Всего новостей: 2653560, выбрано 2 за 0.840 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное ?
Личные списки ?
Списков нет

Минасян Сергей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Минасян Сергей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикавсе
Украина > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 12 ноября 2014 > № 1230713 Сергей Минасян

Последняя постсоветская война

Военно-политическое измерение украинского конфликта

Сергей Минасян - доктор политических наук, заместитель директора Института Кавказа (г. Ереван).

Резюме Украинский кризис напоминает войны позднего европейского феодализма с их частными армиями из разномастных ландскнехтов, наемников и отставных военных самой различной этнической, идеологической и социальной принадлежности

Профессиональным военным, историкам, конфликтологам, специалистам по международным отношениям еще предстоит детально проанализировать обстоятельства украинского кризиса. Однако уже сейчас можно выявить его важнейшие военно-политические и военно-технические особенности и влияние на аналогичные вооруженные конфликты, особенно на постсоветском пространстве.

Война, «гибридная» во всем?

«Вполне благополучное государство за считанные месяцы и даже дни может превратиться в арену ожесточенной вооруженной борьбы, стать жертвой иностранной интервенции, погрузиться в пучину хаоса, гуманитарной катастрофы и гражданской войны». Это выдержка из научного доклада начальника Генерального штаба ВС России генерала армии Валерия Герасимова на собрании Академии военных наук в феврале 2013 года. Фактически еще за год до операции в Крыму и последующих событий главный российский военачальник почти пророчески представил то, что случилось на Украине.

Генерал Герасимов отметил особенности будущих вооруженных конфликтов, напрямую перекликающиеся с событиями в Крыму и на юго-востоке Украины. «Акцент используемых методов противоборства смещается в сторону широкого применения политических, экономических, информационных, гуманитарных и других невоенных мер, реализуемых с задействованием протестного потенциала населения. Все это дополняется военными мерами скрытого характера, в том числе реализацией мероприятий информационного противоборства и действиями сил специальных операций. К открытому применению силы зачастую под видом миротворческой деятельности и кризисного реагирования переходят только на каком-то этапе, в основном для достижения окончательного успеха в конфликте». Чем не сюжет из новейшей истории постсоветского пространства или процессов на Ближнем Востоке?

Доклад начальника российского Генштаба вплоть до начала операции в Крыму привлек внимание лишь немногих военных экспертов. Но после известных событий он стал широко цитироваться, особенно в западной печати, выступая удобным аргументом, позволяющим причислить украинский кризис к так называемым «гибридным войнам», сочетающим политические, экономические, информационно-пропагандистские (формально невоенные) меры с дозированными и/или скрытными действиями военного характера. Военная составляющая «гибридных войн» преимущественно реализуется силами специального назначения и элитными подразделениями или же, наоборот, иррегулярными, «квазигосударственными» или частными вооруженными формированиями.

При этом надо подчеркнуть, что концепция «гибридной» («нелинейной», «асимметричной», «неконвенциональной») войны – не изобретение генерала Герасимова или исключительно российская военная разработка. Концепция «гибридных войн» в последние годы достаточно активно разрабатывалась и на Западе, просто именно России удалось апробировать ее в таких масштабах.

Впрочем, вряд ли можно предполагать, что российский Генштаб реально готовил взятие Крыма, а тем более последующие события на юго-востоке Украины еще в феврале 2013 года. Даже если в недрах его Главного оперативного управления конвертик с надписью «Крым» лежал по соседству с планом реагирования на возобновление боевых действий в Карабахе или на гипотетический кризис в Арктике. Такова специфика работы военных профессионалов. Если они хорошо знают свое дело, то пытаются приспособиться к новым видам и формам войн и вооруженных конфликтов на самых различных театрах военных действий. Однако обычно генералы готовятся к прошедшей войне. Но это в лучшем случае – в худшем лишь к парадам и бюджетным баталиям.

К примеру, готовься почти четверть века украинские генералы хотя бы к прошедшим войнам (чему их учили еще в советских военных училищах и академиях), то они все равно не нашли ответа на «гибридные» или асимметричные операции в Крыму или осаде Славянска весной 2014 года. Но к широкомасштабной «антитеррористической операции» (или гражданской войне, в зависимости от политических пристрастий) против пророссийских ополченцев ЛНР/ДНР украинская армия была бы готова намного лучше. Ведь примерно с конца июня, возобновившись после инаугурации Порошенко, АТО по своему характеру фактически приобрела характер классических боевых действий, т.е. того, чему хотя бы в теории учили нынешних украинских генералов или полковников в советских или уже «незалежных» военных училищах.

Украинский кризис как исключительно «гибридную войну» корректно рассматривать применительно лишь к первому этапу его военной фазы: операции в Крыму и действиям Стрелкова-Гиркина в апреле-июне на Донбассе. Далее масштабы стали другими. «Гибридная война» комбинировалась с почти рутинными войсковыми операциями и существенным даже по мировым меркам использованием бронетехники и артиллерии, хотя и с относительно небольшим вовлечением авиации.

Одна из особенностей украинского конфликта – его беспрецедентно быстрая эскалация. Буквально за несколько недель операция специального назначения российских войск в Крыму переросла, через акции гражданского неповиновения на юго-востоке Украине, в локальную полурегулярную операцию на северо-западе Донбасса (осада Славянска и окрестностей). Затем вооруженный конфликт вылился в масштабные бои между регулярной украинской армией и полупартизанскими отрядами ДНР/ЛНР. Наконец, уже в середине августа произошло практически нескрываемое вовлечение регулярных российских войск, которые силами нескольких мотострелковых и воздушно-десантных батальонных тактических групп окружили южную группировку украинских войск в Донбассе с катастрофическими для ВСУ последствиями (Иловайский котел). А это уже что-то большее, чем «гибридная война».

Во многом украинский кризис повторял специфические и концептуальные особенности развития предыдущих постсоветских конфликтов 1990-х и 2000-х годов. Однако, учитывая масштабное военно-техническое вовлечение российской армии, он стал событием глобального значения и фактически поводом для начала новой (или «квази») холодной войны.

Кадры с мест сражений на полях Луганска или городских боев в Донбассе создают ощущение машины времени, напоминая о «позднесоветских» и «раннепостсоветских» политических процессах конца 1980-х – начала 1990-х годов. Спустя четверть века на Украине по обе стороны линии фронта вновь появляется знакомый по большинству постсоветских этнополитических конфликтов образ боевика-добровольца, зачастую сочетавшего высокую степень идеологизированной и националистической мотивации с не вполне чистой личной биографией и нескрываемыми бизнес-интересами. Феномен днепропетровского губернатора Игоря Коломойского, которому приписывают укомплектование и содержание нескольких украинских добровольческих батальонов, или российского олигарха Константина Малофеева, фактически оплатившего апрельский рейд Стрелкова-Гиркина на Славянск, являются лишь наиболее яркими примерами.

Более того, украинский кризис чем-то напоминает войны позднеевропейского феодализма с их частными армиями из разномастных ландскнехтов, наемников и отставных военных самой различной этнической, идеологической и социальной принадлежности. Как и тогда, военная логика конфликта порой подменяется соображениями иного, в первую очередь политического, а также репутационного и пропагандистского порядка, превращаясь в некую «асфальтную войну» за дороги и города или кабинетные игры на картах. Таковым, к примеру, было стремление украинских войск в июне-июле взять Донбасс и Луганск в огромные клещи вдоль российско-украинской границы, чтобы прервать снабжение ополченцев оружием и припасами из России. Эта операция была инициирована не столько украинским Генштабом, понимавшим военные и ресурсные ограничения армии для реализации столь масштабной операции, сколько политическим видением нового руководства страны. Ее результатом стало двойное окружение украинских войск вдоль границ с Россией и образование так называемого «Южного котла» в районе Амвросиевки. Тем самым украинцы повторили ошибку грузин в августе 2008 г., когда военная целесообразность обхода Цхинвали и стремительного прорыва на север с целью блокады Рокского туннеля были принесены в жертву политическим соображениям и желаниям Михаила Саакашвили быстрее водрузить грузинский флаг в столице Южной Осетии.

В условиях отсутствия сплошной линии фронта и четкой идентификации не/лояльности местного населения для конфликтующих сторон важнее становилось уже не столько разгромить противника, сколько поднять знамя в том или ином «ключевом» населенном пункте. Обычно это происходило после долгой и кровопролитной осады, например, Славянска, или штурма Луганска и Иловайска, или же продолжительных попыток пророссийского ополчения овладеть Донецким аэропортом. А затем участники АТО нередко были вынуждены покинуть занятый пункт, чтобы не оказаться в окружении, как это случилось под Иловайском в конце августа.

«Позднефеодальная» стилистика, когда наиболее боеспособными силами являются иррегулярные добровольческие формирования романтиков-националистов или частные отряды олигархов или криминальных авторитетов, не является спецификой украинского конфликта. На постсоветском пространстве у Гиркина, Коломойского и Малофеева были предшественники. Например, известный грузинский криминальный авторитет Джаба Иоселиани. Со своей военизированной структурой «Мхедриони» – важнейшим актором гражданской войны в Грузии в 1991–1992 гг. и грузино-абхазского конфликта 1992–1993 гг. – он был едва ли не главной политической фигурой Грузии начала 1990-х гг., пока Эдуард Шеварднадзе постепенно не прибрал к рукам все нити управления страной. Аналогичный пример – бывший премьер-министр Азербайджана Сурет Гусейнов. До карабахского конфликта он служил директором фабрики по обработке шерсти, а с началом боевых действий на свои средства сформировал мотострелковый полк и даже стал командиром корпуса на начальном этапе войны в Карабахе.

Впрочем, важное отличие украинского кризиса – то, что первоначально этнополитическая компонента в нем не превалировала, хотя уже весной 2014 г. налицо было идейное и идеологическое противостояние антироссийски настроенных жителей западной и центральной Украины и русскоязычных жителей Донбасса. Евромайдан стал благоприятной почвой для зарождения на Востоке повстанческого движения скорее в политическом и идеологическом смысле, а не в этнокультурном. Основными факторами оказались фрагментация государства и силовых структур, насильственная смена режима, чувство страха и фрустрация от потери выходцами с Востока традиционных рычагов в Киеве и во всей Украине, депрессивные социальные условия. Одновременно по схожим причинам шло формирование вооруженных добровольческих отрядов и на стороне новой украинской власти (преимущественно из-за паралича прежних силовых структур), и укомплектование ими батальонов Национальной гвардии.

«Гибридной войной» (или асимметричным конфликтом, смотря какую терминологию предпочитают использовать исследователи) кризис на Украине явился не только и не столько в силу комбинации скрытых форм ведения боевых действий – вовлечения спецназа или элитных подразделений ВС РФ при поддержке добровольцев и иррегулярных подразделений из лояльного местного населения и бывших сотрудников силовых структур, которые противостояли украинским добровольческим батальонам и регулярной украинской армии. Динамика развития конфликта с самого начала демонстрировала как ресурсную, так и статусную асимметрию участников и вовлеченных сторон: Запад и Украина против России, обвиняющие друг друга в нелегитимности новое центральное правительство и власти ДНР/ЛНР, и т.д. Статусно-ресурсная асимметрия – это вообще одна из особенностей практически всех постсоветских конфликтов.

Ну и наконец, если рассматривать украинский кризис в военно-политических категориях глобального масштаба (равно как в устоявшемся широком общественном восприятии), то это скорее уже не «гибридная», а так называемая proxy или периферийная война (другое употребляемое название – «война по доверенности») между геополитическими центрами. В этом смысле украинский кризис в лучших традициях холодной войны является полем глобального противоборства ядерных сверхдержав – России и США. С учетом фактора взаимного ядерного сдерживания, не позволяющего двум державам столкнуться в прямом военном противоборстве, нынешний конфликт имеет все основания войти в историю как очередная периферийная война, подобно войнам в Корее, Вьетнаме, Афганистане и на Ближнем Востоке. Впрочем, надо также учесть, что в случае с украинским кризисом мотивация России для вовлечения в конфликт существенно больше, чем Соединенных Штатов и стран ЕС, так как Украина воспринимается Москвой как сфера жизненно важных интересов.

Военно-техническая составляющая

По характеру и методам силового противоборства украинский конфликт был «гибридным» как концептуально, так и в чисто военной и военно-технической сферах. Достижения военно-технической мысли последних двух десятилетий – беспилотники, цифровые системы связи, целеуказания и контроля, современные компактные противотанковые и зенитные ракетные комплексы соседствовали с громоздкими бронетанковыми и механизированными подразделениями, плотно насыщенными артиллерией самого различного назначения и калибров (как во время противостояния ОВД и НАТО конца 1980-х гг.).

Это вполне объяснимо: на момент распада Советского Союза Украина с дислоцированными на ее территории стратегическими вооружениями обладала третьим в мире ядерным (после Соединенных Штатов и России) и четвертым конвенциональным военном потенциалом (после США, России и Китая). В составе трех бывших советских военных округов на Украине насчитывалось около 6500 танков, десятки тысяч БМП, БТР, артиллерийских систем, 1100 боевых самолетов. Даже через двадцать лет, после массовой распродажи Украиной по всему миру своей военной техники, ее количество все еще впечатляло. На начало 2014 г. в войсках было около 700 единиц выпускавшихся на Харьковском танковом заводе и по этой причине выбранных в качестве основного танка украинской армии Т-64 различных моделей и десяток новых «постсоветских» Т-84У «Оплот» (а также законсервированных на базах хранения порядка 2500 Т-64, Т-80, Т-72 и танков старых моделей), свыше 2500 БМП и БТР и свыше 2000 артиллерийских систем (почти столько же хранилось на складах). По сравнению со многими постсоветскими конфликтами стороны были лучше оснащены бронетехникой и артиллерией.

С украинской стороны в боях принимала участие преимущественно военная техника и вооружение (ВВТ) в лучшем случае выпуска начала 1990-х гг., существенную часть которых составляла техника бывших соединений Советской Армии в Восточной Европе, после распада ОВД частично выведенная на Украину. Например, такого рода базой хранения был Артемовск в Донецкой области, куда в начале 1990-х гг. была передислоцирована развернутая мотострелковая дивизия из Венгрии, насчитывающая свыше 220 танков и сотни единиц БМП, БТР и артиллерийских систем. Однако в боях на стороне украинской армии принимали участие раритетные БРДМ-2, БТР-60ПБ, артиллерийские системы Д-30 и Д-20 и иная техника 1960-х и даже 1950-х годов.

Небольшое исключение составляла разработанная или произведенная на предприятиях украинского ВПК уже в постсоветское время военная техника (БТР-3 и БТР-4, танки Т-64БМ «Булат» и Т-84У «Оплот», некоторые виды стрелкового вооружения, противотанковых ракетных установок и гранатометов), являвшаяся модернизацией советских предшественников. Лишь к концу лета на вооружении украинской армии и отрядов Национальной гвардии наряду с импровизированными бронеавтомобилями собственного производства появились современные беспилотники, системы связи, радиоэлектронной борьбы (РЭБ) и целеуказания, а также легкое и стрелковое оружие западного производства.

В начальный период конфликта ополченцы также были вооружены в основном оружием советского производства из военных гарнизонов украинской армии на юго-востоке или поставленным с российских военных складов. Примечательно, что вплоть до середины лета из России по очевидным причинам поставлялось вооружение и военная техника преимущественно тех образцов, которые имелись у украинской армии (например, давно снятые с вооружения российской армии и находящиеся на складах Т-64 – основные танки украинской армии). Однако по мере эскалации конфликта у ополченцев появляются новые образцы современного российского вооружения, например, противотанковые и зенитные установки, гранатометы, бронетехника. С учетом последующего вовлечения армейских подразделений впервые в боевых действиях на Украине были использованы модернизированные российские танки Т-72Б3 и даже Т-90С, реактивные системы залпового огня «Смерч» и «Торнадо-Г», БТР-82А и «Тигр», некоторые другие виды ВВТ.

Защита и мобильность бронетехники советского производства (как и ее модернизированных аналогов), предназначенной для ведения массовых боевых действий в условиях противостояния НАТО и ОВД на центральноевропейском театре, оказались недостаточно эффективными в условиях применения современных противотанковых боеприпасов. По предварительным оценкам, потери бронетехники с украинской стороны составили свыше 100 танков и 200 БМП, БТР и других боевых бронированных машин (ББМ), а также около 80 артиллерийских орудий и РСЗО. Примерно две трети составили безвозвратные потери ВВТ. Не менее серьезными были потери бронетехники и артиллерии у ополченцев и поддерживающих их российских войск.

На этом фоне для украинской стороны серьезную значимость приобретали вопросы логистики и снабжения, особенно ремонт и восстановление военной техники. Несмотря на доставшиеся еще с советских времен крупнейшие производственные мощности по ремонту и производству практически всех видов военной техники, состояние ВПК Украины на начало 2014 г. ненамного отличалось от состояния украинской армии. Лишь к моменту заключения осеннего перемирия украинский ВПК оказался в состоянии не только проводить ремонт и восстановление, но и выпускать мелкими партиями новые образцы ВВТ. У ополченцев была только одна сложность в снабжении – политическая. Частота и объем поставок из так называемого «Военторга» полностью зависели от политических подходов Москвы к развитию ситуации на юго-востоке. Однако когда ВВТ на Донбасс поставлялось, то уже в объемах, вполне достаточных для противодействия украинской армии и отрядам Национальной гвардии.

По уровню использования авиации украинский кризис хотя и превосходил большинство постсоветских конфликтов (в частности абхазский, карабахский, приднестровский), но существенно уступал операции НАТО в Косово в 1999 г. и действиям российской авиации в двух чеченских войнах и августовском конфликте 2008 г. с Грузией. В первую очередь это объяснялось низким уровнем боеготовности и технического состояния украинских ВВС, а также значительными потерями украинской авиации. К началу 2014 г. в строевом составе украинских ВВС насчитывалось 170–180 боевых самолетов (примерно столько же находилось на складах и на консервации). ВВС Украины включали около 80 истребителей МиГ-29 (при этом 46 МиГ-29 базировались в Крыму, были захвачены российскими войсками в марте и впоследствии возвращены в разукомплектованном состоянии), и только четверть из них оставалась в рабочем состоянии. Из примерно 24 истребителей-перехватчиков Су-27 только несколько машин могли подняться в воздух. Аналогичная ситуация и с насчитывающими до 36 машин бомбардировщиками Су-24. Штурмовая авиация была в несколько лучшем состоянии, располагая примерно двумя десятками боеспособных самолетов Су-25. Однако именно Су-25, активно применявшиеся против наземных целей, и понесли наибольшие потери: сбито или потеряно в результате аварий семь или восемь штурмовиков. ВВС Украины потеряли также как минимум один или два бомбардировщика Су-24, два истребителя МиГ-29, один истребитель Су-27, один разведывательный самолет Ан-30, один военно-транспортный Ан-26, а также сбитый над Луганским аэропортом военно-транспортный самолет Ил-76 с десантниками на борту.

Начиная с боев под Славянском, с конца апреля – начала мая было сбито до восьми ударных вертолетов Ми-24 различных моделей и примерно такое же число транспортно-десантных Ми-8. Плотная насыщенность ополченцев ПЗРК и малокалиберными зенитно-артиллерийскими системами привела к большим потерям среди армейской авиации Украины. Во второй половине лета украинские Ми-24 уже почти не принимали участия в боевых действиях, подтвердив высокую уязвимость вертолетов данного семейства в локальных конфликтах. Например, из 12 вертолетов Ми-35М (последняя модификация Ми-24), поставленных с октября 2013 г. Россией в Ирак, уже к октябрю 2014 г. боевиками т.н. Исламского государства с использованием ПЗРК было сбито две машины.

Украинский кризис, как и другие локальные конфликты последних десятилетий, доказывает ограниченную эффективность боевой авиации (даже если она имеет абсолютное превосходство в воздухе) против полурегулярных отрядов, оснащенных переносными зенитно-ракетными комплексами (ПЗРК) и зенитной артиллерией. Одним из наглядных примеров была операция Израиля в Ливане летом 2006 года. Сильнейшие на всем Ближнем Востоке израильские ВВС, располагающие современными боевыми самолетами с системами высокоточного оружия (ВТО), так и не смогли сломить сопротивление бойцов ливанской «Хезболла», оснащенных ПЗРК. Однако в ходе боев на юго-востоке Украины в середине июля 2014 г. на вооружении ополченцев появились уже не только ПЗРК, но и зенитные комплексы ближней («Стрела-10», «Оса») и даже средней дальности (известные по истории с малайзийским «Боингом» ЗРК «Бук-М1»).

В отличие от операций авиации США и стран НАТО на Ближнем Востоке и Балканах, в ходе украинского кризиса практически не использовалось высокотехнологическое оружие (ВТО), почти отсутствующее у ВСУ и лишь в небольших количествах имеющееся у российской армии. В предыдущих случаях имело место противостояние высокотехнологичных армий с технически отсталым и политически изолированным противником, и т.н. «дистанционная война» с использованием ВТО достаточно быстро и эффективно достигала своей цели. Однако на юго-востоке Украины сталкивались находящиеся примерно на одинаковом технологичном уровне противники, военные организации которых отличались лишь размерами, степенью боеготовности и боеспособности имеющегося у них вооружения, что не позволяет говорить о «дистанционной» или «бесконтактной» войне.

Даже эффективность использования украинской стороной тактических ракетных комплексов «Точка-У», с достаточно высокой точностью и дальностью стрельбы до 120 км, эксперты оценивают неоднозначно. Опыт применения ракетных комплексов «Точка-У» российской армией в Чечне и против Грузии в августе 2008 г., а также в ходе гражданской войны в Йемене, или же оперативно-тактических систем «Скад» (с большей дальностью, но худшей точностью стрельбы) на Ближнем Востоке показывает, что эти ракетные системы остаются скорее военно-политическим средством сдерживания, а не реальным инструментом «дистанционной войны».

В украинском конфликте подтвердилась значимость традиционной артиллерии (особенно самоходной) и реактивных систем залпового огня (РСЗО), выступавших в качестве основного средства огневого поражения. Наибольшие потери стороны понесли именно от действия артиллерии. Особенно эффективно она действовала в ходе огневых налетов на находящиеся на марше колонны боевой техники или полевые лагеря противника. Новым словом для постсоветских конфликтов стало активное использование для наведения и корректировки артиллерийского огня современных цифровых систем разведки и целеуказания, а также беспилотных летательных аппаратов в режиме реального времени. Высокую эффективность продемонстрировали крупнокалиберные системы залпового огня «Смерч» и «Ураган», равно как уже давно ставшие одним из символов локальных конфликтов на постсоветском пространстве 122-мм РСЗО «Град».

Военно-стратегические последствия

Несмотря на сравнительную скоротечность боевых действий на юго-востоке Украины, потери в личном составе были очень серьезными. По различным оценкам, военнослужащие регулярной армии, бойцы ополчения и иррегулярных вооруженных формирований потеряли десятки тысяч людей убитыми, ранеными и пропавшими без вести. В результате как минимум для украинской армии серьезной проблемой стало восполнение личного состава, усугубляющееся практически полным отсутствием подготовленных резервистов и системы организационно-мобилизационных мероприятий.

Украинский кризис подтвердил тенденцию продолжающейся профессионализации военного дела, а также значимость уровня боевой и физической подготовки. Усложнение ВВТ требует большей вовлеченности военных специалистов, что не может быть компенсировано контингентом военнослужащих-призывников. С другой стороны, усиление мощи, точности и дальности стрельбы легкого и стрелкового оружия дает возможность даже небольшим подразделениям войск специального назначения (особенно если они хорошо оснащены и мотивированы) решать боевые задачи, которые ранее ставились перед более крупными войсковыми соединениями. Повышается значимость легких и мобильных частей специального назначения, особенно в так называемых конфликтах низкой интенсивности. Естественно, что, как и в любой «гибридной войне», очень важную роль в Крыму и в боях на Донбассе (с российской стороны) сыграли отряды специального назначения и элитные подразделения постоянной готовности.

С другой стороны, украинский кризис (как и российско-грузинская война 2008 г.) продемонстрировал, насколько важно в современных локальных войнах, в условиях их скоротечности и динамики эскалации, правильное соотношение регулярных частей постоянной готовности и массового призыва резервистов и военнообязанных. Эта задача являлась одной из наиболее сложных для украинского руководства, и ее так и не удалось решить вплоть до заключения перемирия, несмотря на несколько «волн» мобилизационного призыва. Тенденция типичная для нынешнего этапа развития военного дела. Как отмечал в уже упомянутом докладе начальник российского Генштаба, меняющийся характер современной вооруженной борьбы принуждает стороны в случае начала конфликта опираться именно на «созданные в мирное время группировки сил и средств постоянной готовности».

При этом получают новое значение сухопутные войска, более адаптированные как для использования в конфликтах малой интенсивности и локальных войнах, так и в широкомасштабных «классических войнах» с массовым использованием бронетехники и артиллерии. Украинский кризис вынудил признать это даже американцев, традиционно делающих ставку на высокотехнологичную и эффективную при использовании высокоточного оружия боевую, а в последнее время – уже и беспилотную авиацию. Военная фаза украинского кризиса еще не успела завершиться, а на европейский контингент в ходе совместных натовских учений уже вернулись американские танки «Абрамс», за пару лет до этого выведенные из Германии после расформирования последнего «тяжелого» соединения американской армии, дислоцированного в Европе.

Из других военно-стратегических уроков следует отметить достижение российскими войсками фактора стратегической внезапности в Крыму. Военные историки еще долго будут спорить, что явилось более важным для успеха крымской операции: развал украинской армии в отсутствие военных реформ в постсоветский период или эффективность последней («сердюковской») военной реформы в России. Однако очевидно, что ключевым элементом успеха стала именно стратегическая внезапность, причем достигнутая не столько за счет слаженности и скрытности действий по переброске мобильных элитных подразделений в Крым. В век спутников и электронной разведки столь масштабную переброску войск специального назначения и ВДВ, иногда за тысячи километров из Сибири в Крым, нельзя было скрыть даже под предлогом крупномасштабных учений. Внезапность была достигнута на уровне стратегического мышления как вероятного противника (в данном случае – новых властей Украины), так и внешних акторов, которые могли бы хотя бы теоретически помешать осуществлению этой операции. Российское военно-политическое руководство добилось «шокового» эффекта, ибо до самого последнего момента никто не мог поверить, что Москва осуществит в Крыму то, что она осуществила.

Глобальные масштабы украинского кризиса высветили актуальность информационного, психологического и пропагандистского измерения вооруженной борьбы. Значимость информационно-пропагандистских войн, в том числе киберопераций как составного элемента вооруженного противостояния, уже давно не подвергается сомнению. Украинский кризис не стал новым этапом развития информационно-пропагандистских войн и по своей значимости не был столь важен, как война в Персидском заливе 1991 г., названная «войной CNN». С другой стороны, информационное сопровождение не имело столь негативного психологического влияния на ход боевых действий, как в свое время кадры погибших американских спецназовцев на улицах Могадишо, которые привели к прекращению операции США в Сомали в 1993 году. В целом украинский кризис фиксирует тенденцию увеличения роли информационно-пропагандистских войн по мере развития и усложнения коммуникационных и цифровых технологий.

Иногда, впрочем, в ходе украинского кризиса создавалось впечатление, что информационная война становится самоцелью, попыткой создать пропагандистский эффект в отрыве от реальных военных и военно-политических целей. Это приводило к тяжелым последствиям, например, уже отмеченные попытки перекрытия украинскими войсками границы с Россией и занятия ключевых городов, или же осада ополченцами Донецкого и Луганского аэропортов. С другой стороны, удачно проведенные операции всегда сопровождались своеобразным информационным мультипликатором, как это происходило с действиями Стрелкова-Гиркина в Славянске.

Украинский кризис ознаменовал возврат интереса к «старой доброй» политике сдерживания в контексте противостояния России и США. Причем речь идет о возвращении не только традиционного взаимного ядерного сдерживания, но и конвенционального (с помощью обычных вооружений), в котором будет расти значимость высокоточного оружия. Интерес к феномену сдерживания, даже ядерного, с глобального переходит уже и на региональный уровень. Например, противостояние с Россией стимулировало на Украине активную дискуссию по поводу возврата к обладанию ядерным оружием.

Меняется сама терминология военно-стратегического дискурса. По мере ренессанса НАТО и противостояния с Россией в Брюсселе все активнее используются термины и концепции, заставляющие вспомнить о холодной войне. Например, высказываются идеи возврата альянса к новой политике «гибкого сдерживания» (как реакции на российскую «гибридную войну» на постсоветском пространстве) или проводятся аналогии с концепцией «передового базирования», которыми сопровождаются учения США и их союзников на территории новых восточноевропейских членов альянса.

Наконец, одним из специфических итогов украинского кризиса может стать уход Украины с рынка вооружений постсоветского пространства. Весь постсоветский период Украина была одним из основных поставщиков оружия странам Южного Кавказа (особенно Азербайджану и Грузии). Киев поставил Баку и Тбилиси сотни танков, БМП, БТР, артиллерийских систем (включая крупнокалиберные РСЗО «Смерч» и тактические ракетные комплексы «Точка-У»), десятки боевых самолетов (в том числе истребители МиГ-29 и штурмовики Су-25) и ударных вертолетов Ми-24, большие объемы стрелкового вооружения и боеприпасов. Фактически Украина четверть века занималась распродажей оружия, которое должно было пригодиться ей в боевых действиях на юго-востоке собственной страны. Летом 2014 г. появилась информация о возможной продаже уже Грузией шести штурмовиков Су-25 Украине. Впрочем, на постсоветском рынке вооружений и так происходит перераспределение экспортеров. Например, в оружейном импорте Азербайджана Украину все более заменяет Россия (по расчетам СИПРИ, если в 2007–2011 гг. Россия занимала 55%, а Украина – 34% объема ВТС Азербайджана, то к 2013 г. доля России превысила 80%).

* * *

Украинский кризис позволил апробировать новые и оценить релевантность имеющихся методов и форм вооруженной борьбы. В нем сочетались подходы, типичные для конфликтов на постсоветском пространстве более четверти века назад, с принципиально новыми и современными военно-политическими или военно-техническими элементами. В военно-стратегической и военно-технической сферах украинский кризис не знаменовал собой революцию, а скорее демонстрировал эволюцию способов и методов вооруженной борьбы последних десятилетий, тем самым частично реанимировав некоторые военно-стратегические концепции времен холодной войны.

Наряду с этим в концептуальном плане украинский кризис стал также едва ли не последним постсоветским вооруженным конфликтом. После Украины любые будущие войны на пространстве бывшего СССР будут уже другими.

Украина > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 12 ноября 2014 > № 1230713 Сергей Минасян

Полная версия — платный доступ ?


Армения. Украина. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 27 апреля 2014 > № 1110708 Сергей Минасян

«Финляндизация» постсоветского пространства

Станет ли Армения примером для других?

Резюме: Армения, пойдя на самоограничение, обеспечила себе минимизацию рисков. Однако является ли «финляндизация» примером для других постсоветских стран, зависит уже не только от их собственного выбора.

Украинский кризис создал новую политическую ситуацию, которая подвела черту не только под постсоветской историей, но, возможно, и под всей мировой политикой после холодной войны. Армении, как и остальным бывшим союзным республикам, придется переформатировать взаимоотношения с ведущими геополитическими акторами. По мере возвращения геополитики на постсоветское пространство не исключено, что новые (точнее, хорошо забытые) концепции и подходыRealpolitik также станут более востребованными.

Крымский прецедент и Армения: выбор без выбора

Армения, как и все ее соседи по постсоветскому пространству, оказалась абсолютно не готова к стремительным событиям. В первую очередь это отразилось в официальной позиции Армении, вернее – ?долгом отсутствии таковой. В разных регионах Украины проживает свыше 100 тыс. этнических армян и граждан Армении (по неофициальным данным – порядка 300 тыс.), оказавшихся по разные стороны конфликта. Немалая армянская община, примерно 12–15 тыс. человек, столетиями населяет Крым. Порядка 2 млн насчитывает армянская диаспора России. Соответственно, любой публичный фальстарт, преждевременная демонстрация позиции Еревана создали бы угрозу этническим армянам и гражданам Армении. Поэтому лишь после почти месячного молчания, 19 марта, 2014 г. Серж Саргсян поддержал референдум в Крыму в ходе телефонного разговора с Владимиром Путиным.

27 марта на заседании Генеральной Ассамблеи ООН Армения проголосовала против резолюции, поддерживающей территориальную целостность Украины и признающей незаконным референдум в Крыму. Армения оказалась одной из 11 стран, высказавшихся против. «За» проголосовали 100 государств – членов ООН, воздержались – 58. Еще 24 страны не приняли участие в голосование и тем самым также не поддержали направленную против России резолюцию.

Реакция политических сил Армении на голосование в ООН в целом оказалась скорее позитивной, чем негативной. Позицию официального Еревана поддержало даже большинство оппозиционных парламентских партий. При этом консолидация власти и оппозиции в Армении не была связана с отношением к самой Украине. Правда, стоит учесть, что еще со времен карабахской войны первой половины 1990-х гг. Киев является одним из ключевых поставщиков вооружений Баку. Более того, в качестве члена ГУАМ и фактического союзника Азербайджана Украина активно поддерживала антиармянские резолюции по Карабаху при голосованиях в Генассамблее ООН в 2008 и 2012 годах. Однако нынешний подход не обусловлен старыми обидами – в конце концов, исторически и культурно Армения и Украина всегда были очень близки. Так что, как говорится, ничего личного.

Прозападное студенчество и активисты НПО восприняли голосование негативно, поскольку сочли, что Армения фактически выступила в ГА ООН против западных стран и на стороне России. Армянские властные структуры и политические силы объясняли свое решение тем, что текст резолюции содержал положения, которые могли бы негативно повлиять на позицию Еревана в карабахском вопросе. В частности, пункт о том, что референдум в Крыму неправомочен и «не был санкционирован Украиной». Исходя из этого, власти Армении сознательно приняли политическое решение поддержать Россию, а не воздержаться или вообще не принять участие в голосовании.

В данном случае прослеживается связь с референдумом о независимости, который прошел в 1991 г. в Нагорном Карабахе, а также с Мадридскими принципами, которые являются единственным переговорным документом по конфликтному урегулированию. Напомним, что в Мадридских принципах, разработанных странами – сопредседателями Минской группы ОБСЕ (США, Францией и Россией), проведение референдума в Нагорном Карабахе рассматривается как ключевой механизм урегулирования конфликта и международно-правовой легитимации окончательного статуса.

Развитие событий в Крыму окончательно лишило сакральности идею нерушимости постсоветских границ. Это, в свою очередь, результат глубокого кризиса международного права, которое не смогло адаптироваться к переменам после окончания холодной войны. Очевидно, что после Крыма как минимум на постсоветском пространстве принцип самоопределения будет приоритет над схоластической идеей неприкосновенности прежних административных, а ныне межгосударственных границ. Соответственно, еще один прецедент на постсоветском пространстве, вне зависимости от реакции на него части мирового сообщества, может быть включен в дипломатический и политический арсенал армянской стороны.

Открыто выступая военно-стратегическим партнером России в ходе голосования в ООН по крымскому референдуму (равно как и в ПАСЕ в апреле), Армения рассчитывает на более предметную политическую поддержку Москвы и в карабахском конфликте, и по другим вопросам. В этой связи примечательна резкая реакция Москвы в конце марта на трагедию на севере Сирии, где исламские боевики, поддерживаемые Турцией, атаковали населенный армянами поселок Кесаб. Это повлекло за собой массовую депортацию небольшой общины потомков армянских беженцев из Турции, предки которых подверглись геноциду в годы Первой мировой войны.

В новых условиях Армении будет намного сложнее сохранять внешнеполитический баланс между Западом и Россией, не вызывая приступов ревности со всех сторон. Иными словами, проводить политику сбалансированного «комплиментаризма», визитную карточку армянской дипломатии в постсоветский период. Некоторые круги в Армении, как и в остальных постсоветских странах, опасаются, что дальнейшее усиление Москвы и ужесточение ее соперничества с Западом создадут проблемы для независимости и угрозу потери суверенитета соседей России. Соответственно, Армения также нуждается в балансирующем вовлечении ЕС и США, но не в той степени, чтобы опять столкнуться с угрозой небезопасного геополитического выбора.

Маловероятно, что в обозримом будущем Европейский союз сможет предложить Армении гарантии безопасности, соизмеримые с российскими, на карабахском направлении и в отношениях с Турцией. Но если взаимоотношения Еревана с Евросоюзом перейдут от попыток внести в них элемент геополитического противоборства в сферу чисто технических мер по углублению экономического и политического взаимодействия, Армении, возможно, удастся совместить евроинтеграцию и военно-стратегическое партнерство с Россией.

Армения в любом случае не захочет превращаться в площадку геополитического противостояния, подобно Украине, Грузии, Молдавии и отчасти Азербайджану. В отличие от остальных стран – участниц программы «Восточного партнерства», ценой для Армении грозит стать не только утрата неких территорий, а геополитическая и гуманитарная катастрофа и даже потеря государственности. После присоединения к России Крыма Армения остается единственным членом «Восточного партнерства» (за исключением Белоруссии, участвующей в этой программе лишь формально), полностью контролирующим свою территорию.

В ходе «пятидневной войны» в августе 2008 г. Армении удалось сохранить нейтралитет между ключевым военно-политическим союзником – Россией и исторически близким соседом и важнейшим коммуникационным партнером – Грузией. Однако во время украинского кризиса у Москвы, кроме прямого давления, есть аргументы иного рода, а у Армении существенно сужены возможности для маневра. Тем более что по масштабам и возможным последствиям для взаимоотношений России с Западом кризис вокруг Украины абсолютно несопоставим с российско-грузинским столкновением. Грозит ли откат к новой холодной войне, покажут ближайшие события, однако процесс будет иметь далеко идущие последствия, а Россия и Запад продолжат ужесточать борьбу за сферы влияния на постсоветском пространстве, в том числе и на Южном Кавказе.

Если речь идет о возвращении к холодной войне (как минимум на постсоветском пространстве и прилегающих регионах), пусть и в ее размытой форме, то участникам процесса придется соответствующим образом реагировать. В том числе брать на вооружение политические подходы и концепции, которые доказали свою эффективность в классический период биполярного противостояния. Одним из таких подходов может быть «финляндизация» внешней политики некоторых постсоветских стран, что наиболее четко проявляется на примере Армении.

«Финляндизация» Армении: пример или исключение?

Весной 2014 г. фактическая «финляндизация» Армении стала очевидной. Корни подобного подхода уходят в период обретения независимости, а название он получил в бытность главой МИД Вардана Осканяна (1998–2008 гг.) – комплиментаризм. Еще в разгар карабахской войны Ереван, используя уникальную внешнеполитическую конъюнктуру, получал оружие и военную технику от России, деньги на развитие экономики – от американцев, продовольствие и гуманитарную помощь – от европейцев (вплоть до марта 1993 г. даже через территорию Турции), а топливо для воюющей армии – из Ирана. Впоследствии Армения превратила комплиментаризм в отточенную технику «сидения одновременно на нескольких стульях». Причем это позволяло когда-то уравновешивать влияние Москвы, а когда-то сдерживать США или европейцев, например, на некоторых этапах карабахского переговорного процесса.

Армянская внешняя политика концептуально имела много общего с курсом послевоенной Финляндии. «Линия Паасикиви – Кекконена» эффективно использовалась официальным Хельсинки с 1950-х гг. вплоть до распада коммунистического блока и СССР, позволив путем балансирования между НАТО и ОВД не только сохранить независимость и суверенитет, но и получить значительные экономические дивиденды. При этом Финляндия, избежавшая и «советизации», и втягивания в противостояние антагонистических блоков, сыграла особую роль в европейской политике во многом благодаря доверительным отношениям одновременно с СССР/ОВД и странами Североатлантического блока. Именно в Хельсинки в 1973–1975 гг. проходил переговорный процесс и был принят Заключительный акт СБСЕ, ставший символом разрядки между СССР и Западом и кодифицировавший принципы действующего международного права.

«Финляндизация» не означает математически выверенного или зеркального баланса между внешнеполитическими партнерами. Наоборот, в зависимости от политической целесообразности она подразумевает демонстрацию пристрастий и поддержку одного из полюсов в тот или иной период. Именно так и поступила Армения в разгар украинского кризиса. Но концептуально ничего нового не произошло.

Любопытно, что 10 апреля 2014 г., в тот день, когда делегация Армении в ПАСЕ проголосовала против резолюции об ограничении полномочий российской делегации, Комитет по внешним отношениям Сената США принял резолюцию о геноциде армян в Османской империи, призвав президента проводить соответствующую политику в отношении Армении и Турции. Главным застрельщиком проармянской резолюции выступал председатель профильного сенатского комитета Роберт Менендес, один из наиболее критически настроенных по отношению к России сенаторов.

«Финляндизация» – не самый идеальный и выгодный способ внешнеполитического позиционирования, но как минимум – наиболее безопасный. Как и Финляндии в годы холодной войны, вынужденной под давлением СССР отказаться от участия в «Плане Маршалла», Армении придется периодически больше считаться с мнением Москвы и сталкиваться с более резкой реакцией США и ЕС.

Может ли «финляндизация» Армении быть воспринята другими постсоветскими странами в качестве примера или модели внешнеполитического поведения или же это некое особое исключение? Как уже отмечалось, однолинейность внешней политики в разные периоды постсоветской истории принималась на вооружение балтийскими странами, Азербайджаном (в первой половине 1990-х гг.), Грузией, Украиной (при Ющенко и после Януковича), Молдавией. Пророссийский настрой был заметен вплоть до начала 2000-х гг. у ряда центральноазиатских стран и Белоруссии. Однако сейчас в чистом виде он сохранился только у трех из четырех существующих де-факто государств постсоветского пространства (Приднестровье, Абхазия, Южная Осетия) кроме Карабаха, а также у Белоруссии, поскольку Запад не принимает режим Лукашенко. Другим типом внешней политики служила «многовекторность», во многом схожая с комплиментаризмом Армении и содержащая элементы «финляндизации». С конца 1990-х гг. такая политика в целом была присуща Украине (кроме периода Ющенко и после Евромайдана), Азербайджану и ряду центральноазиатских стран.

Азербайджан (особенно при Абульфазе Эльчибее и в начальный период правления Гейдара Алиева до середины 1990-х гг.) придерживался исключительно прозападной ориентации с упором на Турцию. Лишь попытка членства в ОДКБ (1994–1999 гг.) и одновременное начало реализации нефтяных проектов с участием западных компаний заставило Баку уравновесить эту тенденцию.

Западное влияние в Центральной Азии было минимальным, ресурсы Турции и Ирана, пытающихся активно действовать в регионе, – незначительными, а Китай вызывал слишком большую настороженность и страх, чтобы рассматриваться как надежный внешнеполитический партнер. Только из-за аморфности российской внешней политики в 1990-е гг. Центральная Азия не оказалась практически безальтернативно ориентированной на Москву. Даже сам термин «многовекторность» (особенно в случае с Казахстаном) возник как эвфемизм, призванный завуалировать отстраненность от России. Диверсификация происходила скорее под влиянием событий 11 сентября 2001 г. и начала операции США и их союзников в Афганистане, нежели в результате осознанного внешнеполитического выбора. Поэтому после завершения вывода американских войск из Афганистана параметры многовекторности в Центральной Азии могут измениться, и странам региона будет сложнее сохранять такой подход. Так что элементы «финляндизации» в случае с Азербайджаном и Центральной Азией вполне применимы, хотя и с особой восточной спецификой.

Вплоть до кризиса 2014 г. концептуально наиболее похожей на Армению модели (даже принимая во внимание разницу в размерах и географическом положении) придерживалась как раз Украина.

Существенным преимуществом комплиментаризма Армении является наличие многочисленных диаспор в России, Америке и европейских странах, а также достаточно влиятельных общин в Иране и ряде стран Ближнего Востока. Этот фактор позволяет Еревану изнутри корректировать политику перечисленных государств применительно к Армении и региону, а они, в свою очередь, могут влиять на подходы Еревана через каналы армянской диаспоры.

Наличие традиционных украинских общин в ряде восточноевропейских стран, в США и Канаде, с одной стороны, и многослойная субэтническая и «семейная» интеграция между населением России и Украины – с другой, долго способствовали балансу украинской внешней политики. Региональная разорванность Украины на запад, центр и юго-восток, казалось, даже фиксировала «многовекторность» в качестве безальтернативной модели. Наконец, исторические корни такой политики (на Украине примерно с XVII столетия, а в Армении – как минимум с XIX века) должны были выработать не только практику внешнеполитического поведения, но и закрепить стойкую традицию ее восприятия в обществах и политических элитах.

Однако в период с осени 2013 г. по весну 2014 гг. Ереван и Киев, оказавшись в схожей ситуации из-за перспективы подписания соглашения об ассоциации с Евросоюзом, пошли разными путями. Армения в сентябре 2013 г. отказалась парафировать экономическую часть документа и выразила готовность войти в создаваемый Россией Таможенный союз. Ереван заявил, что согласен на политическую часть, на что Брюссель ответил отказом. Как известно, правительство Виктора Януковича также отказалось от подписания в конце ноября 2013 г., что спровоцировало острый политический кризис. Власть, сменившая свергнутого Януковича, спешно приняла политическую часть соглашения и, как утверждается, готовится присоединиться к экономической.

Украина, как и Армения, почти весь постсоветский период стремилась не делать окончательного выбора. Когда же усилиями новых элит, пришедших к власти в конце февраля 2014 г., значительная часть политического класса и общественности Украины не избежала искушения определиться, это превратило страну в поле глобального геополитического противоборства. Горькая ирония истории заключалась в том, что не было услышано мнение таких жестких практиков или теоретиков политического реализма, как Генри Киссинджер, Збигнев Бжезинский или Джон Миршаймер, которые десятилетия назад стремились перетянуть Финляндию на сторону Запада, а ныне призывали к сдержанности и проецированию «финляндизации» на Украину. Предупреждения «рыцарей холодной войны» оказались невостребованными именно в тот момент, когда, казалось бы, сама логика и практика того времени вернулись в Европу и Евразию.

Армения, пойдя на добровольное самоограничение, обеспечила себе минимизацию рисков и потерь. Однако является ли «финляндизация» по-армянски примером для других постсоветских стран, зависит уже не только от их собственного выбора. Теперь почти все определят итоги украинского кризиса и степень адекватности оценки новых геополитических реалий национальными элитами.

Сергей Минасян - доктор политических наук, заместитель директора Института Кавказа (г. Ереван).

Армения. Украина. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 27 апреля 2014 > № 1110708 Сергей Минасян


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter