Всего новостей: 2553970, выбрано 14 за 0.007 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Павленко Сергей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыФинансы, банкиАрмия, полициявсе
Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 9 августа 2016 > № 1853004 Сергей Павленко

Необходимый майор. Давление власти тормозит бизнес, но иногда стимулирует деловую активность

Сергей Павленко

экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора

Население России стареет, предпринимательский класс стареет быстрее. Одно из последствий процесса старения — потеря драйва, снижение аппетита к риску. Но инфляция и получатель административной ренты могут поддерживать активность предпринимателя

Насколько мне известно, некоторые читатели Forbes живут с ощущением приближения «конца времен» — мол, Россия входит в свой fin de siècle и привычная экономическая активность теряет смысл. Конечно, жизнь бессмысленна сама по себе. Но в какие-то особые для отдельной страны периоды ощущение бессмысленности превращается из личностной проблемы в значимый институциональный фактор. Даже то, что покупательная способность населения падает и курсовой шок не вполне преодолен, не столь важно, особенно с учетом текущей адаптации. Ожидаемая многолетняя стагнация экономики, плавно дополняемая демографическим кризисом и изменением этноконфессионального облика страны, тоже не катастрофа.

То, к чему можно приспособиться по ходу дела, перестает быть катастрофой и становится банальностью. В этой банальности все и дело. Потеря предпринимательским классом ощущения динамики настоящего и видения будущего делает бессмысленными активные действия. Отчасти это связано с меняющейся демографической структурой предпринимательского класса. Население России само по себе стареет, предпринимательский класс стареет быстрее. Потеря драйва — одно из последствий процесса старения социальной группы. Потеря драйва — это снижение аппетита к риску, уменьшение склонности к инновациям, потеря готовности менять сферу деятельности и место жительства. В конце концов, это переход к стратегии «пора начинать жить спокойно и размеренно».

В макроэкономическом измерении это означает снижение инвестиционной активности, стабилизацию сложившейся структуры производства, снижение личного потребления. Разумеется, в этом есть и положительные стороны. Например, больший фокус на увеличение производительности труда, повышение качества не только потребления, но и жизни. Однако это важно скорее для индивида. Экономика же ухудшает свои позиции не только с точки зрения международной конкуренции, но и возможности преодоления проблем, порождаемых приближением демографической ямы. Российская экономика при современном состоянии предпринимательского класса не выдержит ситуации «один работающий на одного пенсионера». Российское же общество не выдержит ситуации «пенсионеров нет вообще, все работают».

Механизм прост — вы оказываетесь в ситуации, когда постоянно недостает денег. Они будут либо обесцениваться инфляцией, либо отбираться получателем ренты. Таким образом, чтобы оставаться на месте, приходится бежать

Но не все так безнадежно. Наша социально-экономическая система обладает специфическими институтами, не позволяющими экзистенциальной тоске трансформироваться в падение экономической активности. Эти институты — сотрудники разного рода правоохранительных, надзорных, контрольных и иных властных органов. Парадокс, но в случае осознания экзистенциальной бессмысленности бизнеса, поддерживать активность предпринимателя могут инфляция и получатель административной ренты.

Механизм прост — вы оказываетесь в ситуации, когда постоянно недостает денег. Они будут либо обесцениваться инфляцией, либо отбираться получателем ренты. Таким образом, чтобы оставаться на месте, приходится бежать. Фактор инфляции постепенно теряет вес. Политика Банка России приводит к тому, что уже со второй половины 2016 года уровень инфляции в годовом выражении уходит ниже 10%. При низкой инфляции и все еще высоких ставках банковского кредита расширение бизнеса не выглядит однозначным решением. Именно поэтому возрастает значимость «фактора майора».

Изъятие административной ренты правоохранительными и контрольно-надзорными органами считается фактором, сдерживающим деловую активность. Однако в современной российской ситуации тот же фактор можно рассматривать как ограничивающий вероятное сворачивание деловой активности. Поэтому, как это ни странно, можно назвать внутренне противоречивыми попытки прогрессивных российских ученых-экономистов начать новый виток реформ с ограничения вмешательства силовиков и контролеров в дела бизнеса. В среднесрочной перспективе это действительно способно сыграть положительную роль, но в краткосрочной (при неизменности прочих социально-политических и социально-экономических факторов, в том числе отсутствии валютного контроля) — вероятно, поспособствует экономическому спаду.

Нет ничего необычного в выборе между плохим и очень плохим. Проблема в том, что он делается в контексте ожидания ужасного.

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 9 августа 2016 > № 1853004 Сергей Павленко


Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 1 июня 2016 > № 1793688 Сергей Павленко

Полицейский и жандарм: создание Нацгвардии хорошо вписывается в российскую правоохранительную систему

Сергей Павленко

экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора

Государство сегодня тратит больше средств на борьбу с «беспорядками», чем с уголовными преступлениями. При таких приоритетах создание Национальной гвардии не привносит почти ничего нового

Некоторые читатели Forbes, как известно, обеспокоены возможными социально-политическими последствиями экономического кризиса. Грубо говоря, опасаются массовых беспорядков, перерастающих в хаос и революцию. Типа «закрывайте етажи, нынче будут грабежи».

Но опасаться нет нужды. Правоохранительная система РФ предназначена именно для того, чтобы не допустить такого развития событий.

В любом государстве правоохранительная система условно может быть разделена на «полицию» и «жандармерию». «Полиция» предназначена для борьбы с общеуголовной преступностью (включая покушения на частную собственность), «жандармерия» — для борьбы с массовыми беспорядками (во всех смыслах, включая покушения на конституционные основы и социальную стабильность). Соотношение между «полицией» и «жандармерией» — это, собственно, основная характеристика государственной политики в этой сфере.

Российские ученые под руководством профессора Высшей школы экономики Леонида Косалса проанализировали приоритеты властей в части финансирования правоохранительной деятельности в 2008–2015 годах. Получилось, что основные расходы направлялись на поддержку социальной стабильности. Возможно, в ущерб борьбе с уголовной преступностью.

Наиболее показательна структура расходов МВД. Выполняющие чисто полицейские функции структуры (патрульно-постовая служба, оперативно-следственный состав и пр.) получали только четверть общего финансирования. Остальное доставалось внутренним войскам, так называемым милицейским полкам и ОМОНу.

Если рассматривать структуру всех расходов на обеспечение общественной безопасности и правопорядка, то можно выделить два блока ведомств, осуществляющих эти функции (за рамки исследования выведены расходы на судебную систему, органы юстиции, прокуратуры и Следственного комитета).

Органы противодействия общеуголовной преступности — это, помимо «полицейской» части МВД, еще и Роснаркоконтроль, а конституционный строй защищают внутренние войска, милицейские полки, ФСБ и ФСО. В этом случае структура расходов также была смещена в сторону обеспечения стабильности.

Более того, это смещение становится все более очевидным начиная с 2012 года — если в 2008–2011 годах среднегодовая доля расходов ведомств на обеспечение общественной стабильности была на уровне 72%, то в 2012–2015 годах она поднялась до 86%.

Естественно, правоохранительная деятельность государства не ограничивается только активностью правоохранительных органов. К расходам на правоохрану можно отнести средства, которые тратят другие ведомства в рамках своих целевых программ. Эти средства условно можно разделить на координируемые (если правоохранительные ведомства есть среди координаторов программы) и косвенно управляемые (когда расходы так или иначе содействуют правоохране).

В первом случае общее соотношение расходов на борьбу с преступностью и на противодействие покушениям на социальную стабильность практически не изменяется — в 2008–2011 годах это 73%, в 2012–2015 годах — 86%. Но если учитывать более широкий круг программ, то доля расходов на поддержку стабильности несколько снижается — до 67% в 2008–2011 годах и до 81% в 2011-2012 годах.

При таких приоритетах создание Национальной гвардии не привносит почти ничего нового. Хотя есть интересные детали. Например, передача ОМОНов и СОБРов из полиции в Нацгвардию. Трудно представить межведомственную координацию для привлечения бойцов СОБРа к задержанию участников спонтанных перестрелок в московских кафе.

Передача разрешительно-лицензионной службы из МВД в гвардию должна, видимо, означать, что оружие на руках у населения (а это примерно полтора миллиона стволов «огнестрела») рассматривается уже не как предпосылка для пьяной стрельбы с балкона, а как потенциальный арсенал городской герильи.

Плохо, что «полицейский» блок понесет ущерб. В середине 2000-х именно выведение миграционной службы и наркоконтроля из структуры МВД позволило повысить эффективность работы этих ведомств. Сейчас достигнутое под вопросом — и это на фоне миграционного кризиса и наркоэпидемии. Очевидно, российские власти в первую очередь нацелены на сохранение социальной стабильности.

Если к этому добавить расходы, направляемые ради обеспечения социальной стабильности на федеральные телеканалы, картина становится просто блестящей. Рябчиков и ананасы кушать можно практически спокойно.

Правда, контроль за стабильностью достигается за счет сдерживания уголовной преступности. Так что со все возрастающей вероятностью рябчика у вас могут банально украсть. Возможно, даже с ущербом для вашего здоровья.

Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 1 июня 2016 > № 1793688 Сергей Павленко


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 5 марта 2016 > № 1676550 Сергей Павленко

Можно резать: как спасти бюджет от кризиса

Сергей Павленко

экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора

Сокращение расходов российского бюджета даже на 25% не вызовет потрясений

Обсуждение антикризисных мер должно было стать основной темой 2016 года. Влияние такого обсуждения на экономическую политику (и тем более на экономическую реальность) пока не очевидно, но ведь и отчаиваться не нужно.

Уже стали общим местом рассуждения о том, что от собственно экономической политики тренд развития российской экономики не зависит. Причины этого тоже объявлены — высокая зависимость от динамики мировых цен на сырье (при полной независимости этой динамики от России), определяющее влияние на экономику политических факторов, таких как отсутствие гарантий прав собственности и набор институтов, сотрудники которых эту собственность готовы радостно экспроприировать. Ну и санкции вкупе с «самосанкциями».

Экономисты, близкие к власти, считают, что российские власти не сделали в 2014–2015 годах серьезных ошибок. Эти выводы рождают некоторое облегчение, но тут же и озабоченность: если признанные верными действия не привели к оздоровлению, то какие еще неошибочные меры нужны? Может ли это быть тот же набор мер, но реализуемый с большей энергией и масштабностью?

В этом отношении интересной является идея сокращения расходов федерального бюджета.

Попытки — в основном в форме разговоров — сократить расходы бюджета происходили начиная с 2008 года. Естественно, никакого значимого влияния на макрофинансы это не оказало. Более того, такие попытки по сути противоречили общей концепции антикризисной программы образца 2008 года — увеличить расходы домохозяйств за счет увеличения пенсий и заработной платы, смягчить ограничения на потребительское кредитование. В тех обстоятельствах сокращение расходов рассматривалось скорее как элемент программы повышения эффективности бюджетного процесса. То есть гипотеза «в эффективно работающей государственной машине не нужно будет столько госслужащих» легким движением руки трансформировалась в постулат «сокращение численности занятых является признаком роста эффективности» (а отсюда уже недалеко и до «является способом»).

Весной 2014 года сокращение бюджетных расходов на 10% стало обсуждаться как мера по обеспечению сбалансированности федерального бюджета. Естественно, возникла тема избирательности сокращения тех или иных направлений. Позиция Минфина была в принципе единственно верной: пускай министерства сами внутри себя разбираются, что там им нужнее, и в соответствии с внутренними приоритетами распределяют тяжесть секвестра. Главное, чтобы в целом выходила требуемая сумма.

Была озвучена и альтернативная точка зрения: существуют некие общественно значимые приоритеты, которые хорошо известны депутатам Госдумы, руководителям надзорных организаций и примкнувшим к ним ученым-финансистам. И именно этот триумвират заявил о готовности определять пропорции сокращения бюджетных статей.

Конечно, цивилизованный лоббизм — это хорошо. Но в период кризиса вопрос о власти (а монополия на бюджет — это наряду с монополией на насилие и есть власть как таковая) становится основным, отодвигая на второй план текущую лоббистскую суету.

Однако в январе 2015 года стало уже не до деталей. Секвестр объявлен одной из важнейших стабилизационных мер (вторая — приватизация, но тут смеяться даже неприлично). И оказалось, что картина даже и неплохая — сокращение расходов бюджета на 10% (по мнению финансовых властей) практически полностью решает проблему сбалансированности бюджета при текущих ценах на нефть.

Исходя из представлений автора этой колонки о состоянии бюджетного процесса, сокращение расходов и на 25% вполне реалистично. Для федеральных целевых программ этот показатель может быть даже выше — до 30%. Реальной экономике намного хуже не станет. Если же сокращения будут не одномоментны, а, скажем, произойдут в течение двух лет, то никакой особой напряженности они не вызовут.

Так что у экономических властей есть не только программа, но и работающий инструмент. Как минимум на ближайшие полтора года у властей есть ответ на вопрос «что делать?». Правда, такое решение не оставляет поля для маневра. Сбалансированный бюджет не позволит финансировать изменение структуры российской экономики — процесс пойдет сам по себе, за счет преимущественно частных инвестиций. В принципе это тоже неплохо, но только в случае притока значимых объемов иностранных инвестиций. Пока что такой приток блокируется политическими рисками и страновыми ограничениями. И поэтому без политических решений возможный экономический рост будет, скорее всего, не впечатляющим.

В общем, если кто-то из читателей Forbes «ожидал кровопролитиев», то, как обычно, все пошло не так.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 5 марта 2016 > № 1676550 Сергей Павленко


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 8 февраля 2016 > № 1642582 Сергей Павленко

Не умереть стоя: что спасет российскую экономику

Сергей Павленко

экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора

Текущая экономическая политика не может быть ничем иным, кроме как комплексом тактических антикризисных мер

Многие читатели Forbes убеждены, что экономические власти в Российской Федерации вместо «стратегии развития» реализуют «тактику выживания». И что так дальше нельзя.

На наш взгляд, альтернатива «или тактически выживать, или стратегически развиваться» ложная. Те, кто считает ее реальной, видимо, не вполне учитывают размер и структуру российской экономики, ее место в мире и, самое главное, мощь происходящих в мировой экономике сдвигов. Российская экономика в значительной своей части вовлечена в мировую торговлю. Поэтому ее состояние не в последнюю очередь определяется параметрами внешнеторгового оборота. Соответственно, ценовые колебания на мировых рынках оказывают на эти параметры существенное влияние.

При этом доля российской экономики в мировом ВВП незначительна и продолжает снижаться. Даже на сырьевых рынках, в том числе на рынках углеводородов, Россия не определяет объемных и ценовых трендов. В условиях относительно небольших колебаний рыночных показателей это не очень важно. В том случае, если цены и объемы спроса на российский экспорт растут (а на импорт — стабильны или снижаются), возникает даже ощущение «парения над рынками». Собственно, отсюда и возникали идеи «энергетического оружия» и «энергетической империи». Но когда колебания рынков переходят некоторую границу «безболезненной переносимости», наступает момент рефлексии.

Произошедшие сдвиги (и перспективная динамика) на рынках энергоносителей носят масштабный характер. Они дополняются аналогичными, хотя и меньшими по глубине изменениями на иных сырьевых рынках. Сила воздействия этих внешних шоков на российскую экономику велика. Частично внешние шоки могли бы быть смягчены внешним притоком капиталов, включая заимствования, но тут российским экономическим властям не повезло: политические страновые риски реализовались именно в самый неудачный момент. Поэтому «кавалерия не прискачет», внешние деньги не придут.

При таких масштабах шоков текущая экономическая политика не может быть ничем иным, кроме как комплексом тактических антикризисных мер. И если можно критиковать экономические власти, так скорее не за «отсутствие стратегического мышления», а за недостаточность и непоследовательность как раз экстренных тактических мер, за неспособность сопротивляться отраслевому и корпоративному лоббизму, от аграрного до инновационного, за недостаточную жесткость мер бюджетной экономии.

И это не вопрос года или полутора. С учетом перспективы сохранения высокого странового риска и приближающейся демографической ямы экономическая политика ближайших лет обречена на то, чтобы быть именно тактической.

Можно ли совмещать решение тактических задач и реализацию так называемых стратегий развития? Только в крайне ограниченном формате.

Финансовые ресурсы для этого ограниченны, радикальное изменение структуры бюджета (перераспределение средств с военных и полицейских расходов на образование и инфраструктуру) практически невозможно в силу политических ограничений. Рассуждения о быстром восстановлении доверия внутреннего инвестора за счет укрепления верховенства права перешли в область «паренья этакого», внешний инвестор будет блокирован страновыми рисками, перевешивающими все возможные нормы прибыли.

Естественно, скольжение вниз неприятно, хотя и лучше быстрого падения. Но попытка представить расширение инвестиций в «человеческий капитал» и инфраструктуру паллиативом «мелкому антикризисному шараханью» — это трата если не ресурсов, то времени.

Сейчас нужно переформатирование «тактики выживания» в программу приспособления к новым реальностям, переход экономического анализа к восприятию этой реальности как «новой нормальности».

Стабилизация российской экономики в рамках «новой нормальности» даже более важна, нежели попытки вернуть ее к докризисному состоянию. Сейчас такие попытки были бы бессмысленной тратой ресурсов.

И точно так же бессмысленной тратой ресурсов и времени стала бы попытка сейчас, до стабилизации экономики, начинать реализацию стратегий развития какой бы то ни было идеологической направленности. Призывы в стиле «не надо жить на коленях» в такой ситуации уже звучат как предложение умереть стоя.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 8 февраля 2016 > № 1642582 Сергей Павленко


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 30 ноября 2015 > № 1567489 Сергей Павленко

Инвесторы не придут: почему падение цен на нефть не заставит вкладывать в инновации

Сергей Павленко, экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора

Самым разумным было бы повременить с определением новых стратегических целей и написанием программ для достижения этих целей

Читатели Forbes должны помнить обоснования того, что нефть дешевле $100 за баррель просто невозможна. Жизнь показала, что эти обоснования немногого стоят. Сегодня уже другие (а иногда и те же самые) специалисты уверенно констатируют, что мировая экономика вступила в полосу низкого спроса на сырьевые товары и, как следствие, низких цен на энергоносители. Поскольку китайская экономика начинает «посадку», то и спрос на сырье должен снижаться не только в краткосрочной, но и в среднесрочной перспективе. Ведь в рамках такой логики в случае среднесрочного спада должна сворачиваться не только инвестиционная, но и потребительская активность в Китае. В рамках той же логики при снижении цен на нефть должна упасть инвестиционная привлекательность российского сырьевого сектора, что повлечет перераспределение инвестиций в сектор производства высокотехнологичных, инновационных товаров и услуг.

Стоит добавить, что высвобождающиеся в результате «посадки» китайской экономики инвестиционные ресурсы должны пойти (естественно, в рамках описываемой логики) в несырьевой сектор российской экономики. То есть краткосрочной задачей правительства является удержание более-менее приличных социально-экономических показателей до начала инвестиционного бума, а среднесрочной — недопущение перегрева экономики при росте несырьевого сектора. Словом, все будет хорошо, потому что сейчас все плохо.

Такая логика, безусловно, имеет право на существование. Хотя бы потому, что радует — а очень мало логических построений приносят радость в последнее время. Проблема, однако, в том, что как в самой схеме действия этого механизма экономического роста, так и за ее пределами есть детали, существенно изменяющие картинку.

Начнем с Китая. Пока не вполне ясно, как, собственно говоря, произойдет приостановка экономического роста? Будет ли при этом существенно изменяться структура китайского экспорта? Какова будет скорость таких изменений, их социальные последствия? Если на бирже можно зарабатывать не только на росте, но и на падении, почему это не может быть верным и для китайской экономики?

Есть еще и фактор Индии. Сопоставимая по размерам экономика, в которой для быстрого роста есть много предпосылок: более благоприятная по сравнению с китайской демографическая структура, не меньшая по размерам диаспора в развитых странах, готовая перенести компетенции в национальную экономику, и много чего еще. Не хватает двух вещей — стремления народа к обогащению и готовности власти провести реформы, освобождающие пространство для деловой инициативы масс. Однако и то и другое вполне возможно, и тогда рост Индии будет компенсировать китайское торможение и подогревать спрос на сырье, сталь и удобрения. Есть также и Африка, которая изготовилась к экономическому росту. Если индийский и африканский рост совпадут по времени, проблема китайской стагнации вообще уйдет из повестки дня. Так же как и проблема падения спроса на сырье.

С другой стороны, не факт, что из-за падения темпов роста Китая в мире появится много свободного капитала. И тем более неочевидно, что этот капитал будет (хоть отчасти) инвестирован в Россию. Если начнут расти Индия и Африка, они и предъявят спрос на инвестиции. Если нет, тогда предстоит оценить последствия общего спада деловой активности. Ведь известно, что в таких случаях капитал как раз с развивающихся рынков и уходит. В российском же случае это дополняется опасениями инвесторов относительно предсказуемости общей страновой ситуации.

И совсем с другой стороны. До сих пор неясно, как в условиях падения мирового спроса на сырье поведут себя цены на продовольствие. Динамика изменения цен на сырье и продовольствие в XXI веке демонстрирует, что корреляция между ними не является тесной. Но если продовольствие станет более выгодным объектом инвестиций, неочевидно, что ожидаемый переток капитала из энергетического и иного непродовольственного сырьевого сектора пойдет именно в высокотехнологичный сектор. В российских условиях скорее возникнет стремление инвестировать в агропром.

Ну и напоследок. Нефтяные цены в очередной раз продемонстрировали, что они в целом определяются глобальными экономическими трендами, но корреляция является тесной только на длинных (десятилетних) временных рядах. В краткосрочной перспективе цены подвержены сильным колебаниям. Собственно, это и представляет сейчас главную опасность как для российской экономики, так и для системы принятия стратегических решений. Для формулировки пользующейся доверием инвесторов стратегии отсутствуют базовые условия: предсказуемость мировых экономических трендов и доверие к российским институтам и властям. Сейчас самым разумным было бы повременить с определением новых стратегических целей и написанием программ для достижения этих целей.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 30 ноября 2015 > № 1567489 Сергей Павленко


Китай. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 9 ноября 2015 > № 1544848 Сергей Павленко

Когда кончится Китай: где России искать точки роста

Сергей Павленко, экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора

На новом историческом цикле Китай сконцентрируется на внутренних проблемах. Проблемы российской экономики к таковым не относятся

Некоторым читателям Forbes стало не до шуток, когда в Китае залихорадило фондовые рынки. На него возлагались надежды конформистской части российского истеблишмента после Крыма: переориентация на китайский рынок компенсирует все. Усложнен доступ к финансированию в западных банках? Пойдем в китайские. Сложности с экспортом? Компенсируем расширением поставок в Китай. Уходят западные инвесторы? Не беда, на их место придут китайские. И далее по списку, включая разговоры о взаимном «технологическом трансфере».

Действительность оказалась иной. Китайские инвестиции рекой в Россию не потекли, сырьевой экспорт тоже не продемонстрировал впечатляющего прироста. Но надежда сохранялась — как минимум на то, что рост в Китае ускорится, увеличив спрос на российские энергоносители, металл, химию.

В сознании истеблишмента боролись две стратегии: форсированной гос­поддержки (она же взаимная любовь) и органического роста. В рамках последнего не очень впечатляющие результаты первого этапа сближения рассматривались как несущественные — китайцам-де нужно время, чтобы привыкнуть к новой ситуации.

Но картина мира начала меняться не в лучшую сторону: Китай залихорадило, и дальнейшая траектория социально-экономического развития стала не такой уж определенной.

Неужели случилось страшное и сразу после нефти закончился Китай?

Само по себе снижение темпов роста не исключает получение Россией бенефиций. Можно преуспеть за счет увеличения своей доли, даже если пирог сокращается. Проблема в том, что пока нельзя уверенно определить, являются ли события в Китае коррекцией или это первая стадия системного кризиса, который приведет к превращению Китая из драйвера мирового роста в проблемное государство, своего рода «больного человека мира»?

Можно подобрать аргументы в пользу того, что Китай после небольшой пробуксовки и серьезной рефлексии возобновит рост за счет расширения внутреннего спроса. Но так же можно доказать, что начинается «схлопывание» Китая, которое в лучшем случае закончится жесткой посадкой с однозначными (будем надеяться) темпами падения ВВП в течение нескольких (будем надеяться) лет. При этом невозможно прогнозировать последствия того или иного развития событий для российской экономики. Действительно ли системный кризис Китая значительно ухудшит перспективы нашего роста? Действительно ли плавный переход Китая к новой модели экономики обеспечит рост в России? Наиболее вероятны два варианта развития событий:

• У Китая сохраняются резервы роста. Структурные, демографические и экологические проблемы очевидны, но именно поэтому руководство может выстраивать реалистичную программу реформ. Пространство для маневра пока есть: юань настолько переоценен, что плавная девальвация позволяет корректировать возможные провалы по другим направлениям. Однако переход к ориентации на внутренний спрос закономерно снизит спрос китайской экономики на инвестиционные продукты: на российский металл и, возможно, энергоносители. Китайская банковская система начнет переориентацию на внутреннего заемщика. Конечно, это идеализированная картина, и что-то может пойти иначе; о таких опасениях говорит излишне нервная реакция властей и инвесторов на коррекцию рынков. Но у Китая всегда остается надежда на предстоящий быстрый рост экономик Черной Африки, что поддержит спрос на китайскую продукцию. Такой сценарий означает, что Китай не сможет стать для России ни расширяющимся рынком сырья, ни источником стратегически значимых инвестиций. А останется тем же, чем и сейчас: серьезным партнером, но отнюдь не локомотивом роста. При этом сохранится иллюзия, что Китай вот-вот начнет программу сотрудничества, которая и вытащит Россию из кризиса. То есть будет потеряно время.

• Если в Китае начинается масштабный кризис, для нас возникает новая «новая реальность»: падение экспорта в Китай, отсутствие прироста инвестиций из Китая. Если это произойдет в ближайшее время, потери российской экономики могут быть и не так велики — конечно, если в противостоянии с Западом найдется политический выход. А иначе вполне возможен трагикомичный вариант с попыткой заместить «китайский локомотив» либо чем-то типа Индии или Бразилии (которым тоже грозят отрицательные темпы роста), либо «новыми локомотивчиками» типа Вьетнама и Индонезии. Но это — если потеря чувства реальности превзойдет возможные для ответственной элиты пределы.

Таким образом, риски исключительной ставки на Китай очевидно возрастают в краткосрочной перспективе и должны быть пересмотрены в среднесрочной. Очевидно, что при любом варианте развития на новом историческом цикле Китай сконцентрируется на внутренних проблемах. Проблемы российской экономики к таковым пока не относятся.

Китай. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 9 ноября 2015 > № 1544848 Сергей Павленко


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 25 августа 2015 > № 1542757 Сергей Павленко

Когда кризис безысходен

Греция: урок, а не проблема

С.Ю. Павленко – экономист, в 2004–2012 руководитель Росфиннадзора.

Резюме Самый важный греческий урок – понимание того, что в современной европейской стране возможно состояние безвыходного социально-экономического кризиса. Даже эффективно функционирующее государство едва ли справится с задачей оздоровления экономики.

История взаимоотношений Греции с Европейским союзом чрезвычайно интересна как эпопея человеческих амбиций, столкновения культур и личностей, социальных общностей и политических аффилиаций.

Греческий кризис значим для Российской Федерации, поскольку оказывает сейчас и, наверняка, окажет в будущем влияние на экономику Европы – ведущего торгового партнера России. Поэтому креативные кульбиты тов. Ципраса должны интересовать в Москве не только его симпатизантов.

Есть и другой аспект, пока остающийся «вне радара» – урок, который Греция преподносит российским властям, усиленно строящим новые интеграционные объединения на пространстве бывшего Советского Союза. Процессы одновременного построения Союзного государства России и Белоруссии, а также Евразийского экономического союза, идущие и без того небеспроблемно, в свете греческих событий нуждаются, на наш взгляд, в переосмыслении и переоценке.

Курсовая политика как замена структурных реформ

В последние два-три года неоднократно говорилось, что вхождение Греции в зону евро было фундаментальной ошибкой. Якобы именно вследствие неверной оценки рисков и преимуществ такого шага всеми участниками процесса принятия решений в ЕС, долговая проблема Греции не имеет некатастрофического решения.

Одна логика сменилась другой: первоначально именно присоединение Греции к зоне евро расценивалось как фактор уменьшения трансакционных издержек, что особенно важно для страны, значительная часть ВВП которой генерируется туристической индустрией. Кроме того, предполагалось, что если у греков не будет возможности решать текущие проблемы за счет инфляции, появится надежда, что они станут проводить структурные реформы и развивать экономику. Такая логика сработала лишь отчасти, и не только в Греции – Испания и Португалия, близкие ей по структуре ВВП, также испытали шок, который не могли быстро преодолеть, поскольку не контролировали обменный курс. Собственно, переход к единой валюте нигде на периферии старой Европы не создал достаточных предпосылок для структурных реформ.

Российские экономические власти, со своей стороны, демонстрировали другую крайность: стремление решать все (или почти все) экономические проблемы страны путем манипуляций с обменным курсом и порядком его установления. Есть проблема с несбалансированностью бюджета? Закрывается за счет девальвации. Не-нефтяной сектор неконкурентоспособен? Решаем проблему, девальвируя валюту. Развиваем сельское хозяйство, местный туризм и прочее – тоже за счет девальвации.

Нужно сказать, что не только Россия использовала девальвацию в качестве инструмента экономической политики, по такому же пути пошли страны Восточной Европы. Польша и Венгрия – самые очевидные примеры. Результаты можно оценить скорее как неоднозначные, однако ясно одно: там, где экономические власти пытались решить структурные и институциональные проблемы за счет девальвации (например, в Венгрии), эта политика не сработала. Изменение курса скорее породило инфляционный всплеск, который, в свою очередь, стал проблемой центральных банков. И, совершенно точно, девальвация не решила проблему неконкурентоспособности восточноевропейской промышленности.

Сама по себе девальвация, даже значительная, не стимулирует локальную экономику. Для этого надо вводить более жесткие ограничения на импорт товаров – такие как разного рода санкции и «авто-санкции», введенные в российском случае. Естественно, европейские страны лишены такого инструмента экономической политики, как закрытие внутреннего рынка, поэтому и эффективность манипуляций обменным курсом оказалась ограниченной.

Что произошло бы, будь в распоряжении греческого правительства такой инструмент? Скорее всего, девальвация условной драхмы не помогла бы существенно ослабить тяжесть внешней задолженности, а внутренние обязательства стали бы выполнимыми разве что в части пенсионных платежей. Промышленное производство вряд ли стало бы расти темпами, компенсирующими такой шок. Сельскохозяйственный экспорт не возрос бы существенно с учетом избыточности предложения на традиционном европейском рынке. Что касается туристического сектора, то возврат к необходимости конвертации евро в местную валюту заведомо сократил бы его возможные приобретения от установления выгодного курса.

В случае с российскими экономическими союзниками картина весьма разноплановая. До 2014 г. Белоруссия регулярно девальвировала национальную валюту, в то время как Казахстан скорее противодействовал чрезмерному усилению своих денег. Тем не менее, развернувшаяся девальвация российского рубля поставила их в одинаково сложное положение – ни та, ни другая страна не готовы абсорбировать инфляционные шоки в ситуации аналогичных изменений курса их валют.

Возможность выхода из единой валюты как позитивная альтернатива

Вторым интересным моментом греческой эпопеи стало обсуждение технологии выхода Греции из еврозоны и обзаведения собственной валютой. Выяснилось, что такой выход конструкторами зоны евро (и, шире, единой Европы) вообще не предусматривался. Отсутствие проработанных регламентов привело к появлению несколько сомнительных предложений – «устойчивых схем» перехода к драхме либо бивалютной системе с использованием различных комбинаций векселей, долговых расписок и прочих финансовых инструментов, характерных скорее для периодов крушения экономических систем. До сих пор приемлемого макроэкономически и реализуемого технически решения нет, но работа продолжается.

Для российских экономических властей это должно представлять интерес, поскольку переход в перспективе на единую валюту так или иначе обозначен и в ЕАЭС, а в Союзном государстве Москва неоднократно предлагала это сделать в самой ближайшей перспективе. В общем, прежде чем переходить на единую валюту с такими разными странами как Белоруссия (а тем более Армения и Киргизия), имеет смысл продумать технологию выхода.

Одним из вариантов рациональной реакции на сложность выхода из евро может стать введение в оборот вместо драхмы неких «частных денег», то есть платежных средств, эмитируемых не центральным банком, а иными организациями – например, консорциумом частных банков, региональными администрациями, либо даже частными лицами. В этом случае в стране появляется бивалютная система, но не возникает того, что принято называть национальной валютой; риски не возлагаются на государство, что должно успокоить иностранных держателей долговых инструментов, но часть внутреннего оборота (в первую очередь на субнациональном уровне) может некоторое время обслуживаться.

Позиция российских властей в отношении частных денег скорее отрицательна: регулярно звучат заявления о недопустимости использования иных, нежели рубль, платежных средств во внутреннем хозяйственном обороте. Более того, возникает судебная практика в связи с попытками использовать в качестве средства платежа расписки и иные частные долговые обязательства. С другой стороны, некоторые российские экономисты упорно призывают вернуться к золотому стандарту как «настоящим деньгам» – взамен «американских зеленых бумажек, которые не значат ничего».

В любом случае, не очень понятно, что делать, если эмиссию частных денег начнет локальный эмитент (банк или даже крупное предприятие) государств – партнеров РФ по интеграционным союзам. Игнорировать ли, то есть не допускать применения в расчетах с российскими юридическими лицами? Учитывать ли при исчислении монетарной базы союзников?

Проблема разноскоростного развития стран

Показывает ли греческий случай, что европейский проект выравнивания уровней развития провалился? Нет, скорее можно говорить о завышенности ожиданий быстрого сближения уровней развития. Изначально избран теоретически вполне правильный путь – создание возможностей для ускоренного экономического роста относительно отсталых стран европейского Юга за счет реализации крупных инфраструктурных проектов. Теоретически, такие проекты способствуют ускоренному росту экономики, практически же они нанесли огромный моральный ущерб, перекрывающий экономическую выгоду. Связанная с инфраструктурным строительством коррупция, деградация институтов власти (в том числе политических партий) способствовали тому, что первоначальный импульс к развитию сошел на нет уже в среднесрочной перспективе. Последовавшее снижение среднегодовых темпов экономического роста в странах Юга – не ситуативный спад, а результат углубившегося разрыва в качестве социальных институтов европейских Севера и Центра и европейского Юга.

«Европа регионов» и Российская Федерация

Одним из концептов строительства Новой Европы был упор на необходимости развития региональной компоненты системы управления. Предполагалось, что в результате возникнут дополнительные возможности для межрегионального сотрудничества между пограничными областями разных европейских стран. Это должно было решить несколько задач:

Уменьшить непроницаемость национальных границ, за счет чего уменьшалась бы и значимость национальных границ как таковых.

Создать новые регионы роста – приграничные регионы европейских стран в основном беднее центральных, поэтому эффект низкой базы заведомо облегчил бы осуществление рывка.

Нужно отметить, что концепция «Европы регионов» явно пришла в противоречие с идеей свободного экономического пространства Европы. Действительно, если движение капиталов и трудовых ресурсов перестает ограничиваться, то трансграничные проекты развития теряют демонстративную значимость и становятся просто проектами территориального развития с неэффективно выстроенной системой управления.

Передать на субнациональный уровень ответственность за реализацию программ социальной помощи и оказания общественных услуг.

По умолчанию предполагалось, что это усилит стимулы для отстающих регионов, и позволит центральным правительствам сократить трансферты из национальных бюджетов (всегда самый политически чувствительный параметр национальных бюджетов). Но результаты оказались иными: региональные власти вместо сокращения («рационализации») расходов увеличили заимствования и начали развивать девелоперский бизнес.

Центральные правительства еще хоть как-то пытались регулировать уровень заимствований на субнациональном уровне, но вот с девелопментом не справились. Кризис 2007 г. как в США, так и в Европе стал результатом сложного комплекса макро- и микроэкономических дисбалансов, однако именно перегретый рынок недвижимости послужил спусковым крючком общего системного обвала. Основные проблемы пришлись на долю Испании, Ирландии и Португалии, но и Греция не осталась в стороне. Пузырь на рынке недвижимости возник в основном за счет отсутствия должного банковского контроля за квазибанковскими институтами типа сберегательных касс в Испании, находящимися под патронатом региональных властей. Но нельзя недооценивать и вклад региональных программ развития, нацеленных на расширение налоговой базы (налог на недвижимость) и сопряженных с прямой коррупцией (то есть, обладающих еще и персональной привлекательностью). В Греции низкое качество регулирования и надзора проявилось и на национальном, и на субнациональном уровнях, что привело к существенно более тяжелым последствиям по сравнению, например, с Испанией.

В России идея расширения финансовой и, в целом, управленческой самостоятельности регионов обсуждается давно, причем параллельно с фактическим ее сокращением. Вплоть до последнего времени, тем не менее, федеральное правительство скорее стимулировало заимствования региональных и даже муниципальных бюджетов для покрытия сезонных разрывов. Однако эта схема перестала быть устойчивой после того, как начавшийся еще в 2011 г. рост дефицита региональных бюджетов дополнился ростом ставок по банковским кредитам в 2014 году. Более того, ряд регионов, заимствовавших в иностранной валюте – точнее, с привязкой к иностранной валюте – испытали дополнительный шок вследствие изменения обменного курса.

Партнеры России по интеграционным объединениям перенесли кризис региональных бюджетов гораздо более легко – в первую очередь за счет меньшей, нежели в РФ, дифференциации регионов по уровню экономического развития. Тем не менее, греческий опыт свидетельствует: расширение самостоятельности регионов возможно лишь тогда, когда есть уверенность в том, что качество управления на национальном уровне настолько хорошо, что позволит компенсировать провалы региональных властей.

Проблема выхода части союза

Евросоюз пока не является союзом в полной мере, и именно промежуточностью его сегодняшнего положения (монетарный союз, но фискальная самостоятельность) европейские эксперты объясняют невозможность быстрого преодоления кризисных явлений в еврозоне. Греческий кризис, особенно неопределенность самой возможности дальнейшего пребывания страны в зоне евро, просто приблизил развилку: должен возникнуть либо фискальный союз, либо механизм выхода/исключения стран из еврозоны.

Первое крайне сложно, поскольку фискальный суверенитет является базовым элементом современной европейской демократии, и даже частичный отказ от нее ставит под вопрос основы европейской жизни. Собственно, современная политическая система возникла под лозунгом «нет налогообложения без представительства» и в рамках вестфальской системы национального суверенитета.

Второе, будучи совершенно операциональной задачей, гораздо проще, но ставит под вопрос основу современной европейской политики: необратимость расширения ЕС и функций наднациональных органов. То есть, до греческого кризиса фискальный союз рассматривался как завершающая стадия интеграционного процесса (после унификации технических регламентов и управленческих практик), сейчас же концепция начинает меняться – фискальный союз выходит на первый план. Возможно, его формирование будет происходить в виде существенного расширения доли бюджета Европейской комиссии в консолидированных бюджетах европейских стран; возможно, оно будет сопровождаться и передачей дополнительных полномочий на наднациональный уровень (например, экологической проблематики).

В интеграционных процессах на постсоветском пространстве уровень монетарного союза пока не достигнут. Но даже таможенный союз России, Белоруссии и Казахстана продемонстрировал крайнюю сложность согласования интересов трех стран, а «интеграционные органы», по большому счету, не способны принять даже третьестепенное участие. Когда к процессу согласования присоединятся такие разнообразные экономики как киргизская, армянская, а то еще и таджикская, процесс вряд ли рационализируется и ускорится. Греческая история показывает, что текучие союзы могут быть гораздо устойчивее, нежели «забетонированная промежуточность».

Кризис и невозможность реформ

Пожалуй, самый важный урок греческого кризиса – понимание того, что в современной европейской стране возможно состояние безвыходного социально-экономического кризиса. Классические экономические и социальные теории, включая марксизм, постулируют неизбежность кризисов как способа разрешения накопившихся противоречий, и считают их элементом позитивного развития. После спада всегда начинается подъем. Собственно различия разных экономических школ заключаются в том, нужно ли корректировать цикл экономического развития, и насколько глубок может быть допустимый кризис. Условные социал-демократы считают, что кризисы надо сглаживать, условные либералы – что именно рецессия есть залог более быстрого последующего роста (в этом сходясь с марксистами).

Практика XX века показала, что продолжительность экономических циклов не всегда предсказуема и часто необъяснима. Например, американская экономика в конце XX – начале XXI веков находилась в стадии экономического роста неожиданно долго, порядка 15 лет – настолько долго, что успели возникнуть теории непрерывного роста.

В греческом случае наблюдается не просто продолжительный спад. В этом кризисе вообще не видно света в конце туннеля, он, судя по всему, может продолжаться сколь угодно долго (в современной экономике «бесконечно долго» означает примерно 15-20 лет). И при этом нельзя сказать, что Греция являет собой рухнувшее государство – нет, формальные институты власти и экономические структуры вполне очевидно функционируют. Греция – явно не Грузия времен Шеварднадзе, но ситуация хуже: функционирующее, пускай не вполне эффективно, государство не обеспечивает предпосылок для выхода из кризиса. Более того, неочевидно, что даже эффективно функционирующее государство может справиться с задачей оздоровления экономики. Пока все выглядит так, что для вывода греческой экономики из кризиса греческий суверенитет должен быть существенно ограничен, фактически – введено внешнее управление. Если для других стран Европы это некая культурно-интеграционная и довольно отдаленная перспектива, то для Греции – вопрос самого ближайшего времени.

Хороший повод для размышления российским элитам. Не в смысле внешнего управления, а в плане преодолимости кризисов. Двигающаяся по спирали вниз российская экономика, видимо, может быть стабилизирована в перспективе трех–пяти лет, но как она выдержит демографический и пенсионный спад, который развернется сразу после этого?

Это также и повод для размышления для правящих слоев интегрируемых постсоветских государств: смогут ли социальные структуры их обществ, вынесшие острые кризисы 1991, 1998 и 2008 гг., выдержать затяжную рецессию без очевидных перспектив грядущего экономического роста?

Греция, в частности, демонстрирует, что решать глубокие структурные проблемы за счет трудовых мигрантов не удается. Более того, с какого-то момента мигранты из решения становятся проблемой. Помимо снижения положительного вклада в экономику (это только на начальном этапе мигранты платят налоги, но не получают социальных трансфертов, затем ситуация меняется), миграционное давление актуализирует, казалось бы, решенную Великой французской революцией проблему соотношения гражданина и налогоплательщика. Принцип «нет налогообложения без представительства» – он же должен продолжать работать? Движение к представительству можно несколько задержать искусственными ограничениями, но именно временность подобных мер порождает глубокую фрустрацию в европейских обществах, в греческом случае (да и в испанском, пожалуй, тоже) приводящую к росту ультраправых и ультралевых настроений.

Конечно, для интегрируемых стран постсоветского пространства проблема миграционного давления пока существует, в основном, на экономическом уровне (то есть на уровне «давайте подсчитаем, насколько экономически выгодно привлекать мигрантов»), но это скорее потому, что само политическое представительство в этих странах ограничено даже для коренного населения. Как минимум, для двух стран, Белоруссии и России, демографический кризис станет моментом истины – и неясно, каким политическим трансформациям он может привести.

При этом следует иметь в виду, что, хотя экономический кризис в Греции и привел к поляризации политических настроений, как правые, так и левые партийно-политические структуры существовали и ранее. Что же касается политической конфигурации интегрируемых постсоветских стран, то она, за исключением, возможно, Армении, отличается не просто доминированием – монополизмом одной правящей политической организации. Она демонстрирует элементы центристской идеологии, причем не для того, чтобы ее реализовывать, а чтобы обеспечивать комфортное сосуществование дезактивированных левых и правых в рамках контролируемой квази-политической системы

Но хватит ли у правящих элит умения для декомпозиции монополистических политических структур в условиях нарастающего системного кризиса? Например, КПСС в аналогичных условиях так и не смогла разделиться на «условно социал-демократов» и «условно консерваторов» – она просто рухнула.

Естественно, это вовсе не вопрос того, что вообще устойчивее – сильные ультра при слабом центре или же сильный центр при практически полном отсутствии оппозиции. Речь о том, в какой политической конфигурации здравомыслящая часть элит, способная к эффективному управлению страной, может сформулировать и реализовать программу действий, позволяющую если не вывести страну из кризиса, то, по крайней мере, не допустить затягивания катастрофы до бесконечности. Греческий пример показывает, что на определенном этапе социально-экономического кризиса возможность такого позитивного развития тает даже в развитых демократиях.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 25 августа 2015 > № 1542757 Сергей Павленко


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 23 марта 2015 > № 1323177 Сергей Павленко

Апология Минфина: в чем прав Антон Силуанов

Сергей Павленко

экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора

Секвестр бюджета — не слишком креативное, но хорошее решение

Некоторые читатели журнала Forbes считают министра финансов Российской Федерации, мягко говоря, «не Спинозой». Должен заметить, что такой негативизм не вполне оправдан.

Действительно, министр финансов чуть ли не единственный член правительства, который не занимается высокими искусствами. Он не пишет стихов, не рисует картин. Такое впечатление, что даже в детском саду он не лепил осликов из пластилина. Но художественная ограниченность может быть причиной здравого подхода к экономической политике.

В чем, собственно, предмет сегодняшних дискуссий? В том, нужно ли ожидать положительного воздействия на российскую экономику стандартных контрциклических мер и в первую очередь — увеличения бюджетных расходов на инфраструктурные проекты и рефинансирование банков. Или нужно, наоборот, сокращать бюджетные расходы — как минимум для того, чтобы не повышать налоги? Или же надо сформировать сбалансированный подход — сокращать прямые бюджетные расходы, но сэкономленные средства (или часть сэкономленных средств) направлять на опять же инфраструктурные проекты?

Экономическая теория говорит, что эти варианты возможны, но особенно хорош креативно сбалансированный. Российская практика свидетельствует, что именно инфраструктурные проекты — проблема, а не решение проблемы. Действительно, проектно-сметная стоимость систематически завышается. Можно дискутировать, на 20%, 30% или 40%, но это уже детали. Куда же девается «дельта»?

В том случае, если в стране благоприятный инвестиционный климат, собственность гарантирована и с коррупцией никто не борется, эти деньги инвестируются в стране.

Если норма прибыли при инвестиции велика — реинвестируются в стране даже с неполными гарантиями прав собственности. Таким образом, бюджетные инвестиции распределяются не оптимально, но полностью в национальной экономике.

Собственно, не было бы и проблемы (кроме, естественно, неоптимальности), если бы не отток капитала. В том случае, если экономические агенты, получившие доступ к бюджетным ресурсам, могут вывозить капитал, картина резко меняется. В этой ситуации реципиент средств в рамках инфраструктурных проектов исходит из того, каким административным ресурсом он обладает, чтобы сохранить (и реинвестировать) присвоенные средства. Если сохранить не способен — экспортирует капитал в юрисдикции с правовой защитой собственности, если способен — продолжает участвовать в освоении средств инфраструктурных объектов.

Это все, в общем, не открытие. Правительство Российской Федерации даже пытается что-то с этим сделать. Так, еще в прошлом году было принято постановление о создании системы уполномоченных банков, которые должны осуществлять «банковский надзор» за средствами, направляемыми на крупные инфраструктурные проекты. Сами эти проекты (уже согласно другому постановлению) должны проходить технологический аудит. Как обычно, сделано все возможное, но это «все» не работает.

В современных российских условиях для того, чтобы увеличение расходов бюджета на инфраструктурные проекты поддержало экономический рост, нужно либо ввести жесткий режим валютного контроля, либо гарантировать права собственности реципиентов этих средств. Однако валютный контроль не только пока что неприемлем политически, но и невозможен технически. Гарантии же прав собственности, как показывает дело «Башнефти», уже не распространяются даже на крупные бизнес-структуры.

Поэтому увеличение бюджетных расходов на инфраструктуру — плохой метод борьбы с кризисом.

Более того, это метод, генерирующий дополнительный спрос на валютном рынке, что сейчас вообще нехорошо. При этом политика балансирования растущих расходов на инфраструктуру путем сокращения иных статей бюджета еще хуже. В этом случае сокращается потребительский спрос, но инвестиционный спрос возрастает отнюдь не в той же мере.

У некоторых читателей журнала Forbes возникла смелая гипотеза, что реальным инструментом валютного контроля могут стать санкции, введенные против группы российских граждан в 2014 году. Предполагалось, что эти граждане не смогут более экспортировать средства за рубеж. В случае же расширения санкционного списка до всех участников освоения бюджетных средств (ну или сужения списка допущенных к инвестконтрактам до «санкционного») возможность вывода средств в иные юрисдикции перестает быть значимым фактором. К сожалению, эта гипотеза не нашла подтверждения — отток капитала из Российской Федерации не снижается.

Санкции не стали реальным барьером для бегства капитала. Так что сегодня хороши скорее простые, не слишком креативные решения — типа равномерного секвестра расходных обязательств федерального бюджета. И поэтому министр финансов по жизни прав.

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 23 марта 2015 > № 1323177 Сергей Павленко


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 16 марта 2015 > № 1315527 Сергей Павленко

Пусть течет: почему не нужно ограничивать бегство капитала

Сергей Павленко

экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора

Валютный контроль нельзя считать эффективным инструментом экономической политики

Некоторые читатели Forbes опасаются введения валютного контроля. Мол, власти попытаются таким образом ограничить отток валюты из российской экономики и тем самым изменить параметры платежного баланса. Якобы так можно ослабить избыточное давление на курс рубля, причем политически наименее болезненным способом.

Но это вряд ли случится. Исследования показывают, что валютный контроль (собственно, в основном это контроль за перемещением капитала) нельзя считать эффективным инструментом экономической политики (см. A. Fernandez, A. Rebucci, M. Uribe. Are capital controls prudential? An empirical investigation. NBER, WP 19671).

Конечно, время от времени произносятся слова о том, что какой-то контроль за движением капиталов необходим. И что он оправдан и политически — как ограничение перемещения общественного богатства в другие юрисдикции без согласия общества (в лице, конечно же, его лучших представителей), и экономически — как инструмент либо «тонкой настройки», либо «антикризисной политики». Дискуссия захватывает морально-философские аспекты, в том числе соотношение частной собственности / частных интересов и общественного блага (также выраженного не всегда понятно кем).

Некоторые аспекты дискуссии ясны давно. Действительно, перемещение значительных объемов капитала вносит дополнительное напряжение в сложившуюся структуру национальных финансов, и национальные власти могут от этого испытывать дискомфорт.

Долгое время МВФ пытался объяснять, что как свободная торговля для всех национальных экономик в целом лучше торговых ограничений, так и свободное движение капитала способствует развитию, но потом согласился, что да, иногда можно и поконтролировать. То есть вообще вредно, время от времени можно, а иногда даже и полезно — в качестве инструмента, позволяющего купировать напряжения, порождаемые массированными перетоками капитала. Такая логика порождена тем, что объемы перемещаемого капитала в последние 20–25 лет существенно возросли, скорость перемещения увеличилась. Национальные финансовые системы не могут уже безболезненно абсорбировать шоки притока или оттока средств, измерять которые нужно в процентах ВВП.

Проблема в том, что за последние 20–25 лет скорость принятия экономических решений правительствами не увеличилась так, как выросла скорость перемещения капитала.

Сказывается и переход к демократическим режимам (в первую очередь к парламентским, где решения принимаются не быстро), сказывается и внутренняя логика авторитарных режимов (концентрация права принятия значимых решений влечет необходимость жесткой приоритезации проблем — и не всегда проблема притока/оттока капитала рассматривается как первоочередная).

Есть и еще один фактор — базовый, на наш взгляд. Это обычная бытовая жадность. В теории ясно, что нужно сдерживать шоковые притоки капитала (как инвестиции, так и доходы от экспорта), чтобы не допускать избыточного давления на курс.

Жадность (в сочетании с глупостью) говорит иное: надо брать, пока дают.

Конечно, стерилизация избыточных средств в суверенных фондах позволяет частично решать задачу защиты национальной валюты, но допускается национальными властями скорее как компромисс («хоть и не тратим сейчас, но пригодится на черный день»). Хуже в этом смысле дело обстоит с политикой в отношении оттоков капитала. С одной стороны, массированный отток также порождает шоковое давление на курс, с другой — ограничения на вывод капитала создают плохую историю страны, что подрывает доверие к национальным властям и впоследствии может затруднить заимствования за рубежом. При этом авторитарным режимам сложнее снизить риски путем смены правительства, не на кого свалить вину и сказать: ну сейчас же совсем другие люди, им-то можно довериться. Так что решение не вводить ограничений в момент оттока, конечно, гораздо более тяжелое, чем введение ограничений на приток.

Андрес Фернандес с коллегами показывают, что с 1995 по 2011 год правительства в основном реагировали на избыточные (в смысле давления на курс) перетоки капитала, так сказать, неортодоксально — не вводили ограничений на эксцессивные притоки и пытались (не очень успешно) вводить ограничения на отток.

Так что отказ российских властей от введения валютного контроля выглядит разумно: в среднесрочной перспективе это создало бы больше проблем, чем решило бы в краткосрочной.

Разумно это и с точки зрения исполнимости. Автор, как бывший руководитель организации, вместе с ЦБ осуществляющей надзор за исполнением законодательства о валютном контроле, может сообщить читателям, что есть достаточное количество способов это законодательство обойти. Так что не надо позориться и вводить ограничения, которые не только не нужны, но и просто не могут быть реализованы.

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 16 марта 2015 > № 1315527 Сергей Павленко


Россия. Китай > Финансы, банки > forbes.ru, 2 октября 2014 > № 1189868 Сергей Павленко

Валютная стена: к чему приведет транзит китайских денег через Россию

Сергей Павленко

экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора

На российском рынке происходят изменения, неминуемо ведущие к пересмотру режима валютного контроля

Российские финансовые власти всегда проводили либеральную политику в части валютного контроля. Ограничения на перемещения капитала были в основном сняты еще в начале 2000-х, в том числе фактически и требование о возврате валюты от экспортных сделок. Следует заметить, что ни Китай, ни Индия, ни основные развивающиеся экономики Латинской Америки и Азии и близко не подошли к такому уровню либерализма.

Либеральный валютный режим был инструментом развития — пожалуй, одним из основных работающих факторов инвестиционной привлекательности России. Действительно, если инвестор не может надеяться на справедливое и исполняемое судебное решение, то основным фактором становится скорость, с которой можно вывести с российского рынка заработанное. 

Либеральность валютного режима компенсировала неэффективность судебной системы, но не только. Возможность практически мгновенной репатриации прибыли способствовала снижению амплитуды колебаний притока краткосрочного капитала — то есть решала, пусть и не до конца, задачу, ради которой другие развивающиеся экономики сохраняли валютный контроль. Да и россияне чувствовали себя поспокойнее в условиях, когда между решением «сливаться» и окончанием перевода средств времени проходило меньше, чем нужно для доставки пиццы на дом (ну или ордера на обыск — в офис).

Но эта милая картинка в прошлом. На российском рынке происходят изменения, неминуемо ведущие к пересмотру режима валютного контроля.

Потихоньку исчерпывается стандартный западный инвестор, на смену ему приходит инвестор восточный, а конкретно — китайский.

Проблема китайского инвестора в том, что денег у него много, но мало возможностей инвестирования (естественно, помимо инвестиций, направляемых партийно-государственным руководством). В самом Китае основным объектом инвестирования становится недвижимость. Поэтому опасность возникновения пузыря на рынке — вечный кошмар китайских властей. Для охлаждения инвестиционного бума экспорт капитала в Россию вполне подходит.

Но будет ли китайский капитал инвестироваться именно в Россию? И что произойдет с доходами, генерируемыми этими инвестициями?

У автора этой колонки есть смутное подозрение, что российская экономика в данном случае будет выполнять скорее транзитную роль, поскольку даже в условиях санкций дает уникальные возможности по переводу средств во вполне себе приличные рыночные активы. Европейские или американские — не суть, главное — приличные.

При этом следует понимать, что «российский транзит» не может быть полностью перекрыт монетарными властями. Вся история незаконного экспорта собственно российского капитала последних десяти лет показывает, что российские власти не могут эффективно перекрыть каналы вывода средств даже по простым схемам. А ведь помимо операций на фондовом рынке существуют и другие, пока не задействованные, каналы.

То есть российскому бизнесу есть что предложить китайским друзьям. Ну и другим инвесторам из стран с ограничениями валютных режимов. В этой ситуации российским властям придется делать выбор. Либо согласиться с тем, что бизнес-модель заключается в обеспечении транзита средств китайских инвесторов на рынки Европы и США, либо попытаться по возможности перекрыть транзит, с тем чтобы обеспечить замещение ушедшего западного капитала. Но даже ограниченное повышение трансакционных издержек при транзите невозможно без резкого ограничения на движение валюты как минимум по капитальным счетам, а скорее всего — вообще.

Суммируя, можем предполагать, что приток в Россию китайских денег существенно трансформирует модель российской финансовой системы. Либо она станет транзитной, либо будет введен более жесткий режим валютного контроля. Естественно, изложенное выше верно в том случае, если Китай сохранит в течение некоторого времени действующие валютные ограничения.

Если же проведет либерализацию валютных режимов — тогда хуже. Тогда китайских денег в России, скорее всего, не будет.

Как минимум в объемах, способных компенсировать отток европейского и американского капитала или хотя бы дать подкормиться отощавшим российским банкирам.

Россия. Китай > Финансы, банки > forbes.ru, 2 октября 2014 > № 1189868 Сергей Павленко


Россия. ДФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 8 апреля 2014 > № 1048620 Сергей Павленко

Яйцо в ларце: почему развивать Кавказ проще, чем Дальний Восток

Сергей Павленко

экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора

Планы развития восточных окраин России далеки от реальных условий жизни там, а грандиозный проект развития региона обойдется гораздо дороже аналогичной программы на Кавказе

В последнее время в Москве стало модным прирастать не только Сибирью, но и Дальним Востоком. Якобы именно там то самое яйцо в ларце — будущее благосостояние России. Похоже, предполагается начать грандиозный национальный проект развития, не закончив предыдущего — проекта развития Северного Кавказа. Но Дальний Восток — это даже не второй Кавказ. Это обойдется дороже. Да, дальневосточники не танцуют на Манежной — у них нет национальных танцев. На этом отличия заканчиваются.

Сейчас собственно Дальний Восток, то есть то, что расположено к востоку от Байкала, является классической транзитной зоной. Добываемые в Сибири полезные ископаемые, а также уральская и сибирская металлопродукция провозятся по Транссибу, грузятся в дальневосточных портах и перевозятся местными пароходствами потребителям в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

РЖД является самым крупным работодателем и налогоплательщиком Дальнего Востока. Если добавить порты и пароходства — вот, собственно, и почти все легальное производство.

Экономика Северного Кавказа диверсифицирована гораздо больше.

Дотации из бюджета, направляемые на Дальний Восток, уже сейчас превосходят дотации для Северного Кавказа. Стимулирование развития заведомо увеличит денежные потоки. Но на что пойдут эти средства?

Да, есть проект создания металлургического кластера в Амурской области. Проект базируется на двух допущениях — что электроэнергия новых ГЭС (которые еще надо построить) будет дешевой и что Китай по-прежнему будет предъявлять растущий спрос на металл. И то и другое неочевидно, но планы строительства ГЭС вступили в стадию реализации, как и планы строительства второго БАМа. С проектами добычи полезных ископаемых в зоне БАМа та же история — они, скорее всего, не будут рентабельны при замедлении роста в Китае.

Что касается Кавказа, то ориентация на развитие там туризма — ошибка. А вот инвестиции в развитие агропромышленного сектора и инфраструктуры хранения и транспортировки могут дать быстрые и значимые результаты. Как минимум за счет импортозамещения.

Любые планы развития Дальнего Востока (хоть через инфраструктуру, хоть через развитие местного мелкого и среднего бизнеса) упираются в отсутствие резервов местной рабочей силы. За пределами двух с половиной крупных городов и нескольких узловых станций немногочисленное население живет охотой, рыбалкой, собирательством и получением пенсий.

Новые проекты потребуют импорта в регион рабочей силы, которая заведомо будет сильно отличаться от местных жителей.

На Кавказе рабочие руки пока в избытке, а в случае успеха можно рассчитывать на возвращение мигрантов.

Теперь о нелегальном. В этом смысле Дальний Восток — регион с развитой экономикой, базирующейся на нелегальном экспорте леса и рыбы (были еще японские подержанные машины, но с ними, в общем, покончили). Контролирующие эти сектора группы как-то язык не поворачивается назвать преступными — настолько органично они интегрируют все значимые элиты региона. Отстаивание контроля над этими секторами до недавнего времени было смыслом активности местных элит. Вряд ли они готовы отказаться от него даже в обмен на федеральные деньги — поскольку увидели на примере Владивостока, что вслед за деньгами появляются и «федеральные игроки». Конечно, самым простым проектом развития была бы легализация теневого сектора. Но не очевидно, что она может произойти быстро и без сопротивления — ведь в этом случае элиминируются теневые доходы местных силовиков и таможенников.

Что касается элит Северного Кавказа, то они-то готовы к легализации теневой экономики — в отличие от Дальнего Востока на Кавказе соотношение прибыли и рисков таково, что позволяет обсуждать такой сценарий. Но самое главное, не только элиты, но и общество там понимает, что нужно менять практически все. Может быть, они не в полной мере готовы к переменам, но они хотят их.

На Дальнем Востоке консенсус заключается в том, что Москва должна дать побольше денег и не лезть в местные дела. Любая попытка контроля со стороны центра за расходованием средств встретит яростное сопротивление. И поэтому максимум, на что можно рассчитывать, — на нечто вроде «количественного расширения совокупных бюджетов локальных элит», а в результате что вырастет, то и вырастет.

Россия. ДФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 8 апреля 2014 > № 1048620 Сергей Павленко


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 6 февраля 2014 > № 1009891 Сергей Павленко

Бой с тенью: почему России не стоит надеяться на новый виток роста экономики

Сергей Павленко, экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора 25

Власть пытается дожить до возобновления глобального экономического роста. Почему это не сработает?

Российские власти во второй половине 2013 года в очередной раз занялись безнадежным делом — борьбой с неформальной экономикой. Один из резонов очевиден — необходимость нарастить объемы налоговых поступлений. Логика проста: раз поступления налога на прибыль резко сокращаются (и начинается сокращение поступлений НДС), необходимо расширить базу налогообложения за счет экономических операций, осуществляемых вне формального сектора.

Все это напоминает ситуацию 1997 года. Как и тогда, используются рекомендации Всемирного банка (давно доказавшие свое полное безумие) вроде борьбы с оборотом наличности путем принудительного перевода платежей в безналичную форму (проект закона уже в Госдуме), повышения акцизов на все (в процессе реализации) и тому подобных мер. Но есть два отличия.

Во-первых, борьба с неформальными экономическими практиками прикрывается лозунгами «борьбы с терроризмом», «борьбы с коррупцией» и — свежее веяние — «борьбы с недостойными банками». Все лозунги хороши сами по себе и даже пользуются поддержкой международной финансовой и спецслужбистской общественности. Но это скорее признак того, что идея просто отжать побольше налогов уже не очень продается.

Во-вторых, в отличие от 1997 года не предполагается ни сокращения госсектора, ни сокращения госрасходов. Это означает, что налогов отжать придется больше ровно на величину «несокращения расходов». И это плохой признак.

Есть и еще одно отличие. В 1997 году экономические агенты считали, что дни режима сочтены, поэтому он может издавать какие угодно законы и регулятивы: через полгода-год все изменится. Сейчас таких иллюзий нет. Поэтому есть готовность начинать договариваться. Примерно так после кризиса 1998 года, в начале 2000-х, бизнес и власть заключали контракт «налоги в обмен на высокий экономический рост». То есть бизнес переходил из неформального сектора в формальный, начинал платить налоги, но при этом спокойно участвовал в дележе плодов экономического роста. Неочевидно, что в условиях спада или даже стагнации этот контракт был бы реализован, но повезло с динамикой цен на нефть.

Сегодня проблема не в способности бизнеса выйти из тени. Проблема в том, что бизнес не понимает, в чем состоит стратегия власти.

Если стратегия в том, чтобы согласиться как с данностью с невысокими темпами экономического роста, то тогда надо предлагать бизнесу систему стимулов легализации — примерно так, как предлагается система стимулов по «деофшоризации». Почему же предлагаются только карательные меры?

Если же стратегия в том, что нужно искусственно подтолкнуть экономический рост (за счет ли процентной ставки, курсовой политики или массированных госинвестиций), то тогда в чем смысл разрушать сегодня то, что завтра может быть легализовано?

Единственный ответ: власти реализуют иную стратегию. Да, они не могут согласиться с перспективой низких темпов роста в горизонте 5–8 лет. Но и не рискуют накачивать экономику деньгами — в том числе и потому, что это обессмысливается массированным бегством капитала.

Судя по всему, избрана стратегия «как-то протянуть до начала нового витка роста мировой экономики». Это вполне разумная политика как с точки зрения минимизации политических рисков, так и с точки зрения сугубо бюрократической. Элементы стратегии ускоренного роста, как и стратегии приспособления к низким темпам, могут реализовываться по отдельности — и даже компоноваться в какую-то замысловатую «национальную стратегию».

Но это не сработает. Если предполагается прожить период ожидания за счет конфискации средств неформальной экономики, то вряд ли потом можно будет рассчитывать на быстрый экономический рост. Некому и незачем будет расти. Просто потому, что рождаемость новых бизнесменов уже отстает от смертности.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 6 февраля 2014 > № 1009891 Сергей Павленко


Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 9 января 2014 > № 978028 Сергей Павленко

Почему образ «честного полицейского» с бензоколонкой — миф

Сергей Павленко, экономист, в 2004-2012 руководитель Росфиннадзора 1

Наличие собственного бизнеса на стороне не делает силовиков честнее

В современной российской художественной литературе встречается фигура так называемого «честного мента». Это такой сотрудник органов внутренних дел, который не берет взяток, не занимается рэкетом или крышеванием. При этом он расследует преступления и ловит преступников. Недоумевающему читателю объясняют, что у этого сотрудника есть свой бизнес. Наличие бизнеса типа бензоколонки помогает сотруднику сводить концы с концами и быть «честным ментом».

Фигура полицейского «с бензоколонкой» овладела общественным сознанием.

Действительно, если снять юридические ограничения на занятия бизнесом для сотрудников МВД, то, может быть, и коррупцию получится радикально уменьшить? Может быть, став легальными предпринимателями, сотрудники МВД вольются, скажем, в «Деловую Россию» или даже РСПП? И вместе со штатскими начнут отстаивать права бизнес-сообщества? Ровно такие дискуссии мне приходилось слышать.

Увы, «честного мента с бензоколонкой» нет. Это миф. Профессор Высшей школы экономики Леонид Косалс и исследователь ВШЭ Анастасия Дубова установили, что чистые типы «абсолютный упырь, награбленное пропивает» и «честно работает, но после работы немножко шьет» в природе отсутствуют. Полицейские могут различаться степенью вовлеченности в неформальные виды экономической активности, но в этой активности всегда присутствуют как преступная, так и предпринимательская составляющая. Просто есть регионы (и подразделения), где всего понемножку, есть такие, где всего даже слишком много.

В общих чертах механизм таков. Первоначально бизнес приобретается вполне себе преступным путем, в виде взятки, либо просто отнимается. Поскольку владение бизнесом сотруднику МВД не позволено, возникает номинальный собственник. Сотрудники МВД — люди, знающие жизнь, поэтому в качестве номинального собственника в основном используют людей, связанных с ними узами родства (в том числе отдаленного), либо проверенных временем пенсионеров — бывших сослуживцев, либо сексотов. Понятно, что номинальный владелец не способен обеспечить эффективное управление. В результате «ментовский бизнес» проигрывает обычному. Однако катастрофы не происходит, поскольку такой бизнес обладает сравнительным преимуществом — он не платит или почти не платит административную ренту. То есть «ментовский бизнес» сверхвыгоден при высокой административной ренте, которая покрывает разрыв в эффективности менеджмента.

Проходившая в 2008–2012 годах кампания «Не надо кошмарить бизнес» принесла плоды — административная рента резко сократилась. «Ментовский бизнес» был поставлен на грань выживания. Откуда же брались средства на докапитализацию фирм с непрозрачной структурой собственности и показательно неэффективным менеджментом? Да прямо от преступной деятельности. То есть

взятки и «отжим» инвестировались в бизнесы, а не в потребление

(если кто заметил, бум строительства коттеджей вокруг крупных городов закончился).

Способна ли такая инвестиционная политика спасти «ментовский бизнес»? До тех пор пока экономика растет, но ожидания (в широком смысле этого слова) ухудшаются, возможно. Собственно, весь период 2011–2012 годов — это резкое расширение воровства из бюджетов на уровне региональных и муниципальных администраций, что и обеспечивает «кормовую базу» для сотрудников МВД. Но что будет, когда «кормовая база» начнет сужаться (в том числе и за счет более энергичного вывода средств за рубеж)?

Ответ прост и банален: нужно расширить масштабы надзора (ну и неплохо было бы ужесточить законодательство). В этом случае административная рента для «гражданского» бизнеса увеличится и сравнительное преимущество будет восстановлено. Собственно, восстановление права открытия уголовных дел по неуплате налогов без участия ФНС — шаг именно в этом направлении. Посмотрим, будет ли этого достаточно или придется принимать и другие меры по повышению административной ренты. Например, расширяя полномочия ФАС с помощью так называемого «четвертого антимонопольного пакета».

Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 9 января 2014 > № 978028 Сергей Павленко


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 3 июня 2013 > № 851769 Сергей Павленко

СУД БЕЗ ДЕЛА

Сергей Павленко, Экономист-математик. Работал руководителем Центра экономических реформ при правительстве, руководителем секретариата вице-премьера. С 2004 по 2012 год - руководитель Федеральной службы финансово-бюджетного надзора

Почему сейчас не надо проводить реформу полиции.

Вопрос о реформе полиции вновь оказался на повестке дня. Ответов на вопрос, зачем ее делать, много, но один из главных - иногда скрытый, иногда открыто декларируемый - "уменьшение силового давления на бизнес". Проще говоря, сторонники этой идеи уверены, что реформы полиции облегчат жизнь предпринимателям. Уверен, что это ошибка, - будет ровно наоборот.

Активно обсуждаются два проекта реформ - рабочей группы при министре внутренних дел и Института проблем правоприменения при Европейском университете, но нельзя забывать и о большом количестве ранее выдвигавшихся предложений. При всех нюансах цель сводится к формуле "должна появиться квалифицированная и неподкупная полиция, обеспечивающая полное соблюдение законов всеми гражданами (включая бизнесменов)". Но эти изменения только усложнят жизнь бизнеса.

Первое правило любой реформы в России: реформировать институты нужно только в том случае, если без этого совсем невозможно обойтись. Второе: реформы без позитивного результата контрпродуктивны. В случае с обсуждаемыми проектами неплохо было бы помнить, что реформировать нужно не полицию как таковую, а систему правоприменения. При всей важности полиции в российской системе правоприменения не она ее ключевая часть, и реформа полиции как таковая систему не изменит. Специфической и, возможно, главной проблемой российского бизнеса является невыполнение договоров. Обеспечение условий полного выполнения контрактов - а именно это является одной из главных задач государства - невозможно по целому ряду причин. Низкий уровень квалификации и общей эффективности полиции является не единственным и даже не основным фактором. Обеспечить хоть какое-то улучшение ситуации в этой части просто невозможно без реформы судебной системы (а ее нет и не предвидится) и повышения эффективности системы обеспечения исполнения судебных решений - то есть реформы Службы судебных приставов (также не предвидится, если не считать безумия с запретом на выезд для неплательщиков административных штрафов). По моей оценке, значительная часть уголовных дел в отношении бизнесменов открывается по заявлениям других бизнесменов. Поскольку квалификация сотрудников МВД невысока, заявители-бизнесмены обычно снабжают их документами и юридическими выводами. Да и тут особо не напрягаются, поскольку суды действуют в рамках обвинительного уклона и на качество доказательной базы пристального внимания не обращают.

Предположим, что у нас завелась эффективная полиция. Это означает, что обвинительных заключений в суды поступать будет больше, притом более высокого качества. Заказчик-то никуда не делся. Это означает не то, что обвинительных приговоров будет выноситься больше, чем сейчас (куда уж больше), но объявить их неправомерными будет гораздо труднее. Посадить можно будет больше людей, но вот взыскать материальный ущерб - нет, это уже не полиция, а ФССП. Но главное, что это означает переход полиции от роли исполнителя заказа к роли исключительно самостоятельного субъекта правоприменения. Как самостоятельный субъект правоприменения полиция порой действует и сейчас, только вот эти действия в бизнес-сообществе популярностью не пользуются. Из сферы налоговых правонарушений полиция в основном вытеснена Налоговой службой, но схема никуда не делась: правонарушения налогового, таможенного законодательства служат основой для формирования уголовных дел, в том числе и по сопряженным статьям УК типа "лжепредпринимательства". Повышение эффективности действий полиции в этой части приведет к резкому росту количества открытых и доведенных до суда уголовных дел (ну и далее до обвинительного приговора).

Уже сейчас в "транзакционных издержках" бизнеса полиция находится уж точно не на первом месте. Да, полиция может посадить в тюрьму, но денег на нее тратится явно меньше, чем на многие внешне вполне безобидные гражданские надзорные органы вроде антимонопольной службы. Бизнесу сначала надо решать проблему судов и гуманизации мест отбытия наказания, а уж потом поддерживать реформы полиции. То есть на первое место должны выйти реформа судебной системы и системы исполнения судебных решений. Иначе нехорошо может получиться - реформу провели, а результат окажется прямо противоположным заявленному. Не в первый раз такое, конечно, но утомляет.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 3 июня 2013 > № 851769 Сергей Павленко


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter