Всего новостей: 2659970, выбрано 15 за 0.010 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное ?
Личные списки ?
Списков нет

Алексиевич Светлана в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыЭкологияСМИ, ИТвсе
Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inosmi.ru, 10 октября 2018 > № 2755966 Светлана Алексиевич

The Washington Post (США): Вспоминая Анну Политковскую, убитую за правду

Светлана Алексиевич (Svetlana Alexievich), The Washington Post, США

Ежегодно в годовщину ее гибели победители премии «Анна Политковская» пишут Анне письмо. Светлана Алексиевич — лауреат Нобелевской премии по литературе 2015 года и лауреат премии Анны Политковской 2018 года.

Примечание редактора: ведущая российская журналистка Анна Политковская была застрелена в подъезде своего дома в Москве 7 октября 2006 года. Ежегодно в годовщину ее гибели победители премии «Анна Политковская» пишут Анне письмо. Премия вручается ежегодно с 2007 года организацией RAW in WAR («Помочь каждой женщине в огне войны») женщинам-правозащитникам, работающим в зонах военных действий и конфликтов.

— Уважаемая Анна.

Я хочу рассказать тебе о нашей жизни без тебя. Где мы сейчас находимся? На каком этапе истории? Ясно одно: не там, где мы всегда хотели быть. За те более чем 10 лет, что вы не были с нами, мы могли бы уже жить в другой стране, переехав из гулаговской империи в нормальное европейское государство, как это сделали многие наши соседи. Но, как сказал Петр Столыпин: «в России каждые 10 лет все меняется, и за 200 лет ничего не меняется». Мне надоела эта цитата, но в ней столько отчаяния, которое нам так знакомо,что ее хочется повторить.

Вы помните 1990-е годы? То сумасшедшее, кровавое, священное время? Вы помните, какими романтиками мы были — криминально романтичными, как мы должны это признать сегодня. С нашей стороны было наивно полагать, что если бы в наших книжных магазинах появились книги Солженицына, Шаламова, Гроссмана (книги, которые раньше означали тюремное заключение для тех, кто их читал), что если бы у нас были бесплатные газеты и разные партии (не только Коммунистическая партия), то это было бы началом нормальной жизни. И мы будем как все остальные. Мы присоединимся к остальному миру, перестанем пугать всех нашими ракетами «Искандер».

Митинги, сотни тысяч сильных людей собирались на площадях, а мы ходили и скандировали: «Свобода! Свобода!» Нам казалось, что эта вечная русская мечта, это чудесное явление, с такой любовью взращенное на наших кухнях, где мы собирались и мечтали, что вот-вот станет реальностью, что буквально завтра мы будем свободны, что бывший заключенный, который провел всю свою жизнь в колонии, сможет просто выйти за ворота и стать свободным за ночь. Но он не может быть свободным, потому что все, что он знает, — это тюрьма.

Сколько иллюзий у нас было тогда! Мы наивно полагали, что как только мы уберем Дзержинского с гранитного постамента, этого будет достаточно, и вся страна вздохнет свободно. И вот они издали Солженицына и Рыбакова, и все всё прочитали. У меня и моих друзей — любой интеллигенции — часто не было приличного пальто, но у нас у всех были большие библиотеки. Теперь наши дети и внуки не знают, что делать со всеми этими книгами и толстыми журналами. Они им не нужны, поэтому они выбрасывают их как мусор.

Да, мы бегали по площадям и кричали: «Свобода! Свобода!» Но никто не знал, что это значит. А потом началось это… Заводы, фабрики, исследовательские центры, предприятия закрывались, и что мы могли сделать со всей этой свободой? Никто не предполагал, что мы будем свободными, но обездоленными. Каждый хотел быть хозяином, а не слугой. Даже сегодня, если зайти в дорогой магазин и попросить немного внимания, это воспринимается как обида, признак снисхождения. Все только недавно вышли из социализма, где все были бедны, но равны в своей бедности.

Думаю, Анна, вы, наверное, видели эти телевизионные кадры: «новые русские» едят черную икру, хвастаются золотыми унитазами в личных самолетах и самыми большими яхтами в мире, а люди, где-то в Рязани или на Сахалине сидят без работы и денег, смотрят на это голодными глазами. Никто не думал о людях. Идеи лелеялись, а не люди. Теперь мы удивлены, что в головах наших людей смешение левых и правых идей. Поскольку никто никогда не разговаривал с ними, никто не пытался объяснить им что-либо с экранов телевизоров.

Сейчас с ними говорит Путин, он учился на наших ошибках. Но дело не только в Путине, он просто говорит то, что люди хотят услышать. Я бы сказала, что в каждом россиянине есть немного от Путина. Я говорю о коллективном Путина: мы думали, что проблема была в советской власти, но все дело было в людях.

Советский образ мышления живет в нашем сознании и в наших генах. Как быстро сталинская машина снова заработает? С каким мастерством и энтузиазмом все в очередной раз осуждают друг друга, ловят шпионов, бьют людей за то, что они другие… Сталин воскрес! По всей России строят памятники Сталину, выставляют портреты Сталина, открывают музеи в память о Сталине.

Ты умерла, Анна, веря, что мы одержали победу. Тем не менее, годы, которые мы прожили без тебя, ясно показали, что переворот был скрытым на некоторое время, он принял другие формы, только чтобы вернуться победителем. Если бы кто-то в 1990-е годы надел футболку с изображением Сталина или со словами «СССР», над ними бы издевались. Теперь это считается нормальным. В наших книжных магазинах десятки книг о Сталине: книги о женщинах Сталина, о великом генералиссимусе во время войны, о вине, которое он любил, о сигаретах, которые он любил курить. Совершенно непонятно, как люди одновременно скорбят о своих невинных близких, убитых Сталиным, и выражают свою любовь к Сталину. Ностальгия по всему советскому. Россияне хотят иметь шенгенскую визу, иномарку, пусть даже подержанную, и держаться за свою веру в Сталина.

Вещь, которую тебе, наверное, было бы труднее всего принять — это то, что россияне научились убивать своих братьев. Они научились ненавидеть. Я могу тебе рассказать, как в Москве таксист вытолкал меня из машины, когда узнал, что я из Западной Украины, что моя мама — украинка, и что я люблю украинцев. «Крым наш!» — кричал он мне. «Нет, не ваш, он украинский». «Донбасс наш!». «Нет, украинский». Не знаю, Анна, смогло бы твое сердце выдержать эту боль? Без сомнения, ты бы поехала на фронт на Украину. Без сомнения, ты бы писала свои честные репортажи оттуда

В прошлом они привозили тела солдат из Афганистана в цинковых гробах и тайно хоронили их ночью, а сегодня привозят так называемый «груз 200» из Украины и Сирии.

Но есть и страшное различие. Когда я писал свою книгу «Цинковые мальчики» о войне в Афганистане и шла на встречу с матерью, которая ждала гроб с останками сына, она встречала меня со словами: «Я расскажу все! Напишите правду». Сегодня матери молчат. Они говорят шепотом. Одна из них сказала репортеру: «Я не скажу вам ничего, потому что они не заплатят мне компенсацию за моего мертвого сына. Мне нужны эти деньги, чтобы купить квартиру для дочери». Когда это произошло? Когда? Когда мы развернулись и скатились обратно в темноту безумия, страха и ненависти сталинских лет. Мы до сих пор боимся открыто признать это. Но это так

Идет война. На постсоветском пространстве погибли десятки журналистов, каждый год в этом черном списке появляются новые имена. Жизнь в России все еще находится в подвешенном состоянии, между хаосом и лагерем. Не случайно я часто слышу в своем кругу разговоры о чтении книг о Германии 1930-х годов или последних годах Российской империи накануне российской революции. Спросите себя: почему? Но ведь есть так много ужасающих сходств с нашей сегодняшней жизнью. Одни говорят о Третьей мировой войне, другие о возвращении фашизма.

Свобода — это долгий путь. Вот чему мы научились с тех пор, как ты ушла. Ты нам очень нужна, Анна! Мы узнали от тебя, что в войне не может быть компромиссов; даже самый маленький компромисс делает вас соучастником. Нам всем было бы гораздо труднее без всего того, что ты успела сказать и сделать — без твоей веры в то, что нас спасет не ненависть, а любовь к человечеству. Спасибо, что ты была здесь и все еще здесь.

Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inosmi.ru, 10 октября 2018 > № 2755966 Светлана Алексиевич


Белоруссия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 31 мая 2018 > № 2627179 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: уже началась битва за маленькую Белоруссию

Сергей Шапран, Белорусские новости, Белоруссия

Почему лауреат Нобелевской премии по литературе Светлана Алексиевич отказалась возглавить Конституционный суд? Как так случилось, что Нобелевская премия принесла ей порабощение? Чем, по ее мнению, закончится битва за Белоруссию? Про свой путь и свое время писательница откровенно рассказывает в новом интервью.

31 мая — день рождения первого белорусского лауреата Нобелевской премии Светланы Алексиевич. Юбилей, 70 лет… Светлана Алексиевич родилась 31 мая 1948 года в Станиславе (сейчас — Ивано-Франковск, Украина). Отец — белорус, мать — украинка. Позже семья переехала в Беоруссию. Работала воспитателем, учителем истории и немецкого языка в школах Мозырского района, журналистом в газете «Припятская правда» в Наровле. В 1972 году окончила факультет журналистики БГУ и начала работу в березовской районке «Маяк коммунизма». В 1973-1976 годах работала в «Сельской газете», в 1976-1984 годах руководила отделом публицистики журнала «Неман». В 1983 году стала членом Союза писателей СССР. С начала 2000-х годов жила в Италии, Франции, Германии. С 2013 года постоянно живет в Белоруссии.

8 октября 2015 года стала лауреатом Нобелевской премии по литературе. Премия вручена за «многоголосое звучание ее прозы и увековечение страданий и мужества». Алексиевич номинировалась на Нобелевскую премию по литературе с 2002 года по рекомендации шведского ПЕН-центра за цикл произведений «Голоса Утопии» — это шесть книг: «У войны не женское лицо», «Цинковые мальчики», «Зачарованные смертью», «Последние свидетели», «Чернобыльская молитва» и «Время секонд-хенд».

Я люблю слушать Светлану Александровну. От самого начала, от первой встречи мартовским днем 1991 года: тогда только начинал заниматься журналистикой, и одними из первых были во многом определяющие знакомства с нею и Василием Быковым… Впрочем, мы давно уже не беседовали «под запись», ведь после Нобелевской премии жизнь писательницы — в бесчисленных вандраваннях по всему миру. Тем не менее, вернувшись в мае домой на короткое время, она нашла время для интервью…

«Белорусские новости»: Светлана Александровна, вы как-то сказали в одном давнем интервью: «Все-таки я думаю, что нас делает время. Если бы не Горбачев, не перестройка, лежала бы книга у меня в столе. А тогда был удивительный время. Я помню, как поменялись лица людей, даже пластика толпы была другая. И сколько было новых имен, слов и чувств! Другое дело, что до нового времени нужно быть готовым. Я оказалась нужным человеком в нужное время. Это было мое время». В этой связи вопрос: верите ли вы в роковую неизбежность предопределенного нам судьбой?

Светлана Алексиевич: Я, конечно, фаталист, но не в таком смысле. И на никакое мессианство не претендую. Просто считаю, что так уж совпало, что я смогла сделать эту работу.

— Вы еще признавались, что однажды думали уехать из страны — после истории с ГКЧП, когда случился судебный скандал вокруг «Цинковых мальчиков», потому что, как сказали, было понятно, что ждет вас…

— Я никогда не хотела уехать навсегда — только временно. И совсем по другой причине. Тогда еще проходили демонстрации, во время которых милиционерам разбивали головы. И, помню, я зашла в Союз писателей, где были Зенон Позняк и несколько наших писателей, один из которых сказал восхищенно: «Светлана, ты знаешь, как текла кровь у этих милиционеров!..»

Я была в ужасе. В ужасе от того, что писатели могут радоваться при виде крови. «Это даже хуже, чем у Демьяна Бедного!» — подумала я. И понятно, что баррикада — это очень опасное место для художника: ты видишь только мишень, а живого человека — нет. И, чтобы сохранить нормальное взгляд на мир, решила на какое-то время выйти из этого круга… Никто здесь с автоматом Калашникова за мной не бегал, хотя звонили и угрожали. Но это все пережили не я одна… Поэтому я уехала, чтобы просто остаться писателем.

— А что именно за угрозы были?

— Говорили, например, что может прибить какой-то «афганец»-сумасшедший…

— Вам не было страшно в то время?

— Конечно, было. И советовали, чтобы я все время ходила с друзьями, как с охраной. Но здесь я как раз была фаталистом и говорила: «Сколько раз мы были свидетелями, что люди ходили с охраной, и их все равно убивали!..» Это моя профессия, и доля риска заложена в этой профессии. К тому же, что касается афганского движения, имейте в виду, что там было много различных течений: кто-то принимал мои книги, кто-то не принимал и считал: «Мы — герои, а она сделала из нас преступников!» Я просто оказалась на острие…

Помню, когда шел суд над моей книгой, пришел священник отец Виталий. Он сказал матерям, которые кричали и оскорбляли меня: «Матери, успокойтесь! Она же имеет право, она хочет сказать, что и те матери тоже плачут!» И женщины бросились на него и стали срывать крест, а потом дошли до Филарета и говорили, какой он предатель, этот отец Виталий. А мне сказали, что поставили свечу и заломили ее… Такое тоже было…

Но вы знаете, я все-таки воспитана русской литературой — воспитана в том духе, что свой путь надо пройти до конца и нужно честно делать свое дело… И когда была на войне в Афганистане… Я же не суперменша… (Улыбается.) И не делала никогда из себя ни суперменшу, ни жертву. И мне было трудно и страшно видеть, как ложкой собирают то, что осталось от людей, чтобы хотя ДНК матери послать. Я там даже один раз потеряла сознание… А потом надо было приехать и еще писать об этом. И нужно было несколько раз прослушать кассеты — я же записи сама делала, ведь когда люди возбуждены, они говорят так отрывисто, что ни одна машинистка не поймет… Но это тоже была моя работа.

— Вы обычно говорите, что если бы не было книги «Я из огненной деревни…» Алеся Адамовича, Янки Брыля и Владимира Колесника, вряд ли вы состоялись бы как писатель. И, говоря, что вам повезло с учителями, каждый раз называете Адамовича и Быкова. Вам их не хватает, ваших учителей? И чье вообще отсутствие для вас еще чувствительно?

— Ну, конечно, этих людей не хватает, но не только мне, но и, по-моему, всем нам… А чье еще исчезновение для меня ощутимое?.. Тогда, во время перестройки, много было таких людей — это и Юрий Афанасьев, и Дмитрий Лихачев, но я скорее говорила бы не персонифицирована, а о какой-то образ того нового времени в лицах.

— Кстати, в различных публикациях упоминаются разные имена, поэтому хотел бы уточнить: кто именно помог тогда, кто одолжил деньги, чтобы вы могли работать над первой книгой? Понятно, что Быков и Адамович…

— Еще Эдзя Огнецвет и Виктор Коваленко.

— Вы сами к ним обращались и ваша просьба не вызвала удивления?

— Не, они очень хорошо, по-дружески реагировали. А просила сама, поскольку это было сложно по тем временам: аудиокассет было не достать, диктофоны же стоили очень дорого, и, конечно, денег на это у меня не было. Однако я потом все, конечно, вернула. Я все-таки воспитана русской литературой — воспитана в том духе, что свой путь надо пройти до конца и нужно честно делать свое дело…

— Теперь же вы сами нередко помогаете и обычным людям, которые оказались в беде, и литераторам, причем абсолютно бескорыстно и редко когда афишируя это (да и то обычно под натиском журналистов). Помогли, например, Андрею Горвату. Его книга «Радзіва "Прудок"» в прошлом году стала, без преувеличения, литературной сенсацией, которую даже трудно, невозможно с чем-то сравнить. Но как вы узнали о Горвате?

— Мы с Машей (Марией Войтешонок, писательницей и подругой Светланы Алексиевич. — С. Ш.) читали его в интернете, это было очень интересно. И было очевидно, что ему трудно жить, поэтому я больше года ему помогала.

— Вы же незнакомы, и со стороны Горвата не было предложения познакомиться? Это, видно, потому что он интроверт…

— Ну да, он, наверное, такой… Может, когда-нибудь мы и познакомимся, но, понимаете, меня это не интересует — я считала нужным помочь ему и помогла.

— Однако хотели бы познакомиться?

— Да, с удовольствием бы… Думаю, когда-нибудь это случится.

— В последнее время в интервью вы выделяете два имени в современной белорусской литературы — Виктора Мартиновича и Ольгерда Бахаревича. И сразу само собой встает вопрос: почему только их?

— Это не значит, что остальные хуже. Я просто говорю, что эти два имени — открытие для меня последних лет.

— Но вы же, наверное, понимаете, что если нобелевский лауреат-то кого-то выделяет, к этому писателю сразу повышается внимание.

— Не думаю. (Смеется.) Я же тоже просто читатель. И вот эти два человека мне, как читателю, интересны. А другие… Может, потому, что это люди из моего поколения, и я приблизительно знаю круг их идей, поэтому и не реагирую так остро. А вот это уже новое поколение с новыми идеями и представлениями о мире и об искусстве. Новое поколение, которое пытается найти новые ответы. Поэтому это мне и интересно.

— А Алесь Рязанов?

— Он из моего поколения. Кроме этого, я в свое время увлекалась Владимиром Дубовкой. А в 1920-е годы русская литература осуществила настоящий европейский прорыв, но потом все было уничтожено НКВД. И вот поскольку я читала авторов 1920-х, для меня не было таким уж откровением то, что было в литературе позднее.

— А вы помогли Анне Северинец в издании ее книги «Владимир Дубовка. Он и о нем» из-за Дубовки или из-за Северинец, которая сама обратилась к вам с просьбой о помощи?

— Из-за Дубовки, поскольку он еще в студенческие годы очень впечатлил меня. Я вообще считаю, что литературный путь и вообще путь искусства — это всегда путь одиночки. Я не верю в тусовочный ход истории.

— И финансово обеспечили в прошлом году и в этом году литературную премию имени Алеся Адамовича Белорусского ПЕН-центра опять же из-за имени Адамовича?

— Да, ведь это мой учитель. А во-вторых, премию дают за честность в литературе и за моральную величину, а эти понятия для сегодняшней литературы по-прежнему важны.

— В общем, есть ли у вас ощущение преемственности литературных поколений? Или возникало когда-нибудь ощущение, про которое однажды Пимен Панченко говорил Григорию Бородулину: «Если мы пойдем, вы сразу почувствуете, как постарели»?

— Да нет, у меня такого ощущения никогда не было.

— То есть у вас не было взаимосвязи со старшим поколением?

— Не сказала бы. Я была уже из другого поколения, и меня интересовали немного другие вещи — глаза: куда человек уходит, в чем смысл смерти? как человек не сходит с ума, убивая другого человека?.. Понимаете, идея уже не довлела надо мной, как над тем поколением, и не потому, что я такая вот, а потому что просто была из другого времени…

И у меня никогда не было ощущения, что вот этот человек — мой старший товарищ. Нет, у меня всегда было чувство близости с людьми, которым близки и интересны те вещи, которые близки и интересны мне. Но просто он знает больше. Только так.

— Очень мне по душе это ваше определение — «сосед по времени».

— Так-так. Но это не мое — это Трифонов. Оно немножко иначе у него звучит, однако смысл такой.

— Но и в своем литературном поколении вы…

— Одиночка. Я вообще считаю, что литературный путь и вообще путь искусства — это всегда путь одиночки. Я не верю в тусовочный ход истории. Все равно если будем говорить о определенное время, мы назовем только отдельные имена, а все эти тусовки — это какой-то фон эпохи, не более того… Так что нет, мне никогда не хотелось быть в какой-то тусовке. Тем более что те вещи, которыми занимаешься (при условии, конечно, что занимаешься серьезно), надо продумывать медленно, тихо, в одиночестве. Серьезная работа всегда проходит в одиночестве.

— И в этом случае, по-видимому, можно говорить в том числе про внутреннюю свободу. Но каким будет лично ваше ее определение?

— Если ты способен задумываться о главном, серьезных вещях и сам способен находить ответы. И когда над тобой ничего не висит и ничто не преобладает. Однако недостаточно одного только генетического чувства свободы — нет, это, конечно, важно, это основа, но хорошо еще, если и время вам тоже помогает. В этом смысле мне, безусловно, 1990-е годы помогли.

— Вы когда-то сказали, что 1990-е годы — самое прекрасное время вашей жизни. Но разве не 1980-е, когда вы и входили в литературу?

— Я не сказала бы, что это лично мое время — это, скорее всего, время моего поколения.

— По-видимому, более правильно говорить о рубеже 1980-1990-х годов?

— Да, это был самый интересное время, когда казалось, что сейчас мы войдем в мир и будем как все, что нас ждет другая жизнь.

— Между тем, известно, какую роль сыграл в вашей судьбе заведующий отделом пропаганды и агитации ЦК КПБ Савелий Павлов. Но я вот подумал: поскольку у вас есть пересечения во времени и в литературе с Василем Быковым и Алесем Адамовичем, возможно, печально известные цэковские работники Владимир Севрук и Иван Антонович сыграли негативную роль не только в их жизни, но и в вашей?

— С Сеўруком я не встречалась. У него было противостояние с Адамовичем. Что касается Антоновича — тоже. Он, как какой-то гоголевский персонаж, хотя где-то и мелькал, но я с ним не сталкивалась. А вот с Павловым у меня действительно связана история…

Была у меня такая книга — «Я уехал из деревни…», первая попытка сделать что-то в этом жанре. Это было еще до знакомства с Адамовичем. Меня уже тогда тянуло записывать людей. И у меня здесь готовился к печати очерк, но его сняли с журнала, и я отправила его в «Новый мир». Однако каким-то образом об этом узнали в нашем ЦК — это вообще загадочно, как работала та система! И меня вызвал Павлов.

Когда я вошла, он даже привстал — видно, думал, что появится такая дородная антисоветчица (смеется), а пришло молодое существо совсем небольшого роста! И хотя сначала он был настроен агрессивно, но стал говорить довольно миролюбиво, словно поучая меня: мол, я не так понимаю, не так пишу, что ремаркизм не пройдет — весь набор советских штампов. А закончилось все тем, что он сказал: «Забираешь свой очерк и через два месяца приходишь с новым вариантом».

И вот я встаю и говорю: «Как вы себе это представляете? Я всю жизнь шла к тому, чтобы написать именно так, как написала. И вы хотите, чтобы за два месяца я стала другим человеком?» Павлов ответил: «Иди и подумай». Я и пошла. И, конечно, ничего не переписала. Закончилась же эта история тем, что я ушла из «Немана».

— Помню, как вы рассказывали, что тщетно пытались тогда найти поддержку в Союзе писателей.

— Так, я вдруг увидела трусливое поколение. Это была ошеломляющая трусость… Никто по-настоящему не вникал в суть моего дела, они словно между прочим разговаривали со мной… Это была непробиваемая советская система.

— Между прочим, мне понравилась реакция Михаила Горбачева, который искренне удивился, впервые увидев вас: «Это ты, такая маленькая, такие-то книги написала?!»

— А, так-так-так! (Смеется.) Это было поразительно! Горбачев, кстати, вел себя очень по-дружески. Но ведь тогда он уже не был генеральным секретарем.

— И о чем вы говорили?

— Это была его лекция в Сорбонне на тему экологии. Я пришла послушать и задала вопрос, связанный с Чернобылем. Горбачев сказал: «Ты думаешь, что я не читал твои книги? Да я читал!..» Однако, полагаю, он также принадлежал к типу политиков-неинтелектуалов, хотя и с хорошим политическим чутьем.

— А правда ли, что Станислав Шушкевич предлагал вам должность председателя Конституционного суда?

— Правда. Но я ответила, что время самодеятельности прошло, и нужно или становиться политиком, или оставаться писателем. Я считаю, что я — писатель, поэтому про какую самодеятельность могла идти речь? Политика — дело серьезное в этом мире. Вы же видите: и без того нами посредственности правят!..

— Но если еще вернуться к предыдущей беседе — были ли вы знакомы с Владимиром Короткевичем?

— Нет, все-таки это был другой мир. Я же была травмирована темой войны и мира. Поэтому Адамович и Быков были мне ближе. Александр Михайлович был близок, прежде всего, благодаря своей европейской ширины. Очень интересно было слушать, что он говорил про Толстого, Достоевского… Я не раз уже повторяла эту мысль Куприна: есть люди — талантливые из-за своего ума, и есть люди — умные из-за своего таланта. Адамович принадлежал ко второму типу.

— Вы же Адамовичу показывали первый, рабочий вариант книги «У войны не женское лицо»?

— Нет, никакого рабочего варианта не было — был только один вариант. Я руководствовалась вдохновением и не могла ни с кем советоваться. Понимаете, как этот жанр работает: сначала появляются отдельные кусочки, и о чем вы будете советоваться? Книга возникает тогда, когда все уже сделано. И когда я показала ее Адамовичу, его реакция была интересная — он сказал: «Как хорошо, что это сделала женщина, а не я, мужчина. Мне в голову не пришло бы про многие вещи спросить!»

Помню еще, что когда книга вышла, у нас с Адамовичем состоялся серьезный разговор. Дело в том, что в то время как раз случились военные события на острове Даманский. Тогда и выяснилось, что первый перевод книги был сделан на китайский язык, и те, кто воевал на Даманском, читали мою книгу — это была такая пропагандистская работа, ведь там воевали женские батальоны. Помню, я позвонила Адамовичу и сказала, что нужно встретиться. «Это ужасно, — говорила я. — Получается, что написанное тобой против войны словно служит войне!» Но Адамович ответил: «Это нам уже не принадлежит».

— «Нам не дано предугадать…»

— Да. Он еще говорил про другое: «Мне нравится, как у вас детали работают. Человек шире любой идеи, а детали человеческой жизни важнее идей. И вы сами свободны от идеи». Политика — дело серьезное в этом мире. Вы же видите: и без того нами посредственности правят!..

— Чтобы подвести здесь какую-то черту, хочу задать еще один вопрос, хотя вы, по сути, косвенно ответили на него. У Владимира Некляева есть цикл «Знаки препинания», где одна из моих любимых записей такая: актриса Раневская звонит утром Ахматовой и говорит, что ей приснился Пушкин. «Сейчас же еду», — отвечает Анна Андреевна. «Если грезит какую-то сообщество, бредит каким-то (поэтическим над бытовым) уровнем отношений, то этаким», — так завершает Некляев свою запись. А вы когда-нибудь мечтали о таком уровне писательских и вообще человеческих отношений?

— Это такая поэтическая метафора… Знаете, мне совсем не близок этот романтизм Некляева. Вот если говорить, с кем бы из людей прошлого мне хотелось бы поговорить… Я занимаюсь «разговорным» жанром и поэтому хорошо представляю, какая это была бы интеллектуальное блаженство прочитать, например, запись разговоров Пушкина с друзьями!.. Или Шкловского… или Олеши… Причем беседы именно писательские, а не о Сталине — как мы о Лукашенко без конца говорим!..

А с кем бы мне самой хотелось пообщаться? Со многими… Если назвать тех, кто повлиял на меня (это было еще до книги «Я из огненной деревни…», которая и стала толчком для меня), то, конечно, «Былое и думы» Герцена, вот эта книга, прежде всего, на меня повлияла. Потом еще Федорченко с ее «Народом на войне»… в общем, многие вещи вели меня… Скажем, я очень много читала и читаю философскую литературу. Потому как собеседники меня даже больше интересуют философы.

— Между тем, вспоминается, что когда вскоре после присуждения Нобелевской премии вас чествовали во Дворце Республики, вы сказали Владимиру Орлову, что вспоминаете ваши разговоры за бокалом вина и скучаете по тем временам…

— Дело в том, что исчезает дух моего равенства с моими друзьями. Я осознаю, что теперь всегда буду стоять особняком.

— Это значит, оказались на пьедестале без своего желания?

— Так, без моего желания. И досада в том, что теперь я никогда не смогу быть свободной. И остались в прошлом те времена, когда мы пили вино, хохотали и разговаривали обо всем на свете.

— После Нобеля так все кардинально изменилось?

— Сейчас более сложно быть незаметной.

— Можно ли сказать, что это период ваших «медных труб»?

— Да нет, Сережа, не нужно этих слов… Хотя это, конечно, испытание, потому что я человек одиночества и не люблю публичность, она мне не интересна.

— Тем не менее вынуждена ездить по миру и выступать.

— Да, но, в конце концов, мир же интересный…

— Во время работы над каждой книгой вы собираете множество рассказов, но, как понимаю, большинство из них не попадает на страницы ваших произведений. На вас за это не обижаются?

— Обиды бывают, но есть законы искусства, они довольно жесткие. Например, с точки зрения искусства, одинаково интересные и жертва, и Сталин. И с точки зрения искусства, нужно сделать определенный выбор, чтобы книга стала поистине произведением искусства, а не просто кучей материала. Этот хаос нужно видоизменить точно так же, как Роден из куска мрамора создавал свои образы… Так что обиды я понимаю, но есть определенные правила. Да и в противном случае у меня было бы не пять томов, а сто пять! И какой был бы смысл в этом?

И досада в том, что теперь я никогда не смогу быть свободной. И остались в прошлом те времена, когда мы пили вино, хохотали и разговаривали обо всем на свете.

— И в результате этого выбора и возникает та самая литература, в которой вам иногда отказывают, называя свою работу всего лишь журналистикой…

— Сегодня настолько меняются музыка и живопись, что удивительно, почему литературе отказывают в сдвигании жанров? Почему это не может быть литературой? Это просто говорит о том, что русская и белорусская литературы живут в закрытых системах и по-прежнему не открыты миру.

— Однако в этом смысле вас больше критиковали не здесь, а…

— В Москве. В Москве больше…

— Но вот, например, безмерно уважаемый мной Александр Николаевич Сокуров, выступая в вашем «Интеллектуальном клубе», назвал вас великой писательницей. К тому же он как-то сказал, что великие писатели нужны всегда, ведь только они могут нас спасти, именно они создают ковчеги. Сейчас же ситуация очень тяжелая, потому что произошла смена времен, и вот этих людей попросту нет. Более того, их не просто нет — масштабные личности обществом вообще не востребованы. То же, по сути, утверждаете и вы, когда говорите, что мы живем в эпоху диктатуры маленького человека. Однако каков ваш прогноз…

— Сережа, я сразу скажу, что давать прогнозы сегодня нет смысла, ведь ни один прогноз уже лет двадцать не сбывается. Мы не в состоянии, исходя из нашего времени, предвидеть даже ближайшее будущее — настолько изменились скорости и формы связи человека и техники, такой произошел большой отрыв от старой культуры и выход к культуре новой и нам совершенно неизвестной… Так что прогнозировать — это как минимум наивно.

— В таком случае другие «астрологические» вопросы опущу…

— (Улыбается.) Конечно, ведь нет смысла.

— За исключением одного. Тот же Александр Сокуров, выступая в вашем «Интеллектуальном клубе», не сомневался, что будущее Белоруссии — в Евросоюзе, причем произойдет это, по его словам, очень быстро…

— Да, я тоже в это верю. Я верю, что Белоруссия будет в Евросоюзе. И понятно почему — в мире идет противостояние с Россией, которая пошла, как сейчас образно говорят, назад к Средневековью. И, конечно, это напугало весь мир. Поэтому сейчас и начнется, уже началась битва за маленькую Белоруссию. Эта битва — пока подковерная — уже идет. А чем она закончится — неизвестно. Это будет зависеть и от политической воли руководителей, и, может быть, от какой-то случайности. Но главное, чтобы не было крови. Так что такой вариант — если Белоруссия будет в Евросоюзе — возможен. И, с моей точки зрения, был бы желателен.

— Но вы связываете какие-то надежды с новой белорусской оппозицией, теми молодыми ребятами, которых после празднования 100-летия БНР иногда называют «менеджерами от оппозиции»?

— Я думаю, ситуацию изменят именно они. С ними связано будущее, с этими новыми людьми с уже новым мышлением… Все наши прежние баррикадные представления оказались ловушкой для старой оппозиции. Это все те же идеи…

— И тот же набор имен.

— Хотя это и достойные люди, которые много пострадали.

— И примеров стоицизма здесь также предостаточно.

— Да, но ход истории — вещь очень жесткая. Пришло новое время новых людей. С ними, думаю, и связано будущее.

— Но вот все тот же Сокуров, конечно, прав, когда говорит, что власть разговаривает не на гуманитарном языке, а на привычном для нее языке насилия. И единственное надежда — это когда появится кто-то, у кого будет влияние на первых лиц государства, и эти люди смогут убедить, заставить руководителей страны поменять стиль поведения. На ваш взгляд, действительно ли это единственный вариант не то что изменить — хотя бы попытаться на что-то повлиять?

— Но главное, чтобы не было крови. Я считаю, что это романтизм чистой воды. Когда-то один человек тоже убеждал меня, что я должна встретиться с Лукашенко, что на него нужно влиять…

— И ход истории пойдет иначе!

— Так-так… (Улыбается.) Но я не такая наивная. Я думаю, что движение истории зависит от множества совпадений миллионов воль. Как говорил Толстой, сначала происходит накопление невидимой нам энергии, и только потом идут изменения.

— Впрочем, нужно заметить, что и Александр Николаевич сам себе возражал, так далее говорил о проблеме другого рода. Он рассказывал, что Ельцин не единожды предлагал ему руководящие должности, однако Сокуров отвечал: «Я не буду подчиняться вам. Я не буду встречать вас в аэропорту, я не буду смахивать пыль с вас. Это просто невозможно: стать частью чиновничьего механизма в том виде, в котором это существует в современной России». И добавлял: «Я думаю, что многие люди, которые могли бы стать во главе нашего общества и работать на славу, на пользу, не могут допустить такого морального унижения». И действительно, кто из гуманитариев, интеллектуалов смог бы быть с ними вместе? Вот и вы, Светлана Александровна, конечно, не согласились бы.

— Нет, дело в том, что политика сам по себе мне никогда не была интересна. Вещи мне интересны на другом уровне — иррациональном, экзистенциальном. Ведь жизнь — это удивительная и загадочная вещь, не понятная нам полностью: что такое человек? кто мы? зачем мы здесь и каким образом? и зачем эти страдания?.. Это все такие глубокие вопросы, и вы можете представить рядом с ними политические лозунги? Это совершенно разные языки! И, конечно, мне гораздо ближе гуманитарный язык.

— А если поставить вопрос шире, то, видимо, стоит вспомнить, что вы еще тридцать лет назад подписали свою книгу Алеся Адамовича следующим образом: «Иногда кажется, что искусство совершенно бяссільнае». Не буду спрашивать, что вы сейчас думаете об этом…

— Я то же самое думаю — иногда кажется, что слово бессильно, особенно сегодня. Нет новых идей, какое-то электричество ушла со слов. Во всяком случае у меня такое ощущение. И когда говорят: «Нас не читают», обвиняя в этом кого угодно, кроме себя, я думаю, что в первую очередь мы сами виноваты — что-то нам не удается сказать, поймать, ухватить в этом времени.

Поэтому… поэтому надо спокойно делать свое дело. А вдруг удастся отыскать эти слова?.. Хорошая писательская работа тоже необходима. Может, она послужит основанием, фундаментом для людей будущего, которые смогут сделать больше, чем мы.

Я вообще считаю, что не нужно преувеличивать собственное значение. Нужно всегда спокойно относится к себе и не думать, что ты так уже много сделал. Тем более что и время нам достался такой… Мы живем словно на обломках, и сделать что-то цельное из всего этого пока что никому из нас не удается — ни политикам, ни писателям. Я говорю сейчас о всех нас, а не о себе — я не болею на собственное величие.

Белоруссия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 31 мая 2018 > № 2627179 Светлана Алексиевич

Полная версия — платный доступ ?


Белоруссия. Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 7 августа 2017 > № 2267929 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: Сдвинуть с места вопрос Куропат может только Якубович

Змитер Панковец, Наша Нiва, Белоруссия

Нобелевский лауреат по литературе Светлана Алексиевич в беседе с «Нашей Нивой» поразмышляла о том, почему в Куропатах все еще не появился государственный памятник, а также сравнила Россию и Белоруссию.

«Наша Нива»: Светлана Александровна, в апреле вам предлагали возглавить комиссию по мемориализации Куропат (лесное урочище на северо-восточной границе Минска, где были обнаружены массовые захоронения расстрелянных в конце 1930 — начале 1940-х годов, — прим. ред.). Может быть, было не лучшее время, вы отказались. Однако дело не продвигается, нужен человек, который был бы двигателем этого процесса. Не изменились ли ваши планы?

Светлана Алексиевич: У меня нет влияния на сегодняшнюю власть, поэтому очевидно, что я была бы бессильна. Если бы кто-то и мог это сдвинуть с места, то только Павел Якубович [главный редактор газеты «Советская Белоруссия», приближенный Александра Лукашенко].

Контакта с властью нет, а надо было бы обращаться на самый верх. Иметь возможность обратиться к народу, специалистам, такой свободы у меня не будет. А оказаться марионеткой в руках власти мне просто неудобно. Я думала про это все, но я беспомощна, как и любой свободный человек в такой ситуации.

Это же всенародное дело, но у него нет фундамента. Ведь сначала надо осудить сталинские репрессии, отрефлексировать их. У нас, конечно, чуть-чуть про это сказали, потому что некуда отступать, люди жизнь положили, чтобы Куропаты стали Куропатами. А этого фундамента нет, свободы в обществе нет. О Сталине разговоры, про все… Наоборот, сейчас время Сталина. Слава Богу, что только в России. Но я думаю, что в умах некоторых наших людей это тоже есть.

С моей стороны наивно полагать, что в одиночку что-то можно сделать, быть таким дон Кихотом. Даже с группой энтузиастов трудно! Никто сегодня не слушает и не слышит свободных людей. Дело даже не во мне, хотела бы я или не хотела. Дело в том, что такие люди, как я, власти не нужны.

— Как вы считаете, почему эта инициатива заглохла?

— Это была личная инициатива Якубовича. Знаете, он очень сложный человек. В нем много Якубовичей — темный, светлый… Тут ему почему-то показалось, что он что-то может решить, но даже ему не удалось. Несколько лет назад Лукашенко выражал желание посетить Куропаты, но все еще не сделал этого.

— Да. С чего должны начинаться такие мероприятия?

— Президент должен посетить Куропаты. Должен стать на колени, как некогда сделал немецкий президент Рихард фон Вайцзеккер, произнести покаянные слова перед своим народом, перед миром. Что значит памятник без движения и новых идей, мыслей, рефлексий на прошлое? Что значит памятник? Что-то формальное. Он может быть использован авторитарной властью в своих целях. Я не вижу, как к такому памятнику может прийти народ. Пока это просто мысль энтузиастов. Народ и власть спокойно на это реагируют, власть даже раздражается.

— Верите ли вы, что власти могут пойти на осуждение сталинских репрессий?

— Думаю, что нет. Мы очень тесно связаны с Россией, и хотя у нас нет многих вещей, которые пугают нас в России, у нас хватает своего. У нас, к счастью, не ставятся памятники Сталину, Ивану Грозному, Муравьеву-вешателю. И слава Богу, что никакие православные не стоят у «Беларусьфильма» и не протестуют против какого-то кино про царя. Таких вещей не происходит. Но это тесная связка. Интересно, как будут дальше развиваться отношения с Россией, ведь Белоруссия — очень важная страна для России. Мы сами пока не знаем, что нас ждет, какая судьба.

Но в отдельный процесс очищения, демократичности не очень верится. Такого кошмара, как в России у нас, конечно, нет. Близость к Польше, Литве создает другой микроклимат в стране. Мы же не присоединились к этой антиукраинской ярости. Я недавно была в очереди к врачу. Начался разговор об Украине. И я заметила, что за Россию были только русские люди, белорусы или молчали, или отрицательно относились. Чтобы это произошло, должен быть очень сильный лидер, направленный на демократизацию, обновление общества. Это должен быть или молодой лидер, или человек не уставший от власти.

— Все равно хотелось бы, чтобы какой-то памятник от государства возник в Куропатах.

— Я только за. Но думаю, это будет очень долго продолжаться.

Белоруссия. Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 7 августа 2017 > № 2267929 Светлана Алексиевич


Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 25 июля 2017 > № 2258164 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: «После коммунизма мы считали, что все будет хорошо. Но люди не понимают свободы»

Шон Уокер (Shaun Walker), The Guardian, Великобритания

Когда беседуешь со Светланой Алексиевич, сразу же понимаешь, что ей гораздо комфортнее слушать, чем говорить. Это и неудивительно: белорусская писательница провела долгие десятилетия, слушая. Алексиевич, которой сейчас 69 лет, записала тысячи часов разговоров на диктофон с жителями бывшего Советского Союза, собирая и сопоставляя истории жизни обычных людей. Она вплела эти рассказы в элегантные книги, обладающие такой мощью и силой прозрения, что в 2015 году стала лауреатом Нобелевской премии по литературе.

В сегодняшней России творчество Алексиевич — как тест Роршаха на политические взгляды: среди притесняемой либеральной оппозиции она считается совестью нации, уникально проницательным комментатором, объясняющим разочарования и сложности постсоветской жизни. Более широкая общественность считает ее перебежчицей, которая в своих книгах наносит вред репутации России и россиян.

Когда мы встретились с ней в ее родном городе Минске в уютном подвальчике кафе, вход в которое примостился в барельефах внушительных домов конца советской эпохи, Алексиевич только что вернулась из тура по Южной Корее и собиралась отправиться в Москву. «Очень утомляет, когда ты оказываешься в центре внимания; я хочу уединиться и снова начать полноценно писать», — говорит она, заметно утомившись от путешествия и усиленного внимания. Алексиевич нехотя согласилась рассказать о книге, которую написала более трех десятков лет назад, «У войны — не женское лицо», переизданной в новом английском переводе в июле этого года. Книга была написана в начале 1980-х годов, в течение длительного времени писательница не могла найти для нее издателя, но во время переоценки ценностей позднесоветского периода, «перестройки», она стала созвучна духу времени, рефлексии и критическому переосмыслению прошлого и была напечатана тиражом 2 миллиона экземпляров, принеся Алексиевич широкую известность. В дальнейшем безжалостный свет, который пролила Алексиевич на советский военный опыт, перестал приветствоваться в России. С самого вручения писательнице Нобелевской премии ее творчество обрело новую международную аудиторию, дав Алексиевич еще одну порцию славы спустя 30 лет после первого ее проблеска.

Изначально на написание этой книги Алексиевич натолкнула статья, которую она читала в местной минской газете в 1970-е годы, о том как на местном заводе праздновали выхода на пенсию бухгалтера, снайпера-ветерана, убившей 75 немцев во время Великой Отечественной войны. После того первого интервью она приступила к поискам других женщин-ветеранов по всему Советскому Союзу. Миллион советских женщин служили на фронте, но не попали в официальную военную историю. «До этой книги единственными героинями в нашей военной литературе были медсестры, спасшие жизнь какого-нибудь героического лейтенанта, — говорит она. — Но эти женщины погрузились в грязь войны столь же глубоко, как и мужчины».

Алексиевич признается, что было непросто разговорить этих женщин, чтобы они перестали на один лад повторять заученные банальности о войне. Многие стеснялись реальности своих военных воспоминаний. «Они говорили: "Ладно, мы вам расскажем, но вы должны написать это потом по-другому, в более героическом ключе"». После одного откровенного интервью с женщиной, работавшей военным фельдшером в танковом батальоне, рассказывает Алексиевич, она, как и обещала, отправила той расшифровку разговора по почте, и получила в ответ посылку, полную вырезок из газет о военных подвигах, а большая часть интервью была просто зачеркнута ручкой.

«Потом я еще не раз сталкивалась с тем, как две эти правды уживаются в одном и том же человеке, — рассказывает Алексиевич. — Чья-то личная правда, загнанная куда-то в подземелье, и правда общепринятая, наполненная духом времени».

Книга Алексиевич затрагивает темы, считавшиеся в советское время табу и вновь вырезанные сегодня из истории путинской России: пакт Молотова-Риббентропа, в котором Сталин и Гитлер делили между собой Европу, истязания дезертиров, психологические последствия войны, растянувшиеся на долгие-долгие годы. Ее сюжеты напоминают кошмары, от которых люди просыпаются в холодном поту, они заставляют содрогаться, вспоминая, как им не хватало терпения, как они не могли видеть леса, не думая о брошенных в неглубоких могилах телах.

В современной России Путин превратил победу в Великой Отечественной войне в национальную основу едва ли не религиозной важности, поэтому любые вопросы к черно-белой версии истории славной победы приравниваются к ереси. Тем важнее сегодня становятся свидетельства женщин в книгах Алексиевич, большинство из которых уже умерли. В книге хватает героизма; подвиги, храбрость и тяжелейшая ноша, которая легла на плечи этих женщин, сквозят на каждой странице. Но и кошмаров войны она не стирает из этой истории. В результате книга становится гораздо более внушительным свидетельством невероятной цены, которую советскому народу пришлось заплатить, чтобы одержать победу над нацистской Германией, чем вид межконтинентальных ракет, демонстрируемых на Красной площади в День Победы 9 мая, или бесконечные блокбастеры о войне, транслируемые на российском телевидении.

После книги «У войны не женское лицо» Алексиевич писала книги, где говорилось о ядерной катастрофе в Чернобыле и советском вторжении в Афганистан,о двух трагедиях, ставших предсмертными муками Советского Союза, они обе одновременно послужили и причинами, и симптомами надвигающегося краха этой империи.

Совсем недавно Алексиевич опубликовала огромную книгу «Время секонд хэнд», реквием по советскому времени. В ней представлена хроника шокирующей экзистенциальной пустоты, ставшей характерной чертой 1990-х годов после распада Советского Союза, она помогает понять привлекательность путинских обещаний восстановить былую гордость раненой постимперской нации.

«Никто не считал, что Советский Союз рухнет, для всех это было шоком», — говорит Алексиевич. Всем пришлось адаптироваться к новой болезненной реальности, а правила, коды поведения и повседневный язык советского опыта исчез едва ли не за одну ночь. Все вместе книги Алексиевич остаются, вероятно, единственным наиболее внушительным документом эпохи окончания Советского Союза и последствий его краха. Алексиевич стала жестким критиком Александра Лукашенко, авторитарного президента получившей независимость Белоруссии. Писательница покинула страну «в знак протеста», проведя 11 лет в изгнании в разных европейских странах и вернулась на родину всего несколько лет назад. «Когда стоишь на баррикадах, все, что ты видишь, превращается в цель, ты перестаешь видеть человека, и писатель должен это понимать. С точки зрения искусства мясник и жертва равны между собой, потому что они люди. Нужно видеть именно людей», — сказала она.

Лукашенко уже давал понять, что не является поклонником творчества Алексиевич, и хотя Нобелевская премия обеспечила ей определенную безопасность, ее книги не публиковались в Белоруссии. Она фактически лишена права на общественные выступления. Как писательница с украинским и белорусским наследием, но пишущая в основном о постсоветском пространстве в целом, Алексиевич не уверена в своем отношении к современной России. Она не знает, причислять ли себя к россиянам или говорить о них в третьем лице. Гораздо четче она определяет свое отношение к Путину и сложившемуся на данный момент политическому климату. «Мы считали, что оставим коммунизм в прошлом, и все будет хорошо. Но оказывается, нельзя забыть о нем и просто стать свободным, потому что эти люди не понимают, что такое свобода», — говорит она.

Алексиевич не раз выступала с критикой против аннексии Крыма Россией и ее вмешательства на восток Украины, что привело к разрыву со многими ее российскими друзьями, говорит она. Она никогда не знает, как сложится ее разговор, когда она приезжает в Москву. Она вспоминает, как недавно пришла в гости старой приятельницы: «Я едва вошла и сняла пальто, как она усадила меня и говорит: "Светочка, давай сразу поставим точки над i, Крым — не наш". Это своего рода пароль! Я ответила ей: "Слава богу"».

Во время своей поездки в Москву она выступает в Гоголь-центре, авангардном театральном пространстве, известном благодаря своему резкому в высказываниях режиссеру и противоречивым постановкам. Лекция развивается на самые разные темы, порой едва связанные между собой, однако аудитория принимает ее, бурно аплодируя, проявляя таким образом свой либерализм и презрение к путинскому милитаризму. Эти вопросы, поднятые в ее работах, вызывают наибольший резонанс.

Вскоре после этого она дает интервью российскому новостному агентству. На этот раз вопросы грубы и провокационны, взволнованная Алексиевич высказывает предположение, что теперь она понимает мотивы убийства пророссийского журналиста в Киеве, ей явно неловко, она держится неуверенно. Русскоязычный интернет взрывается бурными дискуссиями в связи с этим скандалом.

Писательница сейчас работает над двумя проектами, которые она хочет закончить: один о любви, здесь она посмотрит на 100 отношений с точки зрения участвующих в них мужчины и женщины, а вторая книга — о процессе старения. Это ее размышления в преддверии 70-го дня рождения.

«В молодости мы почти об этом не думаем, и вдруг неожиданно возникают эти вопросы», — говорит она. Немногим более часа после начала нашего разговора ее и без того тихий голос становится почти неслышным, кажется, что она устала и стала рассеянна. «В чем смысл жизни, почему же это все произошло?» — задается вопросом она.

Не желая злоупотреблять ее доброжелательностью, я выключаю свой диктофон, благодарю писательницу за интервью, полагая, что она немедленно устремится к выходу. «Отлично, — говорит она, и ее лицо немедленно расцветает. — Может быть, пообедаем?» Я с удивлением остаюсь, и мы разговариваем еще час. Теперь вопросы в основном задает она: что я думаю о России, о Дональде Трампе, о европейских крайне правых и королевке. Как только Алексиевич становится слушателем, ей гораздо легче задавать вопросы, чем отвечать на них.

Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 25 июля 2017 > № 2258164 Светлана Алексиевич


Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inopressa.ru, 17 мая 2016 > № 2220107 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: "Надеюсь, Нобелевская премия защитит меня от Путина"

Альберто Рохас | El Mundo

Книги Светланы Алексиевич - это странствие по подвалам Советского Союза, в фундаменте которого она обнаружила много тайн и мертвецов, пишет корреспондент El Mundo Альберто Рохас, предваряя интервью с писательницей, которая в прошлом году получила Нобелевскую премию.

"Какую цену заплатили вы лично за свой писательский путь?" - спросил журналист.

"Я выросла, когда писала эти книги, и они изменили меня полностью. Но это трагическое знание. Любой человек предпочел бы не знать таких вещей, но в то же самое время мы не можем сбежать от нашей реальности", - сказала Алексиевич. Она остерегла от сакрализации писательского труда: "Онкологу в детской больнице гораздо труднее, чем мне", - но отметила, что ужасы, которые она повидала в Афганистане, доводили ее до отчаяния.

По словам Алексиевич, матери и дети страдают еще сильнее, чем мужчины, участвующие в войне. "Когда война заканчивается, женщины продолжают страдать, так как они должны ухаживать за ранеными и даже за душевнобольными. Для меня важна эта мысль: существует культ бога Марса. Тех, кто уходит на войну, мы награждаем орденами. И все же я считаю, что любая война - это убийство. Это варварство. Мы должны убивать идеи, а не людей", - сказала она.

"В СССР вы противостояли могущественным силам, а теперь вам приходится противостоять таким лидерам, как Владимир Путин или президент Белоруссии Лукашенко. Вас не удручает, что ничего не меняется?" - спросил журналист.

"Для русского писателя противостояние власти - нормальная ситуация. С XVI века. А вот что сложнее - противостоять твоему собственному народу, который поддерживает авторитаризм Путина и Лукашенко. Вот что сложно. Тяжело видеть, что ты втянута в войну против твоего народа, где слова демократов не слышны, а пропаганда диктаторов - слышна", - ответила Алексиевич.

"Не испытываете ли вы физического страха перед противостоянием Путину?" - спросил журналист.

"Об этом я не хочу даже думать. Надеюсь, Нобелевская премия защитит меня от него, хотя я в этом совершенно не уверена", - ответила писательница.

"А ревизионизм в отношении истории СССР тоже имеет место?" - спросил журналист.

"Многие молодые люди ностальгируют по СССР. Потому что считают, что их родители разорены системой. В России богатство страны сосредоточено в руках 7% населения. Возможно, родители рассказывали этим молодым людям, что раньше народу жилось лучше. Коммунистическое равенство вселяет в них тоску о прошлом. Кроме того, в 90-х мы были простодушными романтиками. Думали, что, выйдя из Гулага, обретем счастье. Бегали по площадям и призывали свободу, не зная, в чем она состоит. Деньги моментально приобрели огромное значение. Для нашего общества это стало чем-то вроде атомной бомбы. В ту эпоху были изданы книги Солженицына, но люди шли мимо них и отправлялись покупать новую одежду, продукты, которых раньше не пробовали, билеты в незнакомые страны... Материальные ценности возобладали", - сказала Алексиевич.

"Оставил ли СССР какое-то позитивное наследие?" - спросил журналист.

"Некоторые люди, хотя в советский период они даже отсидели в тюрьме, признают, что существовали определенный идеализм, определенное людское братство. Они не находили расслоения на бедных и богатых", - сказала Алексиевич.

"Почему вы перешли от боли, главной темы ваших пяти книг, к любви - путеводной нити того, что вы пишете сейчас?" - спросил журналист.

"Потому что я нуждаюсь в убеждении, что любовь для нас - единственное спасение", - ответила писательница.

Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inopressa.ru, 17 мая 2016 > № 2220107 Светлана Алексиевич


Белоруссия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inopressa.ru, 27 апреля 2016 > № 2220106 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: "Зло стало повсеместным"

Петер Унфрид | Tageszeitung

Нобелевский лауреат по литературе, белорусская писательница Светлана Алексиевич и депутат Европарламента от партии "Зеленых" Ребекка Хармс побеседовали с корреспондентом Die Tageszeitung Петером Унфридом о Чернобыльской аварии, о Меркель и ситуации вокруг беженцев.

"Человек оставил свое место, предназначенное для него природой и начал говорить с ней с позиции силы, - говорит Алексиевич. - Разумеется, природа ему мстит за это. Для меня это стало очевидным тогда, когда я в первые дни после аварии побывала в Чернобыле. Военные носились туда-сюда с автоматами. Налицо была абсолютная беспомощность современной цивилизации перед новой реальностью. (...) Зло стало повсеместным: люди вдруг стали бояться травы, воды, птиц. Я помню лица людей, которым военные велели закапывать в землю яйца и кур".

"Тогда не существовало никакого опыта, как действовать в подобных ситуациях, не было системы координат, в которую можно было бы встроить произошедшее. Армия и режим ЧС заставляли думать, что началась война", - подтверждает и Ребекка Хармс, которой довелось побывать в Чернобыле через два года после аварии. Как замечает немецкий политик, после аварии на АЭС в Фукусиме были допущены те же ошибки, что и в Чернобыле: например, людям в пострадавшем районе не выдавали йодсодержащие препараты.

Вспоминая о последствиях аварии, Хармс говорит о судьбах ликвидаторов, жизнь которых "превратилась в страшное подобие научной фантастики". Многие "пытались жить дальше, но мало кому это удалось", передает издание.

По словам белорусской писательницы, для людей после Чернобыльской катастрофы началась новая реальность. "Но лишь немногие понимали, что произошло на самом деле: новая реальность с трудом укладывалась в голове не только у простых крестьян, но и у генералов". Как вы могли допустить, чтобы столько людей было так бездумно задействовано непосредственно при ликвидации аварии, ведь многие не выжили? - спросили как-то Горбачева. На что тогдашний руководитель страны ответил, что его заверили - ничего страшного не произошло. "Когда ночью огонь охватил АЭС, многие жители близлежащих деревень и той же Припяти выводили детей посмотреть на красивое пламя: в это самое время они вдыхали смерть".

После катастрофы возникало также множество проблем морального толка, продолжает Алексиевич. Могу ли я обнять своего мужа? Взять на руки ребенка? Врачи говорили женам и матерям пострадавших, что их родные и любимые - теперь объекты с высоким радиационным фоном и представляют собой опасность. Как пишет в своей книге о Чернобыле Алексиевич, для женщин их любовь превратилась в мучение.

"Мы до сих пор живем в чернобыльском мире: пьем зараженную воду, ходим по зараженной земле. Изо дня в день радиационный яд проникает в человека", - сказала писательница. За последние несколько лет, замечает она, "многие из моего окружения начали повально умирать от онкологии - что это, как не последствия Чернобыля?"

"Несмотря на то, что люди боролись за жизнь после катастрофы, у них не было шансов выиграть войну у невидимого врага, - говорит, в свою очередь, Ребекка Хармс. - Поражение, которое настигло тех, кто пережил Чернобыль, привело к тому, что Советский Союз рухнул. Чернобыльская катастрофа и Афганистан подложили бомбу под старую систему", - считает немецкий политик.

"Эту войну проиграли не только русские или советские граждане, - сказала Алексиевич. - Все человечество оказалось проигравшим в этой схватке. (...) До сих пор не удается до конца справиться и с последствиями аварии на Фукусиме. И этот инцидент не последний: угроза существует в связи с ядерными отходами, и террористы наверняка когда-нибудь разыграют карту ядерной угрозы".

Люди оказались брошенными после Чернобыльской катастрофы. Многие из тех, кто после аварии уехал в другие советские республики, после распада СССР был вынужден не по своей воле вернуться в покинутые дома. "Здесь хотя бы не стреляют", - говорили они тогда.

"Сегодня некоторых охватила новая истерия, связанная с беженцами. Государства должны выработать новую философию, чтобы быть готовым принять чужаков. Люди в большинстве своем приезжают не с оружием - они бегут от беды. Если почитать новости о глобальном потеплении или увеличении площади мирового океана, можно смело предположить, что число сегодняшних беженцев уже завтра может показаться нам не таким большим", - замечает белорусская писательница и журналистка.

Затрагивая тему личной свободы, Светлана Алексиевич сказала: "Белорусы имеют рабский менталитет. Это маленькая нация, которую всегда подавляли. Россия, напротив, демонстрирует имперский менталитет. Проблема писателя и художника на сегодняшний день - это не конфликт с Путиным или Лукашенко, а конфликт со своим народом. Воспользоваться свободой могут только свободные люди, но где они?"

После эпохи "перестройки" общество превратилось в анархическую банду преступников. Только тогда, когда Путин принял известные решения и, как мантру, произнес "Великая Россия" и "Мы снова сильны", снова появились унифицированные национальные образования, говорит Алексиевич и указывает на то, что перестроечная эпоха была "наивным прекрасным временем".

"Ужасно, как в одночасье на востоке Украины возродился к жизни старый образ врага, который, казалось, был забыт навсегда, - говорит Ребекка Хармс. - Как быстро активизировалось националистическое сознание и братский народ заклеймили фашистским клеймом". Хармс сожалеет о том, что идея превосходства одного народа над другим находит сегодня все больше почитателей в Европе.

"Ни русские, ни белорусы, ни украинцы никогда не были свободными, - рассуждает Алексиевич. - Во время недавнего визита на Украину я была в восторге от того, как горят глаза молодежи. Молодые хотят создать новую страну, но вынуждены бороться с собственными родителями, с их заскорузлыми взглядами и рабской жизненной философией. Самым опасным врагом Украины является не Россия (хотя она тоже опаснейший враг), а старая Украина. Если Украина будет сильна внутренне, она справится с Россией".

По мнению белорусской писательницы, "Ангела Меркель всему миру подает пример человечности и силы воли". То, как она справляется с миграционным кризисом, заслужило уважение даже ее пожилого отца, рассказала Алексиевич: он всегда думал, что не сможет простить немцам тех преступлений, свидетелем которых он стал.

Кроме того, ей нравится позиция Меркель в отношениях с российским президентом - она не делает из него врага, хотя при этом понимает, с кем имеет дело.

Что касается Ребекки Хармс, то немецкий политик сделала акцент на том, как Меркель, выросшая в Восточной Германии, пытается мотивировать ЕС к большей ответственности за изменения в Восточной Европе и за судьбы беженцев, оказавшихся в беде, говорится в публикации.

Белоруссия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inopressa.ru, 27 апреля 2016 > № 2220106 Светлана Алексиевич


Украина. Белоруссия > Экология > inosmi.ru, 13 апреля 2016 > № 1725357 Светлана Алексиевич

Нобелевский лауреат Светлана Алексиевич рассказывает об аварии на Чернобыльской АЭС

Такаюки Танака (Takayuki Tanaka), Нихон кэйдзай, Япония

Белорусская писательница Светлана Алексиевич известна благодаря произведению «Чернобыльская молитва», в котором она собрала свидетельства пострадавших при аварии на Чернобыльской АЭС. В 2015 году она была удостоена Нобелевской премии. Мы поговорили с ней об изменениях в белорусском общественном сознании и перспективах атомной энергии.

Nikkei: После аварии на Чернобыльской АЭС прошло 30 лет. Как вы сейчас воспринимаете эту трагедию?

Светлана Алексиевич: Чернобыль стал страшной трагедией для человечества. Раньше не случалось ничего подобного. Все события были абсолютно новыми, поэтому прошлые знания никак не пригодились. На ликвидацию последствий аварии были направлены войска, однако для чего было нужно оружие? Многие люди работали на месте аварии без защитной одежды. В результате они умерли в страшных муках. Поразило бессилие в отношении повреждений, вызванных радиацией. Пришлось пересмотреть существовавшие представления о том, что природу можно покорить при помощи научных технологий. То есть пришло осознание того, что на Земле людям не следует быть завоевателями. Возможно, эта авария стала предупреждением: человечеству нужна новая философию для сосуществования с природой.

— Как возникла идея книги «Чернобыльская молитва», в которой собраны свидетельства пострадавших при аварии?

— Чернобыль — это тема, обладающая глубоким смыслом с точки зрения истории человечества. Эта книга стала большим вызовом для меня. Меня интересовала не информация от очевидцев, а фундаментальная проблема сути человеческой жизни. Я встречалась с этими людьми четыре — пять раз и беседовала по несколько часов. В результате на написание книги ушло 11 лет.

— Также вы написали книгу «Цинковые мальчики», в которой собраны истории военнослужащих, участвовавших в боевых действиях в Афганистане в 1980-х годах, и их семей.

— Подобные произведения, в которых собраны отдельные истории, напоминают журналистику, однако отличительная черта моих книг заключается в создании симфонии за счет компиляции этих историй в соответствии с замыслом. Подобные произведения я называю романом голосов, поскольку они рождаются из фактов. Искусство постоянно ищет новые формы высказываний. Литература не исключение. Мои книги — попытка создать новый литературный жанр: я составляю свидетельства очевидцев, осознавая, что у произведения должна быть кульминация и финал. Я хочу, чтобы читатели дочитали произведение до конца и посочувствовали людям, которые оказались в страшных обстоятельствах. Поэтому я уделяю особое внимание читабельности и красоте высказываний. Мир наполнен негативной информацией. Большинство, скорее всего, не станет читать произведения, в которых слишком много рассказывается об ужасах.

— Некоторые отмечают, что люди постепенно забывают о трагедиях.

— Людям свойственно привыкать к новым обстоятельствам. Люди стараются избавиться от плохих воспоминаний. Большинства пострадавших при аварии на Чернобыльской АЭС уже нет в живых. Тем не менее в результате аварии появилась опасная область, в которую нельзя будет заходить еще несколько тысяч лет. Для человека несколько тысяч лет — это бесконечность. В отличие от войн и стихийных бедствий, последствия атомных аварий ощущаются на протяжении долгих лет. Правительство постаралось, чтобы граждане забыли об этой аварии как можно быстрее. Местные власти оказались не настолько цивилизованными, чтобы отнестись к этой аварии со всей серьезностью. Были и примеры преступной халатности: коренным жителям разрешили вернуться в загрязненные районы. После аварии в Белоруссии продавалась сельскохозяйственная продукция из Чернобыля. Почти все, кто покупал эту продукцию, болеют по сей день. Некоторые умерли. Это техногенная катастрофа, которые ученые предсказывали еще за 20 лет до трагедии. Как можно в таких условиях забыть об этой аварии?

— В 2011 году произошла авария на АЭС «Фукусима-1». После этого многие решили отказаться от атомной энергетики.

— Когда я приехала в Японию в 2003 году, представители атомной отрасли говорили, что АЭС не страшны даже крупные землетрясения. Тем не менее авария произошла. Для АЭС опасность представляют не только такие непредсказуемые обстоятельства, как землетрясения и теракты. Возникает серьезная проблема, которая заключается в том, что делать с отработанным топливом. Необходимо стремиться к альтернативным источникам энергии, как это делает северная Европа, однако нереально требовать, чтобы весь мир полностью избавился от АЭС. Скорее всего, переход к безопасным источникам энергии будет постепенным. В этом случае необходимо соответствующее образование, которое пересмотрит существующие социальные ценности. Сейчас в некоторых семьях по четыре машины. В таких условиях не удастся избавиться от атомной энергетики.

— Почему вы поднимаете социальные проблемы?

— Я хотела показать то, что вышло в результате погони за социалистической утопией. Из-за существования мобилизационной системы для постоянной борьбы с внешними врагами люди не могли жить спокойно. В конце концов страна развалилась. Сколько крови было пролито ради того, чтобы считаться великой державой. Для личности и общества крайне опасно бездумно принимать на веру идеологию, спускаемую сверху. После распада СССР мы надеялись на появление свободного общества, но этого не произошло. В попытке перекрасить страну в патриотические тона администрация Путина отводит взгляды людей от внутренних проблем, создавая таких внешних врагов, как США, и навешивает ярлыки на таких, как я, называя нас предателями. Уйдет еще много времени на то, чтобы в России выросло демократическое общество.

— Вы планируете посетить Японию в ближайшее время?

— Такие планы были, но у меня обострилось заболевание тригеминального нерва, которое появилось после аварии на АЭС, поэтому сейчас не могу сказать ничего определенного. В последнее время я находилась на длительном лечении в Израиле, однако современная медицина пока не может справиться с этим заболеванием. Если удастся поехать в Японию, я хочу посетить Фукусиму. Хотелось бы сравнить аварию в Японии с чернобыльской трагедией. В Японии я хотела бы встретиться с писателями и учеными, поговорить с ними не только о прямой ответственности за аварию и причиненном ущербе, но и о сути атомной трагедии. Дело в том, что мир еще не осознал все проблемы, которые были подняты авариями на АЭС в Чернобыле и Фукусиме.

— Какова тема вашей следующей книги?

— Сейчас я пишу книгу о любви, старости и смерти. Старение — это очень интересная тема. В результате развития цивилизации продолжительность жизни человека выросла на 20 — 30 лет, но вопрос состоит в том, как использовать это время. В Японии я хотела бы пообщаться с пожилыми людьми.

Украина. Белоруссия > Экология > inosmi.ru, 13 апреля 2016 > № 1725357 Светлана Алексиевич


Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 9 марта 2016 > № 1679389 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: Нас потрясло, как мгновенно сработал в ментальности русских милитаристский код

Ольга Танасийчук, Укрiнформ, Украина

Берлин — Империя, казалось, рухнула, но дух ее жив. Насилие людям в России не претит, крови может быть еще больше. О войне писать больше невозможно. Надо писать о любви. На эти и другие темы рассуждала белорусская писательница украинского происхождения Светлана Алексиевич на своей первой встрече с читателями в Берлине после присуждения ей Нобелевской премии по литературе за 2015 год.

Помещение «Литературного коллоквиума» на отдаленной окраине немецкой столицы в 8 часов вечера четверга, рядом с Ванзе, забито до отказа: люди стоят в проходах, сидят на полу. Слушают, почти затаив дыхание — и саму Алексиевич, и молоденькую немецкую актрису, читающую отрывки. Изредка возникающий смех раздается сначала после слов самой писательницы, а потом после перевода на немецкий. В зале приблизительно поровну тех, кто понимает по-русски и тех, кому нужен перевод.

Путин сказал: кругом враги

«Мы знали, что наши солдаты (во Второй мировой войне) победили, но мы не знали, какая страшная война это была. И все войны — и Афганистан, и много войн вела советская империя в Африке. Все это подавалось как освобождение, как мировая революция, которая будет вот-вот. И этот дух милитаризма насаждался с первых лет жизни человека: и в детском садике, и в семье, и в школе потом. Радио, телевидение… Это была милитаристская страна.

Этой страны уже более 20 лет нет, но когда я бываю в Москве, особенно в майские дни, и вижу парад и как к нему готовятся, мне кажется, что ничего не поменялось. И когда 3 года назад (думаю, она хотела сказать 2 — прим. авт.), когда Путин совершенно сбросил все маски и стал тем, чем мы его знаем в последние годы, он нашел единение с народом, призвал опять эту милитаристскую память. Он сказал: нас унижают, мы великая страна, нам нужна великая Россия, кругом враги.

И нас, людей Перестройки, кто не изменил ее идеалам (а таких уже не так много осталось), нас просто потрясло — как в народе, в ментальности мгновенно сработал этот милитаристский код. Для до 96 процентов людей Путин стал великим человеком, украинцы стали врагами, Европа и Америка тоже стали врагами. Это даже для нас, самих живущих там было совершенно невероятно.

И я тогда вспомнила, как я была на войне, как писатель, в Афганистане. И я тогда видела, как приезжают обычные советские (вчерашние — авт.) школьники, и как в течение короткого времени они начинают убивать. И не чувствуют никакого греха, никакой вины. И тогда меня потрясло то, что человеческая жизнь ничего не стоит. Стоит только идея. Стоит только государство. А человечка как единицы просто не существует. И это гипноз идеи.

Случилась Перестройка и огромная масса людей развалилась, анатомизировалась. И никак нельзя было ее собрать. И вдруг включаются милитаристские лозунги, милитаристский код, и это мгновенно опять становится единое народное тело. И то, о чем я только догадывалась, когда писала книгу «Цинковые мальчики», вдруг я воочию увидела где-то через 30 лет опять. Вот как это делается! И вот почему так нужны эти военные парады, нужна вот эта полуправда о победе, которая была добыта очень дорогой ценой и очень часто некрасивой (потому что человеческие жизни клались совершенно безжалостно).

Оказалось, что это все где-то настолько глубоко в людях, что они это принимают, что это для них единственный способ в чем-то соучаствовать. Отдельно они не могут жить, им обязательно нужна какая-то сверх-идея.

Мы живем с чувством поражения

Мне кажется, что я бы уже не могла поехать на войну. И не могла бы войти, как я это делала когда-то, в палату в госпитале, где лежат без рук, без ног ребята. Я не представляю, чтобы я поехала в Сирию.

Мое убеждение, что надо убивать идеи, а не людей. Мы должны говорить друг с другом, а не убивать друг друга.

Все, что об этом человеческом безумии, освященном веками, я смогла сказать, я уже сказала. Я сама выросла и жила среди утопий, в той реальности, в которую ее превратили. Мы жили среди палачей и жертв.

Я даже понимала людей, которые в 1990-е бежали покупать не Солженицына, которого начали печатать, а хвастаться друг перед другом: а вот я купил новую кофемолку, стиральную машину. Они таким образом, мне кажется, лечили себя, этим новым миром. Помню, придешь в гости, и человек, стесняясь, говорит: я раньше стоял ночами, чтобы подписаться на хорошую книгу, а теперь новая стиральная машина принесла мне такую же радость… И это было ощущение людей, которые всю жизнь сидели в лагере, и вдруг их выпустили.

В 1990-е годы мы были такими романтиками — те, кто верил в Перестройку. Мы думали, что человек выйдет из лагеря и будет свободным. А оказалось, что не может вчерашний лагерный человек стать завтра свободным. Оказалось, что свобода — очень долгий путь. Но это мы совсем недавно поняли.

И особенно сейчас, когда люди так охотно опять поверили Путину и решили, что если они вернуться назад и сделают что-то наподобие Советского Союза, «русского мира», как он называет, то они будут счастливы.

Те слова — «демократия», «свобода», что мы произносили, они никакого отношения не имели к реальности. На самом деле, никто не был из нас свободен. И никто по-настоящему не представлял, что такое демократия. И сегодня мы, конечно, рассчитываемся за этот свой романтизм. Мы оказались совсем не в том месте истории, о котором мечтали. Мы живем с чувством поражения.

Крови может быть еще больше

Надо признать, что почти 40 лет я писала свои 5 книг, эту историю «красной цивилизации», и из книги в книгу лепился этот образ «красного человека», который, я думала, умирает или умер. А оказалось — нет. Может вот только сейчас империя уходит. Но уходит с большой кровью. Может даже, крови еще будет больше.

Когда я была в Афганистане, я всем — офицерам, генералам, простым солдатам — задавала один вопрос: «Ну какое у вас есть право убивать другого человека?» И поражалась, что люди об этом даже не задумывались. Пока один из офицеров штаба мне тихонько не сказал: «Будьте осторожны, здесь можно получить пулю сзади, и все это спишется; потому что вы говорите на том языке, на котором у нас никто не говорит — запрещенном». То есть, человек вопросы греха, вины как бы отодвигал и существовал вне этих вопросов. Все это было доверено государству.

Может быть, это вообще главная черта человека, существующего в тоталитарной системе: огромная братская могила, а виноват только Сталин и Берия. А вот это огромное количество маленьких палачей, оно где-то бессловесно и бесследно исчезает. Как будто не было этих миллионов охранников — тех, кто писал доносы, кто следил, кто убивал во время сталинских лагерей.

В России идет гражданская война

В Перми был самый большой и единственный музей жертв сталинских лагерей. В один день уволили всех сотрудников. Там сейчас совершенно новые. И это, в общем, стал музей палачей, тех, что работал в лагерях.

Что делает любая авторитарная система? Она должна установить контроль над обществом. И конечно все то, что называлось гражданским обществом, а прежде всего «Мемориал», который был и есть одной из самых честных и очень нужных обществу организаций, он, конечно, мешал установлению вот этой новой философии власти, тоталитарной.

Какой может быть «Мемориал», когда почти каждый месяц открывается новый сталинский музей? Сталин был, как выясняется, большим трусом, и однажды ночью он близко к фронту подъехал и ночевал в одной избе. Так и там уже музей! С восторгом опять ставят памятники ему по России. Страна разделена.

Я думаю, что это, в общем-то, идет гражданская война такая. Пока еще не стреляют. И конечно, чтобы нейтрализовать вот эти организации, нашли такой способ: раз они связаны с западными организациями, значит, они конечно же агенты иностранной разведки.

Почему наши страдания не конвертируются в свободу, в достоинство? Такое ощущение, что страна надолго заболела

Не могу смотреть российское ТВ

— Я не могу смотреть русское телевидение. Я несколько раз включила и то, что я услышала даже меня, человека, который всю жизнь занимается интеллектуальной деятельностью, даже меня это сбивало с ног. Абсолютно нормально, когда ведущий (они все там одинаковые) говорит: «Да у нас теперь такое оружие, Запад не заметил, как мы вооружились, мы способны оставить от Америки горсть пепла!».

Изо дня в день говорится, что вокруг враги: Запад — враг, Обама — враг. Где-то его чучело сожгли, и толпа приветствовала это радостно. И пусть у нас будет пустой холодильник, главное, что «Крым наш»!

Я недавно ездила по Сибири, и это было удивительно: такие монастыри, такие прекрасные храмы. С человеком когда говоришь обо всем, кроме Путина, религии и войны, с ним можно говорить. Как только начинаешь говорить об этом, человек исчезает. Эти храмы, монастыри не помогают человеку быть большим.

Это очень просто — сказать, что виноват только Путин. Я думаю, эти идеи, которые он произносит, они падают на почву, их ждало общество

Вот это мой вечный вопрос, на который я пытаюсь все время ответить: почему наши страдания не конвертируются в свободу, в достоинство? Такое ощущение, что страна надолго заболела.

Это очень просто — сказать, что виноват только Путин. Я думаю, эти идеи, которые он произносит, они падают на почву, их ждало общество. Когда так быстро не получилась свобода, не получилась такая красивая жизнь, как на Западе, появилась обозленность. И, конечно, эта ненависть должна была себе найти выход. И когда у меня спрашивают, что делать? Я отвечаю: «Надо честно делать свое дело: я должна честно писать, учитель — честно говорить со своим учениками». Другого выхода нет. А то потом наступят новые времена и мы скажем, что был виноват один Путин. Или один Лукашенко. Нет, мы тоже.

Империю похоронил Чернобыль

Я написала 5 книг об этом, но в целом это как бы одна книга. С каждой книгой я шла по главным точкам нашей истории и всегда они были очень драматические. И говорили о том, какие мы люди и об общечеловеческих проблемах: опасностях утопии, опасностях прогресса.

Интересно устроен наш мир, что именно зло является формой и познания, и формой освобождения. Особенно характерно это на том пространстве, о котором я пишу.

Афганистан и Чернобыль явились мощными детонаторами распада империи. Чернобыль похоронил империю. Поскольку такие мощные движения появились — марши чернобыльские, которые собирали сотни тысяч людей по Украине, в Белоруссии. Уже с этим центр, КГБ не могли справиться, они уже не могли держать народ в таком повиновении, как это было раньше.

Книгу о Чернобыле можно было написать очень быстро, обычную журналистскую книгу. Я писала свою больше 10 лет, потому что хотела понять новую грань, которую преступило человечество. Человечество еще этого не осознало, но стало очевидным, что оно не свое место занимает в природе. Оно не оценило своей силы, не поняло, что в этой борьбе в природой мы как-то иначе должны жить.

Главное — любовь

Я задала себе вопрос: «А дальше что?» Тот жанр, в котором я работаю, он может работать на больших, эпических пространствах: война, Чернобыль, распад империи… Роман голосов — как я называют этот жанр, — он как симфония, там тысячи звуков, тысячи мелодий. И я задала вопрос: «а если исключить вот эту сверх-идею из нашей жизни, что остается?» Остается главное — любовь и смерть.

Так родилась идея, и я ею уже занимаюсь лет пять. Я разговариваю с мужчинами и женщинами и говорю о любви. Но вряд ли это такая счастливая тема. Вопрос мне задал шведский король: «Что вы дальше пишете?» Я говорю: «Книгу о любви». Королева, которая стояла рядом, сказала: «Светлана, мне кажется, что это тоже война». И очень внимательно посмотрела на короля…

Вторая тема — тема старости, исчезновения, ухода в темноту. Мы не совсем к этому готовы. У нас нет философии этой части жизни. Мне интересно говорить об этом. В одном интервью, не забуду, женщина сказала: «А старость — это тоже интересно! Это даже интереснее, чем молодость, потому что я никогда не была так свободна». Эти две темы мне сегодня интересны.

Но, конечно, в это время идет война в Украине, бомбежки в Сирии… На это художник может смотреть только в отчаянии, потому что не знаю, много ли может искусство. Но, возможно, без книг об этом человек был бы еще страшнее…

Сначала поздравил меня немецкий президент, потом французский, потом Горбачев и только потом Лукашенко, к концу дня. Но через 2 дня он сказал, что я клевещу на белорусский и русский народы. И вручение премии не показывалось по белорусским и русским каналам, потому что на первой же своей пресс-конференции я сказала, что то, что происходит в Украине — это, конечно, оккупация. Особенно на Донбассе. И, конечно, тут же выступил Песков, что я не владею всей информацией.

Премия-защита

Мгновенно вокруг меня создалась непроницаемая обстановка, власть стала делать вид, что ничего такого не произошло. Что Нобелевская премия — это такая же премия как и те, что дает Лукашенко. Но реакция самого народа — белорусов, русских — была потрясающей. В день, когда объявили о премии, они выходили, целовали друг друга. Говорят, в городе раскупили все шампанское, это был праздник. И стоит мне появиться где-нибудь, подходят совершенно незнакомые люди, благодарят, плачут, что вот и о нас, белорусах теперь узнал мир. Реакция людей просто потрясающая, и мне это очень дорого.

Конечно, в каком-то смысле Нобелевская премия — это защита. Я всегда говорила то, что думаю, но сейчас у нас очень плохие времена. Говорить то, что думаешь, очень трудно. И, конечно, не все могут сказать то, что я могу.

Что касается моего личного ощущения (по поводу премии), то я это состояние еще не «обжила». Оно необычное очень, слишком велики тени. Но это и поддержка, потому что власть точно так же не принимала и всех других нобелевских лауреатов. Это были люди, которые выскакивали из системы. И система не могла ими владеть и, конечно, этого не прощала.

Честно говоря, то, что называется красивым словом «слава», требует очень много сил, крепкого здоровья, которым я не обладаю, и спокойствия духа.»

* * *

Светлана Алексиевич родилась 31 мая 1948 года на Украине. Впоследствии семья переехала в Беларусь. В Минске она закончила факультет журналистики и начала карьеру в сельской газете. В 1985 году она написала свою первую книгу «У войны не женское лицо» о Второй мировой войне. В начале 2000-х годов Светлана переехала из Беларуси и жила в Италии, Германии, Франции и Швеции. В 2013 году Алексиевич вернулась в Минск. Кроме названной книги она написала также произведения «Цинковые мальчики», «Чернобыльская молитва» и «Время секонд-хенд». На вопрос корреспондента Укринформа о том, не хочет ли она написать книгу об Украине, Алексиевич ответила отрицательно. «Нет, надо писать о том, где живешь».

После общения с читателями Алексиевич давала автографы. Но подписала и одну не свою книгу: украинской почитательнице ее таланта Светлана Александровна на книге Нади Савченко «Сильное имя Надежда» написала: «Мы должны сделать все, чтобы Надя жила и победила»

Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 9 марта 2016 > № 1679389 Светлана Алексиевич


Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 7 февраля 2016 > № 1647118 Светлана Алексиевич

Нобелевская премия по литературе: почему Алексиевич?

Трудно доверять Шведскому Нобелевскому комитету, который присуждал премии второразрядным писателям. Но, прочитав эссе Алексиевич «Конец красного человека», мне кажется, что эта мужественная журналистка заслуживает Нобелевской премии точно так же, как и ее соотечественники — Бунин, Пастернак, Бродский и Солженицын.

Кристофер Домингес Майкл (Christopher Domínguez Michael), El UNIVERSAL, Мексика

Когда в октябре прошлого года Светлане Алексиевич присудили Нобелевскую премию по литературе, я встретил в поликлинике свою коллегу, недовольную тем, что премию присудили, как она утверждала, журналистке, а не писательнице. Не прочитав к тому времени еще ни одного из произведений белорусской писательницы, родившейся в 1948 году, я сумел лишь пробормотать возражение весьма общего характера, что, мол, и журналистика может быть великим литературным творчеством.

Если брать глубже, то различие между художественной и документальной прозой скорее является изобретением Barnes & Noble, чем литературной критики. Столь же наивным выглядит Жак Деррида, утверждающий, что, в конечном счете, все представляет собой тексты, как и тот, кто создает литературные произведения лишь на основе вымысла в прозе или стихах. До появления журналистики в ХVIII веке очень многие великие писатели творили ради того, чтобы рассказать о своей эпохе: Фукидид, Марко Поло, Монтень, Свифт, Кортес и последующие летописцы, рассказывавшие об эпохе великих открытий, Вольтер и все энциклопедисты.

Другие, чье творчество пришлось на эпоху развития прессы, облагородили ее своими очерками, мемуарами и авторскими статьями: доктор Джонсон, Хэзлитт, Наполеон на острове Св. Елены, Шатобриан. Начиная со второй половины XIX века, расцвет журналистики привел к тому, что ею стали заниматься такие великие писатели как Ларра, Дикенс, Твен, Достоевский, испаноязычные поэты модернисты, а также Чатвин и Гарсия Маркес. Нельзя в этой связи не упомянуть и Оруэлла, Дарвина и братьев Маркс. Все они занимались журналистикой в своих областях, научных и политических. Вспоминаю гениальные рассуждения моего учителя Уго Ириарта (Hugo Hiriart) о том, почему люди предпочитают картины и кинофильмы, основанные на реальных, а не на вымышленных событиях. К сожалению, я забыл те выводы, к которым он пришел.

Трудно доверять Шведскому Нобелевскому комитету, который присуждал премии второразрядным писателям, в частности, скромному Патрику Модиано (Patrick Modiano), недоуменно воскликнувшему в прошлом году: «Почему мне?», обходя при этом бесспорных классиков прошлого века. Но, прочитав эссе Алексиевич «Конец красного человека», мне кажется, что эта мужественная журналистка заслуживает Нобелевской премии точно так же, как и ее соотечественники — Бунин, Пастернак, Бродский и Солженицын. По сути дела, эту книгу можно рассматривать как продолжение и анализ наследия Солженицына. Его «Архипелаг ГУЛАГ», который был одной из самых запретных и востребованных книг до наступления восторженной и трагичной перестройки, как указывает один из сотен собеседников Алексиевич, теперь пылится на полках книжных магазинов бывшего Советского Союза.

Хочу предупредить читателей, что тем, кто не переносит ужасов, описанных в «Архипелаге ГУЛАГ» или «Жизни и судьбе» Гроссмана, следует воздержаться от чтения «Конца красного человека». В этой книге рассказывается о том, что деградация человеческой личности происходила на всех без исключения этапах советской власти, во всех ее видоизменениях, как в периоды «оттепели», так и «похолодания». Когда во времена перестройки стали доступны архивные материалы, то Алексиевич с головой ушла в их изучение и обнаружила следующую переписку, до того времени засекреченную: «Это еще не голод. Когда римский император Тит осадил Иерусалим, иудейки поедали своих собственных детей. Когда я добьюсь того, что московские матери начнут пожирать своих детей, то Вы сможете сказать мне: «Мы здесь голодаем». Это письмо написал отнюдь не один из руководителей ЧК, ни сам Ленин, ни даже Сталин, а его знаменитая жертва: Троцкий, столь почитаемый западными революционерами-романтиками. Этой фразой, не укладывающейся ни в какие нормы, он в 1919 году ответил одному удрученному профессору.

Большинство свидетельств, собранных Алексиевич, исходят либо от тех, кто участвовал в войне с фашизмом, либо от тех, кто разочаровался в перестройке, которую они защищали в августе 1991 года вместе Борис Ельциным, обращавшимся к ним с танка. Всем известно, что никогда в истории человечества воинов-победителей не подвергали репрессиям и преследованиям, но именно это происходило вследствие подозрительности Сталина, считавшего, что, побывав в Европе, красноармейцы могут подвергнуться влиянию капиталистического мира. Уже после первого обмена пленными между СССР и Финляндией, которую Гитлер отдал Сталину по Договору 1939 года, советских военнослужащих посадили в вагоны и отправили в лагеря, в то время как финнов встречали с цветами и угощениями. Те немногие, которым удалось выжить, вернулись из заключения через восемь-десять лет все еще исполненные гордости от того, что водрузили красное знамя над фашистским Рейхстагом. Именно они придумали анекдот о том, что столь стремительно дошли до Берлина —изнасиловав по дороге всех немецких женщин, девочек и старух-, потому что хотели как можно быстрее уйти подальше от Сталина или достойно погибнуть в бою.

Сама Алексиевич относит себя к поколению Горбачева. Как и тысячи других образованных людей, она поверила в «социализм с человеческим лицом» и, как большинство ее собеседников, в суровую «доброту» советской уравниловки, уничтоженную стремительным переходом к дикому капитализму, без какой-либо демократии. И тут мы подходим к самому важному в книге: советские люди стремились к знаниям, любили книги, театр, кино и, лишенные политических свобод, придумывали свой собственный мир за рюмкой водки или чашкой чая на кухнях своих квартир, которые было так нелегко получить. У них были лишь свои любимые авторы: общепризнанные или запрещенные. Но они тоже это потеряли, и сейчас, по мнению Нобелевского лауреата, исчезающему советскому человеку больше всего не хватает именно этого: утраченной любви к книге. Но осуждать их бессмысленно.

Почти все советские люди воплотили в жизнь ортодоксальное восприятие Евангелия, считающего всех людей соучастниками первородного греха. По мнению Светланы Алексиевич, терпеливо записывавшей мнения своих сограждан, все они считали себя жертвами, а не соучастниками этого неисправимого греха. Но, прочитав «Конец красного человека», приходишь к другому выводу. Русский народ жалостливый и сострадательный, но не добрый, утверждает один из ее собеседников. Он самый жестокий на Земле. Дело доходит до того, что половина русских, восхищаются Сталиным, как и Путин, который является его тенью. Когда дети просили о чем-либо Сталина, он отвечал им: «Сталин — это не я, а он» и указывал на собственный портрет на стене.

Холокост стал общемировой идеей благодаря ценностям Просвещения, воспринятых европейскими евреями, которые, помимо всего прочего, а также в результате преследований со стороны нацистов, обрели собственное национальное государство в качестве хранителя их очага. Подверженные радиоактивному заражению грехом, советские люди, за исключением достойного уважения либерального меньшинства, не обладающего сколько-нибудь значительным влиянием, так и не пришли к осознанию себя не жертвами, а сообщниками самого продолжительного и систематического ужаса всех времен.

Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 7 февраля 2016 > № 1647118 Светлана Алексиевич


Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 14 декабря 2015 > № 1581458 Светлана Алексиевич

Речь Светланы Алексиевич: Критика и мягкость

Феликс Аккерманн (Felix Ackermann), Neue Zuercher Zeitung, Швейцария

Выступление Светланы Алексиевич на церемонии вручения Нобелевской премии вызвало в Минске двоякую реакцию. Кое-кто решительно отверг ее политическую критику, а кое-кто похвалил ее за самоидентификацию в качестве представительницы Белоруссии.

Русскоязычные социальные сети отреагировали на эту речь взрывом уничижительных отзывов. Литературовед Марина Загидуллина обозвала Алексиевич «плаксой». Журналист Максим Соколов вспомнил школьные годы, когда учителям приходилось «вдалбливать» своим ученикам «особенно сильные (…) места из премированных книг». Некий пользователь соцсетей иронично-цинично выступил со старым советским призывом «Уважайте труд уборщиц!» Минская оппозиционная газета «Наша Нива», напротив, отказалась от всякого политического подтекста и всяких предубеждений по отношению к Алексиевич. Ее репортаж едва ли в чем-то уступал репортажу, например, журнала People: вот Алексиевич в подъезде своего дома, вот «наша Светлана» в самолете по пути в Стокгольм. Венчала его фотогалерея других белорусских гостей церемонии.

Координатор оппозиционного «Движения за свободу» Алесь Лагвинец считает мягкость, с которой часть СМИ отзывались об Алексиевич, частью борьбы за собственное национальное признание: «В момент присуждения Нобелевской премии критики помирились, потому что автор напомнила миру о существовании Беларуси как политического субъекта». Государственное телевидение, в свою очередь, обошло церемонию в Стокгольме вниманием и представило в воскресенье важнейшие события недели следующим образом: «Во вторник президент посетил с государственным визитом Вьетнам. В четверг его самолет приземлился в Туркменистане».

Президент Лукашенко на это не пошел и вскоре заговорил об «отдельных творцах», не называя их, впрочем, по именам, как о людях «без рода, без племени», выливающих «ушаты грязи» на свою страну. Еще больше критики раздалось после речи новоиспеченного лауреата Нобелевской премии в Стокгольме. В ней Алексиевич раскритиковала постсоветское настоящее: «Сейчас опять время силы. Русские воюют с украинцами. С братьями. (…) Русские самолеты бомбят Сирию. Время надежды сменило время страха».

В минувший четверг Нобелевский комитет присудил премию по литературе белорусской писательнице Светлане Алексиевич — «за ее полифонические сочинения — монумент страданий и мужества в наше время», посвященные веку социалистической утопии и ее последующему краху. По ее словам, «красный человек» — персонаж ее книг, в 1991 году потерял веру не только в социализм, но и в свою страну. В бывших республиках Советского Союза присуждение Нобелевской премии Алексиевич было оценено, в частности, как политически мотивированное. Так, российский писатель Захар Прилепин съязвил на страницах газеты «Известия»: «Нобелевская премия вспомнит о русской литературе, как только русские подлодки начнут плавать возле Европы».

В Минске повод возрадоваться появился еще раньше: всего через 25 лет после обретения независимости Белоруссия может похвастаться Нобелевской премией. Правда, вот незадача: Алексиевич пишет по-русски. К тому же она не только критикует великодержавную политику Владимира Путина и диктатуру белорусского президента Александра Лукашенко, но и скромный потенциал политической оппозиции. После того, как в октябре было объявлено решение Нобелевского комитета, стали раздаваться призывы отметить присуждение премии совместно — в честь белорусского народа.

Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 14 декабря 2015 > № 1581458 Светлана Алексиевич


Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 14 декабря 2015 > № 1581420 Светлана Алексиевич

Алексиевич после Нобеля: белорусский акцент банкетной речи

Александр Класковский

Обозреватель, руководитель отдела ИА БелаПАН, Белорусские новости, Белоруссия

Вечером 10 декабря, когда Светлана Алексиевич получала медаль и диплом нобелевского лауреата из рук шведского короля, белорусские государственные телеканалы преподнесли темой №1 пребывание Александра Лукашенко в Туркмении. Но в эпоху интернета независимое белорусское сообщество смогло вживую увидеть церемонию, а затем услышать банкетную речь писательницы в Стокгольмской ратуше.

Тему Алексиевич (и в этот день, и всю нобелевскую неделю) прекрасно отработали негосударственные СМИ. В частности, живую трансляцию награждения вел спутниковый телеканал «Белсат», вещающий на белорусском языке из Варшавы. Белорусы собирались по всей стране на коллективные просмотры. Общественность инициировала флешмоб «Святкуем Нобеля разам».

Чужая для властителей

Государственное же ТВ свой отказ от живого эфира в честь писательницы, первой из белорусов получившей Нобеля, мотивировало техническими и финансовыми трудностями. Но и в «неживом» эфире об этих исторических мероприятиях упомянули скупо, как бы сквозь зубы. В целом так же лапидарно подала триумф Алексиевич и бумажная государственная пресса.

Настоящую причину такого полуигнора долго искать не приходится. 24 октября, присутствуя на «Минск-Арене» на творческом вечере российского сочинителя поп-музыки (показательные предпочтения!), Александр Лукашенко не удержался от филиппики: «Скажу опять же о наших отдельных „творцах“, творческих личностях, даже лауреатах Нобелевской премии, которые не успели еще ее получить, выехали за пределы страны и постарались ушат грязи вылить на свою страну… Если ты плохо говоришь о Родине, стыдишься ее, значит, ты прежде всего плохой сын».

И множественное число, и это «сын» здесь фигуральны. На самом деле обладательница Нобеля у нас в стране одна.

Судя по всему, президента Белоруссии задели жесткие оценки его личности и режима из уст Алексиевич, незадолго до того заявившей, в частности, что «в Белоруссии Лукашенко остановил время» и что он целиком в руках Владимира Путина.

К слову, точно так же невзлюбил ее и российский истеблишмент. Пресс-секретарь Путина Дмитрий Песков попытался одернуть Алексиевич, когда она назвала произошедшее с Крымом оккупацией: мол, та просто не владеет информацией, «чтобы дать позитивную оценку».

Не добавило писательнице симпатий у российских властей и то, что она поддержала летчицу Надежду Савченко, которую сейчас судят в России и которую Алексиевич назвала украинской Жанной д’Арк.

Политически заостренная аполитичность

Вообще-то Алексиевич подчеркивает свою аполитичность. Ее кредо — гуманизм, сострадание к маленькому человеку. Но ее герои, ее маленькие люди — это жертвы военных авантюр, социально-политических экспериментов, устроенных бесконтрольной, подминающей личность властью.

И потому Алексиевич уже самим упакованным в документальность пафосом своих книг обличает недемократические режимы. А вдобавок дает дискомфортные для авторитарных постсоветских вождей оценки в своих интервью, статьях — не потому, что рвется на баррикаду, хочет скандальной славы, а потому, что привыкла говорить, как думает. Гуманист же по самому образу мышления — автоматический враг диктатуры.

Не случайно у белорусского руководства не сложились отношения и с ныне покойными великими белорусскими литераторами Василем Быковым, Рыгором Бородулиным, которые в свое время тоже номинировались на Нобеля.

Успокойтесь, она — наша

Впрочем, и белорусское независимое сообщество схлестнулось во внутренней дискуссии вокруг Алексиевич. В частности, ее мемориальная нобелевская лекция, прозвучавшая в Шведской академии 7 октября, была раскритикована некоторыми ревнителями национальной идеи: мол, почти ничего белорусского.

Иные горячие головы даже записали новоявленную нобелевскую лауреатку, которая подчеркивала, что выросла на культуре Чехова и Достоевского, в лагерь «русского мира» (хотя его адепты как раз-таки считают творчество Алексиевич антироссийским).

Кого-то подвело, вероятно, непонимание специфики нобелевской лекции — отнюдь не митингового жанра. В ней Алексиевич постаралась выразить квинтэссенцию своего творчества, подняться на уровень вечных истин.

А вот в банкетной речи вечером 10 декабря мудрая женщина сказала и о своих творческих наставниках Алесе Адамовиче, Василе Быкове, и о Площади, о героях не состоявшейся пока белорусской революции, и наконец, увенчала выступление белорусским языком.

Алексиевич не сорвалась на стиль прокламации, но вместе с тем четко сформулировала и конкретные политические посылы. Наконец, однозначно вписала себя в белорусский контекст.

Думаю, эта хорошо сбалансированная, насыщенная речь примирит многих из числа перессорившихся в эти дни в «Фейсбуке» «на почве Алексиевич».

Но наверняка ее слова снова не понравятся большому начальству.

Власти ищут кредиты, а тут свалился духовный капитал

А между тем теперь, когда шведский король уже вручил опальной белоруске свидетельства мирового признания, мяч оказался именно на стороне белорусских властей. Уж бог с ней, трансляцией. Неравнодушный к событию народ и сам организовался, скумекал насчет «святкуем Нобеля».

У высокого начальства есть выбор. Глупо было бы публично злиться или ставить первого белорусского нобелевского лауреата в игнор. Разумным, благородным вариантом поведения было бы удостоить Алексиевич высокой государственной награды, широко издать ее книги, включить произведения в школьную программу, организовать встречи, лекции по всей Белоруссии и т.д. — пусть Минкульт с Минобразованием садятся и составляют план.

Глупо думать, что Алексиевич льет воду на мельницу оппозиции. Она льет воду на мельницу Белоруссии, дает шанс продвинуть в мире положительный имидж страны, которая у многих иностранцев ассоциировалась до этого лауреатства лишь с Чернобылем да диктатурой.

В то время как власти рыщут по миру в поисках денег, Алексиевич подарила Белоруссии большой духовный капитал. Оценят ли его в высоких кабинетах?

Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 14 декабря 2015 > № 1581420 Светлана Алексиевич


Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 8 декабря 2015 > № 1596327 Светлана Алексиевич

Нобелевская лекция Алексиевич: Трудно в наше время говорить о любви

7 декабря белорусская писательница выступила в Стокгольме с Нобелевской лекцией. Предлагаем полный текст лекции.

Светлана Алексиевич

Писатель, журналист, лауреат Нобелевской премии по литературе, Белорусский партизан, Белоруссия

О проигранной битве

Я стою на этой трибуне не одна… Вокруг меня голоса, сотни голосов, они всегда со мной. С моего детства. Я жила в деревне. Мы, дети, любили играть на улице, но вечером нас, как магнитом, тянуло к скамейкам, на которых собирались возле своих домов или хат, как говорят у нас, уставшие бабы. Ни у кого из них не было мужей, отцов, братьев, я не помню мужчин после войны в нашей деревне — во время Второй мировой войны в Белоруссии на фронте и в партизанах погиб каждый четвертый белорус. Наш детский мир после войны — это был мир женщин. Больше всего мне запомнилось, что женщины говорили не о смерти, а о любви. Рассказывали, как прощались в последний день с любимыми, как ждали их, как до сих пор ждут. Уже годы прошли, а они ждали: «Пусть без рук, без ног вернется, я его на руках носить буду». Без рук… без ног… Кажется, я с детства знала, что такое любовь…

Вот только несколько печальных мелодий из хора, который я слышу…

Первый голос:

«Зачем тебе это знать? Это так печально. Я своего мужа на войне встретила. Была танкисткой. До Берлина дошла. Помню, как стоим, он еще мне не муж тогда был возле Рейхстага, и он мне говорит: "Давай поженимся. Я тебя люблю". А меня такая обида взяла после этих слов — мы всю войну в грязи, в пыли, в крови, вокруг один мат. Я ему отвечаю: "Ты сначала сделай из меня женщину: дари цветы, говори ласковые слова, вот я демобилизуюсь и платье себе пошью". Мне даже ударить хотелось его от обиды. Он это все почувствовал, а у него одна щека была обожжена, в рубцах, и я вижу на этих рубцах слезы. "Хорошо, я выйду за тебя замуж". Сказала так… сама не поверила, что это сказала… Вокруг сажа, битый кирпич, одним словом, война вокруг…»

Второй голос:

«Жили мы около Чернобыльской атомной станции. Я работала кондитером, пирожки лепила. А мой муж был пожарным. Мы только поженились, ходили даже в магазин, взявшись за руки. В день, когда взорвался реактор, муж как раз дежурил в пожарной части. Они поехали на вызов в своих рубашках, домашней одежде, взрыв на атомной станции, а им никакой спецодежды не выдали. Так мы жили… Вы знаете… Всю ночь они тушили пожар и получили радиодозы, несовместимые с жизнью. Утром их на самолете сразу увезли в Москву. Острая лучевая болезнь… человек живет всего несколько недель… Мой сильный был, спортсмен, умер последний. Когда я приехала, мне сказали, что он лежит в специальном боксе, туда никого не пускают. "Я его люблю", — просила я. "Их там солдаты обслуживают. Куда ты?" "Люблю". Меня уговаривали: "Это уже не любимый человек, а объект, подлежащий дезактивации. Понимаешь?" А я одно себе твердила: люблю, люблю… Ночью по пожарной лестнице поднималась к нему… Или ночью вахтеров просила, деньги им платила, чтобы меня пропускали… Я его не оставила, до конца была с ним… После его смерти… через несколько месяцев родила девочку, она прожила всего несколько дней. Она… Мы ее так ждали, а я ее убила… Она меня спасла, весь радиоудар она приняла на себя. Такая маленькая… Крохотулечка… Но я любила их двоих. Разве можно убить любовью? Почему это рядом — любовь и смерть? Всегда они вместе. Кто мне объяснит? Ползаю у могилы на коленках…»

Третий голос:

«Как я первый раз убил немца… Мне было десять лет, партизаны уже брали меня с собой на задания. Этот немец лежал раненый… Мне сказали забрать у него пистолет, я подбежал, а немец вцепился в пистолет двумя руками и водит перед моим лицом. Но он не успевает первым выстрелить, успеваю я… Я не испугался, что убил… И в войну его не вспоминал. Вокруг было много убитых, мы жили среди убитых. Я удивился, когда через много лет, вдруг появился сон об этом немце. Это было неожиданно… Сон приходил и приходил ко мне… То я лечу, и он меня не пускает. Вот поднимаешься… Летишь…летишь… Он догоняет, и я падаю вместе с ним. Проваливаюсь в какую-то яму. То я хочу встать… подняться… А он не дает…Из-за него я не могу улететь… Один и тот же сон… Он преследовал меня десятки лет… Я не могу своему сыну рассказать об этом сне. Сын был маленький — я не мог, читал ему сказки. Сын уже вырос — все равно не могу…»

Флобер говорил о себе, что он человек — перо, я могу сказать о себе, что я человек — ухо. Когда я иду по улице, и ко мне прорываются какие-то слова, фразы, восклицания, всегда думаю: сколько же романов бесследно исчезают во времени. В темноте. Есть та часть человеческой жизни — разговорная, которую нам не удается отвоевать для литературы. Мы ее еще не оценили, не удивлены и не восхищены ею. Меня же она заворожила и сделала своей пленницей. Я люблю, как говорит человек… Люблю одинокий человеческий голос. Это моя самая большая любовь и страсть.

Мой путь на эту трибуну был длиной почти в сорок лет. — от человека к человеку, от голоса к голосу. Не могу сказать, что он всегда был мне под силу этот путь — много раз я была потрясена и испугана человеком, испытывала восторг и отвращение, хотелось забыть то, что я услышала, вернуться в то время, когда была еще в неведении. Плакать от радости, что я увидела человека прекрасным, я тоже не раз хотела.

Я жила в стране, где нас с детства учили умирать. Учили смерти. Нам говорили, что человек существует, чтобы отдать себя, чтобы сгореть, чтобы пожертвовать собой. Учили любить человека с ружьем. Если бы я выросла в другой стране, то я бы не смогла пройти этот путь. Зло беспощадно, к нему нужно иметь прививку. Но мы выросли среди палачей и жертв. Пусть наши родители жили в страхе и не все нам рассказывали, а чаще ничего не рассказывали, но сам воздух нашей жизни был отравлен этим. Зло все время подглядывало за нами.

Я написала пять книг, но мне кажется, что все это одна книга. Книга об истории одной утопии…

Варлам Шаламов писал: «Я был участником огромной проигранной битвы за действительное обновление человечества». Я восстанавливаю историю этой битвы, ее побед и ее поражения. Как хотели построить Царство Небесное на земле. Рай! Город Солнца! А кончилось тем, что осталось море крови, миллионы загубленных человеческих жизней. Но было время, когда ни одна политическая идея XX века не была сравнима с коммунизмом (и с Октябрьской революцией, как ее символом), не притягивала западных интеллектуалов и людей во всем мире сильнее и ярче. Раймон Арон называл русскую революцию «опиумом для интеллектуалов». Идее о коммунизме по меньшей мере две тысячи лет. Найдем ее у Платона — в учениях об идеальном и правильном государстве, у Аристофана — в мечтах о времени, когда «все станет общим»… У Томаса Мора и Таммазо Кампанеллы… Позже у Сен-Симона, Фурье и Оуэна. Что-то есть в русском духе такое, что заставило попытаться сделать эти грезы реальностью.

Двадцать лет назад мы проводили «красную» империю с проклятиями и со слезами. Сегодня уже можем посмотреть на недавнюю историю спокойно, как на исторический опыт. Это важно, потому что споры о социализме не утихают до сих пор. Выросло новое поколение, у которого другая картина мира, но немало молодых людей опять читают Маркса и Ленина. В русских городах открывают музеи Сталина, ставят ему памятники.

«Красной» империи нет, а «красный» человек остался. Продолжается.

Мой отец, он недавно умер, до конца был верующим коммунистом. Хранил свой партийный билет. Я никогда не могу произнести слово «совок», тогда мне пришлось бы так назвать своего отца, «родных», знакомых людей. Друзей. Они все оттуда — из социализма. Среди них много идеалистов. Романтиков. Сегодня их называют по-другому — романтики рабства. Рабы утопии. Я думаю, что все они могли бы прожить другую жизнь, но прожили советскую. Почему? Ответ на этот вопрос я долго искала — изъездила огромную страну, которая недавно называлась СССР, записала тысячи пленок. То был социализм и была просто наша жизнь. По крупицам, по крохам я собирала историю «домашнего», «внутреннего» социализма. То, как он жил в человеческой душе. Меня привлекало вот это маленькое пространство — человек… один человек. На самом деле там все и происходит.

Сразу после войны Теодор Адорно был потрясен: «Писать стихи после Освенцима — это варварство». Мой учитель Алесь Адамович, чье имя хочу назвать сегодня с благодарностью, тоже считал, что писать прозу о кошмарах XX века кощунственно. Тут нельзя выдумывать. Правду нужно давать, как она есть. Требуется «сверхлитература». Говорить должен свидетель. Можно вспомнить и Ницше с его словами, что ни одни художник не выдержит реальности. Не поднимет ее.

Всегда меня мучило, что правда не вмещается в одно сердце, в один ум. Что она какая-то раздробленная, ее много, она разная, и рассыпана в мире. У Достоевского есть мысль, что человечество знает о себе больше, гораздо больше, чем оно успело зафиксировать в литературе. Что делаю я? Я собираю повседневность чувств, мыслей, слов. Собираю жизнь своего времени. Меня интересует история души. Быт души. То, что большая история обычно пропускает, к чему она высокомерна. Занимаюсь пропущенной историей. Не раз слышала и сейчас слышу, что это не литература, это документ. А что такое литература сегодня? Кто ответит на этот вопрос? Мы живем быстрее, чем раньше. Содержание рвет форму. Ломает и меняет ее. Все выходит из своих берегов: и музыка, и живопись, и в документе слово вырывается за пределы документа. Нет границ между фактом и вымыслом, одно перетекает в другое. Даже свидетель не беспристрастен. Рассказывая, человек творит, он борется со временем, как скульптор с мрамором. Он — актер и творец.

Меня интересует маленький человек. Маленький большой человек, так я бы сказала, потому что страдания его увеличивают. Он сам в моих книгах рассказывает свою маленькую историю, а вместе со своей историей и большую. Что произошло и происходит с нами еще не осмысленно, надо выговорить. Для начала хотя бы выговорить. Мы этого боимся, пока не в состоянии справиться со своим прошлым. У Достоевского в «Бесах» Шатов говорит Ставрогину перед началом беседы: «Мы два существа сошлись в беспредельности… в последний раз в мире. Оставьте ваш тон и возьмите человеческий! Заговорите хоть раз голосом человеческим».

Приблизительно так начинаются у меня разговоры с моими героями. Конечно, человек говорит из своего времени, он не может говорить из ниоткуда! Но пробиться к человеческой душе трудно, она замусорена суевериями века, его пристрастиями и обманами. Телевизором и газетами.

Мне хотелось бы взять несколько страниц из своих дневников, чтобы показать, как двигалось время… как умирала идея… Как я шла по ее следам…

1980 — 1985 гг.

Пишу книгу о войне… Почему о войне? Потому что мы военные люди — мы или воевали или готовились к войне. Если присмотреться, то мы все думаем по-военному. Дома, на улице. Поэтому у нас так дешево стоит человеческая жизнь. Все, как на войне.

Начинала с сомнений. Ну, еще одна книга о войне… Зачем?

В одной из журналистских поездок встретилась с женщиной, она была на войне санинструктором. Рассказала: шли они зимой через Ладожское озеро, противник заметил движение и начал обстреливать. Кони, люди уходили под лед. Происходило все ночью, и она, как ей показалось, схватила и стала тащить к берегу раненого. «Тащу его мокрого, голого, думала одежду сорвало, — рассказывала. — А на берегу обнаружила, что притащила огромную раненую белугу. И загнула такого трехэтажного мата — люди страдают, а звери, птицы, рыбы — за что? В другой поездке услышала рассказ санинструктора кавалерийского эскадрона, как во время боя притащила она в воронку раненого немца, но что это немец обнаружила уже в воронке, нога у него перебита, истекает кровью. Это же враг! Что делать? Там наверху свои ребята гибнут! Но она перевязывает этого немца и ползет дальше. Притаскивает русского солдата, он в бессознании, когда приходит в сознание, хочет убить немца, а тот, когда приходит в сознание, хватается за автомат и хочет убить русского. «То одному по морде дам, то другому. Ноги у нас, — вспоминала, — все в крови. Кровь перемешалась».

Это была война, которую я не знала. Женская война. Не о героях. Не о том, как одни люди героически убивали других людей. Запомнилось женское причитание: «Идешь после боя по полю. А они лежат… Все молодые, такие красивые. Лежат и в небо смотрят. И тех, и других жалко». Вот это «и тех, и других» подсказало мне, о чем будет моя книга. О том, что война — это убийство. Так это осталось в женской памяти. Только что человек улыбался, курил — и уже его нет. Больше всего женщины говорят об исчезновении, о том, как быстро на войне все превращается в ничто. И человек, и человеческое время. Да, они сами просились на фронт, в 17-18 лет, но убивать не хотели. А умереть были готовы. Умереть за Родину. Из истории слов не выкинешь — за Сталина тоже.

Книгу два года не печатали, ее не печатали до перестройки. До Горбачева. «После вашей книги никто не пойдет воевать, — учил меня цензор. — Ваша война страшная. Почему у вас нет героев?» Героев я не искала. Я писала историю через рассказ никем не замеченного ее свидетеля и участника. Его никто никогда не расспрашивал. Что думают люди, просто люди о великих идеях мы не знаем. Сразу после войны человек бы рассказал одну войну, через десятки лет другую, конечно, у него что-то меняется, потому что он складывает в воспоминания всю свою жизнь. Всего себя. То, как он жил эти годы, что читал, видел, кого встретил. Во что верит. Наконец, счастлив он или не счастлив. Документы — живые существа, они меняются вместе с нами…

Но я абсолютно уверена, что таких девчонок, как военные девчонки 41-го года, больше никогда не будет. Это было самое высокое время «красной» идеи, даже выше, чем революция и Ленин. Их Победа до сих пор заслоняет собой ГУЛАГ. Я бесконечно люблю этих девчонок. Но с ними нельзя было поговорить о Сталине, о том, как после войны составы с победителями шли в Сибирь, с теми, кто был посмелее. Остальные вернулись и молчали. Однажды я услышала: «Свободными мы были только в войну. На передовой». Наш главный капитал — страдание. Не нефть, не газ — страдание. Это единственное, что мы постоянно добываем. Все время ищу ответ: почему наши страдания не конвертируются в свободу? Неужели они напрасные? Прав был Чаадаев: Россия — страна без памяти, пространство тотальной амнезии, девственное сознание для критики и рефлексии.

Великие книги валяются под ногами…

1989 г.

Я — в Кабуле. Я не хотела больше писать о войне. Но вот я на настоящей войне. Из газеты «Правда»: «Мы помогаем братскому афганскому народу строить социализм». Всюду люди войны, вещи войны. Время войны.

Меня вчера не взяли в бой: «Оставайтесь в гостинице, барышня. Отвечай потом за вас». Я сижу в гостинице и думаю: что-то есть безнравственное в разглядывании чужого мужества и риска. Вторую неделю я уже здесь и не могу отделаться от чувства, что война — порождение мужской природы, для меня непостижимой. Но будничность войны грандиозна. Открыла для себя, что оружие красиво: автоматы, мины, танки. Человек много думал над тем, как лучше убить другого человека. Вечный спор между истиной и красотой. Мне показали новую итальянскую мину, моя «женская» реакция: «Красивая. Почему она красивая?» По-военному мне точно объяснили, что если на эту мину наехать или наступить вот так… под таким-то углом… от человека останется полведра мяса. О ненормальном здесь говорят, как о нормальном, само собой разумеющимся. Мол, война… Никто не сходит с ума, от этих картин, что вот лежит на земле человек, убитый не стихией, не роком, а другим человеком.

Видела загрузку «черного тюльпана» (самолет, который увозит на Родину цинковые гробы с погибшими). Мертвых часто одевают в старую военную форму еще сороковых годов, с галифе, бывает, что и этой формы не хватает. Солдаты переговаривались между собой: «В холодильник привезли новых убитых. Как будто несвежим кабаном пахнет». Буду об этом писать. Боюсь, что дома мне не поверят. В наших газетах пишут об аллеях дружбы, которые сажают советские солдаты.

Разговариваю с ребятами, многие приехали добровольно. Поросились сюда. Заметила, что большинство из семей интеллигенции — учителей, врачей, библиотекарей — одним словом, книжных людей. Искренне мечтали помочь афганскому народу строить социализм. Сейчас смеются над собой. Показали мне место в аэропорту, где лежали сотни цинковых гробов, таинственно блестели на солнце. Офицер, сопровождавший меня, не сдержался: «Может тут и мой гроб… Засунут туда… А за что я тут воюю?» Тут же испугался своих слов: «Вы это не записывайте».

Ночью мне снились убитые, у всех были удивленные лица: как это я убит? Неужели я убит?

Вместе с медсестрами ездила в госпиталь для мирных афганцев, мы возили детям подарки. Детские игрушки, конфеты, печенье. Мне досталось штук пять плюшевых Мишек. Приехали в госпиталь — длинный барак, из постели и белья у всех только одеяла. Ко мне подошла молодая афганка с ребенком на руках, хотела что-то сказать, за десять лет тут все научились немного говорить по-русски, я дала ребенку игрушку, он взял ее зубами. «Почему зубами?» — удивилась я. Афганка сдернула одеялко с маленького тельца, мальчик был без обеих рук. — Это твои русские бомбили». Кто-то удержал меня, я падала…

Я видела, как наш «Град» превращает кишлаки в перепаханное поле. Была на афганском кладбище, длинном как кишлак. Где-то посредине кладбища кричала старая афганка. Я вспомнила, как в деревне под Минском вносили в дом цинковый гроб, и как выла мать. Это не человеческий крик был и не звериный… Похожий на тот, что я слышала на кабульском кладбище…

Признаюсь, я не сразу стала свободной. Я была искренней со своими героями, и они доверяли мне. У каждого из нас был свой путь к свободе. До Афганистана я верила в социализм с человеческим лицом. Оттуда вернулась свободной от всех иллюзий. «Прости меня отец, — сказала я при встрече, — ты воспитал меня с верой в коммунистические идеалы, но достаточно один раз увидеть как недавние советские школьники, которых вы с мамой учите, (мои родители были сельские учителя) на чужой земле убивают неизвестных им людей, чтобы все твои слова превратились в прах. Мы — убийцы, папа, понимаешь!?» Отец заплакал.

Из Афганистана возвращалось много свободных людей. Но у меня есть и другой пример. Там, в Афганистане, парень мне кричал: «Что ты, женщина, можешь понять о войне? Разве люди так умирают на войне, как в книгах и кино? Там они умирают красиво, а у меня вчера друга убили, пуля попала в голову. Он еще метров десять бежал и ловил свои мозги…» А через семь лет этот же парень — теперь удачливый бизнесмен, любит рассказывать об Афгане. — Позвонил мне: «Зачем твои книги? Они слишком страшные». Это уже был другой человек, не тот, которого я встретила среди смерти, и который не хотел умирать в двадцать лет…

Я спрашивала себя, какую книгу о войне я хотела бы написать. Хотела бы написать о человеке, который не стреляет, не может выстрелить в другого человека, кому сама мысль о войне приносит страдание. Где он? Я его не встретила.

1990-1997 гг.

Русская литература интересна тем, что она единственная может рассказать об уникальном опыте, через который прошла когда-то огромная страна. У меня часто спрашивают: почему вы все время пишите о трагическом? Потому что мы так живем. Хотя мы живем теперь в разных странах, но везде живет «красный» человек. Из той жизни, с теми воспоминаниями.

Долго не хотела писать о Чернобыле. Я не знала, как об этом написать, с каким инструментом и откуда подступиться? Имя мой маленькой, затерянной в Европе страны, о которой мир раньше почти ничего не слышал, зазвучало на всех языках, а мы, беларусы, стали чернобыльским народом. Первыми прикоснулись к неведомому. Стало ясно: кроме коммунистических, национальных и новых религиозных вызовов, впереди нас ждут более свирепые и тотальные, но пока еще скрытые от глаза. Что-то уже после Чернобыля приоткрылось…

В памяти осталось, как старый таксист отчаянно выругался, когда голубь ударился в лобовое стекло: «За день две-три птицы разбиваются. А в газетах пишут ситуация под контролем».

В городских парках сгребали листья и увозили за город, там листья хоронили. Срезали землю с зараженных пятен и тоже хоронили — землю хоронили в земле. Хоронили дрова, траву. У всех были немного сумасшедшие лица. Рассказывал старый пасечник: «Вышел утром в сад, чего-то не хватает, какого-то знакомого звука. Ни одной пчелы… Не слышно ни одной пчелы. Ни одной! Что? Что такое? И на второй день они не вылетели и на третий… Потом нам сообщили, что на атомной станции — авария, а она рядом. Но долго мы ничего не знали. Пчелы знали, а мы нет». Чернобыльская информация в газетах была сплошь из военных слов: взрыв, герои, солдаты, эвакуация… На самой станции работало КГБ. Искали шпионов и диверсантов, ходили слухи, что авария — запланированная акция западных спецслужб, чтобы подорвать лагерь социализма. По направлению к Чернобылю двигалась военная техника, ехали солдаты. Система действовала, как обычно, по-военному, но солдат с новеньким автоматом в этом новом мире был трагичен. Все, что он мог, набрать большие радиодозы и умереть, когда вернется домой.

На моих глазах дочернобыльский человек превращался в чернобыльского.

Радиацию нельзя было увидеть, потрогать, услышать ее запах… Такой знакомый и незнакомый мир уже окружал нас. Когда я поехала в зону, мне быстро объяснили: цветы рвать нельзя, садиться на траву нельзя, воду из колодца не пить…Смерть таилась повсюду, но это уже была какая-то другая смерть. Под новыми масками. В незнакомом обличии. Старые люди, пережившие войну, опять уезжали в эвакуацию — смотрели на небо: «Солнце светит… Нет ни дыма, ни газа. Не стреляют. Ну, разве это война? А надо становиться беженцами».

Утром все жадно хватали газеты и тут же откладывали их с разочарованием — шпионов не нашли. О врагах народа не пишут. Мир без шпионов и врагов народа был тоже не знаком. Начиналось что-то новое. Чернобыль вслед за Афганистаном делал нас свободными людьми.

Для меня мир раздвинулся. В зоне я не чувствовала себя ни беларуской, ни русской, ни украинкой, а представителем биовида, который может быть уничтожен. Совпали две катастрофы: социальная — уходила под воду социалистическая Атлантида и космическая — Чернобыль. Падение империи волновало всех: люди были озабочены днем и бытом, на что купить и как выжить? Во что верить? Под какие знамена снова встать? Или надо учиться жить без большой идеи? Последнее никому незнакомо, потому что еще никогда так не жили. Перед «красным» человеком стояли сотни вопросов, он переживал их в одиночестве. Никогда он не был так одинок, как в первые дни свободы. Вокруг меня были потрясенные люди. Я их слушала…

Закрываю свой дневник…

Что с нами произошло, когда империя пала? Раньше мир делился: палачи и жертвы — это ГУЛАГ, братья и сестры — это война, электорат — это технологии, современный мир. Раньше наш мир еще делился на тех, кто сидел и кто сажал, сегодня деление на славянофилов и западников, на национал-предателей и патриотов. А еще на тех, кто может купить и кто не может купить. Последнее, я бы сказала, самое жестокое испытание после социализма, потому что недавно все были равны. «Красный» человек так и не смог войти в то царство свободы, о которой мечтал на кухне. Россию разделили без него, он остался ни с чем. Униженный и обворованный. Агрессивный и опасный.

Что я слышала, когда ездила по России…

— Модернизация у нас возможна путем шарашек и расстрелов.

— Русский человек вроде бы и не хочет быть богатым, даже боится. Что же он хочет? А он всегда хочет одного: чтобы кто-то другой не стал богатым. Богаче, чем он.

— Честного человека у нас не найдешь, а святые есть.

— Не поротых поколений нам не дождаться; русский человек не понимает свободу, ему нужен казак и плеть.

— Два главных русских слова: война и тюрьма. Своровал, погулял, сел… вышел и опять сел…

— Русская жизнь должна быть злая, ничтожная, тогда душа поднимается, она осознает, что не принадлежит этому миру… Чем грязнее и кровавее, тем больше для нее простора…

— Для новой революции нет ни сил, ни какого-то сумасшествия. Куража нет. Русскому человеку нужна такая идея, чтобы мороз по коже…

— Так наша жизнь и болтается — между бардаком и бараком. Коммунизм не умер, труп жив.

Беру на себя смелость сказать, что мы упустили свой шанс, который у нас был в 90-ые годы. На вопрос: какой должна быть страна — сильной или достойной, где людям хорошо жить, выбрали первый — сильной. Сейчас опять время силы. Русские воюют с украинцам. С братьями. У меня отец — беларус, мать — украинка. И так у многих. Русские самолеты бомбят Сирию…

Время надежды сменило время страха. Время повернуло вспять… Время сэконд-хэнд…

Теперь я не уверена, что дописала историю «красного» человека…

У меня три дома — моя белорусская земля, родина моего отца, где я прожила всю жизнь, Украина, родина моей мамы, где я родилась, и великая русская культура, без которой я себя не представляю. Они мне все дороги. Но трудно в наше время говорить о любви.

Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 8 декабря 2015 > № 1596327 Светлана Алексиевич

Полная версия — платный доступ ?


Белоруссия > СМИ, ИТ > inopressa.ru, 6 ноября 2015 > № 1541911 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: "Свобода - долгая и трудная работа"

Жюли Кларини, Бенуа Виткин | Le Monde

Будучи проездом в Париже, лауреат Нобелевской премии по литературе, белорусский писатель и журналист Светлана Алексиевич дала интервью газете Le Monde.

В ходе беседы с корреспондентами газеты Светлана Алексиевич крайне критически высказывалась по поводу политики, проводимой Владимиром Путиным, ностальгически описывала советскую эпоху, сетовала о том, что на пути демократических преобразований возникают искусственные помехи.

Светлана Алексиевич, в частности, сказала, что Нобелевская премия по литературе никак не повлияла на ее работу. Она осталась той же, что и раньше: она подписывала письма в поддержку Алексея Навального и Надежды Савченко. "Это говорит о том, что мы живем в авторитарной системе, нет большой свободы действий. Можно получить три Нобелевские премии, и этого будет недостаточно, чтобы быть услышанной".

"С приходом дикого капитализма и нищеты никто не знает, что может произойти: будет ли это народное восстание, наступит ли еще более сильный национализм. Во всех поездках, которые я совершала, в Белоруссию, в Россию, на Украину или в Казахстан, я всегда сталкивалась с очень агрессивными людьми", - говорит писательница.

"Писать о том, что происходит в данный момент, при Путине, было бы чистой журналистикой. Я знаю, что я хотела бы писать о любви и о смерти, сейчас. Без мелодрамы, конечно же. И продолжать изучение моих современников... Быть может, наступит момент, когда надо будет говорить о человеке в мире, о животных, о космосе. Но русский мир еще дикий, и вопрос отношений между людьми остается главным. Пока множество проблем решается убийством. Вот уже 30 лет я сталкиваюсь с ужасными вещами, и я пытаюсь понять их смысл", - отметила Светлана Алексиевич.

"У меня три корня, - говорит Алексиевич, - украинские корни, белорусские корни и русская культура. Без русской культуры и философии я не была бы тем, кем являюсь. Мой "русский мир" отличается от "русского мира" Путина, это мир Шостаковича, Достоевского, Чехова, Ростроповича, Герцена. Что касается моего русского мира, он проходит через возросшую поддержку Украины западными странами. Успех Украины, ее трансформация станут лучшим аргументом против заявлений Путина. Я всегда считала, что война на Донбассе была военной агрессией против Украины, оккупацией. Нет никакого сомнения в том, что без Путина не было бы никакой гражданской войны на этой территории. Можно было бы привезти пять грузовиков с "калашниковыми" в Белоруссию, и там бы произошел такой же сценарий: всегда найдутся люди, готовые стрелять. Что касается Крыма, то здесь все намного сложнее. Я знала людей, которые, услышав новость о присоединении, плакали от радости. Но, чтобы узнать, что реально думают люди, следовало провести свободные выборы. Там русские просто пришли и захватили территорию", - уверена Алексиевич.

С приходом Путина, говорит писательница, интеллигенция начала испытывать страх: "Все ждали другого, не только лозунгов и перераспределения нефти между олигархами и друзьями Путина... Меня особенно беспокоит молодежь. Они водят красивые машины, носят хорошую одежду, но они остаются рабами. Это поколение поддерживает Путина, они повторяют его слова об унижении, о необходимости сильного лидера. Мы думали, что появятся другие люди, свободные люди... Быть может, надо еще подождать. Или же сначала должна измениться верхушка, и тогда исчезнет этот менталитет рабства... Наш долг, в любом случае, просвещать народ. Выйти на улицу и начать жечь покрышки - этого недостаточно. Люди думают, что для решения проблем нужен хороший руководитель. Когда-то народ выходил на улицы и кричал: "Ельцин! Ельцин!" Но ничего не изменилось. Свобода - это долгий и кропотливый труд. Это путь. Это причина, по которой я против революций, баррикад. Перемены должны осуществляться свободными людьми, в противном случае это может привести только к кровопролитию".

Белоруссия > СМИ, ИТ > inopressa.ru, 6 ноября 2015 > № 1541911 Светлана Алексиевич


Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 15 мая 2015 > № 1377367 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: Путин сегодня в каждом русском сидит ("Хартыя'97 ", Белоруссия)

Белоруссия — давно тоталитарное государство, а в России все это начинается.

Встреча с известной белорусской писательницей Светланой Алексиевич прошла вечером 13 мая в Варшаве. В Доме встреч с историей была представлена ее новая книга «Время second-hand. Конец красного человека». Вместе с автором книгу представляли переводчик Ежи Чех и писатель Мартин Поллак.

Зал был полон. Как польских, так и белорусских читателей книг Светланы Алексиевич интересовал взгляд писательницы на последние события в мире — в частности, войну на Украине.

Журналисты сайта charter97.org подготовили стенограмму ответов Светланы Алексиевич.

О войне России против Украины

— Как можно заливать страну кровью, производить преступную аннексию Крыма и вообще разрушать весь этот хрупкий послевоенный мир? Нельзя найти этому оправдания.

Я только что из Киева и потрясена теми лицами и теми людьми, которых я видела. Люди хотят новой жизни, и они настроены на новую жизнь. И они будут за нее драться.

А сотни российских танков в Донбассе — это не разговор, и натравливать братские народы друг на друга — это смерть для политика.

Украинский народ не победить

— Тем, кто сегодня выступает в защиту сепаратистов в Донбассе, стоит посмотреть, что рассказывают украинские солдаты, которых эти так называемые ополченцы, а скорее всего русские контрактники, брали в плен. Как они над ними издевались.

Как русских везут обратно убитых? Их тихонько, тайком хоронят, как преступников. В то же время в интернете я видела документальное видео: огромные рефрижераторы развозят по Украине тела украинских солдат и офицеров. И вот сколько эти рефрижераторы едут по Украине, столько вдоль дороги на коленях стоят люди. Когда я увидела эти кадры, я поняла, что в этот раз этот народ не победят.

Путин — кагэбэшник

— Путин — не политик. Путин — кагэбэшник. И то, что он делает, это провокационные вещи, которыми обычно занимается КГБ. Найти какие-то элементы в каждой стране не составляет никаких проблем. Вот сегодня отправьте 100 танков в Белоруссию и контрактников, и что будет с этой мирной тихой страной? Часть захочет в Россию, часть захочет в Польшу, и это будет опять кровь.

Почему молчат русские матери?

— Я думаю, что это заблуждение, что русский или белорусский человек боится говорить. Он, может быть, боится говорить на каком-то пропагандистском уровне. Хотя сегодня меня, например, потрясает, что русские матери, у которых сыновья погибли на Украине, боятся говорить об этом журналистам.

Я одну мать спросила: почему вы молчите, ведь погиб ваш сын? А она говорит: мне тогда не дадут миллион, а за этот миллион я хочу купить дочке квартиру.

Когда я писала книгу об Афганистане «Цинковые мальчики», люди были честнее, матери орали, кричали.

Это нельзя назвать чистым страхом, очень много чего смешалось. Люди разочарованы в тех 20 годах, которые прошли после развала Советского Союза. Это мы, элита, хотели «перестройки», а народ молчал. А сейчас, когда Путин заговорил на их языке, оказалось, что вместо будущего люди выбирают прошлое. И это самое страшное открытие последних лет.

Конечно, русское телевидение развращает. То, что говорят сегодня журналисты российских СМИ — их просто надо судить за это. Что они говорят о Европе, о Донбассе, об украинцах... Но дело не только в этом, а в том, что народ хочет это слышать. Мы можем говорить сегодня о коллективном Путине, потому что Путин в каждом русском сидит. Мы столкнулись с тем, что Красная империя ушла, а человек остался.

Мы жили среди жертв и палачей

— Это страшно, что вместо того, чтобы разговаривать, люди начинают стрелять в друг друга. Но я бы не сказала, что это только в русском народе. В прошлом 20 веке мы видели, как это происходило в Югославии, Приднестровье, Афганистане. Зверь в человеке просыпается очень быстро.

Я была на войне в Афганистане. Меня не пускали в бой, но я видела, с какими глазами люди возвращались из боя. Этим мальчишкам надо было какое-то время, чтобы прийти в себя. Я бы даже сказала, что у них были ненормальные лица.

21 век опять начался с крови, и литература должна писать о том, что надо «убивать» идеи, надо спорить, а не убивать людей.

Надо сохранить этот хрупкий мир, который установился после войны. Мы имеем дело с русским человеком, который за последние 200 лет почти 150 лет воевал. И никогда не жил хорошо. Человеческая жизнь для него ничего не стоит, и понятие о великости не в том, что человек должен жить хорошо, а в том, что государство должно быть большое и нашпигованное ракетами.

На этом огромном постсоветском пространстве, особенно в России и Белоруссии, где народ вначале 70 лет обманывали, потом еще 20 лет грабили, выросли очень агрессивные и опасные для мира люди.

Любой, кто жил в советской стране, подтвердит, что мы жили среди жертв и палачей. Например, в той деревне, где я жила, все знали, что этот полицаем был во время войны, этот — во времена ГУЛАГа предавал людей. Мы все время жили среди таких людей. А человек, который находится в таком пограничье, может стать и жертвой, и палачом.

Нет химически чистого зла

— В моей книге есть один потрясающий рассказ, когда человек говорит: «Нет химически чистого зла». Когда он был маленьким, то был влюблен в тетю Олю — дивный голос, длинные волосы... И вот «перестройка», все начали говорить то, о чем молчали, и он узнает, что тетя Оля в 1937 году донесла на родного брата и тот погиб в лагерях. Когда тетя Оля заболела раком и умирала, он задал ей вопрос, который его все время мучил: «Зачем ты предала своего брата?» Тетя Оля сказала: «Попробуй найти в сталинские годы честного человека. Честных людей не было». Уходя, он спросил ее: «Что ты помнишь о 1937-м годе?» А она говорит: «Это был лучший год в моей жизни, я была любима, я любила, я была счастлива».

Вы понимаете, зло рассеянно в нашей жизни, рассредоточено, а не каким-то слитком торчит. В Аушвице были сотни охранников, а сколько немцев поддерживали это, были носителями банального маленького зла? Вот это самая главная проблема. И сегодня то же самое повторяется.

Нам важно понять, откуда мы вышли. Это должно объяснить многое из того, что с нами сегодня происходит. Но по большому счету, не отрефлексированы ни ГУЛАГ, ни война. Об этих темах откровенно не поговорили. А сегодня — вплоть до уголовной ответственности. То, что говорил Сталин — эта версия опять принята за главную.

Например, единственный в России музей жертв ГУЛАГа — в Перми. Сейчас там всех сотрудников уволили, на этой основе делают музей работников ГУЛАГа. То есть уже не жертв, а палачей. Главная государственная идея, как эпидемия, заразила всех — якобы была великая Россия, которую потеряли в 1990-е, а сейчас должны восстановить.

…Но моя книга — не безнадежная. Там такая сила человеческая. Единственное — я никак не могу найти ответ на один вопрос. Почему вот эти наши страдания, страдания наших дедов, прадедов, не конвертируются в свободу? Это большой вопрос, конечно. Но в то же время, более 50 узников Болотной площади в Москве сидят в тюрьме и не сломались. И место, где убили Бориса Немцова — власть убирает ночью цветы, но люди на следующий день снова и снова несут.

Белоруссия — это смесь мафиозного и советского государства

— Я сталкивалась с цензурой в советское время. А потом после «перестройки» люди стали смелее, стали писать мне, звать, и я вынуждена была вернуться и сделать дополнительное издание книг.

А вот сейчас цензура в Белоруссии такая ползучая, в постоянном болотном состоянии. Белоруссия — давно тоталитарное государство, а в России все это начинается. Там труднее ввести такой тотальный контроль, какой введен в Белоруссии. И на сегодняшний день мои книги выходят в России, но в Белоруссии не выходят. Только недавно оппозиционные ребята издали мою книгу на белорусском языке, но смогли напечатать только в Литве.

В Белоруссии мы имеем совершенно тотальный контроль. Вот здесь в зале сидит экс-кандидат в президенты Белоруссии Андрей Санников, который за свое участие в выборах отсидел в тюрьме и на своей шкуре испытал, что такое тоталитарный белорусский режим сегодня.

Это смесь мафиозного и советского государства. Это коктейль, которого даже историческая наука не знает, как назвать и определить.

Я — белорусская писательница

— 40 лет я занимаюсь исследованием советской цивилизации. Социализм и фашизм — это две идеи 20 века. Очень коварные и искусительные. Меня всегда интересовало, почему происходит этот момент слепоты в обществе, как, например, сейчас в России.

Выгнать всех коммунистов, снять их портреты — это одно, но изъять это из человеческой души — гораздо труднее. Недавно умер мой отец и он завещал, чтобы партийный билет похоронили вместе с ним. Он очень верил в коммунизм. Я пытаюсь понять, исследовать, как это произошло, как это случилось на огромном пространстве, в 15 республиках бывшего СССР.

Я бы назвала себя белорусской писательницей, но с чувством этой советской общности. Белорусской, потому что я из этой ментальности, из этой географии, из этой истории, это же все во мне.

Да, я пишу на русском языке, но во многих странах родившиеся в одной стране пишут, например, на немецком или в Ирландии пишут на английском. Я думаю эти процессы нельзя так резко очертить, как хочется нам в Белоруссии — или ты белоруска, или ты русская. Тем более в современном мире.

Когда я писала книгу о Чернобыле, она раздвинула мое мировоззрение. Когда я поняла, что человек начинает бояться воды, земли, я почувствовала общность со всем живым, с какой-нибудь бабочкой, ежиком... Собственно, Чернобыль, мы еще не осознали этого, выбросил всех нас в совершенно другой процесс.

Я вернулась, потому что очень соскучилась

— 11 лет я жила в разных странах Европы — существует очень мощная поддержка и солидарность писателей всего мира. Я вернулась, потому что мне как писательнице важно дышать этим воздухом, разговаривать с этими людьми, видеть их.

Власть ведет себя так, как будто меня нет. Меня не печатают в государственных изданиях, не пускают на радио или телевидение, публикуют только в оппозиционных СМИ.

Конечно, учитывая мою некоторую известность в мире, властям не так легко что-то предпринять против меня, хотя, как показывает опыт Андрея Санникова, они могут все. Для них нет авторитетов.

Я вернулась, потому что очень соскучилась. Я хотела видеть, как растет моя внучка Янка, хотела видеть наших людей, наши пейзажи. Хотя жить, конечно, сложно — такое замкнутое пространство.

Не надо впадать в отчаяние

Андрей Санников, задавая вопрос Светлане Алексеевич, напомнил о подвиге десятков тысяч белорусов, которые вышли на улицы Минска 19 декабря 2010 года в знак протеста против фальсификации итогов президентских выборов.

Политик спросил автора книги «Конец красного человека», какой, на ее взгляд, человек пришел, если ушел «красный»?

— Человек, который только что пережил серьезную болезнь и не знаю, можно ли его в этом обвинять — он переживает сейчас такой вульгарный период. Ему хочется попробовать разную еду, съездить в Египет отдохнуть, то есть это пока человек, живущий материальным миром. Меня все время поражало, что когда едешь через Литву, остановишься и начинаешь говорить там с людьми, они мгновенно включаются в политический разговор — о свободе, об интеллектуальных вещах. Когда едешь по нашим деревням, мужики говорят: какая свобода, вот всего навалом, какой хочешь колбасы, какой хочешь водки. А когда пытаешься вытянуть его на какой-то разговор, на тебя смотрят, как на инопланетянина.

Но я говорю себе, своим друзьям — не надо впадать в отчаяние. Надо заниматься просветительством и очень много работать. Это наш народ, другого нет, — ответила Светлана Алексиевич.

Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 15 мая 2015 > № 1377367 Светлана Алексиевич


Россия. Белоруссия > СМИ, ИТ > mn.ru, 24 октября 2013 > № 948810 Светлана Алексиевич

СВЕТЛАНА АЛЕКСИЕВИЧ: ОПЫТА СЧАСТЬЯ НЕТ В НАШЕЙ КУЛЬТУРЕ

Светлана Алексиевич пишущая по-русски белорусская писательница

"Возьмите нашу классику: там всегда кто-то борется за народное счастье, но очень мало про удивление перед жизнью, про ее непознанность, про счастье. У Ильи Кабакова есть слова про то, что в советское время мы боролись с драконом и тогда даже маленький человек становился более значительным. Но когда победили дракона, оказалось, что жить приходится с крысами... И поползло такое, к чему никто не был готов. Эта растерянность - она длится до сих пор"

Пишущая по-русски белорусская писательница Светлана Алексиевич получила одну из самых важных европейских премий в области культуры - премию мира союза немецких книготорговцев (ее лауреатами были Герман Гессе, Мартин Бубер, Сьюзен Зонтанг, Иегуди Менухин, Вацлав Гавел и многие другие).

Премию вручали в соборе Святого Павла - главном общественном форуме Франкфурта, при большом стечении народа. Когда видишь заполненный тысячный зал, где мест не хватает и часть публики стоит, понимаешь, что все они собрались, чтобы отдать должное писателю, слову, и в течение полутора часов звучат только речи и нет никаких увеселений, прикрас, - кажется, что европейская культура по-прежнему солидна и всевластна.

Премией мира отмечена хроника времени социализма "Красный человек. Голоса утопии": "У войны не женское лицо", "Последние свидетели", "Цинковые мальчики", "Чернобыльская молитва". Уже после решения о присуждении премии в Германии вышла новая книга Алексиевич, заключительная для этого цикла, "Время секонд-хенд", где речь идет о перестройке и о том, что за ней последовало. В ней, пожалуй, впервые с такой очевидностью советский человек явлен как тип, как особый феномен сознания. Нет осуждения, обвинения или оправдания, есть - понимание, объем, и именно поэтому эта книга производит сильнейшее впечатление.

То, что ни портрета Алексиевич, ни ее книг не было на стендах родной для нее Белоруссии, понятно, Алексиевич там не издается. Хорошо, что в Моск-ве пять книг ее советской истории, включая "Время секонд-хенд", вышли в издательстве "Время". Перед вручением премии во Франкфурте со Светланой Алексиевич встретилась корреспондент "Московских новостей" Алена Солнцева.

- У вас есть очевидное международное признание, в своей стране к вам относятся с подозрением, а в России воспринимают скорее как публициста, а не как писателя. Может быть, это оттого, что вы работаете в жанре, который в Европе востребован, к нему есть привычка, есть контекст, но в России он не популярен?

- В Европе совсем другое отношение к литературе. Для них это действительно познание - жизни и человека. Литература там лучше защищена от страстей и предрассудков, которыми мы полны. Читателей действительно интересует, что такое постсоветское пространство, как оно существует, как там люди живут, почему у них ничего не получается.

В рецензиях, написанных на мои книги на Западе, всегда говорят о том, что написаны они не только про нас, но и про них, про человека вообще, про его возможности, искушения, о его страстях, вызовах, левой идее, которая до сих пор актуальна. Они более способны обсуждать вещи, как они есть. Мы же до сих пор живем в мире мифов.

- А речь идет только о левой идее, правые идеи менее разрушительны?

- Просто мы представляем опыт только левой идеи, опыт мучительный, кровавый - и все же мы к нему возвращаемся. Сейчас молодые люди снова об этом размышляют, взгляды иных молодых писателей - это же чистой воды большевизм.

В Европе задаются вопросом: почему эта бездна страданий, этот трагический опыт не конвертировался в свободу, почему мы снова и снова к нему возвращаемся, что это за люди, которые не могут разорвать свою цепь? И в моих книгах как раз они находят ответ. - И что же они видят?

- Они видят опасности, которые заложены в природе человека. Насколько человек непрочен, насколько ему нельзя доверять самому себе. Ницше говорил про инстинкты человека, над которыми лишь тонкая пленка культуры, которая мгновенно слетает в темные времена. Как защитить человека в человеке?

- В книге "Время секонд-хенд" едва ли не самое пронзительное - рассказы беженцев из бывших республик, где произошли кровавые межнациональные конфликты. И все они твердят: мы же были как братья, мы жили рядом, мы вместе праздновали и плакали. Что случилось: люди закрывали глаза на реальные проблемы или действительно нечего было замечать?

- В том, что мне рассказывали, была лишь растерянность перед этим злом, до того люди ничего не замечали. Но я имела дело с поколениями, которые сформировались после большой крови, многое уже было запрятано, хотя бы временем. Так что этот вопрос и у меня остался, и я не понимаю, почему это происходит. И у пострадавших людей тоже нет ответа. Истории невероятные, фантастические, и везде вопрос в конце: почему? И кто бы ни рассказывал, представители любой стороны - армяне или азербайджанцы, грузины или абхазы - повторяют одно и то же, один в один.

- Еще одна важная тема вашей книги - любовь к человеку с ружьем. Он не кажется людям опасным, только героем, защитником, и это в стране, где была революция, гражданская война, столько насилия. Казалось бы, на генетическом уровне у советских людей должен быть страх оружия, отвращение к нему. Но нет.

- Вообще странно, как забыт опыт гражданской войны, меня это очень удивило, я не думала, что произошла столь мощная идеологическая обработка. Но как из памяти людей вытеснен опыт финской войны, так нет в ней и войны гражданской. Думаю, что восхищение человеком с ружьем связано с более ранними событиями, географическими, с постоянным прирастанием границ, с завоеванием пространства.. - Вы закончили свою эпопею о советском человеке, которую писали всю жизнь. У вас собрался огромный архив?

- Большой, но я не думаю, что в нем есть особый смысл. Вы знаете, Стивен Спилберг дает огромные деньги, чтобы записывать воспоминания переживших холокост украинцев, этим занимается толпа молодых людей, и вот я поехала в Киев, прочла тысячи страниц и отказалась от идеи использовать этот материал, он для меня бессмысленный. За пределами книг остается то, что к литературе не имеет отношения, все, что можно было, я выловила, взяла оттуда, осталась банальность. Там нет главного смысла, не выловить искусства самой жизни.

- А как вы это "искусство жизни" определяете?

- Просто слышу. Я иногда могу идти по улице и вдруг слышу фразу или мотивировку очень интересную. Я уже как-то говорила, что мне надо ходить с диктофоном, как с автоматом во время войны, чтобы быть всегда наготове: самое главное так быстро проскакивает, а сочетание слов, энергию фразы вы никогда не восстановите по памяти.

Когда одно слово точно стоит возле другого, открываются какие-то иные подтексты, и вы схватываете суть вещей. Вот, например, мы полдня говорим с женщиной о самых разных вещах и - ничего, но вдруг она произносит: "Я была как бабочка в цементе..." И эта фраза раскрыла мне многое.

- У вас в последней книге есть удивительная история про взрослую женщину, романтически полюбившую приговоренного к пожизненному заключению убийцу. Казалось бы, она не имеет непосредственного отношения к теме советского человека, но на самом деле она про это, про идеализм, который подчиняет себе всю жизнь, ломает ее, ведь ваша героиня бросает мужа, детей, и ради чего? Мечты. - И еще она о том, что где-то наверху бурлит жизнь, происходит обмен идеями, а в глубине народной жизни как будто ничего не движется и не меняется, такая история могла произойти и сто, и двести лет назад...

- Как вы отбираете своих героев, по степени пронзительности монологов?

- Конечно, отбор очень большой.

Жертв у нас полно, зайди в любой дом, услышишь эти истории. Это палачи бесследно исчезают. Но ведь у книги есть сюжет, только кажется, что нет сквозных героев, но там есть сквозные темы... - А что первично? Вы подыскиваете истории под определенную концепцию - или идея рождается сама собой, из услышанного?

- Конечно, я иду за жизнью. Если концепцию ставить вперед, вы все умертвите, это опасно. Я же долго пишу книги, лет пять просто записываю материал, то, что лично меня потрясает, лично для меня становится открытием. А потом уже складываются силовые линии. Так для меня открылось это утешение апокалипсисом, когда людям казалось, что главное - все старое разрушить и прекрасно новое получится. Как памятник Дзержинскому валили. Как надпись "Слава КПСС" пилили и раздавали по кусочку... И как были счастливы, думали: вот-вот начнется новая жизнь, счастье. А потом возникло это обаяние пустоты, когда какая уж новая жизнь! Пробуем, кушаем, носим, ездим, кто может. Хочется жить, потому что никогда не жили.

- Среди ваших героев почти нет тех, кто адаптировался, чего-то добился в новом времени.

- Моей целью было показать, как уходит красный человек, а не все, что происходит в России. Да, красный, социалистический человек - не создан для жизни, это идеалистический человек.

- Ваши герои, рассказывая свои истории, все время повторяют, что раньше они очень много читали.

- Да, особенно те, кто из небольших городов. Их идеализм - он оттуда. А наступившая растерянность, когда литература перестала давать координаты для жизни и люди стали выбрасывать книги на помойку - от ощущения, что литература обманула, подвела. Сейчас, мне кажется, это уже прошло. Тогда было разочарование: литература не научила жить... Возьмите нашу классику: там всегда кто-то борется за народное счастье, но очень мало про удивление перед жизнью, про ее непознанность, про счастье. У Ильи Кабакова есть слова про то, что в советское время мы боролись с драконом и тогда даже маленький человек становился более значительным. Но когда победили дракона, оказалось, что жить приходится с крысами... И поползло такое, к чему никто не был готов. Эта растерянность - она длится до сих пор.

- Вы как-то сказали, что следующую книгу будете писать о любви, и я подумала, что любовь очень индивидуальна. Сексуальность, телесность, эротика, эти переживания - очень конкретные, частные. А советские люди у вас - они ведь совсем не говорят о себе, о личном, они постоянно обобщают.

- Да, я заметила, что почти никто не рассказывает о своей жизни, о любви. Одна женщина рассказывала мне о вой-не, и когда я уже уходила, она вдруг вытащила платье из марли, которое она сшила, когда на фронте выходила замуж. Ну как замуж... командир подписал бумагу, и все. Но из бинтов, из кусочков сэкономленной марли что-то белое скроила.. И она мне совершенно случайно показала. Я ей: что же вы молчали, а она: так это же неважно. - Ваши герои, которые прошли Афганистан, тоже очень мало говорят про то, как они сами чувствовали себя на войне. - Нет, в "Цинковых мальчиках" об этом есть, они говорят о том, что там делали, не зря же потом со мной судились. Они ищут замену войне - едут во время землетрясения в Армению, например, чтобы опять вернуться в состояние войны. И только несколько человек говорили о другом. Один про то, как у него родился сын и он нюхал, нюхал пеленки и думал: вот оно, счастье, и другой, сказавший, что воевать проще, чем сделать счастливой женщину. Но это очень редко. Опыта счастья нет в нашей культуре.

- И слов нет.

- Да, слов нет, и для любви слов мало. Посмотрите, сколько во Франции слов для любви - а у нас нет. Или розы, или слезы.

- Как же вы будете рассказывать о любви, ее же не бывает без сексуальности, без эротики, а нормальных слов нет для этого? - Это проблема. Это новый мир чувств: мы его прожили, но он как-то мимо пролетел. Такие вещи закрепляет только культура, а у нас культура на любви не сосредоточена, этот аппарат не работает, поэтому все проходит мимо. Я поняла, что книга о любви должна быть совсем другая - по стилистике и по тому, что хотелось бы услышать от людей и самой рассказать. Но чтобы в ней была правда, сделать это можно только вместе с человеком, столько вариантов, столько нюансов не придумать.

- А вы сами как считаете, ваши книги - они документальные?

- Нет, скорее документально-художественные. На первом этапе, пока расспрашиваю, я работаю как журналист, а потом идет обработка. Это не значит, что я переписываю, но это работа с акцентами. Я ведь пишу историю чувств, и такая свобода в этом есть: ведь когда человек вспоминает, он меньше всего свидетель, он актер, творец.

- Вам все равно, врет человек или нет? Рассказывает ли он свою подлинную историю или добавляет что-то для эффекта? - Историй же много, минимум 200 в каждой книге, и они создают все вместе такую температуру, что фальшь как-то сжигается. Она сразу чувствуется. Я ее просто вынуждена убирать. - Может же герой рассказывать не о себе, присвоить чужой опыт?

- Человек не обживет так эту материю, если он ее не прожил. Плоть нельзя нарастить из собственных фантазий, из книг, сам жанр сожрет неправду мгновенно. За счет того, что историй много, происходит взаимодействие.

- Правильно ли я поняла - неподлинная история не даст того напряжения, которое необходимо, чтобы вы взяли ее в книгу? - Да. Сразу чувствуется подвох. Вот совсем простая история: старая женщина рассказывает, как сгорел ее сосед по бараку, это же не придумаешь, это надо услышать, прожить всю жизнь ее, прочувствовать...

- А какое чувство у вас главное? Вам жалко этих людей?

- Да, мне очень жаль людей. Я отношусь к человеческой жизни, которая прожита не согласно замыслу Божьему, с сожалением. Они же сами говорят эти слова: "Мне кажется, я могла бы прожить другую жизнь". И моя мать так говорила.

- А насколько важен для вас личный ваш опыт?

- Он только помогает задать вопросы, ведь если я не догадываюсь о чем-то , я про это и не спрошу, а человек сам не всегда из себя достанет. Я должна вместе с ним проделать эту работу. Когда я выбрала человека для книги, минимум две встречи уходит на то, чтобы он забыл плохую литературу, журналистику, чтобы он наконец про себя начал рассказывать не как свидетель. Надо добиться интонации, этого доверия. - По-дружески?

- Ну да, элемент дружбы есть, на время.

- А как соглашаются на это люди? - Люди у нас хотят говорить, ведь дома их никто не слушает. Человек одинок, а у каждого есть свои таинственные вещи, которые он пережил и остался в недоумении, что же это такое было. Поговорить об этом они готовы. Особенно когда такой слом времени произошел, они так и не поняли.

- Они надеются, что вы им объясните? - Нет, но они хотят об этом поговорить.

Но особенность жанра в том, что отдельные истории не так воздействуют, как книга в целом. Когда все сжато, выбрано очень жестко и когда это в хоре, тогда все совсем иначе, и голос находит свое место.

- Здесь, на ярмарке, очень мало следов русской культуры вне собственно наших павильонов, кажется, что Россия сейчас мало интересует мир?

- Мы вошли в общее время и там потерялись, мы не представляем в нем той уникальности, которая была, пока мы оставались за железным занавесом. Интерес к нам возникал за счет культуры борьбы. Это наша традиция, и литературная тоже - борьба, сопротивление. Хотя и эта культура должна обновляться. Наш опыт неинтересен общему человеку. Потому что мы или слишком местные, или очень высокомерные - нам все кажется, что мы уникальные. Это не так. Мы не уникальны даже в степени жестокости - достаточно прочитать книги о ЮАР. Мы такие же люди, как все, просто у нас пока не получается быть вместе со всеми. Мы пока в стороне.

- Есть шанс внедрить советского человека в общемировое пространство?

- Конечно, других вариантов нет, речь идет только о времени. Ну если мы не скатимся в пропасть опять.

- Вы оптимист или пессимист?

- Я скорее согласна с Толстым - миром правит Провидение. Течение политической жизни похоже на то, как происходит развитие в природе. Когда в Европе уже были университеты, у нас... Мы освоили европейский лексикон: свобода, демократия, но пока это только слова.

Хотя я считаю, что общество, что русское, что белорусское, гораздо более подвижное. То есть, когда я разговариваю с людьми, мне кажется, что они умнее наших правителей. Они ездят, они смотрят на чужую жизнь, все понимают, но это понимание - оно существует как-то отдельно, ни во что не выливается. Душа трудится, а разум спит. Все видят, а выбирают Лукашенко, чтобы "хуже не было". Загадочные вещи какие-то происходят. Я завидую Диме Быкову, Виктору Пелевину, которые на все имеют ответы. У меня их нет.

Хранительница голосов

Светлана Алексиевич, дочь сельских учителей из белорусской деревни, стала писателем, собирающим голоса обычных людей. Десятки тысяч рассказов о пережитом превратились в книги: "У войны не женское лицо" (1983), "Цинковые мальчики" (1989), "Чернобыльская молитва" (1990), "Последние свидетели" (2004), "Время секонд-хенд" (2013). Эти произведения изданы в 19 странах мира, по ним поставлены спектакли. Светлана Алексиевич - автор сценариев более 20 документальных фильмов и лауреат многочисленных международных премий.

Мы вошли в общее время и там потерялись, мы не представляем в нем той уникальности, которая была, пока мы оставались за железным занавесом

Россия. Белоруссия > СМИ, ИТ > mn.ru, 24 октября 2013 > № 948810 Светлана Алексиевич


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter