Всего новостей: 2550275, выбрано 3 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Шушкевич Станислав в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыНефть, газ, угольвсе
Белоруссия. Россия. Весь мир > Нефть, газ, уголь. Внешэкономсвязи, политика > oilru.com, 9 марта 2017 > № 2120584 Станислав Шушкевич

Станислав Шушкевич в интервью «Ъ FM» — о политике Минска.

«Нельзя России терпеть такие выпады».

Александр Лукашенко призвал «исключить бухгалтерию» из отношений России и Белоруссии — так он отреагировал на недавнее заявление премьер-министра Дмитрия Медведева, напомнившего о проблемах с оплатой российского газа. Станислав Шушкевич, в 90-е годы возглавлявший Верховный совет Белоруссии, прокомментировал последние заявления Александра Лукашенко в интервью обозревателю «Коммерсантъ FM» Дмитрию Дризе.

— Как вы считаете, пойдет ли Александр Лукашенко на серьезное обострение отношений с Москвой, с Владимиром Путиным? Чем эта история закончится, на ваш взгляд?

— Вы знаете, на обострение серьезное он не пойдет. Он пойдет на любые действия ради сохранения своей власти. К сожалению, Россия, в общем-то, помогала ему сохранять власть, а не помогала Белоруссии, как думают. Сейчас он оказался загнанным в угол в финансовом плане. Сейчас он сделал целый ряд заявлений, что «закоренелый друг Медведев» его обижает — требует, чтобы нормально продавался газ, как Россия считает нужным, поскольку это ее газ, экономика рыночная. Вот это все бравирование, которое передается по телевидению — попытка показать людям, какой он умный и какие все слабаки. А виновата во всем, простите, российская власть — она поддакивала этому так называемому Союзному государству, от которого ноль проку. Там посажены бездельники, синекуру для них устроили, они получают зарплату и ничего не делают.

— А Москва изменит свое отношение к Лукашенко или нет?

— Мне очень трудно сказать, потому что логики в поведении Москвы давно нет.

Нельзя терпеть такие выпады великой стране, великой России от мелкого князька, который может обзывать, требовать и все такое. Он думает, что Россия ему опять поможет. Так можно довести Белоруссию до ручки, потому что все время консервируется белорусская экономика. Утром Медведев говорит о новых технологиях в управлении государством, о цифровой экономике. А здесь торжество одного принципа — я начальник, ты дурак. И Россия это поддерживает. Пора кончать этот цирк.

— Не может ли Россия, допустим, вступить в сговор с белорусской оппозицией? Кого-то из оппозиционеров выделить из того политического спектра, который сейчас есть?

— Во-первых, определить, что такое «белорусская оппозиция», достаточно сложно. Кроме того, это будет определять снова Лукашенко. Россия просто должна вести себя как нормальное государство с нормальным государством Белоруссией, не позволять откалывать такие номера, какие откалывает Лукашенко. Это государство, которое делает несметное количество глупостей, потому что отобрали руководителей, которые, простите, дураки в значительном смысле. Подумайте только, требовали налог, как с социальных иждивенцев, с матерей, которые воспитывают маленьких детей, с тех, кто проходит альтернативную службу. Где такие идиоты нашлись, чтобы принять закон о тунеядстве? И сейчас сдали позиции. На этом же совещании, где говорили о закоренелой России, сказали, что с них налог не снимают.

— Вот сейчас говорят, что не разогнал Лукашенко митинги против налога на тунеядство, с чем связана такая либеральность?

— Связано с тем, что на митинг выходит вся Белоруссия. Когда митинги стали такими супермассовыми, здесь превентивные меры против митингов были приняты — арестовываются люди, задерживаются люди, не пускаются. У нас же милиционеров гораздо больше на душу населения, чем у вас в России, несметное количество. И Россия помогает их содержать. Но на это не обращают внимания, потому что это ради сохранения власти.

Россия до сих пор считала, что самая выгодная власть в Белоруссии для нее — это Лукашенко. А он, простите меня, начинает этим бравировать и думать, что он так нужен.

Больше он, кстати, никому и не нужен, потому что нелепая политика проводится.

— Возможно, Лукашенко рассчитывает на отношения с Западом? Если посмотреть на то, какое идет сейчас заигрывание…

— Запад, по-моему, понял гораздо лучше, чем Россия, что такое Лукашенко. Заметьте, ему перестали давать кредиты. Китайцы, правда, надежду какую-то имеют, но у них большой интерес в этом месте. Кстати, эти интересы, я думаю, будут противоречить и российским интересам в значительной мере. Может, китайцы еще и помогут, но вряд ли кто-нибудь еще иной. Я не вижу, чтобы кто-то на Западе помогал Лукашенко. Он слишком много врал.

Белоруссия. Россия. Весь мир > Нефть, газ, уголь. Внешэкономсвязи, политика > oilru.com, 9 марта 2017 > № 2120584 Станислав Шушкевич


Россия. Белоруссия. Украина > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 8 декабря 2016 > № 1997497 Станислав Шушкевич

«Перестаньте любить господствовать»

Шушкевич: ничего не поменял бы в Беловежских соглашениях и сегодня

Денис Лавникевич (Минск)

Советский Союз закончился 25 лет назад, 8 декабря 1991 года, когда в белорусской Беловежской пуще, в правительственной резиденции «Вискули», было подписано соглашение о создании Содружества независимых государств. Станислав Шушкевич, который подписал этот документ в качестве председателя Верховного Совета Белоруссии, рассказал «Газете.Ru» о последствиях и уроках Беловежских соглашений.

— В многочисленных интервью вы говорили, что, отправляясь в «Вискули», не планировали подписывать документы о судьбе СССР. Что заготовок не было ни у одной из делегаций. Скажите, если бы вы знали о подобных планах заранее, вы бы согласились подписывать?

— Если бы я заранее знал, что мы будем обсуждать этот вопрос и подписывать некие документы? Я бы обязательно согласился. Потому что раньше я уже соглашался участвовать в переговорах по новому Союзному договору. Я ездил в Москву многократно, все это обсуждал. Если бы мне сказали, что в «Вискулях» будут обсуждать документы о судьбе СССР, я бы обязательно поехал и согласился участвовать.

Другое дело, что я ни от кого не ожидал такого предложения. Потому что, в общем-то, всех пригласил в Беловежскую пущу я. Всем в шутку говорил, что они приглашаются на охоту.

Все понимали, что это не так, поэтому мы были свободны в том, какие вопросы обсуждать. Но никто заранее не планировал решать там судьбу СССР.

— А если бы вы каким-то образом предугадали, что произойдет после с Белоруссией и бывшим СССР, вы бы выбрали Беловежские соглашения или предлагаемое Михаилом Горбачевым Содружество суверенных государств (проект тогдашнего президента СССР о сохранении Союза. — «Газета.Ru»)?

— Беловежские, бесспорно. По одной очень простой причине: этот документ решал вопрос — я прежде об этом не говорил — прежде всего независимости России со стороны Белоруссии и Украины. И даже если бы мне сказали, кого этот документ приведет к власти, я все равно выбрал бы этот вариант. Потому что он означал получить признание независимости Белоруссии со стороны России.

А соглашение о создании СНГ является признанием Россией независимости Республики Беларусь. Особенно после его ратификации Думой. Россия признала независимость Белоруссии впервые с 1794 года, то есть с момента третьего раздела Речи Посполитой.

«Я ничего бы не поменял»

— С точки зрения сегодняшнего дня, что бы вы поменяли в том договоре о создании СНГ?

— Ничего. Абсолютно ничего. Вы знаете, я же имею отношение не к его созданию, не к написанию проекта, а к его «причесыванию», доведению до конечной кондиции. Я не претендую на какую-то особую роль, но и не считаю свою роль меньшей, чем роль кого-либо другого, того же Бориса Ельцина. Потому что мы все активно обсуждали каждую статью — это я очень хорошо помню.

Я очень гордился тем, что Ельцин так поставил вопрос, что все обсуждали очень демократично. Каждый высказывал свое мнение, и все несогласные по любому пункту очень внимательно выслушивались. Тогда мы определяли, какая претензия по данному пункту, и после этого приглашали соответствующего эксперта. Экспертами у нас там были Гайдар, Козырев и Шахрай, а также еще целый ряд других, помельче. Они уже правили статьи Соглашения в соответствии с нашими замечаниями и предложениями.

— Доводилось ли вам впоследствии обсуждать Беловежские соглашения лично с нынешним президентом Белоруссии Александром Лукашенко?

— Нет. Я вообще никаких вопросов с Лукашенко никогда не обсуждал. Я имею в виду после Беловежского соглашения. А до него — конечно, у нас были всякие разговоры.

— Что касается последовавшего за распадом СССР подъема национализма в новых странах — было ли это закономерным и неизбежным процессом? И вообще это процесс скорее положительный или отрицательный?

— Давайте определим, что такое национализм?

— Ну, национального самосознания — скажем так.

— Национальное самосознание можно называть национализмом, а можно называть и патриотизмом. Я считаю, что подъем национального самосознания, и, в общем-то, страсть к самоидентификации — это положительное постсоветское явление.

Оно позволяет ликвидировать диктат «старшего брата», который был порожден сначала российским самодержавием, потом усилен российским большевизмом и в результате воспитал раболепское преклонение перед Россией больших групп населения фактически в российских колониях. В странах, граничащих с Россией.

Я считал — и считаю до сих пор — этот вопрос очень важным. Я категорически различаю нацизм и национализм. Когда кто-то пытается самоутвердить нацию, говоря о ее превосходстве над другой нацией, о ее положительном отличии от других, — это я считаю недопустимым. Но у нации есть право быть самобытной, самоопределяться и жить в соответствии со своими традициями, с мнением большинства этноса (если это этнический национализм) или политической группы (если это политическое самоопределение).

Это очень непростой вопрос. Потому что кое-где население настолько искусственно перемешано, что оно не позволяет исходному, начальному этносу как-то утвердить свои права.

Например, ситуация в Латвии. Там во многих случаях государство принимает очень недемократичные меры, даже жуткие меры для тех, кто себя называет русским меньшинством. Часто эти вопросы плохо регулируются.

Угроза потери национального самосознания из-за того, что есть российское почти большинство, — все это и привело к дисбалансу, к нарушению некоторых основных принципов демократии.

Этот вопрос очень сложно отрегулировать. И я бы призвал все стороны к терпению. Мне кажется, что пример такого терпеливого отношения показывает Эстония. Вот я был недавно в Таллине. 200 тысяч русскоязычных и 200 тысяч эстоноязычных живут, как мне кажется, в мире и согласии и не хотят жить в другой стране. Так что это сложный вопрос, который должен грамотно урегулироваться властями.

«Государственная идеология — это плохо»

— Может ли какая-то идеология вновь объединить постсоветское пространство?

— Мне кажется, такую идеологию придется очень долго искать. Во-первых, давайте признаем: государственная идеология — это плохо. Государственная идеология запрещена конституцией Беларуси. Вот в Польше, например, всех объединил католицизм. Там это преобладающая христианская конфессия, не очень противоречащая интересам других конфессий на территории страны.

Я думаю, на постсоветском пространстве при таком обилии религий и национальностей трудно найти такую идеологию. Если вы мне будете еще подсказывать, что вот китайцы нашли, то я хочу сказать: многие выдают желаемое за действительное.

Даже американцы не нашли такую идеологию, хотя многие интеллектуалы столетиями занимаются поисками подобного подхода для США.

Этот подход так или иначе часто дает трещины. Он требует высокой квалификации тех, кто управляет государством, причем не одной личности, а многих, целых государственных институтов.

— Что бы вы посоветовали исходя из своего опыта сегодняшним главам постсоветских государств?

— Знаете, я не обладаю таким опытом и такими знаниями, чтобы советовать что-то применительно к конкретным странам и людям. Я бы посоветовал только одно: раз вы строите демократическое общество — а это утверждают все без исключения — пожалуйста, не отступайте от главного принципа демократии — власти народа.

Не превращайте выборы в фарс, не устраивайте культа личности, подумайте: ведь даже китайцы при господстве компартии не позволяют больше 10 лет руководить ни одному правителю. Начните хотя бы с этого.

Знаете, с чем я столкнулся? Мне было очень легко заняться политикой, не имея никакого политического образования. Потому что в Советском Союзе столько неучей и хамов занималось политикой, что конкурировать с ними было очень просто. Но если вы встречаетесь с высокообразованными политиками других стран, все меняется.

Вот пример: я встретился на съезде народных депутатов СССР с политиками Литвы, Латвии и Эстонии и понял, что по сравнению с ними я необразованный человек. Сейчас моя книга вышла на эстонском языке, и я ее подписал бывшему президенту Рюйтелю: «Одному из моих политических учителей». Потому что был тот этап, когда он действительно был моим учителем. Я бы мог такую книгу подписать и Ландсбергису, и Уварову.

Я бы сказал нынешним политикам: учитесь! Перестаньте любить господствовать, потому что многие политики любят господствовать, но не умеют управлять. Учитесь, чтобы вы были вправе управлять.

— Активно продвигаемая сейчас идеология «русского мира» — как вы к ней относитесь?

— Многие продвигают идеологию «русского мира», очень напоминающую фашизм. Я бы рекомендовал почитать книгу Желю Желева «Фашизм» (болгарский философ и политик, первый избранный демократическим путем президент Болгарии. — «Газета.Ru») и посмотреть, похож «русский мир» на фашизм или нет.

«Сменщик Лукашенко может оказаться еще хуже»

— Ваше личное мнение: кто будет следующим президентом Белоруссии?

— Я лучше вам скажу, чего я боюсь. Все думают: плохо, что стал президентом Беларуси Лукашенко. А я вспоминаю восточную притчу. Умер тиран, и все радуются, все вспоминают, до чего он всех довел. Только один древний старик сидит и плачет. У него спрашивают: «Чего ты плачешь?» А он отвечает: «Я пережил уже не одного тирана и знаю, что после него будет только хуже».

Так вот: если бы в 1994-м избрали Вячеслава Кебича (тогдашний премьер-министр Белоруссии, вместе с Шушкевичем подписал Соглашение о создании СНГ. — «Газета.Ru»), то я боюсь, что он бы сдал все белорусские позиции и лег бы под Россию. Потому что он из кожи вон лез, чтобы у нас были российские деньги и максимально тесный союз с Россией.

Вот чего я теперь опасаюсь. Нам нужно ожидать российского ставленника, который при российских деньгах, при российской поддержке может оказаться еще хуже Лукашенко.

Понимаете, Лукашенко — очень плохой правитель Беларуси. Прежде всего потому, что он антибелорус. Но тот, кого поставят вместо Лукашенко, может оказаться еще хуже.

Если же мы сумеем наладить нормальное образование, просвещение, которое будет противостоять пропаганде, то мы имеем все шансы прийти к нормальной Белоруссии. Которая будет дружить с Россией, но не всегда дружить с Кремлем. Я думаю, что такое развитие событий возможно при честных выборах.

Я знаю, как тяжело управлять страной. Как трудно даже бывает подписывать прошение о помиловании человека, приговоренного к смертной казни. Но когда будут осознаны европейские ценности — уважение к частной собственности, инакомыслию, права меньшинства, правового государства, тогда и можно будет говорить о построении демократического общества. При этом, я считаю, Белоруссия, ее население, вполне подготовлено к тому, чтобы быть европейским государством.

Если говорить о всем постсоветском пространстве, то я считаю так: нельзя от феодально-кланового устройства сразу перейти к демократическим принципам. В некоторых ситуациях я видел, что диктаторы поступают не худшим образом.

Я видел одного постсоветского диктатора, которого я по своим убеждениям должен был бы ненавидеть. Но я его уважал — я понимал, в каком он положении. Не зря говорят: «Тяжела ты, шапка Мономаха!»

Когда ты можешь принять сегодня решение, которое предотвратит гибель 200 тысяч людей завтра-послезавтра, но тебе за это сегодня надо положить 20 тысяч голов, и если тебе хватает мужества принять такое решение, то, конечно, 99% населения тебя будут осуждать.

— Это вы про первого президента Грузии Звиада Гамсахурдию?

— Нет, Гамсахурдию я тогда еще не понимал. Это я про Ислама Каримова. Понимаете, если говорить честно, это был образованный диктатор. Некоторые СМИ очень удивлялись, когда я не радовался его смерти.

Но если общая образованность будет такая, что можно будет осознать, понять и объяснить людям необходимость жестких решений, то, я думаю, это будет неплохо. Посмотрите, сколько времени Европа шла от победы буржуазно-демократических революций до торжества современных принципов демократии. Очень долго. А мы хотим, чтобы на постсоветском пространстве уже все улеглось. Нет, еще долго будет «укладываться».

Россия. Белоруссия. Украина > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 8 декабря 2016 > № 1997497 Станислав Шушкевич


Белоруссия > Внешэкономсвязи, политика > itogi.ru, 20 августа 2012 > № 624545 Станислав Шушкевич

Союз на троих

Станислав Шушкевич — о судьбах портрета Горбачева и диссертации Янаева, о том, как Ельцин и Кравчук очутились в Беловежской Пуще, почему в Вашингтоне узнали о распаде СССР раньше, чем в Москве, а также о том, какое слово произнес президент Советского Союза, услышав, что такой страны больше не существует

С момента подписания беловежских соглашений прошло уже более двадцати лет, а события, официально обозначившие распад СССР, многим не дают покоя. «Итоги» уже беседовали с одним из трех главных фигурантов Беловежских соглашений — экс-президентом Украины Леонидом Кравчуком. Теперь наш собеседник — сам хозяин знаменитой резиденции в Вискулях, где и проходил, выражаясь современным языком, саммит G3 — бывший глава Верховного Совета Белоруссии Станислав Шушкевич.

— Станислав Станиславович, когда вы впервые познакомились с Михаилом Горбачевым?

— Расскажу сначала о нашей первой заочной встрече... Знаете, я очень плохо относился к партийным, обкомовским работникам, потому что видел в их среде много неучей и не самых порядочных людей. Так вот, Горбачев мне показался редким и приятным исключением. Если я не ошибаюсь, это был 1984 год. Я впервые увидел по телевизору его пресс-конференцию. Горбачев свободно, без бумажки отвечал на вопросы наших и зарубежных корреспондентов. Ну наконец-то, подумал я, разумный человек попал в высшие руководители страны! И я, университетский профессор физики, не имевший склонности к политике, купил его портрет и повесил у себя в кабинете на кафедре ядерной физики (Белорусский государственный университет им. В. И. Ленина. — «Итоги»).

В мае 1986 года я этот портрет снял, порвал и выбросил в мусорный ящик. Горбачев по телевидению рассуждал, что Чернобыль — несерьезное явление. Я заведовал кафедрой ядерной физики и понимал, что такое Чернобыль и что все вышесказанное — вранье...

Но совсем против Горбачева я настроился, когда вице-президентом стал Геннадий Янаев. Для меня было очевидно, кто это такой. Как-то спросил его: «Какая у вас тема кандидатской диссертации?» И он не смог ответить! Понимаете, я за свою жизнь подготовил 33 кандидата наук, и если человек сделал работу сам, если это действительно наука, то он ее не забудет до конца своей жизни. А он не знал!

Потом, когда я стал председателем Верховного Совета БССР, не раз встречался с Горбачевым на Госсовете. Помню, как в сентябре 1991 года у меня было почти состояние шока. Я был поражен, как первый руководитель страны мог так беспричинно ругаться в своем кремлевском кабинете и обращаться ко всем на «ты». Еще меня буквально трясло, когда на Съезде народных депутатов он заявил, что не имеет никакого отношения к жестокому разгону демонстрации в Тбилиси, что не знал и о событиях в Вильнюсе. Ты же хозяин страны! Это такое лицемерие — прятаться за спины силовиков! Поэтому я не воспринимал Горбачева положительным образом. Хотя обязан был относиться к нему вежливо и достойно. Что и делал.

— Как вы, ученый, попали в политику?

— Благодаря шутке друзей... В марте 1989 года, когда я был проректором БГУ по науке, мы сдали большую договорную секретную работу. И устроили небольшой сабантуйчик. Тогда только прошли выборы народных депутатов СССР. В нашем регионе, где находился университет, ни один из кандидатов не прошел. А на следующий день должно было состояться собрание по выдвижению новых. Друзья сказали: «Мы тебя выдвинем, и пообещай, что не возьмешь самоотвод». Я долго отказывался, но потом сдался, лишь бы отцепились.

В общем, меня выдвигают. Секретарь райкома убежден, что я возьму самоотвод. А я сижу и молчу. В результате на университетском собрании я занял первое место. Было приятно, но особого желания идти в политику все равно не появилось. Но моя родная КПСС начала меня поносить на чем свет стоит. Тут уж я озлобился и пообещал выборы выиграть. И выиграл, стал народным депутатом СССР.

— А дальше?

— Дальше понял, что надо решать вопросы республики, и на выборах в белорусский парламент пошел уже сам, вполне сознательно. Я тогда возглавлял городскую организацию общества «Знание». И трудовой коллектив меня выдвинул. Но, как оказалось, не хватало двух человек, чтобы собрание было действительным. В результате меня двинула какая-то конструкторская организация, к которой я не имел никакого отношения. И в первом туре прошел.

Сначала не очень понимал, что такое политика. Никаких диссидентских замашек у меня не было. Поэтому с партийными функционерами мы довольно мирно сосуществовали. У меня была очень интересная работа. С утра до поздней ночи занимался физикой и преподавательской деятельностью. Я очень люблю читать лекции и берусь научить других тому, что знаю сам. Так что в планах было совмещать эту работу с политикой. Ан нет. Когда начинаешь проводить законопроекты, то уже ничем другим заниматься невозможно.

Потом меня довольно быстро избрали первым заместителем, а затем и председателем Верховного Совета БССР. На этой должности, на мой взгляд, было неправильно вставать на чью-то сторону. Нужно было уважительно относиться к любому мнению, которое звучало в парламенте. Это в мире науки на семинарах полная демократия. Иногда студенты выдают очень неплохие мысли. И то, что я профессор, совсем не значит, что мне позволено на них давить. А в политике иное дело: я — начальник, ты — дурак.

— Спустя 20 лет кем вы себя больше считаете — ученым или политиком?

— Чтобы считать себя ученым-физиком, нельзя отрываться от науки. Я оторвался от нее в 1991 году. После этого лишь сохранил руководство у нескольких соискателей, которые шли на защиту. Возглавлял до 1995 года ученый совет. Написал учебник с моим коллегой «Основы радиоэлектроники» и даже получил за него в 1988 году Государственную премию. Теперь это уже старье. Я вынужден не покидать политику, так как подведу своих друзей. Но вынужден читать лекции, чтобы заработать какие-то деньги. Это мой хлеб насущный. Как политик тоже выступаю. И всегда говорю: не будьте наивными. Моя главная ошибка была в том, что я воспринимал многих людей гораздо лучше, чем они есть на самом деле. Но я против утверждения, что политика делается грязными руками. И что политика — это искусство возможного. Это все чепуха полная.

— По отношению к кому вы проявили наивность?

— Например, к Вячеславу Кебичу, председателю Совета министров БССР. Он сам потом раскололся, когда написал мемуары. Оказывается, он был против подписания Беловежских соглашений, что будто бы это я его вынудил. Ничего такого не было! Нас было шесть человек, первые и вторые лица, но почему-то говорят только о троих — о Ельцине, Кравчуке и обо мне.

— Как вы стали председателем Верховного Совета Белоруссии?

— На Съездах народных депутатов я сидел достаточно близко к микрофону и волей-неволей засветился на союзном телевидении. Потом, когда встал вопрос о назначении высших руководителей парламента, КПСС предложила на все посты своих кандидатов, что вызвало бурное возмущение, особенно у «Белорусского народного фронта». Я к БНФ никакого отношения не имел, даже не заметил, как он образовался — пусть меня простят диссиденты. В общем, БНФ меня поддержал: они были поражены тем, что я говорю по-белорусски. На самом деле это мой родной язык, я его знаю в совершенстве и в моей семье это было культом. В результате, чтобы не обострять ситуацию, меня назначили первым заместителем председателя Верховного Совета республики. Но пришел август 1991 года. Здесь я совершенно четко занял позицию: это контрреволюция.

— Вы были единственным, кто занял такую позицию в Белоруссии?

— Нет, нас было много. Но в руководстве страны я был единственным. Пришел с несколькими депутатами к председателю Верховного Совета Николаю Дементею. Мол, давайте собирать сессию. Он говорит, что звонил Анатолию Лукьянову, что ничего такого не происходит. В общем, собирать сессию он отказался. Когда события в Москве повернулись в сторону Ельцина, то 25 августа — а мы требовали собрать сессию 19, 20, 21 августа, как раз в дни путча — вопрос решился. Дементей вынужден был уйти. Место председателя освободилось. Номенклатура сделала ставку на Кебича, а все остальные — на меня. Я два тура подряд набираю голосов больше, чем он, но недостаточно, чтобы быть избранным. И вот приближается последний тур, если ситуация не изменится, то мы оба не будем иметь права больше баллотироваться. Кебич был умным и опытным политиком. Он сделал благородный жест и снял свою кандидатуру. Меня избрали на ура. Но номенклатура продолжила борьбу и пошла другим путем. И довольно успешно, надо сказать.

— С лидерами ГКЧП встречались?

— Во время ГКЧП никто из них со мной не связывался. Но я лично общался с некоторыми из них до событий. Я вам уже рассказывал про Янаева. Скользкий человек, комсомольский работник, гуляка. Потом было общение со Стародубцевым. В 1990 году группу народных депутатов СССР отправили в командировку в Австрию. Мы летели первым классом «Аэрофлота» на Ту-154, всего человек восемь. Помимо меня там были Стародубцев и компания — все с депутатскими значками. На борту они устроили гигантскую попойку. Пили, всех поносили и очень бестактно обращались с бортпроводницей. А меня они как бы не замечали. Тогда я решил тоже надеть депутатский значок. Те сразу приумолкли, дебош прекратился. И это при том, что в ЦК КПСС мы проходили жесткий инструктаж, как себя вести за рубежом.

Единственный, кто выделялся из этой шайки, был Пуго. Я к нему положительно относился.

— Белорусы действительно всегда были против выхода из СССР?

— Конечно нет. Беларусь была принудительно русифицирована. Именно борьба за самоидентичность для части населения и стала главной движущей силой перестройки в конце 1980-х... Мой отец провел в лагерях 20 лет только за то, что писал на белорусском языке. Мать из писателей пошла в учителя. Отец не был человеком, дурно относящимся к России. Он протестовал скорее против полонизации нашей страны, чем ее русификации. До 1936 года в Беларуси было четыре государственных языка — белорусский, русский, польский и идиш. А потом начали сажать за сопротивление русификации...Когда я начинал говорить на белорусском в парламенте, ко мне то и дело обращались из зала с просьбой говорить на «нормальном языке». Это была их беда, а не вина. Например, дети офицеров вообще могли не учить белорусский язык в школе...

— Горбачевским проектам Союзного договора сопротивлялись?

— Я был против после того, как бегло изучил все предложения Горбачева. Он собрал нас в Ново-Огареве и предложил свое видение будущего СССР. У меня же привычки университетского профессора, от которых трудно было избавиться. Ведь если студент дает вам нелепую бумагу, то вы и говорите ему, что это нелепица. Все сидели, и никто не поднимался выступить. Я встал и сказал, что не против, но мне будет неудобно представлять этот договор на ратификацию в Верховном Совете. Тут все неверно терминологически, дефиниции абсолютно недопустимые и так далее. Например, вы, Михаил Сергеевич, называете конфедерацией чуть ли не унитарное государство, где вместо политбюро ЦК КПСС будет президент СССР. Все молчат, как воды в рот набрали. Встает Ельцин и говорит прямо: мол, что за ерунду нам предлагают. Горбачев нас выслушал, встал и ушел. Тогда Ислам Каримов говорит: «Зачем вы, Борис Николаевич, и вы, Станислав Станиславович, нас поссорили с президентом СССР? Идите и уговаривайте его вернуться».

Мы пошли с Ельциным, я его, кстати, по дороге пригласил в Беловежскую Пущу. Нашли Горбачева, выпили по рюмке коньяку и пошли обратно. Ельцин на удивление был предельно корректен и никогда не позволял себе обращаться к коллегам на «ты». В отличие от Горбачева. Только потом уже по телефону в Беловежской Пуще Михаил Сергеевич впервые обратился ко мне на «вы».

— Что Горбачев вам сказал, когда узнал о подписанном соглашении о том, что СССР фактически перестает существовать?

— Мы втроем, с Ельциным и Кравчуком, сели подписывать это заявление. Борис Николаевич в шутку говорит: мол, мы с Леонидом Макаровичем решили, что вы лучший друг Горбачева и поэтому звоните ему и расскажите, что за решение мы тут подписываем. Я же Ельцину также в шутку ответил, что мы с Кравчуком решили, что вы — лучший друг Буша и поэтому звоните ему после моего разговора с Горбачевым. В общем, договорились.

Я пошел звонить по «тройке» самой секретной правительственной линии. Берет трубку какой-то офицер и начинает задавать кучу глупых вопросов: «А это кто звонит? А откуда? А по какому вопросу?» Ежу было ясно, что никто другой не может с этого номера звонить, кроме меня! Потом второй офицер взял трубку и заново все вопросы задавал. Наконец надо было выдержать длинную театральную паузу, в чем Горбачев был горазд.

А что происходит на другом конце кабинета? Ельцин звонит по обычному городскому телефону в Белый дом. Дозванивается и, не зная, что я говорю не с Горбачевым, а с одним, другим, третьим офицером связи, уже начинает диалог с Бушем. Козырев громко переводит...

Наконец дозваниваюсь и говорю: «Уважаемый Михаил Сергеевич! Мы здесь подписываем такое-то заявление. Мне поручено вас информировать об этом». Он отвечает таким нагло-поучительным тоном: «М-да! А вы задумались над тем, что об этом подумает международная общественность?» Я говорю, что вот сейчас Борис Николаевич беседует с Бушем, так тот приветствует наш шаг. В трубке наступает мертвая тишина. Я сказал: «Спасибо, я довел до вашего сведения». Ответом было очень долгое молчание Горбачева. Я положил трубку. Никакого благого мата с того конца не было. Более того, Михаил Сергеевич впервые обратился ко мне на «вы».

— С какой целью вы пригласили Ельцина в Беловежскую Пущу? Распустить СССР — это изначально планировалось?

— Изначально цель была совсем другая. Предстояла очень тяжелая зима. И несмотря на то, что я был горячим сторонником рыночной экономики, понимал, что если мы будем закручивать рыночные гайки, то замерзнем. У нас нет денег, нет авторитета, нет возможности получить кредит и нет возможности что-то купить у России за деньги, так как они стремительно обесцениваются. Поэтому мы хотели попросить чуть-чуть притормозить рынок и попросить Ельцина помочь нам с нефтью и газом. Меня к этому активно подбивал Кебич, хотя сейчас это отрицает. Говорит, что я специально его в Вискули заманил. Когда в Ново-Огареве мы с Ельциным пошли возвращать обидевшегося на нас Горбачева, я говорю Ельцину: «У вас в России такая красивая золотая осень, но и у нас в Беловежской Пуще тоже есть что посмотреть. Приезжайте в гости». Сам я там был только туристом, а на правительственную базу в Вискулях вообще ни разу не ездил. Ельцин с удовольствием согласился.

— Как же приватная встреча превратилась в полноценный саммит?

— Дальше наши службы согласовывали время. Потом мне Кебич говорит: мол, слушай у нас хорошие отношения с Украиной, одинаковые интересы. Давай не будем создавать нездоровую конкуренцию. Я позвонил Ельцину, и тот был не против, чтобы присутствовал и Леонид Кравчук.

— Значит, тройка собиралась обсуждать лишь экономические вопросы?

— Мы даже не говорили, какие вопросы будем обсуждать. Лишь договорились, что надо бы взять с собой полномочные делегации, чтобы не пришлось в случае чего обращаться к экспертам. Но главный вопрос был — как начинать зиму.

— Как обсуждение зимы вылилось в отмену СССР?

— Уже в Пуще мы начали думать, как же нам быть. Получается, что надо обращаться к Горбачеву, чтобы он как президент СССР поспособствовал поставке углеводородов из одного субъекта СССР в другой. И тогда выходит Геннадий Бурбулис. Хотя я философов и общественников никогда не любил, к нему относился всегда положительно. В общем, он произносит фразу, после которой мы до сих пор остаемся закадычными друзьями: «А не согласитесь ли вы расписаться под такой фразой: «СССР как субъект международного права и геополитическая реальность прекращает свое существование».

Я сразу смекнул. Во всех отношениях хорошо! Хватит нам попечительства. И ответил: «Я подпишу». Потом по очереди согласилась вся шестерка. Затем встал Ельцин и произнес очень длинную не заученную речь с этими его «понимаешь». Мол, хорошо, пусть это будет главной фразой, но надо на эту кость надеть мясо. Чтобы ни сучка ни задоринки. Чтобы показать, что мы ни на кого не нападаем. Сформировали рабочую группу, которая всю ночь готовила соглашение. А утром мы его подписали... Никто там не пил. Все это чепуха. Это уже было потом.

— И не смущало отсутствие представителей других республик?

— Небольшое смущение было, когда дали задание рабочей группе. Получался вроде как сговор славянских республик. Решили позвать Нурсултана Назарбаева. Ельцин по громкой связи дозвонился до него в правительственный самолет, на котором тот летел в Москву. На предложение приехать к нам он согласился. Только с одним условием — дозаправлюсь в Москве. Потом связь исчезла. Офицеры связи в самолете отвечали, что по техническим причинам Назарбаев прилететь не сможет. А чуть позже он делает заявление, что никогда бы не подписал такое соглашение. Через десять лет Горбачев рассказал, как все было. Назарбаев прилетел в Москву, появился у него, и Горбачев пообещал ему должность председателя Верховного Совета СССР, если он к этой шайке не полетит. И тот согласился.

Остальные республики нам были не нужны. СССР в 1922 году утвердили четыре субъекта — РСФСР, УССР, БССР и Закавказская Федерация (ЗСФСР. — «Итоги»). Последняя перестала существовать и правопреемника не имеет. Значит, фактически все учредители здесь. По правилам мы должны были поставить этот вопрос на голосование в республиканские парламенты. Через два дня это соглашение было ратифицировано у нас и на Украине, а 12 декабря — в России. Везде это было воспринято очень прилично.

— Леонид Кравчук в интервью «Итогам» говорил, что перед встречей с Ельциным в Беловежской Пуще вы с ним охотились. И даже помешали застрелить кабана...

— Это чепуха. Я никогда в жизни не охотился. Один раз в студенчестве выстрелил в какую-то утку, так мне до сих пор ее жаль. В резиденции в Вискулях есть три примерно равнозначные резиденции. Одна из них чуть получше — ее занял Ельцин. Во второй поселился Кравчук. А третью я оставил на случай приезда Назарбаева. Сам взял небольшой коттедж — он же охотничий домик. Возможность пойти на охоту была у всех. В каждой резиденции были двухстволки, патроны и вся амуниция. Но Ельцин вечером идти на охоту отказался. Утром до завтрака на охоту пошли два человека — премьер Украины Витольд Фокин и Леонид Кравчук. Фокин с вышки кабанчика подстрелил, а Кравчук промазал. Я тогда позвал егерей и говорю, мол, как же так, вы опозорили такого общеизвестного охотника. А они мне говорят, что оба кабанчика были привязаны веревками. Так Фокин попал, а Кравчук угодил в веревку. Кабанчик удрал. Это их версия. Шутка или правда — до сих пор не могу сказать.

— Как восприняли подписание соглашения в Минске?

— После встречи я поехал на автомобиле в Минск, а там радиоприемник жужжит: весь мир об этом говорит, со всякими искажениями произносят мою фамилию — Чучкевич, Шучкевич и тому подобное. Думаю, вот сейчас коммунисты бортанут соглашение в процессе ратификации, и конец моей политической карьере. С тем и заснул. Утром приглашаю членов президиума. Молниеносно, в течение первого дня выдается положительное решение. Обсуждаем на сессии, все выступления только за. Один человек выступил против — это Валерий Гурьевич Тихиня, профессор, юрист. Он был проректором БГУ. И стал вторым секретарем по идеологии в ЦК. Он из идейных соображений выступал против. Потом было тайное голосование, и один голос действительно был против. Я думаю, это и был Тихиня. Правда, Александр Лукашенко, не принимавший участия в том голосовании, потом всегда говорил, что был этим вот единственным против.

Борис Николаевич перед выборами 1996 года говорил, что это соглашение было ошибкой. Кравчук в 2005 году заявил, что если бы знал, что будет твориться на Украине, то скорее дал бы отрубить себе руку, чем подписал Беловежские соглашения. Потом, правда, признался, что это была метафора. Получается, один я не отступал от своих принципов.

— Почему на президентских выборах 1994 года победил Александр Лукашенко?

— Там было много интриг. Кебич снабжал Лукашенко всякими материалами, которые якобы указывали на мою коррупционность. Он-то полагал, что Лукашенко своими руками уберет его главного конкурента — меня. У Кебича были серьезные президентские амбиции. Да и номенклатура делала ставку именно на него. Он был опытным председателем Совета министров, директором завода — в общем, идеальной коммунистической кандидатурой. Но здесь он стал на путь тщательно продуманного поклепа. В этом я, правда, разобрался позднее. А Лукашенко начал играть на том, что разрушили Союз и стало хуже. Хотя и так понятно, что при любых трансформациях на первом этапе становится хуже. Он выступил объединителем, нерусофобом, который любит все русское. Это хорошо воспринималось в обществе. Массмедиа работали на Кебича, а громил меня Лукашенко, ссылаясь на фальсификат, предоставленный Кебичем. Я это понимал, в политических интригах был к тому времени подкован. Специально сидел и читал горы книг по политологии от Макиавелли до современных трудов о гражданском обществе.

У Ельцина, к примеру, был опыт, чтобы быть жестким там, где нужно. Я не считаю его слишком политологически образованным на момент 1990—1991 годов, но он был существенно более опытным. Он приобретал этот опыт во властных кругах. Я же к ним не имел никакого отношения. С 1986 года находился скорее в контрвластных кругах. Учинял скандалы на всех поворотах... Кебич думал, что Лукашенко потопит меня и у него не будет конкурента. Ведь самого Лукашенко тогда мало кто воспринимал всерьез.

— В какой момент изменилась ситуация?

— Все происходило очень плавно. Лукашенко пытался стать популярным в России. Ездил по регионам, блестяще выступал... На выборах 1994 года у меня не было никакой партии, а подписи на меня собирала старейшая партия Беларуси «Громада». Я не имел права не участвовать. Я не задумался о своих шансах. Почему не имел права? Потому что нашлась партия, которая начала сама собирать подписи за меня. Отказаться от доверия друзей нельзя. А вокруг Лукашенко постепенно сложился мозговой центр, который начал мощную атаку на меня. На сессиях в парламенте это выглядело примерно так. Выходит некий депутат и просит лишить его мандата из-за того, что я ему мешаю работать. Потом выходит другой... И всех их поддерживает Кебич. Мол, Шушкевич такой старый, что еще во время оккупации пас козу. Так пусть идет на пенсию и пасет козу.

— Что за коза такая?

— Во время войны у нас на окраине города действительно были две козы, благодаря которым выжили дети половины улицы. Все приносили моей бабушке картофельные очистки, а она ими кормила коз. Так что у детей был хотя бы стакан молока. Мне было тогда восемь лет. Зная этот фрагмент моей биографии, что я по пожарищам водил коз, мои политические оппоненты предлагали мне снова этим заняться. Это была шутка, но достаточно мерзкая. Потом все они уже пошли против Лукашенко, когда поняли, что ошиблись, что он их дурачит и начинает давить.

— При выводе ядерного оружия из Белоруссии вы как ученый больше понимали, чем остальные. Опасения были?

— Я не физик-ядерщик, я специалист в электронике. Сейчас эти вопросы решают компьютеры. Но вывести оружие — моя инициатива. Я считал, что Беларусь является заложницей России в этом плане. В Смоленской области, например, не было вообще никаких ракет. А у нас была уйма ядерных ракет, которые могли бы уничтожить всю Европу. Я понимал, что это угроза существования нации. Лукашенко хотел прекратить процесс вывода, когда я уже не был председателем Верховного Совета, но документы уже были подписаны. Когда он стал президентом, к нему приехал Черномырдин и сказал «не дури». И оружие было выведено к концу 1996 года.

Артем Никитин

Досье

Шушкевич Станислав Станиславович

Родился 15 декабря 1934 года в Минске. В 1956-м окончил физико-математический факультет Белорусского госуниверситета. В 1959 году — аспирантуру Института физики Академии наук Белорусской ССР. Доктор физико-математических наук. Профессор, член-корреспондент НАН Белоруссии.

В 1989 году был избран народным депутатом СССР, а в 1990 году — депутатом Верховного Совета Белоруссии. В 1990 году — заместитель председателя ВС Белоруссии. В августе 1991 года выступает против ГКЧП, после чего 9 сентября 1991 года стал председателем ВС Белоруссии. 7—8 декабря 1991 года в Беловежской Пуще Станислав Шушкевич, Борис Ельцин и Леонид Кравчук приняли решение о ликвидации СССР и создании СНГ.

26 января 1994 года Шушкевич снят с должности председателя ВС Белоруссии по результатам работы парламентской комиссии, возглавлявшейся Александром Лукашенко.

В июне 1994 года принимал участие в президентских выборах в Белоруссии, набрав в первом туре 10 процентов и не пройдя во второй, в котором победил Лукашенко.

Ныне возглавляет белорусскую партию «Громада». Женат, имеет сына, дочь и внучку.

Любит мастерить, ходить пешком, фотографировать. Собирает игральные карты — в коллекции около 600 колод.

Белоруссия > Внешэкономсвязи, политика > itogi.ru, 20 августа 2012 > № 624545 Станислав Шушкевич


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter