Всего новостей: 2661948, выбрано 2 за 0.010 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное ?
Личные списки ?
Списков нет

Маркедонов Сергей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаЭлектроэнергетикаАрмия, полициявсе
Россия. Украина. Сирия. Ближний Восток > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 18 июня 2017 > № 2337173 Сергей Маркедонов

Россия на Большом Кавказе: в тени Сирии и Украины

Маркедонов Сергей Мирославович — доцент кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики РГГУ, кандидат исторических наук.

Большой Кавказ: регион особого значения

В последние несколько лет политическая ситуация в Кавказском регионе вытеснена на обочину информационной повестки дня событиями вокруг Ближнего Востока и Украины. Однако, несмотря на смещение внимания экспертов и дипломатов, этот регион по-прежнему сохраняет свою стратегическую значимость.

Кавказ является своеобразным мостом между Европой и Азией. Этот регион крайне важен с точки зрения энергетической безопасности. Кавказ примыкает к Ближнему Востоку (страны региона граничат с Турцией и Ираном, двумя ключевыми игроками в нынешнем сирийском конфликте). Он также рассматривается как часть Большого черноморского региона, который является ареной конкуренции интеграционных проектов (Евросоюз и Евразийский экономический союз). И Россия, и Евросоюз, который пережил в 1990—2000-х годах несколько расширений, рассматривают Закавказье как своего «ближнего соседа». Российская ситуация — особая, поскольку в состав самой Российской Федерации входит территория Северного Кавказа, по площади превышающая размеры Грузии, Армении и Азербайджана.

И хотя сегодня основной фокус внимания специалистов по постсоветскому пространству сосредоточен на вооруженном противостоянии на юго-востоке Украины, кавказские конфликты до сих пор дают о себе знать. В первую очередь речь идет о ситуации в Нагорном Карабахе. С каждым годом там растет количество вооруженных инцидентов, а в апреле 2016 года было зафиксировано самое крупное нарушение режима прекращения огня с момента вступления в силу бессрочного Соглашения о перемирии (от 12 мая 1994 года). Имели место боестолкновения, хотя и меньшей интенсивности, в феврале 2017 года. Намного менее известно положение дел вдоль армяно-азербайджанской международно признанной границы, которая находится за пределами нагорно-карабахской «контактной линии» (в Баку и в Ереване ее называют просто «линией фронта»). Между тем вооруженные инциденты стали регулярными и там. Резкое обострение в этой части Закавказья произошло 29 декабря, в самый канун нового, 2017 года. Добавим к этому неготовность сторон к достижению компромисса и отсутствие видимого прогресса на переговорах.

В отличие от Нагорного Карабаха ситуация в Абхазии и Южной Осетии выглядит относительно спокойной. Две частично признанные республики получили военно-политические гарантии и социально-экономическую помощь со стороны России, а Грузия, несмотря на официальную риторику о восстановлении территориальной целостности как важнейшем приоритете, не предпринимает усилий по установлению своей юрисдикции над Сухуми и Цхинвали. При этом действия Южной Осетии по пограничному размежеванию (известные как «бордеризация»), поддерживаемые Москвой, вызывают у Тбилиси и Запада опасения по поводу продвижения России на собственно грузинскую территорию. Необходимо признать, что абхазский и югоосетинский выбор в пользу РФ упрочил связи Тбилиси с США, НАТО и ЕС. Правительство «Грузинской мечты» не только не пересмотрело прозападный вектор времен президентства Михаила Саакашвили, но и еще четче обозначило его. Именно оно сначала парафировало, потом подписало Договор об ассоциации с Евросоюзом, а в феврале 2017 года грузинские граждане добились права для краткосрочных въездов в страны Шенгенской зоны без визы. Положение о североатлантической интеграции как важнейшем национальном приоритете нашло отражение даже в пакете поправок к Основному закону страны, представленному в апреле 2017 года Государственной конституционной комиссией Грузии.

В настоящее время главной темой конкуренции (и конфронтации) между Россией и Западом является Украина. Однако события в этой стране и вокруг нее лишь оттенили, но не отменили того факта, что Москва, с одной стороны, и Вашингтон с Брюсселем — с другой по-прежнему рассматривают Закавказье как площадку для соперничества. Да, эти игроки готовы к кооперации в деле нагорно-карабахского урегулирования, но в то же самое время и ЕС, и США видят в Кавказе регион, способный стать энергетической альтернативой «доминированию» Москвы в деле обеспечения Европы углеводородным сырьем. Они также не принимают российских подходов к проблемам Абхазии и Южной Осетии и негативного отношения Кремля к кооперации стран региона (особенно Грузии) с НАТО. При этом для России, имеющей в своем составе семь республик Северного Кавказа, положение дел в соседних странах, по другую сторону Кавказского хребта, видится как продолжение внутриполитической повестки, особенно в сфере безопасности.

Помимо уже имеющихся проблем значительно выросла роль так называемых «фоновых факторов». Речь идет прежде всего об угрозе со стороны «Исламского государства» (ИГ). Ранее джихадистские структуры Ближнего Востока, такие как «Аль-Каида», не объявляли Кавказ сферой своих интересов или приоритетным регионом. Они боролись с «иудеями и крестоносцами» в Афганистане и Ираке. Летом 2014 года представители ИГ сделали подобное заявление: сегодня в руководстве этой структуры немало людей кавказского происхождения. Встречаются они и в рядах другой известной террористической структуры — «Джебхат ан-Нусра».

Если же говорить о влиянии украинского кризиса, то он вывел на более высокий уровень конкуренцию между европейской и евразийской интеграциями. Часть постсоветских государств выбрала подписание Соглашения о свободной торговле с Европейским Союзом, часть — вхождение в состав Евразийского экономического Союза под эгидой Москвы, а некоторые (например, Азербайджан) — балансирование между разными интеграционными векторами. При этом и те, и другие страны (Армения, Грузия, Молдова, Украина) вовлечены в неразрешенные этнополитические конфликты, а интеграционные возможности рассматриваются ими как дополнительный инструмент — среди прочего. Кризис на Украине способствовал еще большей активизации контактов между Грузией и НАТО. И хотя Тбилиси не обрел ПДЧ (План действий по членству) в альянсе, он получил в сентябре 2014 года пакет «усиленного сотрудничества» с Североатлантическим альянсом. В Крцаниси в августе 2015 года открылся совместный учебный центр для подготовки грузинских офицеров и военных из стран НАТО и государств — партнеров блока.

Евразийская интеграция Армении, соответствующая российским интересам, развивается непросто на фоне социально-экономического кризиса, санкций Запада против РФ и не всегда качественного и адекватного менеджмента крупных российских компаний, работающих в республике. Ставка армянских властей на евразийский вектор воспринимается неоднозначно и внутри Армении, где оппозиция (а также и бюрократическая фронда в структурах управления страной) говорит об отказе президента этой страны от принципов внешнеполитического комплиментаризма.

Не менее важным для интересов России является и сотрудничество Москвы с двумя частично признанными республиками (Абхазия и Южная Осетия). После того как Грузия сделала очередные шаги в направлении прозападного вектора своей внешней политики, в этих образованиях укрепились настроения в пользу наращивания сотрудничества с Россией и фактической передачи в ее руки функций безопасности, охраны границ и обороны. Однако в Абхазии это сопровождается опасениями по поводу «полной утраты суверенитета», а в Южной Осетии, напротив, недовольством по поводу нежелания Москвы повторить крымский сценарий и позволить реализоваться объединению республики с Северной Осетией под эгидой Российской Федерации.

Россия — Грузия: стратегические расхождения

на фоне тактических подвижек

Серия избирательных кампаний в Грузии в 2013—2016 годах значительно изменила внутриполитический ландшафт этой страны. Правление Михаила Саакашвили осталось в прошлом, из главы государства он фактически превратился в политического эмигранта, преследуемого у себя на родине по нескольким уголовным статьям. Как бы то ни было, а за время его правления российско-грузинские отношения достигли самой низкой отметки за все время после распада Советского Союза. Именно в период легислатуры Саакашвили Грузия разорвала дипломатические отношения с Россией, две наши страны пережили, хоть и короткое, протяженностью всего в пять дней, но открытое военное противостояние. И с признанием независимости Абхазии и Южной Осетии был создан первый после 1991 года прецедент ревизии границ между бывшими союзными республиками.

С уходом от власти третьего президента Грузии и поддерживавшей его партии «Единое национальное движение» в российско-грузинских отношениях произошли определенные изменения. Однако по большей части они носили (и продолжают носить) тактический и избирательный характер. Новые грузинские власти (представляющие партию «Грузинская мечта») сохранили приверженность стратегическим подходам прежнего руководства, то есть продолжению и укреплению интеграционных связей с НАТО и с Европейским Союзом. При этом команда «Грузинской мечты», в отличие от Саакашвили, пошла на серьезные изменения своей тактики. Стратегическая цель — вступление в НАТО и в ЕС видится ей не через лобовую конфронтацию с Россией, а через прагматизацию отношений с Москвой. К очевидным результатам этой политики следует отнести:

• купирование конфронтационной риторики и использования России в качестве фактора внутриполитической мобилизации официальными властями Грузии;

• отказ Тбилиси от поддержки северокавказских националистических движений и политического альянса с ними на основе позиционирования Грузии как «кавказской альтернативы» России;

• декларация готовности к сотрудничеству по вопросам безопасности;

• установление прямого регулярного диалога между представителями Грузии и России, свободного от постановки и обсуждения статусных споров по Абхазии и Южной Осетии (формат встреч между Григорием Карасиным и Зурабом Абашидзе).

Россия, со своей стороны, открыла рынок для грузинских товаров (алкогольная продукция, минеральная вода, цитрусовые культуры) и упростила визовый режим для грузинских перевозчиков (водителей). В начале февраля 2017 года Карасин и Абашидзе после очередной встречи заявили о готовности вернуться к договору шестилетней давности об открытии торговых коридоров между Российской Федерацией и Грузией через Абхазию и Южную Осетию. В свое время этот документ был частью российско-грузинского соглашения о вступлении России во Всемирную торговую организацию (ВТО). Процесс этот, скорее всего, не будет быстрым, ибо затрагивает интересы не только Тбилиси и Москвы, но и Еревана и Баку, а также частично признанных образований. Однако сам факт выдвижения неких конструктивных инициатив поверх имеющихся расхождений — позитивный сигнал.

Несмотря на публичную поддержку территориальной целостности Украины и осуждение «аннексии Крыма» официальный Тбилиси отказался от «привязки» своей политики к украинскому кризису.

Однако наличие таких противоречий, как статус двух частично признанных республик и различные внешнеполитические позиции относительно вовлечения НАТО и ЕС в кавказские дела («красные линии») привели к быстрой исчерпанности первичной повестки нормализации отношений между Россией и Грузией. На сегодняшний день фактически единственной темой возможной кооперации двух стран в будущем остается сотрудничество по противодействию терроризму с учетом радикализации населения в приграничном с Россией Ахметском районе Грузии (Панкиси) и вовлеченности выходцев из тамошних мест в исламистские движения в Сирии и Ираке, прежде всего в ИГ.

Нагорный Карабах: угрожающая эскалация

В последние годы, как уже было сказано, резко обострилась ситуация в зоне нагорно-карабахского конфликта. Инциденты были зафиксированы как непосредственно на линии соприкосновения сторон, так и на армяно-азербайджанской границе, в тех районах, которые в официальных документах мирного процесса («Обновленные мадридские принципы») не рассматриваются как часть этнополитического противостояния. Они стали самыми масштабными случаями нарушения режима прекращения огня за двадцать лет перемирия.

Подобная эскалация чревата серьезными угрозами. Во-первых, нарушением статус-кво и возобновлением военных действий с возможным внешним вовлечением в противостояние (учитывая стратегический характер военно-политического партнерства Баку и Анкары). Во-вторых, если атака против инфраструктуры непризнанной НКР (Нагорно-Карабахской республики) с формальной точки зрения может рассматриваться как действия против сепаратистов, то перенесение боевых действий на территорию Армении заставит задействовать механизмы Организации договора о коллективной безопасности (ОДКБ), членом которой эта республика является. Однако внутри ОДКБ такое решение, учитывая устойчивую кооперацию между Баку и Астаной, Минском и Баку, а также особые позиции в евразийской интеграции Нурсултана Назарбаева и Александра Лукашенко, скорее всего, не получит единодушной поддержки. События апреля и декабря 2016 года это недвусмысленно подтвердили. Организация не заняла четкой позиции по данному вопросу. В свою очередь, эскалация армяно-азербайджанского военного противостояния может негативно сказаться и на динамике евразийской интеграции, что потенциально является дополнительным риском для российской внешней политики.

Во многом всплеск насилия в Нагорном Карабахе и на армяно-азербайджанской границе стал следствием растущего противостояния России и стран Запада, которые в урегулировании именно этого конфликта (в отличие от грузинского) многие годы успешно принимали участие. Фактически можно говорить о попытках конфликтующих сторон «протестировать» готовность трех стран-сопредседателей Минской группы ОБСЕ (США, Франция, Россия) к совместному реагированию на вооруженные инциденты и к поддержанию общей линии на ведение переговоров и обеспечение мирного процесса в целом. Тем не менее после апрельской вспышки насилия в Карабахе и США, и Франция согласились на возобновление трехстороннего переговорного формата с участием России, Азербайджана и Армении. При этом Москва рассматривает его не как конкурентную площадку, а как дополнительный переговорный инструмент.

Армения и евразийская интеграция: обретения и издержки

В январе 2015 года Армения официально присоединилась к Евразийскому экономическому союзу (ЕАЭС). Это кавказское государство традиционно рассматривается как главный политический и военный союзник России в регионе. Армения — единственная страна Закавказья, которая входит в Организацию договора о коллективной безопасности (ОДКБ). На ее территории находится российская военная база, а российские пограничники вместе с коллегами из Армении несут охрану внешнего периметра государственной границы республики.

Однако этот тезис отражает лишь внешние контуры тех сложных процессов выбора между евроатлантической и евразийской интеграцией, которые происходят в Закавказье сегодня. Помимо них, есть существенные нюансы.

Вплоть до сентября 2013 года армянское руководство колебалось относительно того, какую линию поведения избрать. Скепсис ряда высокопоставленных чиновников (включая и бывшего премьер-министра Тиграна Саркисяна, оставившего свой пост в начале апреля нынешнего года, и ряд высокопоставленных сотрудников МИД, например, Шаварша Кочаряна) относительно Таможенного союза и евразийской интеграции объяснялся целым рядом резонов. Среди них назывались и отсутствие общей границы с Россией, и зависимость от «грузинского окна» во внешний мир, на который приходится две трети экспорта и импорта республики, и необходимость диверсифицированной внешней политики ради недопущения одностороннего усиления Баку на Западе.

По-прежнему сохраняют свою актуальность и «технические проблемы» (на самом деле имеющие большое значение для армянской внутренней политики), такие как вопрос о таможенных тарифах, не говоря уже об опасениях понести потери в связи с санкциями Запада против России. При этом критическое отношение к администрации Сержа Саргсяна его оппоненты распространяют и на Москву, обеспечивающую поддержку армянского президента. Среди политических сил этого направления можно выделить партию «Свободные демократы» и политической блок «Елк» («Выход»). Последний смог пройти в парламент на выборах в апреле 2017 года (получил чуть менее семи процентов). Возникло (на основе партии «Процветающая Армения») объединение, возглавляемое известным олигархом Гагиком Царукяном, которое выступило за необходимость преодоления подчиненного положения в отношениях с Москвой. Блок «Царукян» занял второе место на парламентских выборах, завоевав 27,35% голосов.

На фоне конституционных реформ, вызывающих в армянском социуме и политическом сообществе неоднозначные оценки, данный фактор крайне важен. И хотя по итогам выборов в Национальное собрание, ставших началом практической реализации перехода от президентской к парламентской модели правления, провластные силы одержали верх (Республиканская партия с 49,17% и федерация «Дашнакцутюн» с 6, 58% могут составить коалицию), в будущем нельзя со стопроцентной уверенностью гарантировать сохранение такого расклада. Присоединение Армении к евразийской интеграции сопровождалось скепсисом и со стороны других стратегических партнеров России. И хотя сегодня тот же Нурсултан Назарбаев снял свои претензии к членству Еревана в ЕАЭС, не исключено, что они могут пребывать какое-то время в «спящем состоянии». Однако при любом обострении нагорно-карабахского конфликта или возобновлении военных действий между Арменией и Азербайджаном казахстанская позиция может быть предельно четко артикулирована.

Азербайджан: партнерство без завышенных ожиданий

После того как Москва и Баку не смогли достичь компромисса по поводу продления срока эксплуатации Габалинской РЛС (радиолокационной станции), отношения между Россией и Азербайджаном пережили некоторый спад. Впрочем, он продолжался недолго и уже в 2013 году сменился новым подъемом.

Азербайджан, в отличие от Грузии, не ставит своей целью присоединение к НАТО. В настоящее время прикаспийская республика — член Движения неприсоединения. Будучи мусульманской страной, Азербайджан крайне настороженно относится к политике Запада по демократизации «Большого Ближнего Востока» (прежде всего это относится к перспективе возможного его втягивания в противостояние с соседним Ираном). Как следствие — интерес руководства страны к поддержанию сотрудничества с Россией.

В Баку ценят трансграничную кооперацию с Российской Федерацией по борьбе с терроризмом (страны делят общую границу по дагестанскому участку). Азербайджан и Россия имеют общие подходы к вопросу об определении статуса Каспийского моря. Страны развивают военно-техническое сотрудничество. Активные закупки со стороны Баку российского вооружения стали, по сути дела, хорошей финансовой компенсацией для Москвы за элементы прозападной ориентации в политике Азербайджана, касающейся энергетической сферы. Одновременно они показали, что Москва не является потенциальным противником Азербайджана в нагорно-карабахском конфликте, несмотря на российские гарантии безопасности для территории собственно Армении (как на двусторонней основе, так и в рамках ОДКБ). В то же время эти действия ожидаемо вызвали активное неприятие со стороны армянского общества и политических кругов. И в случае любой эскалации насилия в Нагорном Карабахе эта тема в российско-армянских отношениях непременно актуализируется. И не в пользу России.

В отличие от западных стран Москва не подвергает критике внутриполитические стандарты Азербайджана (это в особенности касается парламентских и президентских выборов). В 2016 году Россия поддержала конституционный референдум, целью которого было продление срока президентской легислатуры с пяти до семи лет и расширение полномочий главы государства, а в феврале 2017 года — назначение супруги президента Ильхама Алиева Мехрибан на пост вице-президента.

Следовательно, официальная позиция Российской Федерации является важным фактором международной легитимации политических порядков в прикаспийском государстве, что ценит и официальный Баку.

Однако двустороннее партнерство имеет и четкие пределы. Во-первых, Азербайджан стремится играть собственную партию в энергетических проектах региона, выступая партнером Запада. Во-вторых, Баку четко и последовательно поддерживает территориальную целостность как Грузии, так и Украины. В-третьих, прикаспийская республика не стремится присоединиться к евразийским интеграционным проектам, патронируемым Москвой. При этом сама Россия пытается осуществлять интеграцию, которая не напоминала бы СНГ («инструмент для цивилизованного развода»). Но до решения нагорно-карабахского конфликта совместное пребывание в одной интеграционной структуре Армении и Азербайджана способно сделать ее КПД нулевым.

Москва и частично признанные республики:

укрепление российского влияния и факторы скрытого недовольства

Укрепление прозападного внешнеполитического вектора Грузии вызвало ответную реакцию в Абхазии и в Южной Осетии. Усилились позиции сторонников еще большего углубления кооперации с Россией. В Южной Осетии на выборах президента 9 апреля 2017 года победу одержал Анатолий Бибилов, лидер партии «Единая Осетия» (а с 2014 года и спикер парламента), последовательно выступавший за вхождение его республики в состав России. Однако референдум по этому вопросу (который активно обсуждался в 2016 году) не состоялся. Вместо него параллельно с президентскими выборами прошло голосование за переименование республики. Отныне она будет называться Южная Осетия — Государство Алания. Таким образом, политический ребрендинг стал своеобразным компенсаторным механизмом за отказ от форсированной интеграции республики с Российской Федерацией. Москва всячески давала и дает понять, что в условиях жесткой конфронтации с Западом идея повторения крымского сценария не входит в число ее приоритетов. И сегодня ситуация, как в Грузии, так и на Западе, складывается так, что возвращения к ситуации 2008 года не предвидится. Риторический вопрос: стоит ли игра свеч? В этом контексте «смена бренда» становится неким символическим шагом без особых практических последствий.

Ключевыми событиями во внешнеполитической жизни Абхазии и Южной Осетии стало подписание договоров между этими республиками и Россией. Российско-абхазский Договор о союзничестве и стратегическом партнерстве был подписан 24 ноября 2014 года, а российско-югоосетинский Договор о союзничестве и интеграции —18 марта 2015 года. И хотя оба документа зафиксировали растущее военно-политическое присутствие Москвы в двух частично признанных республиках, их нельзя назвать в полной мере новой вехой. Они формально закрепили тот расклад, который обозначился в августе 2008 года, когда Москва из статуса миротворца перешла в разряд патрона и гаранта безопасности Абхазии и Южной Осетии.

Однако наряду с общими чертами эти два договора имеют свои особенности. В абхазском просматривалась следующая коллизия: противоречие между стремлением к строительству собственного национально-государственного проекта и растущей зависимостью от российской военной и финансовой помощи. Абхазская сторона стремилась подвергнуть документ ревизии с целью сохранения преференций для себя. Например, россиянам не предоставлялось право на получение абхазского гражданства, из названия документа было исключено слово «интеграция». Югоосетинская же сторона была, напротив, заинтересована в максимальной интеграции с Россией. Вплоть до вхождения в ее состав (по примеру Крыма). Эти различия объясняются фундаментальным расхождением двух проектов. Если Абхазия стремится к сохранению своей государственности (при российских военно-политических гарантиях), то Южная Осетия рассматривает независимость не как самоцель, а как переходный этап к объединению с Северной Осетией под эгидой России. При этом обе республики фактически рассматривают Грузию как пройденный этап. В политической повестке Абхазии и Южной Осетии грузинский сюжет перестал играть первостепенную роль. Он отодвинут на второй план проблемой качества независимости под российской эгидой, а также цены влияния России. Наиболее остро этот вопрос стоит в Абхазии, стремящейся сохранить определенную свободу от российского присутствия (как минимум, от прихода крупного бизнеса). Как следствие мы видим на протяжении всех последних лет жаркую внутриполитическую конкуренцию в республике. В 2014 году она завершилась досрочной отставкой президента Александра Анкваба. Но и его преемник Рауль Хаджимба с того времени находился в состоянии жесткой конкуренции с оппозицией. Лозунги с требованием его немедленной отставки были свернуты в канун новогодних торжеств в декабре 2016 года только после достижения соглашения между президентской командой и оппозиционерами о кооптации оппонентов власти в управленческие и судебные структуры. Однако оппозиция не смогла развить свое преимущество. Выборы в парламент в марте 2017 года обеспечили успех сторонникам Рауля Хаджимбы. Они стали своеобразным тестом для него как легитимного лидера. В то же время у властей, несмотря на численное преимущество, в парламенте не будет монополии. Среди депутатов-оппозиционеров мы видим таких опытных политиков, как экс-президент Александр Анкваб, а также бывший глава службы безопасности и главный конкурент Рауля Хаджимбы на президентских выборах-2014 Аслан Бжания.

В Южной Осетии свои отличия. Здесь и политики, и общественные деятели, напротив, заинтересованы в более активном прямом вовлечении Москвы в дела республики, минуя местных посредников.

Северный Кавказ: внешнеполитический срез

На сегодняшний день положение дел на Северном Кавказе выглядит неоднозначным. С одной стороны, в 2016 году впервые после 2012 года число жертв вооруженного насилия не сократилось, а выросло по сравнению с предыдущим годом на 11%. Число инцидентов осталось на прежнем уровне, но выросла доля взрывов. Однако согласно оценкам НАК (Национального антитеррористического комитета), в 2015 году на Северном Кавказе в два с половиной раза снизилось число террористических акций. Позиции официальных российских властей и представителей неправи-тельственного сектора очень часто не совпадают друг с другом. Однако по данным «Кавказского узла» (интернет-издания, специально занимающегося статистикой и мониторингом вооруженных инцидентов и соблюдения прав человека в северокавказских республиках), в 2015 году число жертв террористических инцидентов снизилось по сравнению с 2014 годом почти в два раза. Количество же самих терактов сократилось на 33%. Более того, начиная с декабря 2013 года, боевики из республик Северного Кавказа не совершали масштабных акций за пределами СКФО, подобных атакам в Волгограде или в Москве.

Многие лидеры исламистского подполья, такие как Доку Умаров или Алиасхаб Кебеков, ликвидированы, а «Имарат Кавказ» (организация, внесенная в «черные списки» не только в России, но и в США) практически прекратил свою террористическую деятельность. Однако на место этой организации вышел так называемый «Вилаят Кавказ» — структура, считающая себя подразделением «Исламского государства» и признанная последним в таковом качестве. Все крупные теракты на Кавказе, начиная с декабря 2015 года, совершены под знаменем «Вилаята».

Вооруженное насилие на Северном Кавказе не единожды рассматривалось в контексте возможных внешнеполитических угроз для России. В 1990-х—начале 2000-х годов знаковой фигурой «исламистского интернационала» на Северном Кавказе был пресловутый «черный араб» Хаттаб (Хабиб Абдул Рахман, он же Ахмед Однорукий). На Северном Кавказе «засветились» такие персонажи, связанные с «Аль-Каидой», как Абу Омар Аль-Сейф, Абу Омар Кувейтский (Абу Дзейт), Муханнад (Абу Анас). Абу Хафс Аль-Урдани, хотя и высказывал публично свои симпатии в адрес Бен Ладена, но никогда не идентифицировал себя с известной террористической сетью. Были и другие фигуры, меньшего масштаба. На сегодняшний день антироссийское движение на Северном Кавказе действует под лозунгами не этнического сепаратизма, а «чистого ислама». Уже к концу 2014 года (то есть почти за год до российской военной операции в Сирии) на Северном Кавказе ряд полевых командиров обозначили себя сторонниками «ИГ» и принесли присягу его лидеру Абу Бакру аль-Багдади. Расколы внутри северокавказского диверсионно-террористического подполья случались и ранее (например, в 2010 году Доку Умаров разошелся с некоторыми полевыми командирами из Чечни), но не распространялись за пределы региона и проходили без вмешательства мощных сил извне, хотя бы приблизительно сопоставимых с «Исламским государством». Таким образом, северокавказский фактор стал одним из триггеров (далеко не единственным) российского вмешательства в конфликт в Сирии.

«ИГ» рассматривает Россию и Запад в качестве своих противников (несмотря на все противоречия между Москвой и Вашингтоном). К сожалению, расхождения по многим проблемам (от Грузии и Украины до оценок перспектив размещения элементов американской противоракетной обороны в Европе) не позволяют двум странам, столкнувшимся с одинаковым вызовом со стороны джихадистских структур, сосредоточиться на кооперационных стратегиях. Между тем жесткое расхождение России и США объективно способствует консолидации «третьих сил» (прежде всего террористических сетей, таких как «ИГ» или «Джебхат Фатх аш-Шам», также известное как Фронт ан-Нусра), заинтересованных в ослаблении не только Запада, но и России.

Заключение

В нынешних обстоятельствах Москве крайне важно купировать риски в Кавказском регионе, что позволит ей сосредоточиться на продвижении своих интересов на Украине (где решается сегодня вопрос о перспективах европейской безопасности в целом) и в Сирии (где ставкой является участие России на правах равного партнера в международной антитеррористической коалиции).

В этом контексте крайне важными представляются недопущение критического обвала имеющихся переговорных форматов (Женевские консультации по ситуации в Грузии, Абхазии и Южной Осетии, встречи «Карасин—Абашидзе», переговоры по урегулированию нагорно-карабахского конфликта) как канала связи между участниками конфликта и всеми игроками, вовлеченными в мирный процесс, а также активизация наряду с имеющимися форматами (Минская группа ОБСЕ) трехстороннего процесса (переговоры президентов Армении, Азербайджана и России). Этот формат уже оправдал себя в 2008—2012 годах (благодаря ему удалось удержать Ереван и Баку от повторения югоосетинского сценария и даже достичь взаимных соглашений по гуманитарным вопросам). Помимо наращивания российского участия, такой формат позволил бы обратить внимание на предотвращение инцидентов вдоль международно признанной границы между Арменией и Азербайджаном.

Столь же важна диверсификация политики в отношении Абхазии и Южной Осетии, элиты которых имеют разные взгляды на перспективы своего существования. При этом координация интеграционных действий с Сухуми и Цхинвали должна вестись при четком понимании того, что у России есть свои интересы и резоны, а позиция Москвы несводима к функциям абхазского и югоосетинского лоббиста (в этом плане было бы полезно воздержаться от реализации планов «Единой Осетии» по крымскому образцу).

В ходе продвижения интеграционного проекта ЕАЭС в Армении для Москвы актуальной задачей видится выстраивание отношений со всем политическим спектром сил республики, дабы не допустить резкую поляризацию сил внутри нее из-за оценки отношений с Россией и евразийской интеграции. Конструктивные отношения с армянской оппозицией должны предотвратить превращение ее в инструмент США и Евросоюза в канун предстоящих в 2017 году парламентских и в 2018 году президентских выборов.

Думается, что выстраивание партнерства с США и их союзниками по противодействию радикальному джихадизму на Ближнем Востоке (с учетом влияния ситуации в этом регионе на Северный Кавказ) сможет также оказать позитивное воздействие на региональную безопасность. И не в последнюю очередь это может удержать разных региональных игроков от соблазна пойти по пути «разморозки конфликтов».

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2017, 6

Сергей МАРКЕДОНОВ

Россия. Украина. Сирия. Ближний Восток > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 18 июня 2017 > № 2337173 Сергей Маркедонов

Полная версия — платный доступ ?


Украина > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 12 ноября 2014 > № 1230707 Сергей Маркедонов

Признание – не догма

Пополнят ли ДНР и ЛНР ряды самопровозглашенных образований

С.М. Маркедонов – доцент кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики Российского государственного гуманитарного университета.

Резюме «Минский процесс» обозначил возможность превращения Донбасса в новый полигон для непризнанной государственности. На этом пути возможны варианты в диапазоне от Чечни и Сербской Краины до приднестровского опыта

Украинский политический кризис продолжается. Несмотря на мирный процесс, стартовавший в начале сентября, вооруженное противостояние на юго-востоке страны не прекратилось. Сохраняется и напряженность в отношениях между Россией и Западом, рассматривающих Украину в качестве своеобразного «момента истины» при формировании конфигурации постсоветского пространства на среднесрочную и долгосрочную перспективу. И хотя не разрешены базовые противоречия, которые актуализировали сегодняшний конфликт, интенсивность военного противостояния в Донбассе снизилась, активизировались различные переговорные форматы.

В этом контексте все более вероятно превращение части Донецкой и Луганской областей в территорию «замороженного конфликта», где будет развиваться новая непризнанная государственность. В настоящий момент практически невозможно прогнозировать, в каких формах она будет существовать. Будут ли это две отдельные «народные республики» (Донецкая и Луганская), провозглашенные в апреле 2014 г., или состоится их объединение? Получит ли дальнейшее развитие проект «Новороссия», выходящий по своим целям и задачам за границы сегодняшнего контроля ополченцев? Есть ли у Киева возможности ликвидировать образования, которые украинские власти называют «террористическими и сепаратистскими» анклавами? Сможет ли Москва, несмотря на санкции, поддержать республики, рассматривающие ее как гаранта их самостоятельного развития, безопасности и источник военно-политической помощи?

При ответах на поставленные вопросы придется учитывать и меняющийся международный контекст, и способность президента Украины Петра Порошенко выстроить эффективную систему государственной власти, и готовность вчерашних «военных менеджеров» из ДНР и ЛНР, закрепивших свои позиции выбрами 2 ноября, к формированию чего-то большего, чем федерация полевых командиров. Однако предварительные выводы относительно новой актуализации практик строительства непризнанных образований уже можно делать. Крайне важным представляется обсуждение возможностей, которые сегодня получили «народные республики» Донбасса.

Непризнанные государства: постсоветский опыт

Феномен непризнанной государственности не является порождением советского (или советско-югославского) распада, как об этом часто говорят. Образования, возникавшие в результате революций, различных практик национального самоопределения (которое постфактум называли освобождением) или внешнеполитических игр, но не получавшие при этом широкого или ограниченного признания своей государственности, существовали задолго до 1991 года. В таком статусе побывали даже такие европейские страны, как Франция (после Великой Французской революции), Нидерланды, Бельгия, Ирландия. Некоторое время без признания существовали РСФСР и СССР (те же США признали «новые реалии в Евразии» лишь в 1933 году). В 1949–1971 гг. в ООН была не представлена Китайская Народная Республика (КНР). Интересы Китая представляла Китайская Республика (Тайвань). Только Резолюция Генеральной Ассамблеи ООН № 2758 «Восстановление законных прав Китайской Народной Республики в Организации Объединенных Наций» от 25 октября 1971 г. изменила порядок, существовавший в течение двух десятилетий.

Однако процесс распада СССР дал впечатляющий список образований, существующих в реальности, но лишенных признания со стороны стран, входящих в ООН. На сегодняшний день сохранилась инфраструктура четырех образований де-факто (Приднестровская Молдавская Республика, Абхазия, Южная Осетия и Нагорно-Карабахская Республика), два из которых получили ограниченное признание отдельных стран. Они смогли пережить конфликты с теми государствами, к которым формально приписаны, сформировать свои органы власти, управления, силовые структуры, провести не одну избирательную кампанию. Но главное – получить легитимность от своих «непризнанных граждан».

При этом важно иметь в виду, что помимо этих образований в 90-е гг. прошлого века было предпринято несколько неудачных попыток объявления независимости, ее вооруженной защиты и внутренней институционализации (самый яркий пример – это Чеченская Республика Ичкерия на Северном Кавказе).

В августе 1990 г., еще до образования Приднестровья, на территории Молдавии была провозглашена Гагаузская Республика. Однако впоследствии Гагаузия (один из «пионеров» среди непризнанных советских образований) не вышла из состава Республики Молдова. В 1994 г. парламент Молдавии принял Закон об особом правовом статусе Гагаузии (Гагауз-Ери), наделивший регион с компактным проживанием гагаузов правами автономии. И сегодня большая часть его политических сил не выступает за отделение от «материнского» государства.

Непризнанные образования, возникшие в результате распада СССР, оказались зарифмованы с этнополитическими противоборствами. В 1992 г. в зонах грузино-осетинского и молдавско-приднестровского конфликтов достигнуто прекращение огня. В 1994 г. это удалось сделать в Абхазии и в Нагорном Карабахе, а в 1996 г. в Чечне. Однако хотя масштабные военные столкновения прекратились, политическое решение не было найдено. Конфликты (равно как и статус непризнанных образований) были «заморожены». В каких-то случаях это определялось военно-политическим балансом сил (Нагорный Карабах), в других ситуациях силовые аспекты дополнялись социально-психологическими и правовыми резонами (Чечня с ее «отложенным статусом» на 5 лет). Однако «заморозка» не могла быть долговременной, поскольку в изменении сложившегося баланса сил были заинтересованы стороны, считавшие себя проигравшими. Стремление изменить положение возникало по мере того, как желающие реванша накапливали необходимые ресурсы.

Сразу отметим: такое наращивание ресурсов и сегодня достигнуто далеко не всеми (в самом худшем положении здесь Грузия и в чуть лучшем Азербайджан). Периодически попытки изменить «замороженное состояние» предпринимали Россия в 1999–2000 гг. в Чечне, Грузия в 1998 и в 2001 гг. в Абхазии, в 2004 г. в Южной Осетии. Азербайджан в отличие от Москвы и Тбилиси сосредоточил внимание на изменении дипломатических форматов мирного урегулирования и добился неплохих результатов, если считать таковым перевод карабахского урегулирования в формат переговоров Ереван–Баку без Степанакерта. Между тем за это время, по справедливому замечанию российского политолога Дмитрия Тренина, «непризнанные республики реально приобрели все атрибуты государственности – от конституций и кабинетов министров до полиции и вооруженных сил».

В августе 2008 г. с признанием независимости Абхазии и Южной Осетии Россией создан прецедент пересмотра межреспубликанских границ как межгосударственных. После этого на территории бывшего СССР появились частично признанные государства, то есть образования, которые не являются членами ООН, но в то же время признаются как независимые государства некоторыми членами мирового сообщества. Однако помимо них непризнанными государствами по сей день остаются Нагорный Карабах и Приднестровье. Сами конфликты, упомянутые выше (включая и те случаи, где обеспечено частичное признание), не разрешены политически. Все это не может не вызывать беспокойства внешних игроков, так как споры вокруг статуса и перспектив образований с «оспоренным» (определение Гэйл Лапидус) и «подвешенным» (определение Александроса Янниса) суверенитетом грозит превращением их в очаги нестабильности.

Конечно, в своих устремлениях непризнанные республики поддерживались внешними силами, преследовавшими собственные интересы. В условиях прямого военно-политического противостояния «материнского образования» с территорией, стремящейся к сецессии, чреватого нарушением определенного баланса сил и статус-кво, внешнее вмешательство практически неизбежно. К слову сказать, данная практика не является российским ноу-хау. Взять хотя бы поддерживаемую Анкарой Турецкую Республику Северного Кипра или бывший сербский автономный край Косово, чья самостоятельность выглядела бы проблематично без прямой помощи США и стран Евросоюза.

Юго-восток Украины: новая площадка для непризнанных республик

Украинский кризис привел не только к смене власти в Киеве и новому витку противостояния между Западом и Россией, но и спровоцировал серьезный кризис политической идентичности граждан независимой Украины. Снова, как и в начале 1990-х гг., актуализировался запрос на самоопределение и формирование своей государственности, даже в тех случаях, когда состоятельность такого проекта без поддержки извне была неочевидна и даже сомнительна.

В апреле 2014 г. провозглашены Донецкая, Луганская, Харьковская, Одесская народные республики. Однако после начала АТО (антитеррористической операции, как украинские власти определили действия против сторонников самопровозглашенных образований Донбасса) до референдума о статусе непризнанных республик дошли только ДНР и ЛНР. После трагических событий 2 мая в Одессе стало ясно, что у сил пророссийского «анти-Майдана» в городе и области нет достаточных ресурсов. Что же касается сторонников Харьковской народной республики, то, по словам члена координационного совета движения Юрия Апухтина, они «не смогли согласовать вопросы» и не «сошлись в формулировках» с представителями двух донбасских республик.

В итоге референдум о статусе состоялся только в Донецкой и Луганской областях. В результате вооруженного противостояния с центральной властью (которое достигло пика в июле-августе нынешнего года) ДНР и ЛНР утратили контроль над многими населенными пунктами (Мариуполь, Славянск, Краматорск). Но эта борьба радикализировала позиции ополченцев и сделала их диалог с Киевом (несмотря на имеющиеся противоречия в их стане) намного более проблематичным. На момент подписания Минского протокола 5 сентября 2014 г. две донбасские республики контролировали территорию в 16 тыс. км², на которой проживало 4,5 млн человек. Зона контроля включала областные центры Донецк и Луганск, а также такие ключевые населенные пункты, как Новоазовск, Горловка, Макеевка.

С формально-юридической точки зрения две республики Донбасса не получили признания даже со стороны Москвы. Еще на начальной стадии конфликта президент Владимир Путин на совместной пресс-конференции с действующим председателем ОБСЕ 7 мая 2014 г. обратился к лидерам ДНР и ЛНР с просьбой перенести намеченные на 11 мая референдумы о статусе вне Украины. Реакция Москвы на волеизъявление жителей Луганской и Донецкой областей, обнародованная 12 мая 2014 г., также отличалась сдержанностью. В сообщении пресс-службы президента РФ было сказано, что Россия «с уважением относится к волеизъявлению населения Донецкой и Луганской областей и исходят из того, что практическая реализация итогов референдумов пройдет цивилизованным путем, без каких-либо рецидивов насилия, через диалог между представителями Киева, Донецка и Луганска». «В интересах налаживания такого диалога приветствуются любые посреднические усилия, в том числе по линии ОБСЕ», – отметил тогда Кремль. В этом же духе выдержаны и документы «Минского процесса», подписанные в сентябре. Более того, МИД России, традиционно критично настроенный к любым украинским инициативам, поддержал законопроект «Об особом порядке самоуправления отдельных районов Донбасса», внесенный Порошенко для рассмотрения в Верховной Раде: «Рассчитываем, что все положения закона будут ответственно выполняться. Очевидно, что попытки известных политических групп на Украине отменить его или изменить его существо вновь отбросят ситуацию к конфронтации на юго-востоке, подорвут усилия международного сообщества и здравых политиков в самой стране по нормализации». Даже выборы 2 ноября 2014 года в двух донбасских республиках Москва предпочла трактовать, как «одно из важнейших направлений Минских договоренностей», признав при этом итоги избирательной кампании в Верховную Раду Украины.

В то же самое время Россия фактически выступает военно-политическим гарантом существования ДНР и ЛНР. И без ее деятельной позиции наступление украинских войск и Национальной гвардии на Донецк и Луганск в конце августа могло бы завершиться успехом Киева. О политике России в вооруженном конфликте на территории Донбасса иной раз принято рассуждать как об иррациональных и неясных до конца действиях. Между тем подходы Москвы поддаются несложному объяснению. С одной стороны, после присоединения Крыма и нескольких волн санкций против Российской Федерации, последовавших за этим, российское руководство не заинтересовано в углублении и без того острых противоречий с Западом. Тем более что открытое присоединение территорий Восточного Донбасса (с населением, превышающим численность жителей Крыма и разрушенной в ходе многомесячных боев инфраструктурой) легло бы дополнительным бременем на бюджет (несопоставимым с косвенной поддержкой двух непризнанных республик).

С другой стороны, для Кремля не представляется возможным повторение сценария «Сербская Краина-1995», когда сепаратистские силы, ориентированные на «государство-патрона» терпят сокрушительное поражение, а их инфраструктура полностью ликвидируется. При таком итоге «государство-патрон» лишается возможности влияния на соседнюю страну и широкого международного дипломатического торга вокруг определения ее перспектив с учетом собственных интересов. Как следствие, поддержка «минского статус-кво» как лучшего из возможных вариантов.

Однако стоит обратить внимание на два момента. И протокол, и меморандум, заключенные по итогам работы «трехсторонней контактной группы» по Украине в Минске, подписаны представителями ДНР и ЛНР. Без формального признания они ответственны за реализацию условий перемирия (и за обмен пленными, и за соблюдение режима прекращения огня). Они же (а кто еще?) рассматриваются в качестве субъектов «инклюзивного национального диалога» на Украине. Определенный вклад в институционализацию двух республик вносит и сам Киев. Речь идет, в первую очередь, о проектах двух законов «Об особом порядке самоуправления отдельных районов Донбасса» и «Про недопущение преследования и наказания участников событий на территории Донецкой и Луганской области». Критики Порошенко выступали против этих инициатив неспроста, поскольку они косвенным образом (не в строго юридическом, а в политическом смысле) признали за территориями, подконтрольными двум донбасским республикам, особое положение среди других регионов Украины.

Новое Приднестровье или новый Донбасс?

Представители ДНР и ЛНР обозначили в качестве «своих» территорий не нынешнюю конфигурацию, а Луганскую и Донецкую области целиком (проект же «Новороссия» и этим не ограничивается). Однако, как известно, политика – это искусство возможного. К слову сказать, другие непризнанные образования стоят перед той же проблемой, когда заявленная ими территория и реальный контроль над ней не совпадают. Так в ходе военных столкновений с Азербайджаном в начале 1990-х гг. Нагорный Карабах потерял контроль над Шаумяновским районом. Южная Осетия до августа 2008 г. не контролировала села так называемого «Лиахвского коридора» и Ахалгорский район, а Абхазия – Кодорское ущелье (обеспечение безопасности и интеграция Гальского района, и в особенности, паспортизация и предоставление гражданства грузинскому населению этой территории до сих пор остается острой проблемой для Сухуми).

Нынешний кризис вокруг Украины далек от разрешения. Ситуация может качнуться в ту или иную сторону в зависимости от широчайшего спектра проблем (энергетика, противостояние Запада и России, отношения Киева и Москвы, кампания по выборам в Верховную Раду, противоречия внутри украинских элит и многое другое). Однако если процесс деэскалации, начатый в Минске, с трудом, но будет реализовываться, у ДНР и ЛНР появляется реальная возможность на выстраивание своей де-факто государственности. Хотя бы в имеющихся сегодня территориальных форматах.

Никаких гарантий, что этот процесс пройдет успешно не существует. Во-первых, среди украинских политиков независимо от их партийной принадлежности существует консенсус относительно территориальной целостности страны. Даже по поводу статуса Крыма, что уж говорить о Донбассе. «Нам для того нужен режим прекращения огня как можно дольше, чтобы получить и свои высокоточные приборы, и военную и финансовую помощь Запада», – заявил Юрий Луценко. Оценки советника президента Порошенко, сделанные им за несколько дней до выборов в Верховную Раду, конечно же, необходимо рассматривать с поправкой на жесткую избирательную кампанию в условиях вооруженного конфликта. Тем не менее, данный подход сегодня является ведущим в украинском внутреннем дискурсе. И в этой связи сценарий силового изменения «минского статус-кво» более чем реален. Он может проходить либо в формате «Сербской Краины» (удача для центральной власти и провал двух непризнанных республик), либо по лекалам югоосетинской авантюры Михаила Саакашвили, которая привела к признанию бывшей грузинской автономии и провалу политики «собирания страны».

Однако, помимо фактора Киева и поддержки украинской территориальной целостности Западом важны внутриполитические реалии. Именно они обеспечили выживание Абхазии, Приднестровья или Южной Осетии, и, напротив, стали препонами для развития ичкерийского национально-государственного проекта.

Говоря о внутренних ресурсах для развития, следует отметить, что по численности населения и по территории две республики Донбасса превышают любое из имеющихся де-факто образований постсоветского пространства. Для сравнения, площадь Приднестровья составляет 4 163 кв. км, а численность населения там оценивается в 555 тыс. человек. В Абхазии на площади 8,7 тыс. кв.км проживает около 243 тыс.человек (грузинские статистики дают цифру 178 тыс. человек). Южная Осетия –

это 3,84 тыс. кв. км и различные оценки численности населения – от 8 до 72 тыс. человек. Нагорный Карабах имеет более сложную политико-географическую конфигурацию из-за оккупации пяти районов целиком и двух частично за пределами бывшей Нагорно-Карабахской автономной области и утратой некоторых частей своей «заявленной территории». Но его население оценивается в 137 737 человек.

Донбасские образования сегодня стало модно сравнивать с Приднестровьем. По словам Эрика Ливни и Тома Коупа, они «были добывающими и промышленными центрами своих метрополий, обладали похожим человеческим капиталом и ресурсной базой. В советском плановом хозяйстве им отводилась роль производственных центров, притягивавших внутреннюю миграцию из числа (преимущественно русских) инженеров, техников, шахтеров, металлургов. Это наследие дает им преимущество по сравнению с тремя крошечными этническими анклавами на Кавказе, которые исторически сосредотачивались на туризме (Абхазия) и сельском хозяйстве (Южная Осетия и Карабах)». Но если не брать за основу некоторые внешние сходства, существуют и принципиальные различия. У истоков приднестровского проекта стояли производственники («красные директора»), имевшие значительный управленческий опыт не только на региональном, но и на общесоюзном уровне (не говоря уже про депутатство в Верховном совете Молдавии). До распада СССР будущие лидеры Приднестровской Молдавской республики уже имели за плечами два года политической борьбы, которая позволила кристаллизовать идеологию и приоритеты (вопрос о языке, сохранении Советского Союза, а после его распада – отношений с Россией и Украиной, нахождении 14-й армии на Днестре). Но даже по сравнению с Крымом, где движение за присоединение к РФ возглавили лидеры, сделавшие успешную политическую или бизнес-карьеру в период украинской независимости (Сергей Аксенов, Алексей Чалый, Владимир Константинов) на Донбассе дефицит опытных кадров. На первые роли здесь вышли те, кто был в тени или на вторых ролях, маргиналы, оттесненные представителями Партии регионов. То есть теми, кто многие годы успешно конвертировал свою «пророссийскую позицию» в лояльность Киеву и кто в течение последних нескольких лет до «второго Майдана» представлял всю Украину целиком.

В отличие от Абхазии, Южной Осетии и Нагорного Карабаха в вооруженном конфликте на Донбассе отсутствует четко выраженный этнический момент. И русские, и украинцы есть по обе стороны баррикад. Но даже фактор территориальной консолидации, работающий при отсутствии четких этнических разделительных линий в Приднестровье (где вокруг проекта ПМР объединялись в разное время и русский Игорь Смирнов, и украинец Евгений Шевчук, и молдаванин Григорий Маракуца), в Донбассе не стоит переоценивать. Выходцы из этого региона есть как в рядах ополчения, так и среди украинских добровольческих батальонов и Национальной гвардии. Население Донбасса расколото относительно видения перспектив как региона, так и Украины в целом. При этом за донбасские республики воевали не только граждане России, но и выходцы из других областей Украины, недовольные «вторым Майданом» и политикой новой власти. Стоит также отметить и пассивность значительной части населения, готовой к поддержке того, кто в итоге окажется сильнее.

Между тем де-факто государство – это не только опыт конфликта и военно-полевого менеджмента, но и навыки его укрощения в тот момент, когда необходимо консолидировать власть и повернуть народную стихию к рутинной работе (как это было в Нагорном Карабахе в период президентства Аркадия Гукасяна). Иначе на выходе получается «федерация полевых командиров» в ее ичкерийском формате. Следовательно, без привлечения «специалистов» (включая и бывшую региональную и местную бюрократию) не получится, поскольку на одной героике экономические и социальные проблемы не решишь, а всякая слава имеет тенденцию уменьшаться при столкновении с повседневными заботами. И приднестровский проект, и национально-государственное строительство в непризнанных образованиях Закавказья сопровождались и выстраиванием собственной «исторической политики» (в которой помогали профессиональные историки, журналисты, политологи), а также собственных экономических стратегий. Вопреки стереотипам, позиция Москвы далеко не всегда была в пользу поддержки непризнанной государственности (особенно в 1990-х начале 2000-х гг. на фоне конфликта в Чечне) и де-факто образования полагались во многом на собственные рецепты выживания и мобилизации ресурсов.

Не стоит забывать, что выстраивание институтов ДНР и ЛНР будет начинаться в условиях де-факто разделенного Донбасса и раскола в умонастроениях его жителей. В этом контексте сила примера в выборе лояльностей станет крайне важным фактором. Не зря многие украинские эксперты, не склонные к шапкозакидательству и показному патриотизму, предлагают отпустить Восточный Донбасс в «свободное плавание», показав ему некий позитивный пример. Понятное дело, с позитивом на сегодняшней Украине явный дефицит, а апелляция к опыту Западной Германии 1949–1989 гг. выглядит необоснованной натяжкой. Но здравое зерно в данных рассуждениях имеется. Без своей элиты на одной лишь военно-политической поддержке Москвы привлекательного образа не построить и «вторым Приднестровьем» не стать. И в этом плане популярные ныне эгалитарные идеи и некое демонстративное пренебрежение «умниками» (которые отождествляются с настроениями в пользу Киева и Запада) требуют, как минимум, значительной корректировки. Многие эксперты справедливо отмечают, что подобная политика оттолкнула от лидеров Донбасса многих потенциальных союзников. Это и профессорско-преподавательский состав вузов, недовольный украинизацией и не согласный с победой «второго Майдана», и бизнес (отпугиваемый постоянными разговорами руководства ДНР и ЛНР о «национализации» и необходимости «раскошелиться для народа»), и управленцы, изначально готовые «подняться против переворота в Киеве». Очевидно, что без поддержки этих групп трудно наладить текущую работу, сохранить элементарный порядок и сделать заявку на альтернативу украинскому государственному проекту. Что, кстати, отчасти удавалось и удается Приднестровью при сравнении с Молдавией. Неслучайно даже такой известный критик российской политики и приднестровской «квазигосударственности», как Оазу Нантой, в интервью Международной кризисной группе заявил, что «не столько силен приднестровский сепаратизм, сколько слаба молдавская государственность».

Сила или слабость украинской власти станет не менее важным фактором для развития ДНР и ЛНР. В данном случае речь идет не о жесткой военной силе. В случае украинских успехов на ниве экономического реформирования, национального строительства, минимизации коррупции, достижения более высоких стандартов жизни (какими бы труднодостижимыми ни казались эти цели) властям двух непризнанных республик будет трудно поддерживать идеи о пользе «затягивания поясов» и необходимости мобилизации перед лицом угрозы Киева. Хотя бы в силу того, что эксплуатировать этнический фактор, который используется в Закавказье, для них проблематично.

Таким образом, «минский процесс», вызванный невозможностью украинского блицкрига – с одной стороны, и неготовностью Москвы к признанию ДНР и ЛНР, а также к мультипликации крымского опыта на юго-востоке Украины – с другой, обозначил возможность превращения Донбасса в новый полигон для непризнанной государственности. Траектория развития двух республик этого региона еще формируется, в ней много сложных переменных, требующих качественного решения. Но уже очевидно: чтобы с самопровозглашенными республиками стали всерьез считаться (вопрос о признании в данном случае не так уж принципиален) нужна эффективная работа по выстраиванию властных институтов. Перед ними также стоит задача преодоления всесилия полевых командиров, налаживания хозяйственной деятельности и формирования элиты, понимающей (при всей ограниченности ресурсов и возможностей) свои перспективы. На этом пути возможны варианты в диапазоне от Чечни и Сербской Краины до приднестровского опыта. Или формированию уникальной донбасской модели.

Украина > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 12 ноября 2014 > № 1230707 Сергей Маркедонов

Полная версия — платный доступ ?


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter