Всего новостей: 2653560, выбрано 1 за 0.011 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное ?
Личные списки ?
Списков нет

Рыжков Николай в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаЭлектроэнергетикавсе
Рыжков Николай в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаЭлектроэнергетикавсе
Украина > Электроэнергетика > lgz.ru, 20 апреля 2016 > № 1735295 Николай Рыжков

С атомом – только на «вы»

На вопросы «ЛГ» отвечает бывший председатель правительства СССР Николай РЫЖКОВ

Тридцать лет назад, 26 апреля 1986 года, случилась большая беда – взрыв на четвёртом реакторе Чернобыльской атомной электростанции. Эхо трагедии слышно по сей день.

– Уважаемый Николай Иванович, как сейчас вы оцениваете произошедшее в Чернобыле?

– К моменту взрыва я работал главой правительства всего полгода. Для меня эта страшная авария как для руководителя и человека стала большой проверкой, подтолкнула к переосмыслению многих привычных вещей. И для всей страны это было великое испытание. Катастрофа в конечном итоге высветила многое из того, что мы не понимали или недопонимали, показала, что мы слишком спокойно и терпимо относились к тем недостаткам, которые тогда существовали в атомной промышленности.

– Простите, Николай Иванович. Вы говорите – катастрофа. Иногда можно прочесть, что это была чуть ли не диверсия.

– Это никакая не диверсия. Это абсолютно наша, доморощенная, если так можно сказать, авария. На заседании Политбюро ЦК партии, когда спустя несколько месяцев подводили итоги, я сделал заявление, которое потом тиражировалось, что мы постепенно, но неуклонно шли к этой аварии.

Атомная промышленность была во многом закрытой сферой науки и промышленности. Многие – даже специалисты, руководители – имели о ней достаточно общее представление. Детали понимал и мог всё оценить правильно узкий круг людей. Поэтому мы считали, и я в том числе, уже даже работая в правительстве, а до этого директором завода, что всё обстоит, как того требует именно такая область производства. Мы на нашем заводе получали какие-то заказы от атомщиков. И всегда они выполнялись на самом высоком уровне, как говорится, без сучка и задоринки. Считали, что не должно быть никаких ошибок или отклонений. Если в иных случаях говорили: да ладно, можно как-то и так прожить, ничего страшного не случится, – то в атомной промышленности и при изготовлении компонентов такое непозволительно.

– Живуче у нас пресловутое русское «авось».

– Да, оно всегда нам дорого обходится. Работая в министерстве, а потом в Госплане СССР, бывая на заседаниях правительства при Алексее Николаевиче Косыгине, я удивлялся как машиностроитель, когда во время обсуждения говорилось, что на таком-то атомном объекте не могли что-то запустить из-за некачественной сварки или плохо изготовленного оборудования. Для меня, даже как для гражданского инженера, это казалось нонсенсом. Как можно допускать здесь даже малейшие погрешности?!

Постепенно, шаг за шагом ослаблялась требовательность к уровню работы в этой сфере, учащались случаи нарушения технологии, снижалось качество. Это как раз к вопросу о самой аварии.

Как известно, она произошла, когда четвёртый блок останавливали на плановый ремонт. То есть это не просто блок работал-работал и вдруг взорвался. Нет. Он останавливался на ремонт. При этом стояла очень серьёзная техническая задача. Необходимо было сократить время запуска двигателей внутреннего сгорания в случае, если вдруг на станции, при том что подача электроэнергии шла не по одному каналу, произойдёт перебой в её подаче. Этого нельзя было допустить, иначе паровой взрыв – и всё, огромная беда. Поэтому были такие предложения, чтобы в то время, когда останавливается машина, запускать двигатели внутреннего сгорания и исключить все возможные негативные последствия. Но это были больше теоретические разработки. Их надо было проверить. А проверить можно было, только когда машина реально останавливается, но ещё по инерции крутится. В этот промежуток времени эксперименты и надо было проводить.

Важнейшим событием была, таким образом, не только остановка реактора, но и проведение намеченного эксперимента.

– Да, ответственнейший момент! Требует полной сосредоточенности!

– Конечно. Но директор именно в ту ночь уехал на рыбалку. По сути, ситуация на ядерном объекте вышла из-под жёсткого контроля.

Я слушал потом записанные на «чёрный ящик», если так можно выразиться, разговоры руководителей АЭС. Один другому говорит: «Послушай, тут напечатано, что надо сделать то-то и то-то, а потом это зачёркнуто и от руки написано, что делать надо то-то и то-то. Так как делать? Чему верить?» – «Да делай вот так», – последовал быстрый ответ.

Это можно себе представить, чтобы на ходу, со слуха, решались такие важнейшие вопросы на таком рисковом объекте?! И как можно ехать в такой ситуации на какую-то рыбалку?!

Вывод прост: ответственные люди там перестали разговаривать на «вы» с таким опасным собеседником, как атомный реактор.

– Налицо разгильдяйство.

– Да, но если говорить честно, то не только это. Там произошло такое сочетание факторов, которое возможно в одном случае из миллиона. В принципе на АЭС всё проверялось, строго контролировалось, тестировалось, как говорится, и станция работала успешно, но что-то в тот роковой момент не сложилось, что-то сработало так, что объективно оценить причины, проследить всю цепочку факторов со стопроцентной надёжностью и уверенностью просто невозможно. Взрыв стёр все следы.

Для нас это было огромное потрясение. Для всей страны потрясение, для всего мира…

Нас тогда били со всех сторон очень много и сильно. Прежде всего – мол, вы всё скрывали.

– Несколько дней было молчание…

– Ничего мы не скрывали. Мы просто многого не понимали. В том числе – что говорить. Как не посеять панику. Требовалось на ходу принимать решения. Такое же впервые случилось! Хотя потом, спустя годы, я узнал, что у американцев произошло подобное, но было так засекречено, что каких-то рекомендаций, опыта, как поступать в таких ситуациях, мы не имели.

Была создана комиссия Политбюро, которую я возглавил, были мобилизованы учёные, мы к ним прислушивались. Были и военные, и медики. Все, кто необходим. На первых порах заседали по два раза в день, всё тщательно взвешивали, прежде чем действовать. Ориентировались на учёных – только они могли сказать, как, допустим, гасить взорвавшийся реактор. Например, решение применять свинец и песок не сразу пришло. Песок нашли рядом. Где брать свинец? На Украине его не было. Дали команду все составы со свинцом поворачивать на Чернобыль. Да, создали трудности ряду заводов, но уже через сутки первый свинец пришёл. Надо было во что бы то ни стало решить главную задачу.

– Тяжелейшая ситуация.

– Да. Но честно вам скажу, мне, как руководителю и правительства, и специальной комиссии, тогда легче работалось, чем когда-либо. Настолько всё было мобилизовано, с таким пониманием в стране относились к любым нашим решениям, что всё делалось беспрекословно и немедленно. У меня много раз брали интервью на эту тему, и когда я всё это потом читал или смотрел по телевизору, то только удивлялся – всё ставилось с ног на голову. Какие-то небылицы рассказывали… Да, много было горя, очень тяжело было. Но в действительности, знаете, например, какая у нас была самая тяжёлая задача? Отбиться от людей, которые желали ехать на ликвидацию аварии. Тысячи заявлений: хотим ехать! Направьте! Дайте возможность поработать там! Мы вынуждены были большинству отказывать: нет, не надо, специалистов хватает, спасибо вам!

Что-то подобное я видел и испытал только после землетрясения в Армении.

Понимаете, мы, русские, такой народ. Мы не всегда, как бы это сказать, организованные, можем что-то недоделать или вообще что-то не то делать, но когда наступает беда, всё становится совершенно по-другому. И в этом я особенно убедился во время чернобыльских событий.

Беседу вёл Владимир СУХОМЛИНОВ

Украина > Электроэнергетика > lgz.ru, 20 апреля 2016 > № 1735295 Николай Рыжков


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter