, могла быть либо нейтральным мостом, соединительным звеном, либо крепостью одной из сторон. Поэтому война (в какой-то момент в самом буквальном смысле) на Украине началась тогда, когда и Европа, и Россия поставили ее в ситуацию «кто не с нами, тот против нас», подорвав единственную возможную концепцию государственной целостности – идею контактной зоны Запада и Востока. Майдан выбрал Запад и его ценности, нарушил табу дистанции народа от власти и ассоциировался с силами, апеллирующими к символам, лидерам и идеям пособников фашизма.

Десинхронизация Украины

По мнению Дэвида Истона, то, как политическая система реагирует на запросы и чаяния общества, не менее важно, чем то, как она институционально устроена. Если запросы соответствуют результатам, роли – их исполнению, а структуры – функциям, политическая система пребывает в динамическом равновесии, и не столь важно, каков в данный момент политический режим и как выглядит дизайн государственного управления. Самой известной в политологии попыткой осмыслить динамику политического кризиса является так называемый Стэнфордский проект Гарбиэля Алмонда. Состояние равновесия запросов и результатов в политической системе он описывал через термин «синхронизация».

На Украине мы стали свидетелями типичной десинхронизации политической системы, когда в открытом обществе при наличии легитимной демократической власти произошел казус с соглашением об ассоциации с Европейским союзом. Общество ждало и было готово к такому соглашению, хотя и не отдавало себе отчета в его последствиях. Сама власть подготовила почву для относительного консенсуса в отношении данного документа. Отказ подписать его в последний момент без внятного объяснения причин стал откровенным вызовом общественному мнению: продукт, вышедший из черного ящика политической системы, резко диссонировал с ожиданиями.

В ответ на десинхронизацию системы появились агенты мобилизации общесистемных требований. В эволюционном политическом процессе каждый спорный вопрос обсуждается отдельно, а общество пытается найти точку компромисса. Однако, если реакция системы неадекватна запросу, общество от конкретных требований переходит к общесистемным. Агентами мобилизации стали и тройка Яценюк – Кличко – Тягнибок, и лидеры «Правого сектора». Общесистемные требования не направлены на поиск общественного консенсуса, а предписывают смены власти или кардинального пересмотра политики. В этом смысле они всегда революционны и не вписываются в общественный диалог, к которому привыкла власть.

Произошла поляризация общества. От эволюционного развития и поиска компромисса, характерного для синхронизированного государства, общество перешло к формулированию экстремальных требований, сделав своих лидеров заложниками обострения. «Фронтмены» Майдана понимали пагубность радикальных шагов, но отдавали себе отчет в том, что их легитимность зиждется на выполнении перегретой воли масс. Именно в поляризации общества и, как следствие, радикализации политического процесса – главная причина длительности и губительности политических кризисов.

Поляризация возродила и идею русского самоопределения в Крыму. Не стоит думать, что 97% крымчан всегда жили мечтой об объединении c Россией и готовы были вооружаться, чтобы добиться этого или защитить такое право. Также нелепо считать, что результаты референдума были существенно подтасованы, и люди голосовали под дулами автоматов. Поляризация очень стремительно приводит к ломке общественного сознания и максимизации требований. Правда и то, что если бы процесс затянулся, а Россия не ответила бы на проявившийся запрос столь оперативно, украинское общество вернулось бы к синхронизации и поиску компромисса, референдум не показал бы подобных результатов, а, скорее всего, вообще бы не состоялся.

По-видимому, крымская ситуация стала неожиданностью и для самого Владимира Путина. Возникшая на волне поляризации идея об отделении вскормлена идеологией антизападничества, противостояния с неофашистами и сохранения русского мира. Выбор оказался невелик: либо присоединение со всеми возможными тяжкими последствиями для отношений с Украиной и Западом, либо предательство собственной идеологии и, значит, скорое политическое забвение.

По всей видимости, в ближайшее время поляризация украинского общества продолжится. Будут обсуждаться идеи выхода из СНГ и вступления в НАТО, возврата ядерного статуса, закрепления за русскими прав диаспоры, а не коренного народа, героизации бандеровцев и т.п. Каждый такой шаг лишь затягивает кризис. У революции всегда есть поколение тех, кто ее начинает, и тех, кто ее заканчивает. Начинают – агенты мобилизации общесистемных требований, заканчивают – победные коалиции национального компромисса. Следует ждать появления политических сил и лидеров, способных предложить идеи национального примирения, указать точки в общественном мнении, вокруг которых удастся консолидировать социум.

В этом смысле крымский референдум приближает Украину к концу революции, защита территориальной целостности имеет шансы стать одной из таких общенациональных идей. Однако до тех пор, пока Украина не поймет, что гарантия ее целостности и развития не в союзе с Западом против России, а в нейтральном статусе государства на перекрестке Европы и России, пока Украина будет создавать нацию, основываясь на этническом принципе, а не надэтнической общности (как в Швейцарии, Бельгии), будет считать себя мини-империей с колониальным Востоком и Крымом, любой компромисс в обществе будет лишь временным.

Идеологизированный авторитаризм как активный выбор

Главный риск, который породил крымский кризис, – усиление авторитарных тенденций в российской политической системе. Авторитаризм традиционно связывают с низким уровнем политического участия общества в жизни страны, приводящим к монополизации власти отдельной группой элиты. Иногда это связано с тем, что власть злонамеренно замораживает политическое участие: сокращение пространства свободы СМИ и судов, выхолащивание избирательного процесса и политической полемики в обществе, карательные меры против оппозиции.

Однако в российском случае не менее важной была сама неготовность общества к демократическому процессу, выражавшаяся в так называемой подданнической политической культуре, когда индивиды не имеют собственной позиции, а солидаризируются с мнением большинства. Иными словами, люди не формулируют запросов к политической системе, но активно интересуются результатами ее работы. Отсюда вечное отечественное недовольство правительством, сочетающееся с нежеланием менять власть, и выборный процесс, который превращается в конкуренцию обещаний, а не программ.

С одной стороны, власти подданническая политическая культура выгодна, поскольку гарантирует ее монополию, но нежелание общества формулировать запрос приводит к тому, что лидеры не могут, как в развитых демократиях, разделить с обществом ответственность. Такое общество остается крайне апатичным и безвольным, не готово к мобилизации и социальным изменениям, что и было бедой России на протяжении последнего десятилетия. То, что общество не формулирует запрос, не значит, что его нет. В подданнической политической культуре желания очень просты: ничего не менять, оставить все как есть. Осуществлять преобразования в такой ситуации почти невозможно, вспомните, например, какой общественной порке подвергается любая идея реформирования образования в России.

Занижая политическое участие в стране с подданнической политической культурой, власть неминуемо получит общество с консервативно-традиционалистскими взглядами. Что и произошло в России в начале 2010-х годов. Активная часть общества, недооформившийся средний класс, так называемые «рассерженные горожане» выступили с протестами, и власть решила опереться на правоцентристское большинство.

Однако риск сжимания политического участия не нов для российской политической системы и не связан с очередным внешнеполитическим обострением. На горизонте маячит проблема иного рода.

До начала XX века считалось, что демократизация напрямую связана с повышением политического участия, чем больше граждан заинтересованы в политическом процессе, тем больше шансов у демократического транзита. Каждая революция порождалась несоответствием политической системы возросшему уровню политического участия.

XX столетие изменило такое понимание. Оказалось, что контроля власти над обществом можно достичь не только за счет снижения политического участия, но и за счет его повышения. Когда люди готовы одобрять решительные меры против несогласных, активность зашкаливает, энтузиазм зачастую растет, однако, конечно, никакой демократии и близко нет.

В начале XXI века кризис прежних идеологий породил новые идейные течения – во многом более архаичные по духу, национально и религиозно мотивированные. А воздействие на сознание обрело качественно иной масштаб за счет появления интернета.

Новый посткрымский риск для политической системы в России – не столько в замораживании политического участия, сколько в насильственном его подстегивании, в результате чего страна может свернуть на путь идеологизированного, подпитываемого желанием масс авторитаризма. Суть такого рода режима заключается в том, что демократические процедуры закрепляются только за определенной группой, составляющей опору власти.

Так, первые месяцы Советской России с идеей диктатуры пролетариата могут служить примером классовой демократии, с которой страна быстро деградировала до тоталитарного режима. Также относительной и, конечно, очень условной параллелью может служить модель «Нового государства» в Португалии (1932–1968). Режим, функционировавший там, получил название корпоративного авторитаризма. Система такого типа основана на полном доминировании большинства (португальцы до сих пор признают Салазара самым великим соотечественником в истории). Но она возможна только в обществах с развитым экономическим и социальным плюрализмом, где мобилизация граждан достигла необходимого уровня для их эффективного вовлечения в политику. Оба режима были авторитарными, однако не характеризовались заниженным политическим участием, наоборот, идеологизация и мобилизация стали залогом поддержания у власти элиты, которая стремилась удержать монополию и сохранить собственные привилегии.

В условиях деградации российского публичного пространства необходимо избежать скатывания в авторитарный режим – либо бюрократический, либо идеологизированный. Риск второго варианта стал особенно явным в период крымской эйфории. Подданническая политическая культура породила традиционалистское большинство. Во время кризиса именно оно, выделяющееся не по национальному или классовому признаку, а по характеру исторической рефлексии, было противопоставлено неофашистам и якобы поддерживающему их Западу.

Фактором, усиливающим угрозу трансформации режима в авторитарном направлении, может стать международная изоляция России. Санкции, применяемые Западом, эффективны в сообществе политически апатичном, поскольку могли бы разбудить его и вынудить оказать давление на правящую элиту. В условиях идеологизированного общества данные санкции лишь еще больше сплачивают большинство, подтверждая уверенность в наличии кольца врагов и мирового заговора.

Системный кризис

Крымский кризис не сломал международную систему, но со всей очевидностью обнаружил ее кризис. Она была основана на праве и обязанности держав-победительниц во Второй мировой войне разрабатывать международный порядок и выступать его гарантами. Однако роль великих держав состоит в том, чтобы не только поддерживать, но и совершенствовать мир. Они несут ответственность за изменения в мировой системе, которые осуществляют. Так было с деколонизацией, а относительно недавно – и с борьбой против международного терроризма. Со временем оказалось, что в мире все равны, но некоторые все-таки равнее. Но кризис международной системы выражается даже не в этом.

Установившаяся в постбиполярном мире либеральная парадигма международных отношений предполагает, в отличие от школы реализма, что внешняя политика государства, вслед за внутренней, высшей ценностью считает волю народа, а не правящей элиты. В этом была огромная притягательная сила США как «мирового жандарма»: под лозунгом продвижения свободы они даже нарушали международное право, свергали диктаторов и дробили страны. Именно в такой логике Запад поддержал насильственный захват власти на Украине – он был нелегален, но легитимен, если понимать под этим волю большинства. (Насколько за Майданом стояло именно большинство граждан страны – вопрос крайне спорный, однако с точки зрения западного мира коррумпированному и неэффективному режиму по определению противостоят широкие массы. То есть тут тоже доминирует идеологически окрашенный подход.) Роль России как европейского «жандарма» после Венского конгресса 1815 г. была ровно обратной – быть защитником власти монархов от народов.

Сейчас, сам того не осознавая, Запад подрывает силу либеральной идеи, которая обеспечивала ему господство в постбиполярном мире. Однополярность не может держаться за счет военной или экономической мощи, только за счет привлекательности образа мысли и действий страны-гегемона. Но в глобальной системе, в которой растет тяга народов к самостоятельности, где происходит эмансипация тех, кто раньше удовлетворялся пассивной или подчиненной ролью, Запад продолжает видеть мир неравноправным. Он в глазах американской и европейской политической элиты разделен на «цивилизованных» и «варваров», которых нужно окультурить, победителей и побежденных в холодной войне. Право трактовать волю народа и защищать ее принадлежит только «цивилизованным» победителям. Отсюда и нежелание даже допустить мысль о том, что жители Крыма могут действительно стремиться стать частью России, вопреки мнению западных держав, что они должны любить Украину.

Новая система мирового баланса сил, подкрепленная международным правом, не возникает в дни войн и кризисов, она вырабатывается на объединительных конференциях и встречах. Впрочем, им всегда предшествуют войны и кризисы. Современному миру нужны Хельсинки-2 или, если хотите, завершение первых Хельсинкских переговоров. Те решения работали только в специфической обстановке холодной войны, но остались лишь фигурами речи после падения Советского Союза, уничтожившего баланс в глобальной системе и сделавшего Запад их единственным интерпретатором. Ясно одно: попытка увидеть мир в черно-белых тонах никогда не сулила ни России, ни миру ничего хорошего.

И.Ю. Окунев – кандидат политических наук, заместитель декана факультета политологии МГИМО (У) МИД России.

Украина. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 27 апреля 2014 > № 1110715 Игорь Окунев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter