Всего новостей: 2554797, выбрано 7 за 0.007 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Ланьков Андрей в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаМиграция, виза, туризмАрмия, полициявсе
Корея. КНДР > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 29 апреля 2018 > № 2591052 Андрей Ланьков

Единство и противоположности. Достижимо ли объединение Кореи

Андрей Ланьков

Идея объединения является составной частью националистического пакета, от которого сейчас ни Сеул, ни Пхеньян отказаться не могут. Однако опросы показывают, что население Южной Кореи относится к ней все хуже. А в КНДР его боится элита, не только партийная, но и нарождающаяся северокорейская буржуазия. Единственный реальный сценарий — революционный, но он разрушителен для южнокорейской экономики

27 апреля в маленьком пограничном поселке Пханмунчжом состоялась встреча глав двух корейских государств – президента Южной Кореи Мун Чжэ Ина и Высшего Руководителя КНДР Ким Чен Ына.

Сама по себе эта встреча не принесла конкретных результатов – от нее, впрочем, таких результатов никто особо и не ожидал, ибо встреча была не более чем разминкой перед настоящими переговорами, которые начнутся в ближайшие недели. Тем не менее, помимо обычного в таких случаях протокольно-дипломатического театра, были подписаны и очередные межкорейские документы. В них, как легко догадаться, говорилось о готовности сторон хранить мир на Корейском полуострове, а также об их желании двигаться к объединению страны.

Ничего необычного в последнем заявлении не было, хотя именно его с особой активностью стали цитировать в зарубежных СМИ. Подписанная в Пханмунчжоме декларация по своей риторике неотличима от деклараций 2000 и 2007 годов, не говоря уже о более ранних документах, которые подписывались в 1991 и совсем уж далеком 1972 году. Фраза о стремлении к объединению и готовности не покладая рук трудиться над достижением этой замечательной цели должна присутствовать в любом межкорейском документе – таковы установившиеся на Корейском полуострове правила политической игры, менять которые никто не собирается.

Каждый раз, когда Северная и Южная Корея начинают обмениваться широкими улыбками, спортивными делегациями и концертными группами, в российских и мировых СМИ увлеченно обсуждается тема «объединения Кореи», а иногда там даже появляются сообщения о том, что «корейские государства решили начать процесс объединения». Принятая в Корее риторика время от времени принимается за чистую монету даже серьезными людьми, поскольку эти люди не имеют особого представления о реальном положении дел на Корейском полуострове.

Слово, которое ласкает слух

Слово «объединение» имеет в современном корейском политическом словаре исключительно позитивные коннотации. Этот термин и на Юге, и на Севере используют для того, чтобы политкорректным образом описать контакты между двумя Кореями. Например, в составе южнокорейского правительства имеется Министерство объединения, которое, по сути, является просто «Министерством по вопросам отношений с КНДР». В Южной Корее научно-исследовательские институты, занимающиеся проблемами КНДР, активно используют слово «объединение» в своих названиях. Точно так же обстоят дела и на Севере. На северокорейском официальном жаргоне даже сотрудники северокорейской разведки, в поте лица своего трудящиеся на южнокорейской земле, именуются «работниками объединения».

Раскол страны, фактически случившийся в 1945 году и формально закрепленный тремя годами позднее, официально не признан ни на Севере, ни на Юге. И Конституция КНДР, и Конституция Республики Корея утверждают, что на всей территории Корейского полуострова имеется одно и только одно законное правительство. Как легко догадаться, по мнению Северной Кореи это правительство находится в Пхеньяне, а по мнению Южной – наоборот, в Сеуле. С точки зрения южнокорейского законодательства, КНДР является даже не «самопровозглашенной республикой», а «антигосударственной организацией». С точки зрения северокорейского правительства, все обстоит ровно наоборот: Южная Корея является территорией, оккупированной Соединенными Штатами, на которой действует марионеточный и не имеющий легитимности режим.

Обе стороны временами предпринимали весьма экзотические шаги, дабы продемонстрировать, что их власть распространяется на весь Корейский полуостров. В частности, по северокорейской Конституции, до 1972 года столицей КНДР официально был Сеул, в то время как Пхеньян тогда полагалось считать лишь временной ставкой северокорейского руководства. С другой стороны, президент Южной Кореи и по сей день назначает губернаторов в северокорейские провинции. Губернаторы эти, понятное дело, во вверенных им провинциях не появляются, но для размещения их офисов построено даже специальное здание на ближней окраине южнокорейской столицы.

Впрочем, вся эта риторика уже давно не имеет никакого отношения к действительности. И на Севере, и на Юге по-прежнему есть силы, которые считают объединение страны актуальной, пусть и в перспективе, политической задачей. Однако в целом на Корейском полуострове все большее влияние имеет мнение о том, что объединение Севера и Юга является не только нежелательным, но и крайне опасным делом.

Тем не менее, как уже говорилось, клятвы в верности идеалу объединения остаются важной частью официальной риторики обоих корейских государств – в чем мы очередной раз убедились 27 апреля, во время саммита в Пханмунчжоме. Связано это в первую очередь с тем, что и на Севере, и на Юге большую роль в господствующей идеологии играет национализм. Корейский этнический национализм, разумеется, подразумевает, что все «люди корейской крови» должны жить в едином и единственном корейском государстве. Поэтому идея объединения является составной частью националистического идеологического пакета, от которого сейчас ни Сеул, ни Пхеньян отказаться не могут.

Тем не менее опросы общественного мнения показывают, что население Южной Кореи все хуже относится к идее объединения, причем чем моложе житель Юга, тем меньше энтузиазма он проявляет в отношении объединения. В частности, по данным проведенного Сеульским государственным университетом опроса, в 2016 году среди 20-летних южан объединение страны считали необходимым 36,7%, среди 40-летних так думало 54,2%, а среди 60-летних – 75,4%. Иначе говоря, среди 60-летних доля сторонников объединения в два раза выше, чем среди молодежи.

В КНДР по понятным причинам социологические опросы на такую тему проводиться не могут, однако, по имеющимся сведениям, можно предполагать, что особого энтузиазма по поводу создания единого государства не наблюдается и на Севере – по крайней мере, среди элиты.

Старики-энтузиасты и студенты скептики

Несколько упрощая картину, можно сказать: отношение к проблеме объединения в Южной Корее зависит в первую очередь от возраста. В первом приближении можно выделить три поколения южных корейцев, каждое из которых относится к объединению по-своему.

Первая группа включает в себя людей пожилых, которым сейчас уже сильно за 60 и которые родились в самом начале пятидесятых или раньше. Это люди в своем большинстве помнят (или хотя бы представляют по рассказам старших братьев и сестер) Корейскую войну и последовавшие за ней времена бедности и лишений. Помнят они и времена «южнокорейского экономического чуда», того стремительного рывка, который в 1960–1989 годах превратил одну из беднейших стран Азии в индустриальную державу мирового уровня. У многих из них есть родственники на Севере, а свое детство и юность они провели в стране, в которой память о существовании единого государства была еще свежа. С другой стороны, эти люди в своем большинстве искренне разделяли – да и поныне разделяют – идеологию агрессивного антикоммунизма, которая в 1948–1988 годах не только активно насаждалась сверху, но и пользовалась поддержкой снизу.

Для пожилых жителей Юга Северная Корея – это, безусловно, часть корейского государства, но это одновременно и территория, в которой у власти находятся зловещие «коммунистические бандиты», под гнетом которых страдают соплеменники. Для большинства этих людей единственным приемлемым сценарием является объединение страны по южнокорейской модели и под эгидой Сеула, хотя некоторые из них теоретически готовы обсуждать и какие-то компромиссные варианты. Однако и политическое влияние этих людей, и их доля в общей численности населения сейчас сокращается – по чисто биологическим причинам.

Вторая группа – это люди, условно говоря, среднего возраста, то есть те, кто родились примерно между 1955 и 1975 годами. Образованная и политически активная часть этого поколения училась в южнокорейских университетах в семидесятых и восьмидесятых, то есть во времена, когда радикальные левонационалистические группы доминировали в жизни крайне политизированных южнокорейских университетов. Многие из этих людей (по крайней мере, их наиболее образованная и социально активная часть) провели свою юность, активно штудируя запрещенную литературу – труды Маркса, Энгельса, Ленина, Мао Цзэдуна, Че Гевары и, конечно же, Ким Ир Сена. В молодые годы многие из них относились к Северной Корее положительно, иногда даже считая Северную Корею образцом для подражания, государством, где свободно и счастливо живут рабочие, крестьяне и прочие простые хорошие люди.

События девяностых и двухтысячных привели к тому, что былые бунтари в своем подавляющем большинстве сильно разочаровались в Северной Корее. Особое влияние на них оказал распад социалистического лагеря, равно как и массовый голод в Северной Корее в 1996–1999 годах. Дополнительный удар нанесла и передача власти в КНДР по наследству. В молодые годы многие из студенческих радикалов не очень верили рассказам официальной печати о нищете в КНДР и семейно-династическом характере власти в Северной Корее, но сейчас сомнений в этом у них не осталось.

В то же время не следует считать, что нынешние пятидесятилетние полностью отказались от своих былых идей. К Северной Корее они могут сейчас относиться критически, однако и к либерально-рыночной экономике, и к Соединенным Штатам отношение у них совсем не безоблачное. Именно из этих людей, кстати, в основном и состоит окружение нынешнего президента страны Мун Чжэ Ина.

Многие из представителей среднего поколения по-прежнему верят в необходимость объединения. В идеологии южнокорейского студенческого движения 1980–1995 годов с радикально левой риторикой сочетался и сильный националистический компонент. Представители среднего поколения по-прежнему надеются на какое-то компромиссное дипломатическое решение, которое чудесным образом приведет к созданию на Корейском полуострове единого государства – возможно, конфедеративного по своему устройству. Одни подразумевают, что по своему политическому и социальному устройству такое государство будет гибридом между Севером и Югом, а другие предпочитают формулу «одна страна – две системы».

Если же говорить о тех, кому сейчас меньше 40–45 лет, то есть о тех, кто родился позже 1970–1975 годов, то их отношение к Северной Корее можно описать как смесь враждебности и равнодушия, слегка приправленного высокомерно-иронической усмешкой. Эти люди, к числу которых относится и большинство нынешних студентов, обычно не ощущают личной связи с Севером. У некоторых из них, конечно, есть родственники на Севере, но об этих родственниках они могут что-то знать по пожелтевшим фотографиям и по рассказам бабушек. По своему укладу жизни молодые южнокорейцы куда ближе к своим французским или немецким сверстникам, чем к северокорейской молодежи. В отличие от своих родителей эти люди в молодые годы не читали нелегальных изданий Ким Ир Сена, Маркса и Мао. Многие, если не большинство из них, придерживаются взглядов социал-демократического толка и обычно голосуют за левоцентристские партии. Однако в этом своем варианте левые взгляды не означают никаких симпатий к Северу.

Младшее поколение жителей Юга, в которое, напомним, входят почти все, кому сейчас меньше 40–45 лет, относится к Северу просто как к очень бедной стране, управляемой каким-то странным и отчасти смешным образом. Тот факт, что население этой бедной и странной страны тоже говорит на корейском языке, воспринимается ими скорее как исторический парадокс. Однако и молодое поколение с самого раннего возраста росло под влиянием пропаганды объединения, так что напрямую бросить вызов этой идее очень трудно: такой вызов мог бы стать вызовом корейскому националистическому мышлению, которое характерно и для молодежи (впрочем, в меньшей степени, чем для старших поколений).

Поэтому скептики нашли в общем безопасный вариант выхода из этого положения. Не желая напрямую отрицать необходимость объединения как политической цели, молодые жители Юга обычно говорят, что объединение страны, конечно же, необходимо, но оно не должно осуществляться с излишней поспешностью, к нему нужно готовиться основательно и не спеша. Такой поворот логики позволяет исключить вопрос объединения из актуальной повестки дня и отложить его на неопределенное будущее, не бросая в то же время прямого вызова идеологии этнического национализма.

Это отношение как-то хорошо сформулировал один мой южнокорейский знакомый: «Какое объединение? И главное, зачем? Мне оно не нужно. Я несколько раз бывал в Кэсонской промышленной зоне, да и в Пхеньяне один раз побывал. Это – не наша страна. Они там и говорят по-другому, и думают по-другому. Они там даже выглядят иначе. Я вам вот что скажу. Они там везде понаписали, что счастливо живут под мудрым руководством Вождей. Вот пусть себе и живут там счастливо, наслаждаются. А объединение – лет через сто, не раньше. Двести – тоже ничего».

Объединение как экономическая катастрофа

В начале 2014 года на встрече с журналистами тогдашний президент Южной Кореи Пак Кын Хе произнесла фразу, которую потом повторяли многие: «Объединение – это большая удача» (она, впрочем, употребила разговорный термин, который, пожалуй, лучше было бы перевести как «большая пруха»). Подразумевалось, что объединенная Корея станет экономически и политически серьезной силой, чуть ли не великой державой.

Надо сказать, что Пак Кын Хе, дочь диктатора и, одновременно, отца «корейского экономического чуда» Пак Чон Хи, несмотря на свой относительно молодой возраст, по своим политическим воззрениям относилась к старшему поколению, то есть к тем, кому сейчас около 70. Эти люди действительно всю жизнь мечтали об освобождении Севера от «кровавой красной клики» и в своем большинстве и поныне сохранили уверенность в том, что объединение принесет стране мощь и процветание. Как уже говорилось, далеко не все корейцы разделяют это убеждение.

На настроения в сеульской элите большое влияние оказал непростой опыт Германии, которую в Южной Корее всегда воспринимали как аналог разделенной Кореи. Объединение Германии, как известно, стоило дорого и было очень болезненным. Это обстоятельство подвигло корейских специалистов на то, чтобы подсчитать, во сколько может обойтись Корее объединение.

Стартовые условия объединения в Корее куда хуже, чем в Германии конца восьмидесятых. Если верить оптимистам, то по уровню ВВП на душу населения Южная Корея превосходит Северную в 14 раз, а если верить пессимистам, то разрыв этот является чуть ли не 30-кратным. Даже если поверить оптимистам, все равно обнаружится, что разрыв в уровне ВВП на душу населения, ныне существующий между двумя корейскими государствами, является самым большим в мире разрывом между двумя странами, имеющими общую сухопутную границу. Для сравнения, разрыв в уровне ВВП на душу населения между Восточной и Западной Германией в 1989 году был всего лишь двух- или, от силы, трехкратным.

На протяжении последних 25 лет южнокорейские и западные экономисты неоднократно пытались оценить стоимость объединения – то есть стоимость вытягивания Северной Кореи на уровень экономического развития, сравнимый (не равный, а просто сравнимый!) с уровнем Юга. Эти оценки дали самые неутешительные результаты. Стоимость объединения оценивается в астрономические суммы – от половины до пяти годовых ВВП Южной Кореи. Вдобавок опыт общения с северокорейскими беженцами, каковых сейчас на Юге более тридцати тысяч, наглядно показал, что в культурном и социальном отношении жители двух корейских государств отличаются друг от друга гораздо больше, чем говорят националисты.

Иногда утверждается, что объединение даст Южной Корее (точнее, южнокорейским экономическим элитам) доступ к северокорейским запасам полезных ископаемых и к дешевой рабочей силе. Увы, эти утверждения при более детальном рассмотрении не выдерживают критики. Северная Корея действительно обладает определенными запасами полезных ископаемых, но эти запасы трудно назвать рекордными и уникальными, так что южнокорейские фирмы могут обнаружить, что им куда проще покупать сырье на международном рынке.

Не так просто обстоят дела и с якобы «дешевой» северокорейской рабочей силой. В том случае, если Север и Юг станут одним государством, с общим трудовым законодательством и единым рынком труда, северокорейская рабочая сила основательно подорожает. Учитывая низкую производительность труда северокорейских рабочих (результат их недостаточной образовательной подготовки и иного профессионального опыта), вполне может получиться, что северокорейская рабочая сила в итоге окажется даже дороже, чем рабочая сила Юга.

Осознание всех этих обстоятельств привело к тому, что южнокорейская политическая и экономическая элита стала относиться к перспективам объединения без особого интереса. Впрочем, ее взгляды разделяются и большинством населения, в первую очередь молодежью, которая понимает, что астрономическая стоимость объединения будет финансироваться в первую очередь из карманов южнокорейских налогоплательщиков, то есть из их карманов.

Партократ и теневики в одной лодке

О северокорейском отношении к вопросам объединения судить достаточно сложно. Однако, объективно говоря, у северокорейской элиты нет никаких оснований для того, чтобы мечтать о слиянии в объятиях с южнокорейскими «братьями и сестрами». Объединение страны, пусть и в форме мягкой конфедерации, приведет к тому, что в Северной Корее начнет распространяться информация о процветании Юга – процветании, совершенно невероятном по меркам северокорейского простонародья. Информация эта по сути своей является политически дестабилизирующей, и ее распространение может спровоцировать массовое недовольство в стране. Это недовольство, скорее всего, будет направлено против северокорейской элиты.

Вдобавок, даже если волнений и возможной революции на Севере удастся избежать, северокорейская элита отлично понимает слабость своих позиций в подобном гипотетическом конфедеративном союзе. Несмотря на то что в последнее время северокорейская экономика показывала неплохие результаты, отставание от Юга остается огромным, так что союз с Югом будет катастрофически неравным.

В последние два десятилетия большую роль в северокорейской экономике играет новая буржуазия, класс предпринимателей, возникший в 1990-х годах в результате полустихийного распада государственной экономики советского образца. Сейчас северокорейская экономика во многом является частной, причем в годы правления Ким Чен Ына процесс приватизации ускорился –теперь новой буржуазии помогают сверху, без особой огласки проводя реформы, похожие на преобразования в Китае 1980-х годов, и помогая теневой экономике, так сказать, «выходить из тени».

Однако молодая северокорейская буржуазия тоже едва ли мечтает об объединении. В том случае, если северокорейские владельцы обувных мастерских, траулеров и угольных шахт окажутся на одном рынке с южнокорейцами, шансов конкурировать с южнокорейскими гигантами-чэболь у них нет совсем, и, как приходилось убедиться автору этих строк, многие из них это обстоятельство вполне осознают. Поэтому новая северокорейская буржуазия, при всей своей нелюбви к старой партийно-силовой номенклатурной элите, все равно понимает: и «партократы», и «теневики» находятся в одной лодке, которую в их общих интересах лучше было бы не раскачивать.

Революционное объединение и его опасности

Все сказанное выше не означает, что объединение Кореи невозможно как таковое. Оно вполне возможно, но единственный реалистичный сценарий объединения Кореи не имеет ничего общего с той благостной картиной мирного и постепенного процесса, о котором сейчас можно только и говорить в южнокорейских (да и северокорейских) СМИ. Объединение может стать только результатом революции, то есть, в общем, оно будет похожим на тот вариант, который был осуществлен в Германии. Речь идет о падении северокорейского режима, за которым последует объединение страны, на практике являющееся поглощением Севера богатым Югом.

В случае с Северной Кореей было бы наивным рассчитывать на то, что возможная революция там будет бескровной и, как говорили в Восточной Европе, «бархатной»: у северокорейской элиты нет выхода, у нее мало шансов вписаться в новый режим, так что она будет драться. Понятно и то, что поглощение Севера Югом окажется чрезвычайно болезненным и дорогостоящим и с большей долей вероятности превратится в экономическую и социальную катастрофу для Юга.

Едва ли подобный поворот событий вызовет радость и на Севере. Скорее всего, после объединения уровень жизни в Северной Корее ощутимо возрастет. Однако послереволюционный энтузиазм скоро стихнет и, как не раз бывало в истории, даст дорогу разочарованиям. Северокорейцы, став гражданами единого государства, довольно быстро привыкнут к новому – заметно более высокому – уровню жизни, к возможности каждый день есть чистый рис, а не опостылевшую кукурузу. Однако, привыкнув к новой жизни, они обнаружат, что в единой стране они оказались гражданами второго сорта и что, скорее всего, не только они, но и их дети будут жить существенно хуже, чем их южные братья и сестры. Понятно, что результатом этого станет недовольство объединением даже в тех слоях, которые поначалу, скорее всего, будут его активно приветствовать и даже, возможно, сражаться за него.

Тем не менее такой поворот является возможным, так что его нельзя исключать и к нему следует готовиться. Однако ни о каком мирном и постепенном объединении страны ни сейчас, ни в обозримом будущем не может быть и речи. Вопреки закостеневшей риторике, объединения сейчас не хочет никто – кроме разве что части северокорейских низов, мнение которых никому не интересно и ни на что не влияет – по крайней мере, пока.

Корея. КНДР > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 29 апреля 2018 > № 2591052 Андрей Ланьков


КНДР. США. Корея > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 12 марта 2018 > № 2524605 Андрей Ланьков

Убедительная неадекватность. Как Трампу удалось остановить корейский ядерный кризис

Андрей Ланьков

Мы не знаем, насколько серьезен был Дональд Трамп, когда намекал на возможность силовой акции против КНДР. Но действия правительств региона недвусмысленно показывают: и Китай, и Южная Корея, и особенно Корея Северная в своих решениях в последние месяцы исходили из того, что Трамп действительно готов стрелять. Нравится кому-то или нет, но проводимая Трампом политика шантажа сработала, заставив Пхеньян остановить испытания и пойти на переговоры

Ситуация на Корейском полуострове в очередной раз радикально изменилась: еще несколько недель назад все ждали ядерной войны, а теперь, наоборот, – эпохальных мирных переговоров Дональда Трампа и Ким Чен Ына. СМИ привычно говорят об «историческом повороте», но люди, которые занимаются корейскими делами уже не первое десятилетие, этого оптимизма не разделяют: подобные заявления за последние 30 лет звучали неоднократно, но регион продолжает двигаться тем же курсом, что и четверть века назад. Тем не менее нельзя не признать: последние события выглядят впечатляюще.

Угрозы с разворотом

На протяжении 2017 года КНДР испытала ряд принципиально новых систем вооружений, в том числе термоядерный заряд и межконтинентальные баллистические ракеты (МБР), способные поражать цели на континентальной территории США. В результате стало ясно, что в ближайшем будущем Северная Корея станет третьей, после России и Китая, страной мира, технически способной нанести ракетно-ядерный удар по любому из американских городов.

Подобные действия вызывали крайне резкую реакцию новой американской администрации, что неудивительно: еще до формального вступления в должность в одном из своих твитов Дональд Трамп обещал, что не допустит запуска Северной Кореей подобных МБР. Весь прошедший год Пхеньян и Вашингтон обменивались беспрецедентными по своей жесткости угрозами. К цветистым выражениям Пхеньяна все уже давно привыкли (там, в конце концов, каждые пару лет обещают «превратить Сеул в море огня»), но на этот раз похожим образом стали выражаться и в Вашингтоне. В частности, Трамп пообещал, что ответом на действия КНДР будет «гнев и пламя», и назвал Ким Чен Ына «маленьким человечком с ракетой». В Пхеньяне не остались в долгу и сообщили городу и миру, что Трамп – «старый маразматик».

Словами дело не ограничивалось. С первых же дней правления Трампа из Белого дома стали просачиваться слухи, что новая администрация всерьез готовится нанести удар по КНДР. Неясно, до какой степени эти слухи отражали реальные намерения Трампа, а до какой были сознательным блефом нового президента, но выглядело все крайне правдоподобно. На фоне слухов, утечек и угрожающих твитов шло постепенное наращивание американского военного присутствия в регионе, а официальные представители США стали очень активно говорить о нарушениях прав человека и репрессиях в КНДР (заметим, вполне реальных). Все это выглядело как военная и политико-пропагандистская подготовка военной операции.

И вдруг все изменилось. Сначала, в ноябре 2017 года, КНДР, благополучно испытав ракету «Хвасон-15», способную поразить любую точку на территории США, вдруг заявила, что «полностью завершила работу над силами сдерживания» и прекратила дальнейшие испытания ядерных устройств и МБР за их якобы ненадобностью (мол, все уже и так готово к бою). При этом специалистам ясно, что новые северокорейские МБР пока еще, как говорится, сырые и нуждаются в дополнительных запусках.

Далее, в своей традиционной новогодней речи Ким Чен Ын заявил, что открыт к диалогу и сотрудничеству, в первую очередь с Южной Кореей, и что Северная Корея хотела бы отправить спортсменов на Олимпийские игры, проходящие в Южной Корее. Это заявление резко контрастировало с тем, что говорили в Пхеньяне до этого. В мае 2017 года к власти в Южной Корее пришла новая, левоцентристская и умеренно националистическая администрация Мун Чжэ Ина, которая относилась к Северной Корее куда лучше своих предшественников из консервативного лагеря и настойчиво пыталась наладить контакты с Пхеньяном. Но тогда все эти попытки отвергались Пхеньяном с порога.

Прозвучавшие в новогодней речи северокорейские предложения были немедленно приняты Сеулом. Делегация КНДР действительно приехала в Пхенчхан на Олимпийские игры, причем возглавила делегацию Ким Ё Чжон, сестра Ким Чен Ына, которую многие считают вторым или третьим по влиянию человеком в Пхеньяне. Она встретилась с южнокорейским президентом Мун Чжэ Ином, и в результате была достигнута договоренность о возобновлении контактов между двумя корейскими правительствами и, главное, о проведении в апреле третьей за всю историю встречи глав двух корейских государств. В отличие от двух предшествующих саммитов, которые проводились в Пхеньяне в 2000 и 2007 годах, на этот раз встреча пройдет на южнокорейской территории, пусть и символически – на южной стороне разделенного демаркационной линией пополам поселка Пханмунчжом.

За этим последовал блиц-визит в Пхеньян двух высокопоставленных представителей южнокорейского правительства – главы южнокорейской разведки и советника президента по национальной безопасности, которые отправились ужинать с Ким Чен Ыном. Через своих южнокорейских гостей Ким Чен Ын передал Дональду Трампу предложение о встрече на высшем уровне, и это предложение было тут же принято американской стороной.

Если не случится ничего неожиданного, то первый в истории американо-северокорейский саммит, кажется, состоится в мае 2018 года. Кроме того, Ким Чен Ын уже напрямую заявил о введении моратория на ядерные и ракетные испытания на время переговоров и добавил, что «с пониманием» отнесется к масштабным американо-южнокорейским войсковым учениям, которые намечены на начало апреля.

Вдобавок северокорейские представители заявили, что в принципе готовы рассматривать вопрос об отказе от ядерного оружия, но только если им будут даны соответствующие гарантии безопасности и сохранения существующего государственного строя.

На первый взгляд само по себе заявление о готовности отказаться от ядерного оружия значит не так много. В конце концов, по букве Договора о нераспространении 1968 года все ядерные державы взяли на себя обязательство отказаться от ядерного оружия, что, как известно, ни малейшим образом не повлияло на их реальное поведение и готовность при необходимости грозить друг другу ядерной дубинкой. Однако в случае с Северной Кореей такое заявление является ощутимой уступкой: с 2007 года представители КНДР на всех уровнях постоянно подчеркивали, что никогда и ни при каких обстоятельствах не будут даже теоретически рассматривать вопрос о возможном отказе их страны от ядерного оружия. Чтобы поставить все точки над i, в 2012 году в КНДР даже внесли упоминание о ядерном статусе в Конституцию страны.

В общем, все ждут переговоров и исходят из того, что в ближайшее время КНДР пойдет на серьезные уступки, результатом чего станет какой-то компромисс по ядерной проблеме.

Новый подход Китая

Тут возникает немаловажный вопрос: а чем же вызваны все эти неожиданные перемены? Строго говоря, большинство наблюдателей с самого начала ожидали, что рано или поздно КНДР пойдет на переговоры. Но предполагалось, что это случится (если случится вообще) уже после того, как будут доработаны, испытаны и размещены на позициях МБР, способные нанести удар по континентальной части США.

Предполагалось также, что переговоры будут идти долго и трудно, так как северокорейские представители будут делать все возможное, чтобы выдавить из США, Южной Кореи и других оппонентов максимальные уступки. То, что происходит в последние недели, не укладывается в эту схему, которая вообще-то опирается на хорошее знание истории корейской ядерной проблемы. На этот раз явно что-то пошло не так, и закономерно возникает вопрос, что именно подвигло Пхеньян на столь резкий и, кажется, преждевременный разворот.

Ответ на этот вопрос довольно неприятен: страх. Нравится кому-то или нет, но проводимая Трампом жесткая политика – скажем прямо, политика шантажа – все-таки сработала.

Мы не знаем, насколько серьезен был Дональд Трамп в своих намерениях, когда намекал на возможность силовой акции против КНДР. Есть вероятность, что таковы были его реальные планы. Но нельзя исключать и того, что он блефовал, стремясь оказать давление на заинтересованные стороны. Ответ на этот вопрос мы узнаем не скоро, если узнаем вообще, но вот действия правительств региона достаточно недвусмысленно показывают: и Китай, и Северная Корея, и Корея Южная в своих решениях в последние месяцы исходили из того, что Дональд Трамп действительно готов стрелять.

Его предшественники не решались применить силу против КНДР в первую очередь потому, что такая операция с большой вероятностью привела бы к войне в Корее, в ходе которой огромные потери понесла бы Южная Корея, союзник США, столица которой, Сеул, находится в зоне огня северокорейской артиллерии. Однако для Трампа, как считают многие, этот фактор не имеет особого значения: он как американский националист-государственник не будет беспокоиться о судьбе Сеула, если под потенциальной угрозой оказались Нью-Йорк, Чикаго и Сан-Франциско.

Первым на новую ситуацию отреагировал Китай. В августе – сентябре 2017 года стало ясно, что Китай радикально пересматривает свою позицию по международным санкциям в отношении Северной Кореи. На протяжении многих лет китайская сторона относилась к санкциям без особого энтузиазма. В ходе обсуждения очередного санкционного пакета в Совете Безопасности ООН китайские дипломаты старались смягчить его содержание.

Эта позиция Китая была вполне логична. Китай плохо относится к северокорейской ядерной программе, которая наносит ощутимый ущерб статусу Китая как одной из пяти «официально признанных» ядерных держав. Не может Китай игнорировать и «эффект ядерного домино», то есть то обстоятельство, что вслед за ядерной Северной Кореей на политической карте может появиться ядерная Южная Корея, ядерная Япония и даже ядерный Тайвань.

Однако куда большую потенциальную угрозу для Пекина представляет возможная нестабильность в КНДР. Китай добросовестно соблюдает те санкции ООН, которые ограничивают поставку в КНДР материалов, необходимых для работы над ракетно-ядерным оружием. Но до недавнего времени Китай выступал против чисто экономических санкций, реальной целью которых (пусть и непризнаваемой официально) является создание в КНДР кризисной экономической ситуации.

С точки зрения Китая экономический кризис в КНДР опасен тем, что он с большой долей вероятности может спровоцировать и кризис политический – вплоть до падения режима. Ядерная Северная Корея является для Пекина неприятным соседом, но Северная Корея, находящаяся в состоянии внутреннего хаоса и смуты (этакая дальневосточная Сирия), будет Китаю соседом еще более неприятным. В результате на протяжении долгого времени китайское правительство из двух зол выбирало меньшее и старалось смягчать или даже саботировать экономические санкции против КНДР.

Ситуация изменилась летом прошлого года, когда китайские аналитики пришли к выводу, что Дональд Трамп и его окружение, кажется, всерьез задумались о применении против КНДР военной силы. В сложившейся ситуации Китаю приходится иметь дело не с двумя, а с тремя неприятными перспективами. Помимо перспективы ядерной Северной Кореи и Северной Кореи, находящейся в состоянии хаоса, перед Пекином в полный рост встала перспектива войны в Восточной Азии. Ясно, что из трех неприятных перспектив наименее привлекательной является последняя. Осознав это обстоятельство, Китай начал действовать соответствующим образом.

С августа началось резкое ужесточение санкций, а в декабре 2017 года, когда в Совете Безопасности ООН обсуждали введение очередных ограничений, китайская сторона не только сама заняла исключительно жесткие позиции, но даже стала выкручивать руки своим российским партнерам, которые настаивали на более мягкой резолюции.

Логика понятна. В Пекине полагают, что введение полноценных санкций даст китайским дипломатам хорошие аргументы при взаимодействии с американскими коллегами и поможет им добиться того, что американцы на какое-то время – до того, как станет ясен эффект от санкций – отложат свои воинственные планы в отношении Корейского полуострова. Такая политика, которая бы отсрочила начало военного конфликта, а возможно, и помогла бы этот конфликт предотвратить, может работать только в том случае, если жесткую позицию займет сам Китай, на который приходится более 80% внешней торговли Северной Кореи.

Санкции, которые при полной китайской поддержке были введены ООН в декабре 2017 года, на практике близки к полному эмбарго. Северной Корее сейчас запрещено экспортировать почти все те (немногие) товары, которые пользуются хоть каким-то спросом на мировом рынке. В частности, Северной Корее запрещена продажа минерального сырья, морепродуктов, экспорт рабочей силы.

Пока новые санкции, кажется, не сказались на ситуации в КНДР. Цены на основные виды продовольствия на северокорейских рынках остаются стабильными, равно как и рыночный курс доллара. Однако никто и не ожидал, что санкции произведут незамедлительный эффект. Специалисты по северокорейской экономике считают, что санкции станут ощутимыми только к концу этого года.

У специалистов есть разные мнения по поводу того, насколько болезненными в итоге окажутся эти санкции. Часть экспертов полагает, что новая северокорейская экономика, которая сейчас в основном является рыночной и опирается на внутренний спрос, пострадает не так уж и сильно. Есть и пессимисты, по мнению которых санкции могут привести к экономическому краху и даже голоду. В любом случае никто не сомневается, что к концу этого года экономическая ситуация в Северной Корее начнет существенно ухудшаться.

Обе Кореи: логика страха

На Южную Корею создавшаяся ситуация произвела весьма сильное впечатление: в последние месяцы 2017 года южнокорейский политический класс находился в состоянии, близком к панике. Страна оказалась в роли заложника Белого дома и никак не могла влиять на ситуацию. Президент Мун Чжэ Ин и сотрудники внешнеполитических ведомств ограничивались лишь ритуальными заявлениями, что, дескать, Соединенные Штаты не пойдут на военный конфликт в одностороннем порядке, не получив на то одобрение со стороны Сеула.

Понятно, что в случае конфликта подавляющее число его жертв будут составлять корейцы, особенно жители Большого Сеула, которые живут в зоне досягаемости северокорейской артиллерии больших и средних калибров. Понятно, впрочем, было и то, что подобные ритуальные заявления не отражали политическую реальность. Дональд Трамп воспринимался многими, в том числе и в Сеуле, как человек, не слишком склонный считаться с интересами союзников.

Однако наибольшее влияние политика Трампа оказала на Северную Корею. К концу прошлого года северяне наконец осознали, что новый хозяин Белого дома существенно отличается от своих предшественников, и стали подозревать, что он действительно готов применить военную силу. В КНДР понимают, что масштабный военный конфликт опасен для Пхеньяна. В случае большой войны Северная Корея способна нанести своим противникам немалый урон, но шансов на победу у нее нет. Даже если конфликт удастся остановить и заморозить (например, в результате вмешательства Китая и, возможно, России), он нанесет КНДР огромный экономический и военный ущерб, а возможно, приведет к гибели значительной части северокорейской элиты.

В итоге в Пхеньяне решили в последний момент притормозить и не пересекать опасной черты. От создания МБР, способных поразить территорию континентальных США, Северную Корею, судя по всему, отделяет всего лишь несколько запусков, но в Пхеньяне решили этих финальных шагов не совершать, а, наоборот, вступить на путь переговоров.

Влияние на подобное решение могла оказать и позиция Китая, которая, как мы помним, тоже сформировалась под давлением трамповского Вашингтона. Поддержанные Китаем, новые санкции вызывают в Пхеньяне немалое беспокойство. В последние годы северокорейская экономика росла неплохими темпами, и вызванный санкциями спад может иметь и политические последствия – вплоть до волнений.

Вдобавок Ким Чен Ын и его окружение искренне хотят добиться экономического роста в стране и понимают, что санкции с большой долей вероятности поставят крест на этих их намерениях. Поэтому им сейчас надо срочно предпринять меры, которые не только снизят вероятность военного конфликта, но и приведут к частичной отмене международных санкций.

Контуры соглашения

Итак, переговоры между Пхеньяном, Сеулом и Вашингтоном начнутся, скорее всего, в ближайшие недели. Чего ожидать от этих переговоров?

Во-первых и в-главных, надо понимать: Северная Корея не собирается отказываться от ядерного оружия. Сделанное Ким Чен Ыном в беседе с южнокорейскими гостями заявление о теоретической желательности ядерного разоружения реальных намерений Северной Кореи никак не отражает. В КНДР отлично помнят, что случилось с полковником Каддафи, единственным политическим лидером современности, который согласился отказаться от ядерной программы в обмен на снятие санкций и экономические уступки. Помнят там и о судьбе Саддама Хусейна, равно как и о судьбе правительства «Талибана» в Афганистане. Наконец, когда речь заходит о международных гарантиях безопасности, в Пхеньяне вспоминают о судьбе Будапештского меморандума 1994 года, который гарантировал неизменность границ Украины в обмен на ее отказ от советского ядерного наследства.

Опыт последних десятилетий однозначно показывает, что международным гарантиям и обещаниям великих держав (в первую очередь, но не исключительно, Соединенных Штатов) нет ни малейшей веры и что ядерное оружие является в наши дни едва ли не единственной гарантией и суверенитета страны, и относительной безопасности правящей в этой стране элиты.

Конечно, в своих официальных заявлениях КНДР придется подчеркивать, что долгосрочной целью Пхеньяна является именно отказ от ядерного оружия. Без таких ритуальных утверждений не будет и речи о каких-либо компромиссах – на них просто не смогут пойти в Вашингтоне. Однако в данном случае речь пойдет лишь о дипломатическом лукавстве.

Тем не менее КНДР придется все-таки сделать и немалые реальные уступки. Это будет платой за то, что жители правительственных кварталов Пхеньяна не будут как-нибудь ранним утром разбужены ревом двигателей крылатых ракет, заходящих на цель, равно как и за то, что северокорейская экономика, выздоравливающая и переходящая на рыночно-капиталистические рельсы, избежит катастрофы.

Скорее всего, результатом северокорейско-американских переговоров станет введение Северной Кореей моратория на ядерные испытания и запуски как межконтинентальных баллистических ракет, так и искусственных спутников. Исполнение такого моратория легко контролировать, и, скорее всего, он будет принят обеими сторонами без особых проблем.

Не исключено, что будущее соглашение будет предусматривать и остановку ядерного реактора, который используется для наработки плутония, а также запрет на стендовые испытания ракетных двигателей. Выполнение этих запретов тоже проверяется средствами космической разведки.

В соглашении могут быть предусмотрены и инспекции северокорейских ядерных и ракетных объектов, хотя, как показал опыт предшествующих лет, северокорейцам часто удается перехитрить инспекторов.

Возникает, конечно, вопрос, как долго просуществует подобное соглашение. В конечном итоге долгосрочным интересам Северной Кореи отвечает создание полноценного ракетно-ядерного потенциала, который включал бы в себя и средства доставки, способные нанести удар по континентальным США. А намечающееся соглашение сильно затруднит работу над такими средствами.

Однако следует помнить: к компромиссу Пхеньян подтолкнула в первую очередь политика президента Трампа, его искренняя или притворная готовность применить силу, проигнорировав при этом те последствия, к которым применение силы приведет для американских союзников. Это означает, что появление в Белом доме нового президента, занимающего более умеренные или, скажем так, более рационально взвешенные позиции, может привести к тому, что у руководителей КНДР появится большой соблазн выйти из соглашения и закончить работу над полноценным ракетно-ядерным потенциалом. Иначе говоря, основой этого будущего соглашения будет страх, и выполнять его северокорейцы будут до тех пор, пока этот страх будет существовать.

На пути к идеалу

То, что дело идет к компромиссу, можно только приветствовать. Даже если Трамп действительно блефовал (уверенности в этом нет), его политика была весьма рискованной, потому что все равно повышала вероятность вооруженного конфликта. Если же Трамп действительно собирался сделать то, на что он постоянно намекал, то в последний год мы наблюдали сползание Восточной Азии к масштабной войне. Сейчас это сползание, похоже, будет приостановлено, и северокорейская ядерная проблема окажется на какое-то время замороженной.

Разумеется, идеалом было бы ее решение. Однако в современном мире было бы наивно полагать, что правительство, которое находится в том положении, в котором находится правительство КНДР, пойдет на отказ от ядерной программы. Самое большое, на что можно рассчитывать, – что такую программу удастся заморозить и потом некоторое время держать под контролем. Именно в этом направлении сейчас и двигаются события, так что нам остается только надеяться, что компромиссы будут в итоге достигнуты и острота проблемы будет снята, пусть и на несколько лет.

КНДР. США. Корея > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 12 марта 2018 > № 2524605 Андрей Ланьков


Корея. КНДР. США > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 23 января 2018 > № 2467051 Андрей Ланьков

Почему отношения Северной и Южной Кореи опять потеплели

Андрей Ланьков

С одной стороны, Пхеньян, опасаясь военных угроз Вашингтона, решил снизить градус напряженности и дал понять Сеулу, что готов восстановить гуманитарные контакты. С другой – левые националисты, пришедшие к власти в Сеуле, с самого начала стремились установить такие контакты, рассчитывая, что частичная нормализация межкорейских отношений снизит вероятность вооруженного конфликта. Иначе говоря, и в Сеуле, и в Пхеньяне надеются: в Вашингтоне не будут так рваться стрелять, если решат, что Пхеньян пошел на уступки, пусть и символические

На Корейском полуострове, который в последние месяцы был чуть ли не главным источником международной напряженности, вдруг стали происходить события, поражающие своим миролюбием. Северная Корея заявила, что будет участвовать в Олимпийских играх в Пхёнчхане, на территории Южной Кореи. Более того, Южная и Северная Корея выставляют на Игры единую команду, которая будет выступать под нейтральным флагом с изображением Корейского полуострова. Вместо государственного гимна они планируют использовать народную песню «Ариран».

Сообщение об этом стало неожиданностью, ведь еще в декабре большинство наблюдателей не сомневались, что Северная Корея не будет участвовать в Олимпийских играх в Пхёнчхане.

Впрочем, Олимпийскими играми все не ограничивается: появились признаки потепления межкорейских отношений и на других направлениях. Идет подготовка к политическим переговорам на «высоком уровне», всерьез обсуждаются контакты по линии Красного Креста и возможная встреча членов разделенных семей. Показательно, что многие из обсуждающихся сейчас контактов всего лишь несколько месяцев назад предлагались Сеулом, но были с негодованием отвергнуты северокорейской стороной.

Поворот в Пхеньяне

На протяжении последнего года Северная Корея активно продвигала ракетно-ядерную программу, проводила запуски межконтинентальных баллистических ракет (МБР) и ядерные испытания, причем добилась в этом больших успехов: именно в 2017 году КНДР впервые испытала как полноценный водородный заряд, так и баллистические ракеты, способные поразить территорию США. Особенно показательным был запуск «Хвасон-15», новой северокорейской МБР, которая в состоянии нанести удар по любой точке Соединенных Штатов.

Тем не менее, несмотря на эти акции и сопровождавшую их воинственную риторику, большинство наблюдателей предполагали, что мы имеем дело с обыкновенной для КНДР тактикой. Эта тактика предусматривает, что за периодом нагнетания напряженности следует период переговоров.

Неожиданностью, однако, стало то, что поворот к переговорам произошел раньше, чем предполагалось. Один удачный запуск не является достаточным основанием для того, чтобы ставить МБР на вооружение. Поэтому наблюдатели предполагали, что Северная Корея сначала проведет серию запусков «Хвасон-15» и лишь после этого сменит риторику и пойдет на переговоры, на которых будет говорить с позиции силы и, соответственно, сможет рассчитывать на серьезные уступки. Однако сейчас мы видим, что дипломатический разворот произошел раньше, чем ожидалось.

Президент Трамп и его окружение сочли такое развитие событий своим достижением, о чем американский президент, по обыкновению, и заявил в твиттере. Нельзя исключать, что на этот раз президент Трамп прав и Соединенные Штаты действительно внесли свой вклад в неожиданное изменение северокорейского политического курса.

Ведь в прошлом году жесткой была не только риторика Пхеньяна: совершенно беспрецедентные по жесткости заявления регулярно делались и в Вашингтоне. Из окружения Трампа постоянно просачивались слухи, что в Белом доме всерьез думают о нанесении ударов по стартовым позициям ракет или по иным объектам северокорейского военно-промышленного комплекса. Трудно сказать, сколько в этих слухах было реальности, а сколько блефа. Мнения на этот счет были разные, и даже хорошо информированные специалисты по КНДР терялись в догадках. Тем более терялись в догадках и в Пхеньяне.

В любом случае в последний год казалось, что вероятность вооруженного удара со стороны Соединенных Штатов резко возросла. Понятно, что такую угрозу в Пхеньяне игнорировать не могли. Хотя в случае прямого конфликта у КНДР есть возможность нанести противнику тяжелый ущерб, шансов на победу в военном противостоянии с США у Северной Кореи нет.

Именно в этой обстановке в Северной Корее, кажется, решили снизить накал ситуации, опасаясь, что продолжение запусков МБР и ядерных испытаний в конце концов переполнит чашу терпения Трампа и его окружения и подтолкнет его к решению о применении против Северной Кореи силовых мер.

Поворот в Сеуле

Беспокойство (и даже страх) Пхеньяна по поводу возможного конфликта вполне разделяли и в Сеуле. После выборов, которые прошли в мае 2017 года, к власти в Южной Корее пришли левые националисты, которые традиционно относились к Северной Корее существенно мягче, чем их предшественники из консервативного лагеря, правившие страной в 2008–2017 годах. В своей предвыборной платформе Мун Чжэ Ин обещал, что преодолеет кризис в межкорейских отношениях, возникший из-за его предшественников-консерваторов, и наладит отношения с Пхеньяном.

Однако после избрания Мун Чжэ Ина президентом стало ясно, что его планам на северокорейском направлении не дано осуществиться. Главную роль тут сыграла жесткая позиция новой американской администрации, которая самым недвусмысленным образом выступает против любой экономической помощи Северной Корее и против экономического сотрудничества между двумя корейскими государствами. Вызвано это тем, что на практике такое «сотрудничество» является замаскированной формой помощи Северу со стороны Юга, невозможно без дотаций из южнокорейского бюджета и фактически подрывает режим санкций, направленных против КНДР.

Мун Чжэ Ину удалось получить от Трампа согласие на то, что Сеул будет развивать спортивные, гуманитарные и прочие формы неэкономического взаимодействия с Пхеньяном. Однако этот дипломатический успех на практике значил мало, так как до недавнего времени северокорейская сторона самым недвусмысленным образом отвергала любые попытки Южной Кореи наладить такие неэкономические контакты.

Тем не менее стремление окружения Мун Чжэ Ина улучшить отношения с Северной Кореей никуда не делось, особенно в условиях, когда нарастающая угроза вооруженной конфронтации создавала немалую нервозность в Сеуле.

Таким образом, в начале января совпало несколько тенденций. Во-первых, северокорейское руководство, опасаясь поступающей из Вашингтона информации, решило снизить градус напряженности и дало понять южнокорейской стороне, что готово на восстановление культурных и гуманитарных контактов и даже на участие в Олимпийских играх.

Во-вторых, администрация президента Муна, которая с самого начала стремилась установить такие контакты, в последние несколько месяцев стала рассчитывать на то, что частичная нормализация межкорейских отношений снизит вероятность возникновения на полуострове вооруженного конфликта. Иначе говоря, в Сеуле (и Пхеньяне) надеются: в Вашингтоне не будут так рваться стрелять, если решат, что Пхеньян пошел на уступки, пусть и символические.

Так и возникла нынешняя ситуация, при которой северокорейские спортсмены, скорее всего, появятся в Пхёнчхане.

Все это можно только приветствовать, ибо олимпийские переговоры действительно снижают вероятность вооруженного конфликта на Корейском полуострове, которая сейчас выше, чем когда-либо за последние два-три десятилетия. Тем не менее излишним оптимизмом по поводу происходящего лучше не проникаться.

Речь идет о мероприятиях, носящих косметическо-символический характер. Никуда не делась решимость руководства Северной Кореи создать полноценный ядерный арсенал и разработать средства доставки, способные нанести ядерный удар по континентальной части Соединенных Штатов. Отказ от ракетно-ядерной программы или ее существенное сокращение воспринимаются северокорейским руководством как первый шаг на пути к коллективному политическому и даже физическому самоубийству, и поэтому на серьезные уступки рассчитывать не приходится.

Более того, недоработанной остается и северокорейская ракетная программа, так что, скорее всего, как только отшумят олимпийские страсти и в Белом доме несколько успокоятся, северокорейские стартовые площадки опять услышат рев реактивных двигателей. Испытания наверняка будут продолжены, и это обстоятельство гарантированно вызовет жесткую реакцию США.

Нынешние контакты и взаимодействие по олимпийским делам никак не решают ключевых проблем Корейского полуострова и являются лишь способом выиграть время. Тем не менее даже временное снижение напряженности – хорошая новость.

Корея. КНДР. США > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 23 января 2018 > № 2467051 Андрей Ланьков


КНДР. США. Корея > Армия, полиция > carnegie.ru, 30 ноября 2017 > № 2407119 Андрей Ланьков

От защиты к нападению. Может ли ядерная программа Северной Кореи стать наступательной

Андрей Ланьков

Если США увязнут во внутри- или внешнеполитических проблемах, в Пхеньяне могут подумать, что им удастся не допустить вмешательства американцев в их конфликт с Югом под угрозой ядерного удара. Тем не менее нынешняя политика Ким Чен Ына не похожа на политику человека, готового начать поход на Сеул и Пусан

В последнее время весь мир стал свидетелем ракетной канонады, доносящейся с Корейского полуострова: Пхеньян ускоренными темпами создает ядерный потенциал. Тем временем Вашингтон, а если точнее, то в первую очередь Совет национальной безопасности и ближайшие советники Трампа находятся в непростых размышлениях, какие именно долгосрочные цели преследует Ким Чен Ын, столь решительно взявшийся за продвижение ядерной программы.

Наращивание потенциала

До недавнего времени с его целями, казалось, все было ясно. За исключением небольшого количества особо упрямых правоконсервативных идеологов, все в Вашингтоне, равно как и в других мировых столицах понимали: работа северокорейцев над ядерным оружием, начатая еще в 1960-е годы и ускорившаяся в начале 1990-х, продиктована опасениями по поводу безопасности КНДР. В зависимости от личных политических предпочтений эти опасения можно описать как «беспокойство за будущее страны» или «беспокойство о сохранении режима» – это вопрос вкуса.

Иначе говоря, северокорейское руководство, несмотря на тяжелейшие проблемы в экономике, не жалело сил на ракетно-ядерную программу в первую очередь потому, что хотело избежать печальной судьбы режимов Саддама Хусейна и Муаммара Каддафи. И это в целом понимали в мировых столицах.

Более того, до недавнего времени подразумевалось, что Северная Корея не представляет прямой угрозы для США и в чисто техническом плане. В распоряжении северокорейских военных просто не было средств доставки, которые бы позволяли им нанести удар по континентальной территории Соединенных Штатов. Конечно, теоретически Пхеньян мог проявить изобретательность и, например, спрятать ядерный заряд в трюме обычного обшарпанного рыболовного траулера, который потом был бы отправлен куда-нибудь к берегам Калифорнии и там подорван (о возможности такого варианта давно уже говорили всерьез, и не только в США). Тем не менее отсутствие средств доставки успокаивало.

Северокорейская ядерная программа все равно вызывала беспокойство, но в первую очередь потому, что создавала опасный прецедент. В отличие от Индии, Пакистана и Израиля КНДР в свое время подписала Договор о нераспространении ядерного оружия и использовала это обстоятельство, чтобы легально получить доступ к некоторым ядерным технологиям. Потом она, как известно, вышла из Договора о нераспространении и успешно разработала ядерные заряды. Понятно, что этот прецедент не вызывал восторга у США и других официально признанных ядерных держав, включая Россию и Китай. Тем не менее прямой угрозы для США не было.

Однако на протяжении последних лет ситуация изменилась кардинальным образом. Ким Чен Ын, придя к власти, не был удовлетворен тем уровнем ракетно-ядерного потенциала, который был создан его отцом. Хотя многие специалисты считали, что и этот уровень был достаточным для минимального сдерживания Соединенных Штатов и иных потенциальных противников.

Ким Чен Ын начал вкладывать немалые средства в ускоренное развитие ракетно-ядерной программы и за пять лет правления добился куда больших успехов, чем ожидали зарубежные эксперты. За время его правления Северная Корея не только провела четыре ядерных взрыва, но и успешно разработала термоядерный заряд, который был испытан в сентябре этого года.

Еще важнее здесь то обстоятельство, что за годы правления Ким Чен Ына впечатляющих успехов добились северокорейские ракетчики. В частности, им удалось создать межконтинентальную баллистическую ракету «Хвасон-14», которую впервые испытали в июле 2017 года. Все четыре запуска ракет этого типа оказались успешными. «Хвасон-14» способна поражать цели на большой части континентальной территории США – в частности, в зоне ее досягаемости находятся Сан-Франциско и, возможно, Нью-Йорк, хотя Вашингтон и города южной части США в эту зону, кажется, пока не попали.

Одновременно северокорейские инженеры успешно работают над созданием твердотопливных ракет и баллистических ракет подводных лодок. Пока в северокорейском подводном флоте есть только одна подводная лодка, оборудованная для запуска баллистических ракет, но данные спутниковых снимков не оставляют сомнений в том, что в ближайшее время количество таких лодок вырастет.

В результате Северная Корея стала третьей после Китая и России страной в мире, которая в состоянии нанести удар по континентальной части Соединенных Штатов, и это обстоятельство сильно меняет всю ситуацию. Раньше США, если бы решили принять участие в новом вооруженном конфликте на Корейском полуострове, рисковали лишь жизнью своих солдат. В новых обстоятельствах потенциальная цена подобной военной акции (необходимой, например, в рамках союзнических обязательств по отношению к Южной Корее) может измеряться сотнями тысяч и миллионами жизней простых американских граждан – обитателей крупных американских городов.

Могут повторить

В этой обстановке в Южной Корее стали задумываться о том, насколько они могут полагаться на обязательства, взятые США в былые годы. Далеко не все в Сеуле сейчас уверены, что Соединенные Штаты будут готовы, как часто говорят, «пожертвовать Сан-Франциско, чтобы спасти Сеул». Именно этим вызван резкий рост интереса Сеула к идее создать собственное южнокорейское ядерное оружие.

Вдобавок многие стали осознавать, что в нынешней ситуации у Северной Кореи появилась теоретическая возможность перейти от оборонительной стратегии к наступательной. Сейчас, когда Северная Корея в состоянии нанести удар по США, Ким Чен Ын и его окружение могут попытаться завершить дело, некогда начатое, но проваленное дедом нынешнего северокорейского руководителя, – попытаться объединить Корейский полуостров под властью семьи Ким.

Как известно, сразу же после создания КНДР, в 1948 году, Ким Ир Сен начал активную дипломатическую кампанию, направленную на то, чтобы получить у Москвы и Пекина благословение на «операцию по освобождению Южной Кореи», жители которой, как считал Ким и его окружение (возможно, вполне искренне), «страдали под гнетом американского империализма и лисынмановской клики».

Ким Ир Сен, проявив немалое дипломатическое мастерство, в конце концов убедил Сталина в том, что военное решение северокорейской проблемы вполне реально. Сталин и Ким Ир Сен исходили тогда из того, что американцы не захотят или не успеют вмешаться в конфликт и спасти своих сторонников в Сеуле от разгрома. Как выяснилось, эти расчеты были ошибочными: США в конфликт вмешались, и в результате корейская война окончилась вничью.

Однако сейчас у северокорейского руководства может возникнуть ощущение, что в нынешней ситуации рано или поздно будет подходящий момент для повторения неудачной попытки 1950 года. Если в Вашингтоне у власти будет слабый президент или США увязнут в каких-то внутри- или внешнеполитических проблемах, в Пхеньяне могут подумать, что им удастся не допустить вмешательства американцев в их конфликт с Югом – «внутренние дела корейского народа» – под угрозой ядерного удара.

Такой конфликт будет представлен именно как внутреннее дело единой корейской нации, истинный лидер которой, конечно же, находится в Пхеньяне. К тому же наличие ядерного оружия дает Пхеньяну решающее военное преимущество над Югом – и руководство КНДР относится к числу тех немногих правительств мира, которые могли бы такое преимущество использовать. Таким образом, запугав США и нейтрализовав Юг – угрозами или реальным тактическим применением ядерного оружия, Северная Корея может (теоретически) объединить страну под своим контролем.

Насколько велика вероятность такого поворота событий, сказать сложно, но о том, что такой поворот событий возможен, сейчас говорят специалисты не только в Вашингтоне, но и в иных странах – в том числе и в тех, отношения которых с Соединенными Штатами трудно назвать идеальными.

Правда, сама по себе вероятность того, что Ким Чен Ын начнет мечтать о завоевании Юга, значит не так много. В конце концов, на протяжении большей части истории генеральные штабы всех армий в основном готовились к конфликтам, которые там так и не произошли. Можно, например, вспомнить, что весь XIX век французский флот готовился к решительным сражениям с британцами – каковых, как известно, так и не случилось. Наличие теоретической возможности и желания вовсе не означает, что тот или иной сценарий реализуем и будет реализован на практике.

Управление рисками

Даже забыв о роли США и потенциале южнокорейской армии, можно понять, что Южная Корея едва ли станет для Севера легкой добычей. Южная Корея превосходит Северную по объему ВВП в 30–60 раз, а по численности населения – в два раза. В истории действительно были случаи, когда более развитые в экономическом плане общества захватывались не столь богатыми, но решительными соседями. Однако в последние века во всех этих случаях на стороне бедного, но агрессивного соседа обычно было хотя бы численное преимущество.

Нынешняя политика Ким Чен Ына также не похожа на политику человека, готового начать поход на Сеул и Пусан. Ким Чен Ын по-прежнему активно тасует руководство вооруженных сил. За шесть лет его правления на посту начальника Генерального штаба побывали пять человек, а на посту министра обороны – шесть. Для сравнения: за все 46 лет правления его деда Ким Ир Сена в КНДР было восемь начальников Генштаба и шесть министров обороны. Постоянные чистки и перемещения в армии показывают, что Ким Чен Ын вряд ли сейчас готовится к активному наступлению. Вдобавок Ким Чен Ын активно занимается проблемой увеличения уровня жизни населения и вкладывает немалые средства в развитие гражданской экономики. Все это едва ли является индикатором близкого конфликта.

Тем не менее в Соединенных Штатах все громче звучат разговоры о том, что в нынешней ситуации КНДР готовится к внезапному удару, который может быть нанесен в ближайшее время. Беспокойства американским дипломатам и военным добавляет то обстоятельство, что многие считают (скорее всего, несправедливо) Ким Чен Ына иррациональным и непредсказуемым лидером, который мотивирован какой-то непонятной, но явно агрессивной идеологией. Неслучайно, что в последние год-два в Вашингтоне с большим интересом читают работы американского культуролога и историка-корееведа Брайана Майерса, который уже не одно десятилетие доказывает, что КНДР, несмотря на всю свою псевдосоциалистическую оболочку, в действительности является ультраправым государством, цель и смысл существования которого – завоевательные походы (точнее, один такой поход – на Юг), а идеология – перекрашенный японский милитаризм образца 1941 года. Независимо от того, имеет ли построение Брайана Майерса (человека в профессиональных кругах, безусловно, уважаемого) отношение к реальности, сам факт его популярности среди американских элит говорит о многом.

Спор о северокорейских намерениях носит не слишком академический характер. Если в Вашингтоне решат, что КНДР готова не просто рассматривать (на уровне, скажем, планов Генерального штаба) теоретическую возможность завоевания Юга, а реально собирается начать такую войну в ближайшем будущем, то наиболее логической позицией США и их союзников является нанесение упреждающего удара. Понятно, что такой удар приведет к досрочному началу войны на Корейском полуострове – но сторонники этой стратегии считают, что лучше начать войну сейчас, чем ждать, когда Северная Корея будет представлять еще большую угрозу и нарастит еще больший ракетный потенциал.

К счастью, подобная точка зрения пока разделяется меньшинством американских экспертов и лиц, принимающих решения, в том числе и явным меньшинством в Госдепартаменте и Пентагоне. Однако число ее сторонников быстро увеличивается, и это обстоятельство не может не вызывать тревогу.

КНДР. США. Корея > Армия, полиция > carnegie.ru, 30 ноября 2017 > № 2407119 Андрей Ланьков


КНДР. Корея. США > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 15 мая 2017 > № 2176911

Левый поворот. Как новый президент Южной Кореи изменит отношения с США и КНДР

Андрей Ланьков

Отношения США и Южной Кореи в правление Мун Чжэ Ина будут представлять собой цепь кризисов, потому что сейчас Вашингтон и Сеул выбрали противоположные подходы в отношениях с Пхеньяном. Трамп – сторонник максимального давления на Северную Корею, а Мун готов вернуться к «политике солнечного тепла», то есть экономического содействия Северной Корее и определенных политических уступок Пхеньяну

Девятого мая в Южной Корее прошли президентские выборы – впервые в истории страны они проводились вслед за импичментом действующего президента. Закончились они предсказуемо – выборы с заметным отрывом выиграл кандидат от левонационалистических сил Мун Чжэ Ин.

Когда в начале этого года стало ясно, что импичмент президента Пак Кын Хе неизбежен, мало кто сомневался в том, что следующим президентом станет именно Мун Чжэ Ин. Дело тут не в присущей ему харизме (особой харизмы у него как раз не наблюдается) или особых талантах, а в том, как устроена политическая жизнь Южной Кореи.

Партийные традиции

В политическом отношении Южная Корея давно и прочно расколота на два лагеря, на «консервативные», то есть правоцентристские силы, которые представляла президент Пак Кын Хе, и левых националистов, главой которых как раз и является Мун Чжэ Ин. При этом конкретные текущие названия партий не стоит, пожалуй, даже упоминать – корейские партии переформатируются раз в несколько лет, но этот политический ребрендинг носит весьма формальный характер: всем понятно, что за очередной парой партийных аватаров стоят все те же два неизменных лагеря.

Скандал, развернувшийся в конце прошлого года вокруг президента Пак Кын Хе, логичным образом привел к полной компрометации правых сил. В результате левые автоматически стали единственными кандидатами на победу. Если на выборах и случились сюрпризы, то к ним следует отнести как раз неожиданно неплохие результаты, которые продемонстрировал кандидат правых сил Хон Чун Пхё.

В любом случае следующие пять лет, скорее всего, корейцам предстоит прожить под руководством Мун Чжэ Ина, так что имеет смысл присмотреться к новому главе южнокорейского государства и подумать о том, что будет представлять его политика.

Сам Мун Чжэ Ин родился в семье беженцев из Северной Кореи, однако, в отличие от большинства людей подобного происхождения, он с юности тянулся к левому лагерю. После окончания юридического факультета Мун стал близким другом будущего президента Но Му Хёна, в администрации которого (2002–2007) он занимал заметные посты. Именно на своей близости к Но Му Хёну Мун Чжэ Ин построил свою политическую карьеру после 2008 года.

Сам Но Му Хён, оказавшись под следствием по обвинению в коррупции, покончил с собой, превратившись в глазах левых националистов в своего рода секулярного святого, так что былая близость к этой полусакральной для левых националистов фигуре дала Муну немалые политические преимущества, сделав его безальтернативным лидером левого лагеря.

В современной Южной Корее различия между левыми и правыми по вопросам экономической политики в целом минимальны. В стране фактически сложился консенсус по вопросу, какой должна быть корейская экономика, – она должна быть рыночной, но с элементами государственного перераспределения и с развитой социальной сферой. И левые, и правые в целом согласны с тем, что сейчас Корее остро не хватает социального государства, и намерены его активно развивать, в том числе увеличивая налоги. Различия есть только по вопросам тактическим – левые и правые спорят о том, с какой именно скоростью Корея должна двигаться к некоему подобию североевропейского «социально-рыночного государства».

В условиях, когда глубоких разногласий по вопросам экономики между двумя лагерями не наблюдается, споры между ними часто сводятся к проблемам, которые внешним наблюдателям кажутся не слишком важными: например, деятели обоих лагерей с упоением спорят о том, как следует оценивать те или иные события новой и новейшей истории Кореи.

Фактор Трампа

Однако внешних наблюдателей волнует в первую очередь внешняя политика, а вот в этой области между Мун Чжэ Ином и его оппонентами из правоконсервативного лагеря наблюдаются заметные различия.

Было бы преувеличением считать, что южнокорейские левые националисты настроены антиамерикански. Многие из них – выходцы из студенческого движения 1980-х и помнят те времена, когда «американский империализм» воспринимался ими как главный источник проблем Южной Кореи. Однако сейчас былой радикализм ушел в прошлое и в целом левые националисты понимают, что без военно-политического союза с США Южной Корее придется непросто (не в последнюю очередь потому, что в таком случае Сеулу нужно будет существенно увеличивать собственный военный бюджет).

Тем не менее в ходе кампании Мун Чжэ Ин постоянно позиционировал себя как кандидата, который может сказать «нет» Вашингтону. Это вполне соответствует политике его ментора Но Му Хёна. Речь идет о том, чтобы, сохраняя союз с США, добиться для себя большей автономии.

Однако именно этот подход вызывает наибольшее раздражение у нынешнего президента США. В ходе своей кампании Трамп несколько раз упомянул американо-южнокорейский союз в самом негативном контексте, в качестве примера того, как Вашингтону не следует выстраивать отношения с союзниками. Он подчеркивал, что союз дает Южной Корее экономические преимущества, в частности снижая расходы Сеула на оборону, что, в свою очередь, немало помогает корейским фирмам в их продвижении на американский рынок за счет, как считает Трамп, американских компаний.

Кроме того, Трамп несколько раз заявил о своем желании пересмотреть соглашение о свободной торговле с Южной Кореей, которое он назвал «ужасающим» и крайне невыгодным для США. Любопытно, что в свое время корейские левые (их более радикальные группировки) тоже активно выступали против этого соглашения, которое, как они утверждали, крайне невыгодно Корее. Однако сейчас, когда в Вашингтоне всерьез заговорили о пересмотре соглашения, никакого энтузиазма среди левых этот поворот не вызывал.

Таким образом, попытки Мун Чжэ Ина несколько дистанцироваться от США, не ставя при этом под угрозу союзные отношения с Вашингтоном, могут вызвать немало раздражения у Дональда Трампа. Скорее всего, отношения США и Южной Кореи в правление Трампа и Мун Чжэ Ина будут представлять собой цепь кризисов.

Во многих случаях детонатором таких кризисов может стать политика в отношении Северной Кореи, потому что сейчас в своих отношениях с Пхеньяном Вашингтон и Сеул, кажется, выбрали противоположные подходы.

Трамп является сторонником максимального давления на Северную Корею, а Мун, верный традиционной линии своего политического лагеря, стремится к возвращению – полному или частичному – к так называемой политике солнечного тепла, то есть к политике экономического содействия Северной Корее и определенных политических уступок Пхеньяну. Как легко догадаться, политика эта в первую очередь ассоциируется с именем президента Но Му Хёна, инкарнацией которого Мун Чжэ Ин хочет если не стать, то хотя бы выглядеть.

Трудности солнечного тепла

Мун Чжэ Ин неоднократно заявлял о своем желании восстановить Кэсонскую промышленную зону – пограничный промышленный район, где северокорейские рабочие трудились на предприятиях, принадлежащих южнокорейским компаниям и под присмотром южнокорейских менеджеров. Зона эта была закрыта по инициативе Пак Кын Хе. Выражал он интерес и к другим проектам так называемого межкорейского сотрудничества (слово «сотрудничество» здесь не слишком применимо, так как почти все эти проекты субсидировались южнокорейскими налогоплательщиками).

Однако в попытках возобновить взаимодействие с Северной Кореей президент Мун столкнется с тремя проблемами. Во-первых, принятые в последние несколько лет решения Совета Безопасности ООН прямо запрещают или резко затрудняют многие из тех форм экономической деятельности, которые в прошлом составляли основу политики солнечного тепла.

Во-вторых, южнокорейские избиратели, хотя в целом и хотели бы улучшения отношений с КНДР, вовсе не готовы платить за это улучшение. Мысль о субсидиях Пхеньяну вызывает у южнокорейского налогоплательщика ярко выраженную отрицательную реакцию. А без субсидий так называемое сотрудничество с Северной Кореей невозможно в принципе.

В-третьих, подобная политика идет вразрез с новой линией Вашингтона и, скорее всего, подольет еще больше масла в костер американо-южнокорейских противоречий.

Наконец, в ближайшее время можно ожидать серьезных споров вокруг планов размещения в Южной Корее американской системы противоракетной обороны THAAD. Эффективность этой системы несколько сомнительна, но ее размещение южнокорейская публика в целом поддерживает, считая, что сомнительная защита от северокорейских ракет все же лучше, чем полное отсутствие какой-либо защиты. Однако решение о размещении ракет вызвало максимально негативную реакцию Китая, который не рад появлению американской ПРО у своих границ и ввел против Южной Кореи весьма болезненные экономические санкции.

Во время кампании Мун Чжэ Ин избегал высказываться на тему THAAD. Эта осторожность была понятна: с одной стороны, значительная часть активистов его партии и ядро его избирателей относились к идее развертывания американской ПРО негативно, а с другой – у большинства южнокорейской публики было по этому вопросу прямо противоположное мнение.

Скорее всего, администрация Муна в итоге примирилась бы с развертыванием THAAD, но в игру вмешался лично президент Трамп. Он вдруг заявил, что Южная Корея должна заплатить миллиард долларов за размещение системы, которая в первую очередь защищает именно ее. Как быстро выяснилось, требование материальной компенсации прямо нарушает существующие американо-корейские соглашения и не было согласовано ни с Госдепартаментом, ни с Пентагоном. Однако само это высказывание, кажется, сдвинуло баланс сил в пользу противников THAAD, и Мун уже в качестве президента выразил намерение вернуться к этому вопросу.

Таким образом, можно быть уверенным: отношения Вашингтона и Сеула при Мун Чжэ Ине будут сложнее, чем когда-либо за последние 70 лет, а вот отношения Севера и Юга, наоборот, улучшатся (насколько – другой вопрос). В любом случае нас, кажется, ждут весьма интересные времена: в ситуации вокруг Корейского полуострова появляется все больше новых факторов, она становится все менее предсказуемой.

КНДР. Корея. США > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 15 мая 2017 > № 2176911


КНДР. США. Корея > Армия, полиция > carnegie.ru, 17 апреля 2017 > № 2142761 Андрей Ланьков

Северная Корея и Трамп: далеко ли до войны

Андрей Ланьков

Есть ситуация, в которой риск большой войны в Восточной Азии может показаться Белому дому приемлемым. КНДР активно работает над созданием межконтинентальной баллистической ракеты, способной доставить ядерную боеголовку до территории континентальных США. Если работы эти увенчаются успехом, то Северная Корея наряду с Россией и Китаем станет третьей страной, способной нанести ядерный удар по США

В последние дни мировые СМИ опять заполнены сообщениями, что Корейский полуостров, дескать, «находится на пороге войны». Жители самого Корейского полуострова, по крайней мере южной его части, не очень-то обращают внимание на эти сообщения, что и неудивительно: к подобным приступам паники в зарубежных СМИ они привыкли, потому что случаются эти приступы регулярно, в среднем раз в пару лет.

Вызваны они дипломатическими маневрами сторон, которым иногда кажется выгодным поиграть в воинственность и непредсказуемость, чтобы поднять уровень напряженности и таким образом сделать партнеров более сговорчивыми. В большинстве случаев такими вещами занимались руководители Северной Кореи, но сейчас мы наблюдаем несколько необычный расклад: многозначительные угрозы и воинственное бряцание оружием раздаются со стороны Вашингтона. Однако суть дипломатической игры, доставляющей такой драйв журналистам, от этого не сильно меняется.

Понятно, что подобная тактика может работать только в том случае, если внешний мир сомневается в рациональности или вменяемости бряцателя оружием. На протяжении десятилетий северокорейское руководство последовательно разыгрывало карту «нерациональности», которая якобы была присуща официальному Пхеньяну – притом что в действительности у государственного руля там стояли люди жесткие, но крайне рациональные и абсолютно вменяемые. Сейчас репутация человека иррационального, импульсивного и непредсказуемого закрепилась за американским президентом, так что нынешние действия США действительно могут вызывать некоторое напряжение у наблюдателей.

Представители США открыто заявляют, что в Вашингтоне рассматривается и силовой вариант решения северокорейского ядерного вопроса, к берегам Корейского полуострова отправлены внушительные силы, включающие авианосную ударную группировку, а президент Трамп (конечно же, в своем любимом твиттере) заверил, что обещанного правительством КНДР испытательного запуска межконтинентальной ракеты «не будет».

Смена привычных ролей в этом неоднократно виденном спектакле не может не забавлять: на этот раз США грозятся, а Северная Корея слабо и несколько растерянно отбивается. Однако возникает вопрос: надо ли воспринимать все это всерьез? С одной стороны, в силу причин, о которых пойдет речь дальше, слишком напрягаться по поводу происходящего спектакля не следует. С другой стороны, нельзя забывать и о том, что с избранием непредсказуемого (или, точнее, считающегося таковым) Дональда Трампа президентом США вероятность конфликта в Корее действительно возросла. Однако этот конфликт реален только в ситуации, до которой дело пока не дошло и не дойдет в ближайшее время.

Сразу после избрания президентом Трамп, насколько известно, всерьез подумывал о том, что корейскую ядерную проблему неплохо было бы решить в том же стиле, в котором Израиль когда-то разобрался с иракской и сирийской ядерной проблемой, то есть применить военную силу против известных американской разведке объектов ракетно-ядерного комплекса.

Но уже к началу марта, пообщавшись со специалистами, Трамп осознал, что ситуация в Корее сильно отличается от сирийской и что применение силы будет слишком рискованным. Дело тут в том, что на американский удар по ядерным объектам на своей территории Северная Корея с большой долей вероятности ответит артиллерийским ударом по американским и южнокорейским объектам в Сеуле (собственно говоря, именно этим северокорейцы на днях официально и пригрозили). Такой удар почти наверняка приведет к масштабной войне, а эта война, даже если она в итоге и окончится победой американо-южнокорейской стороны, приведет к таким людским и экономическим потерям, которые неприемлемы и для США, и лично для президента Трампа.

Есть, однако, ситуация, в которой риск большой войны в Восточной Азии может показаться Белому дому приемлемым. Дело в том, что Северная Корея в последние годы активно работает над созданием межконтинентальной баллистической ракеты (МБР), способной доставить ядерную боеголовку до цели на территории континентальных США. Если работы эти увенчаются успехом (что очень похоже), то Северная Корея наряду с Россией и Китаем станет третьей страной, способной нанести ядерный удар по США.

Понятно, что такой поворот событий воспримут в США как прямую угрозу, а для Трампа тот факт, что подобная ситуация возникла, так сказать, в его «дежурство по Белому дому», станет особенно унизительным. Поэтому удачное испытание МБР, если оно случится в ближайшие несколько лет, с некоторой – впрочем, не очень большой – долей вероятности может привести к тому, что Вашингтон решится на превентивный удар.

Однако пока до этого не дошло. Хотя работы над МБР идут, насколько можно судить, весьма успешно, от первого испытательного запуска нас отделяют скорее даже не месяцы, а годы – и не факт, что этот запуск пройдет успешно. Пока же нанесение удара по Северной Корее никому не нужно, оно приведет к тяжелейшим последствиям и для США, и лично для Дональда Трампа, и в Вашингтоне, к счастью, это обстоятельство осознали.

Чего же в США добиваются сейчас, нагнетая ситуацию в том стиле, в котором до недавнего времени работал исключительно Пхеньян? Пока главная задача заключается в том, чтобы показать серьезность своих намерений и наглядно пояснить Китаю, который никак не заинтересован в конфликте у своих границ, что ему будет лучше присоединиться к американским усилиям и начать оказывать на КНДР более активное давление.

Отчасти целью маневров является и сама Северная Корея: нельзя исключать, что Ким Чен Ын дрогнет, столкнувшись с такими действиями со стороны Трампа, которого в мире считают непредсказуемым – особенно на фоне ракетного удара по Сирии.

Не исключено, кстати, что подобная тактика работает: данные спутниковой съемки показывают, что КНДР на днях закончила подготовку к очередным ядерным испытаниям, которые, как логично ожидать, могли быть приурочены к главному празднику страны, Дню солнца (то есть к 15 апреля, дню рождения основателя династии Кимов Ким Ир Сена). Но День солнца, ознаменовавшийся грандиозным военным парадом, прошел без испытаний. Причины их отмены или задержки могут быть, конечно, чисто техническими, но есть немалая вероятность того, что Ким Чен Ын, столкнувшись с неожиданной американской воинственностью, решил проявить осторожность и отложить мероприятие на какое-то время.

В любом случае нынешняя паника в СМИ, как и похожие паники прошлых лет (например, быстро забывшаяся, но впечатляющая по накалу паника марта – апреля 2013 года), не должна приниматься всерьез. Хотя избрание Дональда Трампа президентом США, равно как и успехи северокорейских ракетчиков увеличивают вероятность полномасштабного конфликта на Корейском полуострове, эта вероятность, во-первых, все равно остается достаточно низкой, а во-вторых, такой конфликт может стать реальностью только в обстоятельствах, до которых дело еще не дошло.

КНДР. США. Корея > Армия, полиция > carnegie.ru, 17 апреля 2017 > № 2142761 Андрей Ланьков


Корея > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 ноября 2016 > № 1979422 Андрей Ланьков

И вся президентская секта: чем кончится кризис в Южной Корее

Андрей Ланьков

Но независимо от исхода этот кризис еще раз подтвердил, что Южная Корея – страна с самым сильным и влиятельным гражданским обществом в Восточной Азии. Это общество может бросить вызов даже президенту, но пока по-прежнему не в состоянии справиться с эндемической коррупцией в высших эшелонах власти

Последние несколько недель в истории Южной Кореи были отмечены событиями совершенно беспрецедентными – подобного всплеска политической активности страна не видела три десятилетия, с легендарного лета 1987 года, когда массовые выступления студенчества, городского среднего класса и рабочих привели к падению авторитарного военного режима и переходу страны к демократии.

К массовым выступлениям Сеулу не привыкать – на демонстрации корейцы ходят часто, и митингом с 30–50 тысячами участников в Корее никого не удивишь. Но на этот раз масштабы происходящего совсем другие. Во-первых, уникален размах демонстраций, а во-вторых – их фактически всенародный характер. Отставки президента Пак Кын Хе требуют и левоцентристская оппозиция, и находящиеся у власти правоцентристские силы.

Не поддерживают Пак Кын Хе и в госаппарате. Южнокорейская прокуратура официально объявила, что считает президента страны подозреваемой по целому ряду серьезных статей. На практике ни к каким реальным процедурным действиям это заявление привести не может – президент пользуется иммунитетом от уголовного преследования. Но просто так отмахнуться от столь серьезных обвинений все равно невозможно.

Гигантские демонстрации протеста теперь проходят в Сеуле и других крупных городах Южной Кореи каждую субботу. В самой крупной из них, прошедшей 12 ноября, по заявлению организаторов шествия, приняли участие около миллиона человек. Гул от митинга разносился по всему городу, слышно было и у меня в университете, расположенном в пяти-шести километрах от площади, где, собственно, проходило мероприятие.

Порядок на митингах соблюдается идеальный, так что утром следующего дня единственным напоминанием о проведенной демонстрации остаются следы парафина на мостовой – митингующие по традиции выходят на площадь с небольшими свечками в руках.

Все это происходит в стране, которая еще три-четыре месяца назад казалась стабильной? Конечно, Пак Кын Хе, представительница правоцентристской партии «Сэнури», и тогда не пользовалась особой популярностью. Ее рейтинг перед началом кризиса колебался в районе 30–35%, что, по корейским меркам, не особенно хорошо для президента, которому до окончания срока остается чуть больше года. Но, несмотря на периодические коррупционные скандалы и споры по внешне- и внутриполитическим вопросам, в целом ситуация в стране выглядела совершенно нормальной. Все изменилось в считаные дни.

Цена старой дружбы

Не вдаваясь в весьма запутанные перипетии ситуации, можно сказать, что главной проблемой для президента Пак Кын Хе стали ее отношения с ее старой подругой Чхве Сун Силь. В 1974 году жертвой очередного покушения чуть не стал отец Пак Кын Хе, генерал Пак Чон Хи (для одних – отец корейского экономического чуда, вытащивший страну из многовековой нищеты, для других – жестокий диктатор, попиравший права рабочих и либеральной интеллигенции). Покушение, по всей видимости, было организовано северокорейскими спецслужбами, в те времена охотно занимавшимися подобной деятельностью.

В ходе покушения была убита его жена, мать Пак Кын Хе. Гибель матери и последующая одинокая юность сильно повлияли на личность Пак Кын Хе, и нет ничего удивительного в том, что у нее сформировались глубокие привязанности к небольшому кругу людей, которых она, с основанием или без, считала достойными доверия.

Самым заметным человеком в этом кругу стал Чхве Тхэ Мин, религиозный авантюрист достаточно обычного для Южной Кореи типа (в качестве аналога можно вспомнить пресловутого Мун Сон Мёна, главу мунитов). За свою жизнь Чхве Тхэ Мин успел, не имея на то особых оснований, побывать и в протестантских пасторах, и в католических священниках, и в буддистских монахах, а в конце концов создал собственную секту. По внешней форме секта эта была протестантской, однако на практике являла собой причудливую смесь христианства, буддизма и тех традиционных корейских верований, которые обычно именуют шаманизмом.

У Чхве Тхэ Мина сложились близкие отношения с осиротевшей Пак Кын Хе. Когда Пак Чон Хи заинтересовался деятельностью подозрительного проповедника, к тому времени засветившегося в целом ряде сомнительных афер, Пак Кын Хе начала голодовку, требуя от отца остановить расследование. Железный генерал уступил любимой дочери, которая была не менее упряма, чем он.

В октябре 1979 года Пак Чон Хи убили, и Пак Кын Хе осталась совершенно одна. Едва ли не главным утешением будущего президента стало общение с Чхве Тхэ Мином и его дочерью Чхве Сун Силь, которая всю жизнь оставалась ближайшей личной подругой Пак Кын Хе. Скрытная, не доверяющая людям и избегающая общения с ними, Пак Кын Хе замкнулась в своем внутреннем кругу, который все более совпадал с кругом общения Чхве Сун Силь.

Дружба, коррупция и гостайны

Хотя Пак Кын Хе как ярко выраженный интроверт не проявляла особого интереса к политике, магия ее имени была слишком привлекательной для южнокорейских правоцентристов, которые считают себя преемниками социальных и экономических традиций, заложенных генералом Пак Чон Хи. В результате она оказалась втянутой в политическую жизнь, а в 2012 году выиграла президентские выборы.

Любопытно, что тогда можно было часто услышать, что у нового президента нет семьи, а значит, меньше риск коррупции. Действительно, в корейской политике стала фактически стандартной ситуация, когда родные и близкие президента (который сам, кстати, далеко не всегда был прямым бенефициаром коррупционных дел) пользовались моментом для обогащения. Но оптимисты не учли, что у одиноких людей иногда бывают очень близкие друзья.

Итак, Пак Кын Хе стала президентом страны, и Чхве Сун Силь стала активно пользоваться создавшейся ситуацией, в том числе занимаясь вульгарной коррупцией. Чхве Сун Силь вымогала у крупных корейских фирм взносы в свои благотворительные фонды. Формально предполагалось, что эти фонды занимаются поддержкой южнокорейского большого спорта, а также распространением корейской культуры за рубежом. Но значительная часть денег расхищалась Чхве Сун Силь, которая активно приобретала недвижимость в Европе.

Результаты предварительного расследования, опубликованные южнокорейской прокуратурой, показали, что Пак Кын Хе сама участвовала в некоторых коррупционных схемах. Хотя пока нет доказательств, что президент положила часть денег в свой карман. Более того, нельзя исключать, что банального воровства попросту не происходило, ибо Пак Кын Хе, как и ее отец, в целом имела репутацию человека, на удивление мало – по меркам южнокорейской политики – склонного к примитивной коррупции.

Но в любом случае Пак Кын Хе знала о многих делах своей подруги и не только закрывала на них глаза, но и помогала Чхве Сун Силь добывать пожертвования. Общий объем полученных таким образом взносов, по выявленным эпизодам, составляет около $100 млн, но вполне возможно, что реальная сумма существенно выше.

Вдобавок Чхве Сун Силь активно пользовалась своим положением, чтобы способствовать деловым успехам своих друзей, многие из которых были сомнительными личностями. Большую роль в происходящем играл ее молодой (на 20 лет моложе) друг Ко Ён Тхэ, красавец-фехтовальщик, который раньше работал в качестве мужчины-развлекателя в барах и клубах, предназначенных для стареющих обеспеченных дам. В одном из таких баров он и познакомился с Чхве Сун Силь. Другой спорной фигурой в окружении стал деятель шоу-бизнеса Чха Ын Тхэк. Оба эти господина обзавелись собственными фирмами, которые с помощью Чхве Сун Силь получали разнообразные заказы и пожертвования.

Характерным для Кореи является то недовольство, которое вызвало у публики сообщение, что дочь Чхве Сун Силь поступила без экзаменов в женский университет Ихва, один из самых престижных в Корее. Поступление явно малоподготовленного чада высокопоставленных родителей, скажем, в МГИМО в России мало кого удивляет, но вот в Корее, где к чистоте вступительных экзаменов относятся трепетно, это стало отдельным, очень важным основанием для недовольства: в университете Ихва идут масштабные демонстрации студенток.

Но главной проблемой, которая, собственно, и привела к кризису, стало отнюдь не то, что президент Пак оказалась замешана в банальной коррупции. К подобному в Южной Корее давно привыкли: пока почти все корейские президенты либо сами проходили по коррупционным делам, либо имели членов семьи, которые зачастую получили тюремные сроки еще тогда, когда их высокопоставленный родственник находился в Голубом доме. К коррупции на высшем уровне в Корее относятся без особой симпатии, но воспринимают ее как почти неизбежное зло.

Настоящие проблемы у Пак Кын Хе начались тогда, когда выяснилось, что Чхве Сун Силь и ее ближайшее окружение, включая упомянутых жиголо-фехтовальщика и шоумена, на протяжении всего правления Пак Кын Хе оказывали самое прямое и весьма серьезное влияние на государственные дела. Даже доброжелатели президента всегда признавали, что у Пак Кын Хе сложилась репутация человека, который крайне неохотно советуется и с высшими чиновниками, и с экспертами, и вообще управляет страной, отгородившись от всего мира, опираясь на свой внутренний круг. В ходе скандала обнаружилось, что этот самый внутренний круг Пак Кын Хе в основном сводился к Чхве Сун Силь и ее подозрительным друзьям.

Эти люди, как было подтверждено расследованием, получали доступ к секретным документам (прокуратура насчитала 47 таких случаев) и принимали решения по ряду стратегических вопросов. В частности, похоже, что именно эта группа стояла за резким ужесточением политики в отношении Пхеньяна. Это ужесточение привело к полному разрыву любых контактов между двумя корейскими государствами. У многих тогда создалось впечатление, что южнокорейское руководство действует исходя из какого-то тайного знания о надвигающемся крахе Северной Кореи. Но выяснилось, что источником этого тайного знания были не депеши южнокорейских суперагентов, а предсказания шаманок, с которыми Чхве Сун Силь часто общалась и на темы будущего страны и мира.

Уроки и последствия

События последних недель в Сеуле хорошо продемонстрировали ряд особенностей сегодняшней Южной Кореи. С одной стороны, наглядно проявилась активность и сила гражданского общества и СМИ, их способность влиять на ситуацию через голову не только власти, но и оппозиции. Ведь вся эта история была раскручена в результате журналистского расследования. Независимо друг от друга свои расследования вели СМИ самой разной политической ориентации, а решающую роль сыграла правоцентристская и вообще проправительственная газета «Чосон ильбо», хотя свой вклад внесли и другие, не в последнюю очередь – фактический орган левонационалистической оппозиции «Хангере синмун».

Журналистское расследование, точнее, несколько параллельных начались еще в мае этого года, когда в небольшом коррупционном скандале стали всплывать связи коррупционеров с фондами Чхве Сун Силь. Дальше журналисты обнаруживали все новые и новые факты, которые подтверждали не столько обвинения в коррупции, сколько подозрение, что страной правит теневой кабинет, где мнение шаманок играет куда большую роль, чем мнение экспертов и правительственных чиновников.

Последней каплей стал диск из компьютера Чхве Сун Силь, на котором оказалось большое количество конфиденциальных правительственных материалов. Подтвердилось, что свои решения президент Пак Кын Хе принимала, советуясь с подругой.

Кроме СМИ, большую роль в кризисе играет массовое движение протеста. Каждую субботу в центре Сеула проходят гигантские демонстрации. Их инициаторами выступили немногочисленные группы крайне левой ориентации (фактически неокоммунисты разных толков), но потом движение стало всенародным.

Требование демонстрантов – немедленная отставка президента Пак Кын Хе. Казалось бы, это требование адресовано президенту, но на практике демонстрации оказывают сильное давление и на оппозицию, в первую очередь на крупнейшую оппозиционную партию «Тобуро». Дело тут в том, что оппозиции было бы выгоднее оставить Пак Кын Хе слабым и непопулярным президентом до конца срока. Так им было бы проще выиграть обычные президентские выборы, намеченные на конец 2017 года. К досрочным выборам оппозиция не готова и в их исходе не уверена, так что весь последний месяц лидеры «Тобуро», извергая громы и молнии в адрес президента, одновременно всячески препятствовали тому, чтобы вопрос об импичменте формально рассматривали в парламенте. Но при миллионных митингах протеста у оппозиционных политиков не остается особого выбора, и сейчас кажется, что импичмент – это вопрос времени.

Со своей стороны Пак Кын Хе демонстрирует фамильное упрямство. Президент ясно дала понять, что на демонстрации она реагировать не будет и в отставку уходить не собирается. В таких условиях у корейских политиков не остается выбора: импичмент, который казался маловероятным еще пару недель назад, сейчас практически неизбежен.

Для импичмента по корейской Конституции необходимо сначала его одобрение двумя третями голосов депутатов. Если за импичмент проголосуют все депутаты оппозиции (что почти гарантировано), а также заметная часть депутатов от правящей партии (что тоже весьма вероятно), то решение будет принято. На следующем этапе решение об импичменте будет рассматриваться Конституционным судом, который опять-таки, скорее всего, его одобрит. Вся процедура может занять два месяца, но только в том случае, если оппозиция не будет сознательно тормозить процесс. Но, как мы уже говорили, излишняя спешка – не в интересах оппозиции, так что дело может затянуться на полгода.

Но независимо от исхода этот кризис еще раз подтвердил, что Южная Корея – страна с самым сильным и влиятельным гражданским обществом в Восточной Азии. Это общество в состоянии бросить вызов даже президенту, хотя пока по-прежнему не в состоянии справиться с эндемической коррупцией в высших эшелонах власти.

Корея > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 ноября 2016 > № 1979422 Андрей Ланьков


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter