Всего новостей: 2659905, выбрано 68 за 0.004 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное ?
Личные списки ?
Списков нет

Панюшкин Валерий в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольСМИ, ИТОбразование, наукаАрмия, полицияМедицинавсе
Россия > Приватизация, инвестиции. Медицина > snob.ru, 5 сентября 2018 > № 2733297 Валерий Панюшкин

Индустрия блага

Валерий Панюшкин

Современная благотворительность должна быть столь же эффективной, как промышленное предприятие. Иначе любые пожертвования будут просто выброшены на ветер

Впервые слово «производство» применительно к благотворительности я услыхал от президента Русфонда Льва Амбиндера совсем недавно. Для Амбиндера это естественно: задолго до того, как создать один из двух крупнейших в стране благотворительных фондов, он был экономическим журналистом, писал про промышленность Кузбасса. Сейчас один из главных в Русфонде проектов — регистр доноров костного мозга, а это лаборатория и база данных, чистое производство, которое производит человеческие фенотипы. Амбиндеру сподручно представлять себе благотворительный фонд как завод. Он произнес слово «производство», и я подумал, что термин этот поможет нам решить главную проблему современного третьего сектора — проблему эффективности.

За двадцать с лишним лет своей новейшей истории благотворительные фонды в России по-разному понимали свою задачу.

Сначала — как служение. Я хорошо помню те времена, когда благотворительностью занимались сумасшедшие бессеребренники, которым втемяшилось в голову спасти кого-нибудь конкретного. На свои ли деньги, или на чужие, они покупали космически дорогие лекарства для какого-нибудь ребенка, даже если врач утверждал, что нет надежды. Бродили по домам умирающих, которых оставили без помощи врачи, чтобы хоть как-то оказать помощь, хоть добрым словом. Кормили дюжину бездомных, организовав дело так громоздко, что на потраченные деньги и человекочасы можно было бы заказать бездомным кейтеринг из ресторана «Пушкинъ». Но это были святые подвижники, они про деньги вообще ничего не понимали. Галина Чаликова, Вера Миллионщикова, Лиза Глинка — таких людей больше нет, они совершенно повывелись.

Им на смену пришло поколение помоложе (и я был в его рядах), которое, может быть, просто не имея энергии святых подвижников, сообразило, что на деньги, за которые отправляют десяток пациентов лечиться в Европу, можно было бы здесь в России построить новую больницу. Это поколение, как с писаной торбой, носилось с «системной благотворительностью», всерьез полагая, что системность — ответ на все вопросы.

Если есть некая социальная проблема, то должен быть, следовательно, благотворительный фонд, который этой проблемой занимается. У этого фонда должна быть системная организация — менеджеры направлений, бухгалтерия, PR, GR… За короткое время в России насоздавалась тьма системных благотворительных фондов с менеджерами направлений, бухгалтерией, пиаром и джиаром, но, несмотря на всю свою системность, многие из этих фондов действительно полезны, а другие совершенно никому не нужны. Действительно выгоднее построить больницу, чем направить сотню пациентов лечиться за рубежом. Но, построив больницу, надо ведь уметь управлять ей. Надо набрать врачей, причем хороших, а не плохих, надо привлечь пациентов, надо, наконец, организовать отопление и уборку.

Не хочется никого обижать, но, по моим ощущениям, примерно половина фондов, организовав себя как системный проект, теперь понятия не имеют, что со своей системностью делать. Построили школу для умственно-отсталых сирот, но в школе две сироты, и ничему не научились. Построили реабилитационный центр, но не нашли реабилитологов, которые умели бы что-нибудь, кроме как заваривать чай. Построили пациентскую организацию, но по-английски не читают, в теме своей понахватались, а не разобрались, и потому сидят, пьют чай да дают друг другу антинаучные советы. Хорошо если просто имитируют деятельность, а не вредят делу.

Благотворительное сообщество и само чувствует, что что-то идет не так. Обширное общественное движение приводит к мизерным результатам. Пока вращаешься в кругу подопечных и коллег, кажется, что свернул горы. На улицу выходишь — мамочки, Арканар! Хочется что-то сделать, но что сделать — не придумали, а по традиции принялись бороться с мошенниками и писать доносы.

Я ломал над этим голову до тех пор, пока однажды Амбиндер при мне не употребил применительно к благотворительности слово «производство». Этот термин кажется мне очень полезным оселком, на котором можно себя проверить и поправить.

Что мы производим? Что мы делаем? В каких единицах можно измерить производимый нами продукт?

Если задать эти вопросы, то выясняется, что благотворительные фонды, которые мы интуитивно считаем хорошими, на эти вопросы отвечают с легкостью.

Фонд «Подари жизнь» производит детей, вылеченных от рака крови. Фонд «Вера» производит человекочасы, прожитые умирающими без боли. Русфонд производит проверенные письма матерей, по которым читатель или телезритель может безбоязненно жертвовать деньги на лечение больного ребенка. Теперь вот еще взялся производить человеческие фенотипы для поиска доноров костного мозга. Фонд «Ночлежка» производит людей, вернувшихся с улицы домой.

А что производит фонд, которому помогаете вы? В каких единицах это благо измеряется? Много ли единиц этого блага произведено фондом за последний год? И растет ли производство?

Автор — главный редактор Русфонда

Россия > Приватизация, инвестиции. Медицина > snob.ru, 5 сентября 2018 > № 2733297 Валерий Панюшкин


Россия. СКФО > Образование, наука. СМИ, ИТ > snob.ru, 11 октября 2016 > № 1932874 Валерий Панюшкин

Правила насилия

Валерий Панюшкин

Скандал вокруг боев без правил, в которых участвовали сыновья президента Чечни Рамзана Кадырова, принято представлять как конфликт Рамзана Кадырова и бойца Федора Емельяненко. Дескать, Кадыров выпустил мальчиков на ринг, а Емельяненко выступил против.

Между тем сторон в этом конфликте не две, а три: Кадыров, Емельяненко и прогрессивная общественность.

Позиция Кадырова понятна: чтобы мальчик вырос мужчиной, он с детства должен заниматься спортом, желательно единоборствами, и если уж заниматься, то все должно быть по-серьезному, с настоящими синяками и настоящими нокаутами.

Позиция прогрессивной общественности прямо противоположная: прогрессивная общественность против насилия. Уж по крайней мере дети никогда не должны сталкиваться с насилием ни в какой его форме. И раз уж Емельяненко возражает Кадырову, то прогрессивная общественность автоматически зачислила великого бойца в свои ряды.

Между тем великий боец Федор Емельяненко против насилия не выступает. Емельяненко — за насилие по правилам. В том своем знаменитом посте, за который Емельяненко подвергся нападкам и оскорблениям, он не пишет, что детям, дескать, нельзя заниматься боксом. Он пишет, что по правилам дети могут участвовать в поединках обязательно в шлемах и защитных накладках.

Ни в одном виде спорта: ни в боксе, ни в ММА, ни в художественной гимнастике, ни в фигурном катании — нельзя стать серьезным спортсменом, если не начинаешь заниматься с детства. Нельзя стать серьезным спортсменом, если не участвуешь в соревнованиях, причем с детства. Емельяненко, следовательно, выступает не против детских боев как таковых, а против детских боев без шлемов и накладок. Не против насилия как такового, а против насилия без правил.

Да-да! У насилия есть правила. В классическом боксе насилие длится двенадцать раундов по три минуты, нельзя применять насилие ниже пояса и против лежащего соперника. В ММА, которые ошибочно называют «боями без правил», а на самом деле они Mixed Martial Arts, смешанные боевые искусства, тоже есть правила: насилие длится три раунда по пять минут и запрещены некоторые опасные приемы.

Можно говорить о правилах насилия и в расширительном смысле. Насилие неизбежно и часто полезно. Ни одно общество не может жить без насилия, обходиться без армии, полиции, оружия и применения силы. Выступать против насилия как такового как минимум лицемерно. Претензии правозащитников к главе Чечни заключаются не в том, что его люди применяют насилие, а в том, что они применяют насилие без правил.

Правила насилия существуют. Правила существуют даже на войне. Даже убивать врага, даже самого злейшего, следует по правилам.

К вышесказанному остается только добавить, что, дабы мальчик вырос мужчиной, он должен научиться не просто быть смелым, не просто держать удар и не бояться боли. Едва ли не важнее научиться быть справедливым, великодушным и честным. Иными словами, научиться уважать правила.

Когда ребенок, занимающийся боксом, выходит на ринг без шлема, беда даже не в том, что ребенок рискует получить травму. Юные художественные гимнастки, юные фигуристы и дети-горнолыжники рискуют получить куда большие травмы, чем дети-боксеры.

Беда в том, что, когда юный боксер выходит на ринг без шлема, он научается презирать правила.

Россия. СКФО > Образование, наука. СМИ, ИТ > snob.ru, 11 октября 2016 > № 1932874 Валерий Панюшкин


Россия > Образование, наука > snob.ru, 5 июля 2016 > № 1834365 Валерий Панюшкин

Омбудсмен не нужен

Валерий Панюшкин

Детского омбудсмена Павла Астахова интернетная общественность проводила в отставку едкими репликами. Редкий человек не позлорадствовал по поводу отставки уполномоченного и не написал чего-нибудь типа: «Ну, как поработал?» Строго говоря, Астахов это злорадство заслужил. Но надо сказать справедливости ради, что Астахов был отправлен в отставку за слова, а не за дела.

В бытность Астахова принят закон, запрещающий иностранное усыновление, то есть обрекающий сирот-инвалидов гнить в детских домах. Но Астахов уволен не за это. Дети с орфанными заболеваниями (взять хоть несовершенный остеогенез) как не получали от государства лечения, так и не получают. Но Астахов уволен не за это. Детей с инвалидностью как не брали учиться в школы, так и не берут. Но уволили Астахова не за это.

Его уволили даже не за то, что в подведомственной ему стране тысячи детей гибнут каждое лето по небрежности взрослых и тысячи детей подвергаются прямому насилию. Его уволили за неосторожно брошенную фразу «Ну что, как поплавали?», сказанную детям, которые спаслись.

Давайте зафиксируем эту особенность нашей психики: нас возмущают не поступки, нас возмущают слова. Во всяком случае, поступки возмущают нас значительно меньше слов. Вероятно, потому что мы болтуны.

Еще справедливости ради следует сказать, что Павел Астахов приложил довольно много усилий к тому, чтобы создать по всей стране целую сеть региональных детских омбудсменов. И многие эти региональные детские омбудсмены — очень приличные люди.

Еще следует подумать, кто станет детским омбудсменом после Астахова. Врожденный оптимизм подсказывает, что, скорее всего, ведь упырь какой-нибудь, так что Астахова с его развязным лексиконом мы еще будем вспоминать добрыми словами.

Споры про увольнение Астахова, мечты о назначении вместо него настоящего детского заступника, страхи в ожидании упыря наполняют собою медиапространство, а между тем…

Астахов был не нужен.

И следующий после него детский омбудсмен не нужен.

И региональные детские омбудсмены не нужны.

И вообще никакие омбудсмены не нужны, ни детские, ни взрослые — никакие.

Сам факт существования должности омбудсмена свидетельствует о слабости государства. У омбудсмена нет ни одной функции, которая не дублировала бы естественные функции государственных и общественных институтов. Если вам нужен омбудсмен, чтобы следить за соблюдением закона, это значит всего лишь, что не работает прокуратура. Если без омбудсмена не может быть восстановлена справедливость, это значит всего лишь, что не работают суды. Если омбудсмен нужен в качестве защитника слабых и обездоленных, тогда зачем вам полиция, это ведь ее функция? И если омбудсмен назначен, чтобы говорить президенту про нужды обездоленных, это свидетельствует всего лишь об отсутствии свободной прессы.

Тот факт, что омбудсмены существуют в цивилизованных странах, вовсе не свидетельствует о цивилизованности этих стран. Свидетельствует о слабости, чрезмерной забюрократизированности, предполагающей нанимать лишнего дармоеда там, где должны справляться прокурор, полицейский, судья и журналист.

Потому, вероятно, омбудсменов и увольняют за слова, а не за дела, что работа их является одною лишь болтовнею.

Кого бы, стало быть, ни назначили вместо Астахова, сам факт назначения нового омбудсмена будет свидетельствовать о незащищенности и бесправии наших детей.

Автор — главный редактор портала «Такие дела»

Россия > Образование, наука > snob.ru, 5 июля 2016 > № 1834365 Валерий Панюшкин


Россия. ЦФО. СЗФО > Образование, наука > snob.ru, 20 июня 2016 > № 1805535 Валерий Панюшкин

Настоящая жизнь

Валерий Панюшкин

«Вот за это вас, москвичей, и не любят!» — эту фразу (или вариант ее «вот за это и не любят вас, городских») рано или поздно во время любого похода, охоты или рыбалки произносит любой егерь, если только туристам хватило мозгов пойти в поход не самостоятельно, а с профессиональным егерем.

Уверен, что и сейчас на Сямозере местные мужики Вовка Дорофеев и Андрюха Севериков, которые собирали по островам замерзших детей и возили потом трупы, матерятся сквозь зубы и если не говорят вслух, то думают: «Вот за это вас, москвичей, и не любят».

И они имеют в виду нечто большее, чем плохую организацию лагеря, неопытность инструкторов и пренебрежение прогнозом погоды.

Фраза «вот за это вас, москвичей, и не любят» произносится профессиональными егерями и просто таежными жителями по всей России в самых разных случаях. Когда, например, выясняется, что турист из Москвы не различает калибры карабина. Или не умеет привязать лодку надежным морским узлом. Или спрашивает в лесу, где бы достать газету, чтобы разжечь костер. Или клеит жену инспектора рыбохраны. Егерь даже не поясняет, что если перепутать калибр патронов, то, когда на тебя в тайге выйдет медведь, это будет смерть. И про лодку егерь не поясняет, что если ее унесет, то ты пропал, в смысле умер, в смысле насовсем. И про костер егерь не поясняет, что надо уметь разжигать его щепкой от смоляного пня, иначе замерзнешь насмерть. И про жену инспектора Сашки егерь не поясняет, что не надо заигрывать с ней, потому что Сашка, хоть мужичонка и щуплый, но ходил с ножом на медведя, а уж из карабина не промахнется даже с похмелья. Егерь не разъясняет ничего этого, а только цедит сквозь зубы: «Вот за это вас, москвичей, и не любят», потому что всех правил таежной жизни не объяснишь, а на обобщение егерю не хватает времени — собирает по островам попадавших в воду и замерзших московских детей.

Я попробую сформулировать за него. Москвичей по всей России не любят за неуважительность. Неуважительность даже не по отношению к егерю лично, а к природе, к воде, к ветру, к зверям, к рыбам, к людям — к самой жизни.

Москвичи сидят там в своей Москве, и у них тротуарная плитка за сто тысяч миллионов денег. У них, (…), пешеходный город, товарная биржа, курс доллара, Государственная (…) Дума, правительство, «вы держитесь там»… И они думают, будто все это настоящее.

А про землю за пределами МКАД москвичи думают, что это такой зоопарк, где можно заплатить денег и поехать на сафари. И солнышко будет ласково светить, и ветерок будет пускать нежную рябь по глади озера, и пейзане будут угощать парным молоком, и комары объявят мораторий на кровососание, и потешный мишка будет потешно ловить линька лапой из речки или фотогенично слизывать колонии ручейника с речных камней.

А этого ничего не будет. Солнце сожжет, ветер нагонит волны, пейзане обматерят, вытаскивая из воды, комары превратят лицо туриста в пухлый кровавый блин, а медведь просто сожрет за то, что не проявил уважения и не подготовился к встрече. Потому что настоящая жизнь — там у них, на этих реках и озерах. А тротуарная плитка, волатильность рубля и законотворческая деятельность — это химеры из жизни призраков. Этого ничего нету.

Егерь прикручивает спутниковую тарелку к стене своего кордона или даже, побывав в городе, записывает себе на флешку триста часов программы Андрея Малахова, чтобы там в тайге, находившись, натаскавшись, наловив и отбившись, посмотреть на экране старенького ноутбука эту бесконечную сагу из жизни бесплотных московских призраков. Потому что у призраков прикольная жизнь: болтают все время, не уважают никого и не отвечают ни за что.

Россия. ЦФО. СЗФО > Образование, наука > snob.ru, 20 июня 2016 > № 1805535 Валерий Панюшкин


Россия > Медицина > snob.ru, 6 июня 2016 > № 1782462 Валерий Панюшкин

Je suis babybox

Валерий Панюшкин

Запретить беби-боксы — это мракобесная идея сенатора Елены Мизулиной, которую я считаю опасной экстремисткой. Но отстаивать беби-боксы с пеной у рта — это лицемерная мода либерально настроенных интеллигентов, не желающих на самом деле задуматься о судьбе подкидышей.

Дело в том, что беби-бокс — это вещь практически бесполезная. Давайте проведем простой эксперимент. Вот вы, читающий эти строки, сто лет живете в Москве, Петербурге, Берлине, Риме... Знаете ли вы, где в вашем городе беби-бокс? Смею полагать, что, скорее всего, не знаете. Вот и мать, желающая анонимно подбросить своего младенца на попечение государства, скорее всего, не знает, где эти самые беби-боксы находятся.

Потому что она вообще ничего не знает. Если женщина подбрасывает добрым людям своего ребенка, это значит, как правило, что она находится в совсем уж чудовищной жизненной ситуации. Она — действующая наркопотребительница или совершенно бесправная гастарбайтерша, или бездомная, или и то, и другое, и третье вместе. Я общался с такими женщинами — они обычно не знают не то что где в Москве беби-бокс, но даже и где в Москве Кремль.

С другой стороны, беби-боксом, то есть помещением, где можно оставить младенца в тепле и относительной безопасности, надеясь на то, что добрые люди подберут его и спасут, может являться практически любое общественное место. Если женщина хочет не убить своего младенца, а подкинуть, то это можно сделать в туалете любого кафе, в холле любого торгового центра, в автобусе, в метро — где угодно. Всякое теплое, посещаемое людьми место выполняет функцию беби-бокса с той только разницей, что ребенка подбирает не сразу социальный работник, а сначала полицейский.

Да так всегда и было. В литературе полно историй о том, как детей подкидывали к дверям квартир, оставляли на порогах булочных… Любое, повторяю, теплое и посещаемое людьми место выполняет функцию беби-бокса с успехом.

Единственное, чем беби-бокс действительно отличается от кафе, супермаркетов и общественных уборных, так это тем, что он хорошо очищает совесть людей, желающих считать себя приличными, но не желающих участвовать в судьбе подкидышей.

На самом деле, чтобы спасти подкидышей, нужны серьезные программы профилактики наркопотребления и снижения вреда от наркопотребления. Это много денег и много усилий.

На самом деле нужны серьезные программы по предотвращению бесправия мигрантов. Это много усилий и много денег.

На самом деле, нужна целая сеть институтов, помогающих женщинам, подвергающимся насилию, и женщинам, оказавшимся в трудной жизненной ситуации. Нужны разветвленные службы профилактики сиротства и службы, работающие с сиротами. Это столько усилий и столько денег, сколько у нас будет, только если мы совсем перестанем делать ракеты, а вместо ракет будем заботиться о роженицах.

В конце концов, надо каждому человеку соображать как-то, не является ли он лично причиной сиротства. Потому что если вашу благополучную дачу строит, например, беспаспортный таджик, то очень велика вероятность, что его сожительница в этот самый момент ищет беби-бокс, чтобы подкинуть случайно прижитого ребенка.

Беби-боксы, разумеется, должны существовать, но лишь как одна из тысячи мер по защите жизни и здоровья детей. Нужно много денег и много усилий, чтобы принять эти меры. Слишком много денег и слишком много усилий. Куда как легче знать, что беби-боксы существуют и подкидыши убраны туда с глаз долой. Куда как легче выкрикнуть слово «беби-бокс» в фейсбуке для очистки совести, а про сирот забыть вплоть до очередной мракобесной выходки сенатора Мизулиной.

Россия > Медицина > snob.ru, 6 июня 2016 > № 1782462 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 31 мая 2016 > № 1779241 Валерий Панюшкин

Улыбка Богородицы

Валерий Панюшкин

Однажды Черчилль подарил Сталину саблю. Есть британская кинохроника, запечатлевшая этот торжественный момент. Кажется, премьер Великобритании в юности был кавалеристом, так что преподнести саблю военачальнику союзной державы — это был для него довольно естественный жест.

Но Сталин кавалеристом не был. Во время экспроприаций, которыми занимался Иосиф Джугашвили до революции, сабли не использовались, а все больше маузеры. К тому же Сталин был сухорук. Он неуклюже взял саблю за ножны из рук Черчилля и повернул эфесом вниз. Клинок из ножен выскользнул, запрыгал по полу, а Сталин еще смешно отскочил в сторону, испугавшись, что сабля разрубит ему сквозь сапог шестипалую, говорят, ногу.

И это единственный известный мне случай в истории, когда Сталин выглядел смешным.

Тиран не должен быть смешным. Грозным, мудрым, жестоким, милостивым, добрым, злым, коварным — каким угодно, только не смешным.

Эту кинохронику с падающей саблей, разумеется, в Советском Союзе не показывали. Народы первого в мире пролетарского государства смешным своего правителя не видели до самой его смерти. А Черчилль видел. И британцы видели. И американцы. И граждане всех стран доминиона видели в исполнении Сталина эту смешную неловкость. И мне кажется, именно с этого момента перестали бояться Сталина всерьез, а вовсе не со дня бомбардировок Хиросимы и Нагасаки.

Тирану нельзя быть смешным. Но каждый тиран обязательно бывает смешон. Причем смешным тиран бывает именно в той сфере человеческой деятельности, которую считает для себя важнейшей.

Насколько я понимаю, к концу Второй мировой войны Сталин считал себя в первую очередь полководцем, военным. И именно в качестве военного совершил эту смешную оплошность с саблей.

А Хрущев считал себя в первую очередь народным кормильцем. И именно над его экспериментами с кукурузой смеялся весь народ.

А Брежневу важно было считать себя не просто фронтовиком, но героем. И весь народ смеялся над иконостасом его геройских звезд.

А Путин… Путину удается не быть смешным ни в экономических делах, ни в политических, ни в военных. Даже когда он летает на чем-нибудь или заныривает в какие-нибудь глубины, получается не смешно. Но почему-то экономических, политических и военных успехов Путину мало. Ему, кажется, нужен мистический какой-то успех. Он, кажется, хочет быть не просто властителем, а помазанником. Взыскует личного благословения Пресвятой Богородицы. Для того и ездит на Афон, вероятно, в надежде получить от Богородицы отчетливое знамение.

И Богородица, надо сказать, на знамения не скупится. Всякий раз на Афоне мужественный, мудрый, грозный, коварный российский властитель выглядит смешно.

То осел перед Путиным бежит, то погода препятствует помпезному визиту, то фотограф из пула снимает смешную фотографию со смешным Путиным на троне.

Ничего катастрофического не происходит, ничего постыдного, ничего опасного — просто смешно. А тирану нельзя быть смешным. Смех властен над страхом. Смех противопоказан поклонению. Поэтому из-за своих афонских поездок Путин никогда настоящим тираном не станет и настоящего народного поклонения не получит.

Вы, может быть, не верите в Богородицу. Но еще пара таких ее знамений с озорной улыбкой, и президент России станет объектом насмешек — ничем другим.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 31 мая 2016 > № 1779241 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 17 мая 2016 > № 1763547 Валерий Панюшкин

Зачем смотреть на облака

Валерий Панюшкин

Психологи, наверное, засмеют меня, что вторгаюсь в их епархию, но мне трудно не воспринимать все происходящее вокруг как посттравматический синдром национального масштаба.

С нами действительно произошла беда. Вернее, кажется, что как сто лет назад начала происходить беда, так и не перестает. Наша страна несколько раз распалась. Мы сто лет уничтожали друг друга. И даже трудно определить, какой именно эпизод великой беды, происходящей с нами, был первый. И какой эпизод самый страшный. Это, насколько я понимаю, был бы рутинный протокол работы с травмой: пациент должен описать самое начало или самую кульминацию беды, произошедшей с ним, и мало-помалу работать над своими переживаниями.

Можно было бы решить, например, что разрушаться наш мир стал с революции 1917 года, а самым жутким эпизодом была Отечественная война. Можно было бы описать эти события, разложить их по полочкам…

Но не тут-то было. Чтобы понять, с чего началась беда и через какую кульминацию прошла, пациент (то есть мы) должен в момент разбора находиться в безопасности, а мы только и делаем, что нагнетаем вокруг себя опасность, ищем себе врагов, а если не можем найти, то придумываем.

Посттравматический синдром, насколько я понимаю, заключается ведь не в том, что с пациентом произошла беда, а в том, что пациенту кажется, будто беда продолжает происходить прямо сейчас. Психотерапевт, насколько я понимаю, должен определить с пациентом триггеры, которые актуализируют травму, запускают в настоящем острые переживания прошедшей беды. А у нас вся жизнь состоит из этих триггеров: царь, Ленин, предки, воины — никто не упокоился, все они здесь, рядом, и даже маршируют иногда под названием «Бессмертный полк».

«Война», «блокада», «победа» — множество слов, связанных с нашей гибелью, стоит только их произнести, запускают переживания нашей гибели как насущные. Это не прадед мой погиб и не дед был ранен, это я сейчас ранен и гибну.

И кто-то же должен губить нас, раз так. Какие-то же вражеские дивизии должны на нас наступать, если мы ощущаем себя в смертельной опасности. В зависимости от политических взглядов пациента, опасностью для себя он может считать войска НАТО на рубежах Родины, европейских геев в золотых трусах, украинскую певицу Джамалу или, наоборот, Рамзана Кадырова с его нукерами, или «Партию жуликов и воров» под предводительством Владимира Путина… Если, травмированный большою бедой, оглядываешься вокруг и ищешь легионы смерти, угрожающие тебе, то обязательно найдешь.

Единственная, говорят, наша надежда — в движении глаз. Мне трудно разобраться в этом, но дружественные психологи, не уставшие еще от моей тревожной назойливости, говорят, будто при посттравматическом синдроме очень полезно двигать глазами, следить за чем-нибудь далеким, следить, например, за движением облаков — это восстанавливает связи в мозгу, нарушенные травмой. Говорят, психолог Франсин Шапиро даже доказала эффективность лечения посттравматических состояний при помощи движения глаз.

Почитав немножко об этом, я поднял глаза к небу и посмотрел на облака. И вдруг сообразил, что не смотрел на облака несколько лет, а то и десятилетий. И возможно, это субъективные ощущения, но, кажется, если смотреть на облака, то мне становится легче.

Вы часто смотрите на облака? Попробуйте. Посмотрите. Ну, или если на облака смотреть не получается, то можно же следить за военно-воздушным парадом над Москвой. Следить глазами за пролетающими в небе самолетами — это терапевтично. Рано или поздно разрушенные связи в мозгу восстановятся.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 17 мая 2016 > № 1763547 Валерий Панюшкин


Китай. Россия > Миграция, виза, туризм > snob.ru, 2 мая 2016 > № 1752080 Валерий Панюшкин

Китайский танец

Опыт эстетического исследования денежно-кредитной политики ЦБ

Те, кто полагают экономику умозрительными абстракциями, обычно люди занятые, потому не привыкли рассеянно смотреть по сторонам. И напрасно. Инфляционное таргетирование, между тем, глупо разыскивать на сайте Банка России или Сбербанка: они там есть, но вы их там все равно не увидите без специальных навыков, которые вам, право слово, ни к чему. Лучше возьмите на улицу из кафе московский плохой эспрессо, оторвитесь от новостей в айфоне и без какой-либо цели осматривайте окружающую среду. Минуты через три вы увидите то, что нужно увидеть — китайского туриста.

Посмотрите внимательно на него. Теперь закройте глаза и вспомните вашу последнюю поездку в Барселону летом 2011 года, когда нефть стоила $100 и никакого плавающего курса не было. Теперь сравните два ощущения: вы тогда и китаец сейчас — похоже? Конечно, похоже. Теперь вы знаете об инфляционном таргетировании больше, чем после двух месяцев внимательного чтения газет.

Конечно, это новое знание немного обидно. Конечно, если смотреть на вещи трезво, то плавающий курс рубля по крайней мере Москве очень идет. На второй год нового валютного режима все мы как-то успокоились: если не заглядывать в аптеки, то все прекрасно. Само ощущение, с которым расплачиваешься за практически не подорожавший в рублях с осени 2014 года кофе, вообще можно без натяжки назвать приятным. Возникает даже неуверенная, незаслуженная, но манящая уверенность в завтрашнем дне — смотри-ка, никакого кофе мы выращивать не можем в этих сугробах, импортозамещение бессильно, а цена за чашку от курса почти не зависит.

С другой стороны, рекламные надписи в московских бутиках «по миланским ценам!», «по швейцарским ценам!» уже потихоньку дублируют иероглифами. Наиболее осмотрительные держатели салонов в ГУМе уже осенью прошлого года нанимали в штат консультантов со знанием китайского. Ведь юань так и остался, по сути, привязанным к доллару. А посему Москва, которая раньше для жителей Поднебесной была одним из легендарных северных городов Богатых Европейцев, стала для них местом, куда можно слетать на неделю погулять, как некогда мы летали погулять в Берлин или Лондон.

А теперь мы никуда не летим. В роли, в которой мы скептически оглядывали Елисейские поля, заходили в Тэйт на хорошую выставку и знали, где в Венеции очень хороший ресторанчик для своих, теперь другой человек. Ему страшно интересно посмотреть на каменную могилу одного из учителей Мао, Ленина, на площади, где у русских красная итальянская крепость — потому что это было в учебнике. Ему нужен Большой театр, потому что там классические европейские танцы, балет — он совсем не такой, как в Пекине. Ему важны сталинские высотки на Садовом и кавказская кухня в восстановленном «Арагви».

Он глядит на нас изнутри мандельштамовского декалькомани и пьет, как ласточка с Янцзы, «Столичную». А мы, аборигены этих мест, сидим напротив с остывшей чашкой неитальянского кофе и размышляем о денежно-кредитной политике Банка России.

Лучше бы мы задумались, кто этот китаец перед нами? Ведь они теперь надолго будут желанными гостями в наших магазинах, в наших музеях, в наших ресторанах, а мы так, даже и не хозяева, а консультанты по престижному китайскому потреблению.

В рамках разъяснения денежно-кредитной политики ЦБ могу сообщить следующее.

Впервые наиболее типичного китайца в роли, в которой мы наблюдаем их сейчас в Москве, я увидел лет 10 назад в одном из самых анекдотичных мест в мире. Это был третий этаж одного из самых крупных в мире казино в Макао — Venetians. Чтобы представить себе это место, лучше всего вспомнить советские телевизионные фильмы 70-х, какое-нибудь «Обыкновенное чудо» или «Стакан воды», в сущности, телетеатр с условнейшими и даже символическими декорациями. Вот именно такие декорации, изображающие двухэтажную Венецию —с каменными мостиками, слишком ровными кампо и идиотически голубым натяжным небом с облаками и звездами, вы обнаружите на третьем этаже Venetians. Это — этаж для шоппинга, на втором этаже — рулетка и рестораны, на первом — игровые автоматы и цирк, на четвертом и пятом — чорт знает что такое, вроде бы, там есть аптека и полиция. По каналам на третьем этаже плавают настоящие гондолы с визжащими англоязычными детьми, непременно рыженькими. А по неширокой макаоанской фондамента на вас идет парочка.

Мужчина — очень невысокий, даже тщедушный китаец в строгом советском черном костюме и с черным же галстуком: в китайском компартии только очень претендующие на лидерство товарищи носят красный галстук большого руководителя, этому красный галстук просто опасен. Все, что может позволить себе этот не очень большой руководитель — это довольно дорогие часы, выглядывающие из-под обшлага все еще москвошвеевской рубашки. Он идет под руку с супругой, которая на голову его выше и примерно в два с половиной раза больше. Супруга-китаянка, буквально увешанная неброскими пакетами из двадцати пять бутиков (ее все равно так много, что и сорок пакетов полностью не скроют) смотрит вперед — в глазах ее нескрываемое торжество: бутикам в Venetians нет скончания. В глазах супруга-китайца, перемещающегося вперед несколько механически, можно разглядеть только тяжелейшую обреченность. Нет, деньги не кончатся. Бюджет того уезда, которым он руководит, сравним с бюджетом Смоленской области: в Китае очень много народа. Но, Ма Ня, расстреляют же.

Конечно, было бы определенным преувеличением считать всех китайцев, бодро перемещающихся по московским улицам, коррупционерами и взяточниками, бодро конвертирующих пока еще неконвертируемые юани в почти европейский образ жизни. Так же, как по Европе в середине 2000-х беспечно путешествовали не только русские сотрудники ГИБДД и сотрудники администрации президента, помогающие осетинским алкогольным производителям стать депутатами Государственной Думы за не такие уж и большие по осетинским меркам деньги. Всякое было. И тут тоже всякое. Пропорции прикиньте сами — как бы ни изменился обменный курс юаня к рублю, как бы не фиксировал московский ритейл цены на товарные остатки в Москве, которые все равно покупать невкусно ни по какой цене, а все же надо понимать: Китай — страна хоть и большая, но небогатая. Сливки китайского среднего класса, навещающие Москву, примерно в такой же степени, что и наши сливки среднего класса, связаны с властью — тяжелыми и неприятными отношениями.

Вы видите в этом китайце, которого оглядываете на улице, скромного труженика, буквально металлурга из Пудуна, приехавшего взглянуть хоть одним глазком на парад 9 мая на Красной площади. Но он ведь в этот момент, скорее всего, думает о том же, что и вы. О том, как регулировать доступ в интернет всей этой несистемной оппозиции. О том, как получить грант на исследование озеленения города-миллионника. О том, что начальство в очередной раз пишет его руками бессмысленную программу развития науки, тогда как все стоящие ученые уехали в Калифорнию, а на Родине остались в основном бойкие карьеристы. О том, что в стране однопартийная система, а по телевизору — одни лозунги о наступившем процветании и о необходимости бдительности: много иностранных разведок раскинуло свои сети и хотят украсть наши военные и политические секреты. О том, наконец, что удалось вырваться из всего этого на неделю в Европу, в Москву, и вот так идти по мостовой и удивляться — какая страна! Какая история! Как разумно у них все устроено!

А вы сидите, смотрите на своего брата и размышляете. Может быть, все-таки бросить все на неделю и улететь в Штаты? Три года не был. Ну и что, что плавающий курс и в два раза упал. Цены вроде перестали расти — на то, что останется, можно прожить. Зато хоть посмотрим, как на самом деле все это должно быть устроено.

Мечты, мечты. Плохой московский кофе допит, китаец удалился в сторону ЦУМа, весна в этом году холодная. Надо ответить на три письма, сделать четыре звонка, прочитать, что там у Набиуллиной со ставкой. И решить, наконец, что делать на эти проклятые майские в Москве, раз уж мы никуда не летим.

Китай. Россия > Миграция, виза, туризм > snob.ru, 2 мая 2016 > № 1752080 Валерий Панюшкин


Россия > Медицина. Образование, наука > snob.ru, 19 апреля 2016 > № 1728585 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Источник жизни

По итогам прямой линии Владимира Путина моя подруга Катерина Гордеева написала прекрасную статью о детях, живущих на аппарате искусственной вентиляции легких. Артист Хабенский спросил президента Путина о детях в реанимации, Путин ответил, что у государства нету денег покупать каждому такому ребенку личный аппарат ИВЛ, а журналистка Гордеева написала про то, как этим детям живется.

Только у статьи очень странный заголовок: «Как президент России пытался помочь тяжело больным людям. И почему у него не получилось». Простейший школьный разбор предложения показывает нам, что подлежащее тут — «президент». То есть заголовок выглядит так, как будто это статья про президента, а не про детей на ИВЛ.

То есть автор полагает, что здоровье детей может быть интересно читателю лишь постольку, поскольку оно заинтересует президента. И боюсь, что у автора есть основания так полагать.

Другая моя подруга, режиссер Авдотья Смирнова на той же самой прямой линии задала президенту вопрос об инклюзивном образовании детей с аутизмом. Президент ответил какие-то глупости, но вопрос, насколько я понимаю, был задан не для того, чтобы получить ответ, а для того, чтобы ввести тему инклюзивного образования детей с расстройствами аутистического спектра в официальную повестку дня. Много лет Авдотья пытается изменить систему помощи этим детям, но никто: ни чиновники, ни граждане — особо не слушает ее. Теперь, возможно, будут слушать чуть лучше. Потому что образование наших детей интересует нас лишь в той степени, в которой им заинтересуется президент.

У нас президент Путин — это источник жизни какой-то. Про что он скажет хоть слово, то начинает существовать в общественном сознании. Про что не говорил, то никому не интересно.

А все должно же быть наоборот. Наши дети, наши старики, наша земля, наша наука, наша культура должны быть интересны нам не постольку, поскольку о них сказал что-то Владимир Путин, а сами по себе. Наоборот, Путин должен удостаиваться нашего внимания лишь постольку, поскольку заботится о наших детях, стариках, земле, культуре и науке. Но мы путаем начала и концы, причины и следствия. И это очень прискорбно.

Если мы думаем не о детях, а о том, что Путин про них сказал, то Путин у нас будет, а детей не будет. Если мы думаем не об образовании, а о президенте, который про образование что-то там сказал или не сказал, то президент у нас будет, а образование — нет.

Но мы думаем именно так — переворачиваем с ног на голову. Наша повестка дня диктуется не насущными проблемами нашей жизни, а тем обстоятельством, что Путин упомянул или не упомянул об этих проблемах.

Черт побери! Так не должно быть! Если у меня разыграется вдруг острый аппендицит, то вырезать его надо вне зависимости от того, высказывался ли президент Путин на прямой линии о моем остром аппендиците. Удалять надо, потому что болит, потому что лопнет и я помру.

Проблемы, которые мы считаем важными, темы для наших дискуссий, задачи, которые мы считаем первостепенными, не могут быть продиктованы обществу президентом. Наоборот, это люди должны диктовать президенту повестку дня, потому что мы тут источник жизни, а не президент. Но так в России не устроено.

Сидим, смотрим прямую линию, ждем указаний: лечить ли детей, учить ли, пахать ли землю, приласкать ли жену… Если президент не скажет, то мы сами не догадаемся, что нам тут на этой земле делать. И власть от оппозиции у нас отличается только тем, что власти указания президента нравятся, а оппозиции не нравятся. Разногласия у них только по повестке дня, продиктованной Путиным. А про детей на ИВЛ и инклюзивное образование никто ничего не слышал и слушать не хотел, пока артист Хабенский и режиссер Смирнова не попросили президента внести в повестку.

Россия > Медицина. Образование, наука > snob.ru, 19 апреля 2016 > № 1728585 Валерий Панюшкин


Россия. Панама > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 12 апреля 2016 > № 1720849 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Офшор на Марсе

На фоне этого скандала с «Панамскими документами» я обнаружил в себе странное чувство — любовь к офшорам.

Не в том смысле, в котором офшоры милы бизнесменам и финансистам. Бизнесмен из меня нулевой. Лучшая моя сделка заключалась в том, что однажды я купил подержанный автомобиль за три тысячи, вложил в его ремонт пять тысяч и продал за две. Офшоры мне милы в смысле гуманитарном. Мне хочется, чтобы было где-то на Земле место, где можно уйти от налогов.

Нет, вы не подумайте, я очень законопослушный человек, налоги плачу исправно, а если неисправно, то это исключительно по рассеянности. Но мне важна как таковая возможность обойти закон. Мне хочется, чтобы всегда оставалась лазейка, форточка, черный ход, приоткрытая дверь, амнистия…

Однажды я вычитал где-то, что будто бы на вершину Эвереста не распространяется ни один человеческий закон. Что там — ничья юрисдикция. Что вообще в горах выше восьми тысяч метров не действует никакое право. И я не знаю, правда ли это, но мне хочется в это верить.

Меня захватывает история Толстого Американца. Тот факт, что в позапрошлом веке в России, совершив убийство, можно было бежать и «вернуться алеутом», как пишет Пушкин. То есть человек освобождался от уголовного преследования, если совершит кругосветное путешествие.

Меня тревожит история про британских каторжников, которые отправлялись в Австралию и там, в Астралии переставали быть каторжниками, а становились честными фермерами, как бы начиная жизнь с чистого листа.

Меня волнуют истории о русских побегах на Дон. То есть пока бежишь — ты беглый раб, все вокруг тебя ловят и ищут, а как добежал — всё, вольный человек, казак, живи заново.

Странно, у меня нет и никогда не будет никаких офшорных компаний, но мне важно, чтобы офшорные компании существовали. У меня нет никаких тайных банковских счетов, да и на явных-то счетах к концу месяца остается один овердрафт, но мне важно, чтобы существовали «цюрихские гномы», чтобы стерегли свои хранилища и никому-никому на свете не выдавали банковских тайн.

Я, разумеется, против коррупции. Меня, разумеется, возмущают преступления и обманы, особенно в исполнении людей, приближенных к власти какой угодно страны. Но — вот парадокс! — в то же время меня тошнит от «Викиликса».

У меня, кажется, нет никаких тайн. Ума не приложу, какую бы мою тайну мог извлечь на свет дотошный расследователь так, чтобы меня раскрытие этой тайны хоть сколько-то взволновало, и так, чтобы я сам давно уже не разболтал эту тайну в очередной колонке. Но мне почему-то важно, чтобы в мире существовали тайны как таковые.

Абсолютно прозрачный мир, мир, в котором никак нельзя скрыться, никуда нельзя убежать, нигде нельзя спрятать деньги и ничего нельзя утаить, кажется мне пространством совершенно безвоздушным. И я не могу понять почему. Вроде бы ведь все хорошо должно быть в прозрачном мире, все явно, все открыто, все по-честному — а дышать нечем.

Абсурдное свойство моего сознания. Умом я понимаю, что хорошо и комфортно жить в мире, где все открыто и все по правилам. Сам ничего не скрываю и никаких правил нарушать не собираюсь. Но почему-то мне нужно, чтобы из правил бывали исключения. Причем, чем абсурднее эти исключения, тем мне лучше. Мне совершенно всерьез хотелось бы, например, чтобы в законе о противодействии коррупции битым словом записано было, что взяточник не считается больше взяточником, если преодолеет вплавь озеро Байкал. Зачем мне это нужно — необъяснимая загадка.

И всякий раз, когда я слышу об экспедициях на Марс, я обязательно думаю: «Скорей летите, ребята! Чтобы вот уж был офшор так офшор! Чтобы совсем никак не по земным правилам!»

Россия. Панама > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 12 апреля 2016 > № 1720849 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 5 апреля 2016 > № 1710512 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Гормон войны

Я не знал этого механизма, пока не занялся боксом. Звенит гонг — и ты вдруг начинаешь бить симпатичного человека, владельца двух маленьких магазинчиков, который ничего плохого тебе не сделал, а наоборот, всего двадцать минут назад в раздевалке рассказывал тебе про своих милых детишек, а ты ему рассказывал про своих. Но вот звенит гонг — и ты пытаешься свалить его с ног ударом в голову.

Гонг — это условность. Просто так принято, что когда звенит гонг, мы начинаем бить друг друга, а когда гонг звенит еще раз, бить друг друга перестаем. В жизни, в отличие от спорта, сигнал к началу драки менее формализован и отчетлив. Часто его передают по телевизору. И часто это ерунда какая-нибудь. Например, парламент соседней страны принял закон, ограничивающий на территории той страны преподавание и распространение твоего языка. И это casus belli, даже несмотря на то что президент соседней страны наложил на этот закон вето. Никто не будет разбираться про вето — уже воюем. Такая же условность, как гонг в боксе. Просто большое количество людей поверило, что сигнал, который передали по телевизору, — это сигнал к началу новой войны. Любой сигнал. Верховный главнокомандующий что-то там кому-то приказал. Или царек далекой страны обратился с какой-то там просьбой. Главное, чтобы большое число людей поверило, что прозвучал гонг, и вот, повинуясь ему, военные отправляются убивать друг друга, точно так же как я по сигналу гонга принимаюсь бить по голове владельца двух маленьких магазинчиков и отца двоих милых детишек.

Причем все это случайно со мной произошло. Восемь лет назад я был совершенно мирным человеком и никогда никого не бил. Но однажды со мною случился сердечный приступ. Я испугался, отправился к кардиологу, а кардиолог прописал мне лекарства и велел заниматься спортом. Мне было скучно просто таскать штанги и шагать по беговой дорожке. Я решил попробовать бокс и постепенно втянулся. И вот я бью по голове владельца двух маленьких магазинчиков, хотя изначально никого не собирался бить, а просто хотел, чтобы у меня не было сердечных приступов.

Когда получаешь первый удар в голову — это ужасно. Кажется, что голова сейчас лопнет и ты умрешь. Но за несколько лет тренировок ты свыкаешься с мыслью, что получить удар в голову не так уж и страшно. К боли можно привыкнуть. Ты привыкаешь к тому, что на тебя сыплются удары, и начинаешь соображать, хладнокровно защищаться и атаковать. Тебе даже нравится это, потому что сердце стучит часто и не остается времени для печалей и сомнений.

Некоторого, довольно небольшого опыта достаточно, чтобы научиться соображать во время драки. Мысли во время драки быстрые, но очень короткие и очень простые. Короче, чем сообщения в твиттер. Ты подмечаешь два-три приема, которые соперник использует для атаки, и выдумываешь два-три приема, чтобы защищаться от них. Если соперник способен придумать пять приемов для атаки — ты проиграл.

Ты слышишь, что кричит тебе тренер из-за канатов, но понимаешь только очень простые и очень короткие команды.

Ты занят тем, что подмечаешь ошибки, которые допускает соперник: слишком опускает руку, слишком наклоняет голову, теряет равновесие после удара. И ты пытаешься воспользоваться этими ошибками, попасть в него. Зачем тебе нужно попасть в голову или в подреберье владельцу двух маленьких магазинчиков и отцу двух милых детишек — эта мысль не приходит тебе в голову. Просто нужно попасть.

И еще ты не понимаешь эффективности своих ударов. Пока соперник стоит на ногах, невозможно понять, причиняешь ли ты ему хоть какой-нибудь ущерб. Даже когда он упал, ты не сразу это понимаешь. Когда мне впервые удалось отправить соперника в нокаут, я сначала отдышался немного и только потом подумал: «Что же я наделал? Зачем же я так сильно ударил своего товарища, отца двоих маленьких детей и владельца двух маленьких магазинчиков?»

И только уже в душе, облив голову холодной водой, я догадался, что весь этот Донбасс и вся эта Сирия, и весь этот Нагорный Карабах есть и во мне. И новая большая война тоже зашита во мне на биохимическом уровне. И никак нельзя это уладить.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 5 апреля 2016 > № 1710512 Валерий Панюшкин


Бельгия. Россия > Армия, полиция > snob.ru, 29 марта 2016 > № 1704309 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Не спасать Европу

Я установил сам себе запрет на просмотр телевизионных новостей и ток-шоу. Я попытался настроить себе ленты в социальных сетях так, чтобы не видеть всеобщей истерики по поводу бельгийских терактов. Но выкрики про то, как нам защитить Европу от захлестывающей ее волны террористических атак, долетают даже до меня. Рецепты спасения Европы предлагают все на свете от националистов до либералов. И иногда мне кажется, будто я единственный человек, который совершенно не собирается ни от кого защищать Европу.

Для спасения Европы я не собираюсь ничего делать. У меня нет ни одного соображения про то, как надо наладить в Европе жизнь. И не потому, что мне не жалко брюссельцев или парижан. Мне их жалко. Я могу им посочувствовать и даже предложить из вежливости беспомощную свою помощь. Но на самом деле я, будучи россиянином, никак толком не могу европейцам помочь.

Все несчастья, которые обрушились в последнее время на европейцев, обрушивались уже и на меня, и я не сомневаюсь, что обрушатся еще.

У них взорвали аэропорт? Но и у меня тоже взрывали аэропорт, так что нельзя считать мою страну экспертом по безопасности аэропортов. У них взорвали метро? Но ведь и у меня в стране взрывали метро, так что нельзя считать мою страну экспертом по безопасности метрополитенов. У них взорвали концертный зал? Но и у меня в стране захватывали театр…

А еще у меня в стране взорвали школу, несколько самолетов, несколько жилых домов, электричку, рынок… И сумасшедшая фанатичка ходила у меня в стране по улице с отрезанной головой ребенка в руках.

И все это происходило не давно, а продолжает происходить с трагической периодичностью, несмотря на бесконечные запреты всего на свете и несмотря на такие параноидальные меры безопасности, что скоро даже в уборную мы будем ходить сквозь рамку металлоискателя.

Все, буквально все несчастья, которые случились в Европе, случались уже в моей стране. А еще в моей стране случилось множество несчастий, которых в Европе отродясь не было. И я, следовательно, могу посочувствовать бельгийцам, вздохнуть скорбно, что, дескать, я знаю, каково это, когда взрывают метро. Но ни малейшего права я не имею рассуждать об их безопасности, потому что чья бы корова мычала про безопасность, а моей-то корове следует хранить молчание про безопасность еще тысячу лет.

Я всерьез думаю, что до тех пор, пока не попросят, никогда, буквально никогда не следует налаживать жизнь соседей. Будь то в быту или в политике. Соседке по лестничной клетке не следует говорить, что она напрасно позволяет ребенку гулять без шапки в холодную погоду, а если соседка ребенка, наоборот, слишком кутает, то все равно не следует ей про это говорить. И даже если соседкин ребенок простынет оттого, что гулял без шапки, или, наоборот, оттого, что взмок в слишком теплой одежде, все равно никогда не следует произносить никаких фраз, начинающихся со слов «я же говорил…», «а это потому что…», «я давно предлагал…», «теперь-то ты убедилась?..»

Потому что надо заниматься собой. Воспитывать своих детей. Налаживать свою безопасность. Убирать свою грязь. Делать свою работу.

Если все это будет хорошо получаться, если соседям понравятся наши дети, наша безопасность, наша чистота и наша работа, то рано или поздно они сами придут и спросят совета.

Мне даже странно, что я пишу такие банальные вещи. Как бы и меня тоже не поразила эта наша всеобщая болезнь — синдром бревна и соломинки, привычка лезть, когда не просят, с дурацкими поучениями про то, чего сам не умеешь.

Бельгия. Россия > Армия, полиция > snob.ru, 29 марта 2016 > № 1704309 Валерий Панюшкин


Россия > Медицина > snob.ru, 22 марта 2016 > № 1695716 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Как животные

Я хорошо помню, когда у меня отключился мозг. Вернее, кора головного мозга. Я хорошо помню ту ночь, когда высшей нервной деятельности у меня не стало, и я принялся вести себя как животное, повинуясь гормонально обусловленным биологическим программам выживания.

Это было шестнадцать лет назад. На развалинах взорванного дома на улице Гурьянова. Казалось бы, очередное журналистское задание. Очередная катастрофа, которую надо быстро и грамотно описать для свежего номера газеты. Но как-то это было чересчур — лазать в свете прожекторов по куче бетонных плит, которые недавно были домом, вдыхать трупный запах, перемешанный с запахом бетонной пыли, смотреть, как поднимают краном бетонную плиту, а под нею лежит на диване, обнявшись, мертвая семья — мама, папа и двое детей. Вот тут мозг и отключился.

Нет, внешне я вел себя как адекватный человек. Написал все какие надо статьи, и про первый взорванный дом, и про второй, взял все какие надо комментарии, управлял автомобилем, мыл посуду после ужина. Но на самом деле у меня включилась звериная совершенно программа «бей/беги», и поскольку бить мне было некого, то я побежал.

После этих взорванных домов в Москве я схватил семью и перевез жить на дачу. Возможно, там и было безопаснее, поскольку я точно знал, что в подвале нету никакого гексогена, но на самом деле легче мне стало не тогда, когда семья поселилась в дачном домике, а тогда, когда я их в дачный домик вез, то есть бежал. Из начала 2000-х годов я вообще помню себя всегда за рулем или в самолете, или идущим быстрыми шагами.

Если совсем упростить знания современной медицинской науки о стрессе, то у нас на стресс есть четыре основные реакции. Не рациональные совершенно, гормонально обусловленные, животные.

Попав в ситуацию стресса, будучи испуганным и травмированным, человек может реагировать по программе «бей/беги». Вот перед тобой опасность: если есть зубы и когти, замочи того, кто эту опасность несет, а если нету когтей, то беги от него. И если вы оглянетесь вокруг, то увидите, что огромное множество людей именно так и поступает. В этом смысле ругань на телевизионных ток-шоу, холивары в социальных сетях и крики «пора валить» — одной и той же природы, адреналиновой. Просто, реагируя на стресс, организм выбрасывает в кровь много адреналина, мозги отключаются, и тело само принимается производить активные действия — нападать или бежать.

Вторая реакция на стресс, которую описывают психологи, называется «заботься/люби». Это тоже нерациональная реакция, тоже животная, только работают другие гормоны. Этой заботливо-любовной реакцией на стресс объясняются все наши расцветшие в последнее время благотворительные фонды, интернетные кампании по спасению умирающего ребенка, программы «благотворительность вместо сувениров». Я и сам из возможных звериных программ выживания стараюсь придерживаться этой, она кажется мне конструктивнее, чем агрессия. Но надо все же отдавать себе отчет в том, что это нерациональная звериная реакция на стресс. При всем благородстве наших благотворительных порывов меня не оставляет чувство, что на самом деле они — биологические программы выживания и мы ими защищаемся от чего-то невыносимо страшного.

Психологи описывают еще «замирание» — другая группа гормонов. Напуганный зверек сидит, не шелохнувшись. Не шелохнувшись, сидит перед телевизором и ждет, когда опасность пройдет сама собою.

А можно еще имитировать смерть. Многие животные, особенно простые, в момент опасности притворяются мертвыми, потому что хищник, как правило, не ест того, кого не убил сам. Это неосознанная реакция. Не то чтобы зверек решает «дай-ка я притворюсь мертвым, авось меня и не тронут», а просто немеют лапы, цепенеют легкие, падаешь и лежишь не в силах пошевелиться — чистая биохимия, мозги ни при чем. Наверняка вокруг вас есть люди, у которых онемели лапы и оцепенели легкие, которые лежат, не в силах пошевелиться.

Со времен тех взорванных домов мы так и продолжаем жить в состоянии стресса. Новых поводов для стресса достаточно. Я не говорю, что мы культурно как-то или генетически не способны соображать. Соображали же когда-то. Но с некоторых пор, подвергнувшись стрессу, не можем, реагируем как животные, и эти наши реакции создают новый стресс.

И я не знаю, что делать. Я только осторожно верю, что должны же быть какие-то специалисты на свете, которые умеют вылечить от стресса полтораста миллионов человек.

Россия > Медицина > snob.ru, 22 марта 2016 > № 1695716 Валерий Панюшкин


Россия > СМИ, ИТ > snob.ru, 15 марта 2016 > № 1685174 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Разрешить допинг

Я никогда не был профессиональным спортсменом, но периодически серьезно занимался спортом. И потому крайне уважаю труд и талант великих спортсменов и презираю козни спортивных чиновников.

Я всерьез думаю, что допинг в спорте высоких достижений вообще нужно разрешить — любой! Потому что если запретить допинг в сфере высших достижений человека, если считать рекорды, достигнутые при помощи допинга, недействительными, то тогда пришлось бы отменить половину человеческой культуры.

Никогда не печатать «Цветы зла», ибо Бодлер безусловно написал их под воздействием абсента. Отменить Ли Бо и вообще всю китайскую поэзию, ибо все до единого древние китайские поэты были отчаянными чефиристами. Вычеркнуть из собрания сочинений Пушкина строку «а ты, вино, осенней стужи друг», поскольку алкоголь есть допинг. Булгакова и Конан Дойла запретить за морфин…

Почему в литературе допинг можно, а в спорте нельзя?

Мне часто возражают по этому поводу, что поэты не соревнуются друг с другом, а создают каждый уникальное произведение. Спортсмены же соревнуются и, следовательно, должны быть на равных. И это слабое возражение.

Во-первых, поэты соревнуются бесперечь, начиная с Софокла и Аристофана.

Во-вторых, в спорте очки, голы и секунды, конечно, фиксируются, но не в них дело. Я помню матч Мартины Хингис, в котором Хингис играла гениально, но проиграла именно потому, что гениальность трудно сочетать с надежностью. Я помню бой Насима Хамеда, в котором тот боксировал как бог, но проиграл именно потому, что вдохновение ненадежно. Старшее поколение, наверное, помнит фигуриста Игоря Бобрина, который был фантастически талантлив, но занимал, как правило, вторые-третьи места, потому что талант трудно формализовать как элемент обязательной программы. И еще я помню, как Бадр Хари нокаутировал Питера Эртса в Йокогаме. А нокаутировав, встал на колени и поклонился поверженному сопернику самым почтительным из поклонов, отдавая должное искусству побежденного. Потому что дело не в результатах. Результаты — это для букмекеров. Каждый спортсмен понимает, что дело в искусстве.

К тому же, если предположить, что допинг всерьез влияет на победу, то соревнуются друг с другом не спортсмены, а фармацевты. Кто хитрее запрячет запрещенные вещества и быстрее изобретет новые. Ну, так и вручайте тогда медали спортивным врачам. И дисквалифицируйте спортивных врачей. Ибо любой спортсмен понимает, что, каким бы допингом ни накачать меня, например, сейчас хоть по самые ноздри, я не простою на ринге и десяти секунд против Кости Цзю, даже если тот будет боксировать одной рукой.

Мне возражают, что допинг запрещен, потому что спорт — это здоровье. Но всякий, кто провел в спортивном зале хотя бы год, понимает, что спорт высоких достижений — это все что угодно: труд, азарт, искусство, талант, счастье, — только не здоровье. Профессиональные спортсмены калечат свои тела, чтобы порадовать публику. К сорока годам организм человека, принимавшего участие в профессиональных соревнованиях, куда более изношен, чем организм болельщика, следившего за этими соревнованиями в пабе. (Единственное, кажется, исключение — Бьерндален, но тот живет в режиме патологической стерильности и, даже когда ему вручают медаль, никому не пожимает рук.)

Печальнее всего, что это именно спортсмены своим трудом и талантом, своей болью и травмами кормят несметную армию международных дармоедов из Всемирного антидопингового агентства, Российского антидопингового агентства и всех на свете антидопинговых агентств. Кормят паразитов, которые мухлюют с запретами, не могут три раза подтянуться на турнике, но могут загубить великому атлету карьеру. Причем за борьбу с допингом спортсмены платят дважды: один раз — международным спортивным чиновникам, а другой раз — своей команде врачей, чтобы этих чиновников обманывали.

Если завтра вдруг разрешить любой на свете допинг, ни один серьезный спортсмен не станет накачиваться им до тахикардии — предпочтет тренировки. А вот спортивное чиновничество пойдет по миру. Да так ему и надо.

Россия > СМИ, ИТ > snob.ru, 15 марта 2016 > № 1685174 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 1 марта 2016 > № 1670417 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Агенты иной страны

С Екатериной Чистяковой, директором благотворительного фонда «Подари жизнь», мы встретились совершенно случайно на Марше памяти Бориса Немцова. И Катя абсолютно серьезно сказала мне, что фонд собирается подавать в Министерство юстиции соответствующие документы и объявлять себя иностранным агентом. Потому что знаменитый фонд Чулпан Хаматовой совершенно подпадает под новую редакцию закона об иностранных агентах, давеча внесенную в Думу.

Потому что нет никакой технической возможности запретить гражданам иностранных государств жертвовать деньги на русских детей, больных раком крови. И следовательно, фонд получал, получает и будет получать иностранные деньги. И политическую деятельность фонд тоже ведет: лоббирует законы, побуждал, например, Министерство здравоохранения менять правила применения наркотических обезболивающих, а главу Таможенной службы побуждал пропускать на таможне донорский костный мозг. И даже президента Путина фонд побуждал построить в Москве гематологический центр. И целая толпа политиков федерального масштаба съехались на открытие центра. И даже уличные акции фонд устраивал. Я, например, хорошо помню прогулку детей в белых масках по Красной площади с целью приучить граждан не бояться детей в белых масках, то есть повлиять на общественное мнение. И социологические опросы фонд проводил. И в средствах массовой информации что ни день критикует правительство…

Катя рассказывала мне все это в свойственной ей бесстрастной манере, а я думал: ну, наконец-то!

Наконец-то депутаты сообразили, кто на самом деле занимается политикой в нашей стране. Сами ведь депутаты политикой явно не занимаются. Они занимаются отстаиванием своих мест в партийных списках. Принимают законы, регламентирующие глубину тонировки автомобильных стекол. Запрещают женщинам носить кружевные трусы, а геям — гулять за ручку. Запрещают сыр. Разве же это политика? Разве же это имеет какое-то отношение к res publica, общему нашему делу налаживания жизни вокруг, коренным интересам граждан России?

И оппозиционеры в России тоже политикой не занимаются. Они занимаются блоками и альянсами, слияниями и поглощениями крохотных своих партий. Они проводят праймериз среди десятка своих скучающих сторонников. Разве же это политика? Разве это имеет отношение к тому, как живет российский гражданин?

Политикой в России занимаются только НКО. Некоммерческие организации. Только они заняты вопросами жизни и смерти. Лечат больных, кормят голодных, приючают бездомных, учат детей, обихаживают стариков, усмиряют жестокость силовых структур, добиваются правосудия, берегут воду и воздух — вот это да, политика!

И да, они иностранные агенты. Агенты иной страны. Только не Америки, Германии или Великобритании, а той иной России, какою Россия должна быть и какою, я надеюсь, когда-нибудь будет. России, в которой на лечение людей тратится больше денег, чем на войну. России, в которой просвещение финансируют лучше, чем ложь по телевизору. Это ведь иная страна, правда?

Так что закон правильный: всякое нормальное НКО является иностранным агентом по определению и по определению занимается политической деятельностью.

Правильный закон. Направленный на окончательное уничтожение всякой политики в России. Только он никого не остановит. Возили же молодые трепещущие от страха женщины контрабандой в страну запрещенное лекарство эрвиназа. Мотивированы же не деньгами и не карьерой, а знают это счастье — не слушаться дурацких запретов, чтобы спасти кого-нибудь.

Такая у них политика.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 1 марта 2016 > № 1670417 Валерий Панюшкин


Россия > Нефть, газ, уголь > snob.ru, 17 февраля 2016 > № 1653898 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Газохранилище

Ко дню рождения компании «Газпром»

Некоторое время назад я написал про компанию «Газпром» книжку и был совершенно недоволен результатом. Мне казалось, что история компании, которая организует вокруг себя страну, должна свидетельствовать о чем-то важном. Но никаких пронзительных откровений я не нашел, кроме нескольких афоризмов Виктора Черномырдина, который был еще жив, дал мне интервью и пару собственноручно выращенных помидоров. Да еще нашелся трогательный факт, что многоквартирный дом на улице Наметкина, выстроенный для отставных сотрудников из команды Рема Вяхирева, сохранившие работу менеджеры «Газпрома» зовут сиротским домом. А больше ничего.

Когда книжка вышла по-немецки, корреспондент газеты «Бильд» люто пытал меня по поводу того, что я недостаточно осветил историю про то, как «Газпром» кинул миноритарных акционеров, а мне было смертельно скучно отвечать на его вопросы. Ну, подумаешь, кинул! Ну, подумаешь, миноритарных акционеров! Может, у них в Германии это и удивительная история, а у нас — рутина, и говорить особо не про что.

Я летал на газпромовских вертолетах над тундрой, задавал в газпромовских кабинетах каверзные вопросы, участвовал в устраиваемых «Газпромом» культурно-спортивных мероприятиях. Книжка неплохо продавалась, многие читатели говорили мне, что я будто бы все им рассказал про 90-е годы, но меня не оставляло чувство, что я упустил в повествовании своем самое главное.

И вот однажды, совершенно не в связи с «Газпромом», а ради подледного лова налима, я отправился в гости к приятелю своему в деревню, расположенную на Оке неподалеку от старинного города Касимова Рязанской области.

Что уж греха таить, мы выпили, конечно. Иначе с чего бы нас потянуло на подвиги. А нас потянуло на подвиги. И подвиг, который мы себе придумали, заключался в том, чтобы съездить на дискотеку в соседнюю деревню. И вернуться живыми. Ибо трудно вернуться с дискотеки, если ты мало того что живешь в соседней деревне, так еще и по происхождению своему москвич.

Стояла зима. Мы ехали на машине. Никто не пенял нам за то, что мы управляли автомобилем в подпитии. Там все так управляют. Там стрезва, пожалуй, и не проедешь зимой по их дорогам. Что ни день, машины трезвых кувыркаются на лед с высокого берега Оки, а пьяные ничего — проскакивают. Мы ехали по берегу мимо бескрайних лугов, в которые уходила заброшенная линия электропередач. Когда-то она была нужна, чтобы летом снабжать электричеством угоняемое в луга колхозное коровье стадо. А теперь нет стада. Мы ехали мимо заброшенных коровников на тысячу голов. Мимо полей, поросших молодыми березками. Когда-то тут выращивали хлеб, а теперь — березки.

Дискотека располагалась в избе на краю деревни. Отопления в дискотеке не было. С утра молодые люди топили на танцполе печку, но все равно к вечеру холод был все еще собачий и танцевать приходилось в пальто.

Завидев нашу машину у дискотечной избы, на дискотеку пришла жившая в той соседней деревне кума моего приятеля с мужем. Кума была крупной женщиной, мастером спорта по метанию диска. Говорят, она могла кулаком свалить с ног бычка, но единственный бычок на всю округу был у моего приятеля, и он не позволял куме над бычком таких экспериментов. А муж кумы во всем околотке известен был своим добросердечием: трижды участвовал в лютых драках и каждый раз после этого сидел не за убийство по неосторожности, а всего лишь за нанесение тяжких телесных повреждений. Они пошли на дискотеку с нами, пьяными дураками, чтобы предотвратить кровопролитие. Но опасности не было.

Местная молодежь встретила нас радушно. Молодые люди нам рассказали, что они не деревенские гопники какие-нибудь, а работают на компанию «Газпром», трудятся на расположенном неподалеку газпромовском газохранилище.

Я спросил, что такое это газохранилище. И молодые люди с гордостью описали мне огромный зарытый под землею завод, великанские насосы, перекачивающие газ и гонящие его в Европу по трубам, мимо, мимо, мимо разрушенных коровников, мимо опустевших полей и мимо их деревенского клуба, отапливаемого дровами. Я подумал, что и весь «Газпром» вроде этого газохранилища: штука огромная и мощная, обеспечивающая работой кучу народу, аккумулирующая невероятную силу нашей земли, но перекачивающая эту силу мимо, мимо наших сирых полей и кособоких коровников. Пытался делиться этим ощущением с новыми знакомцами. Пытался говорить, что вот же, под боком великанское газовое озеро, а клуб топите дровами. Но они не понимали, про что это я клевещу, и добродушно списывали мой недостаток национальной гордости на то обстоятельство, что я москвич.

Мы всю ночь мило беседовали. Единственным проявлением не враждебности даже, а недоверия было то, что молодые люди отказались пить привезенную нами водку. Боялись, что мы их все же отравим.

Расставались мы друзьями. Обнимались на прощание и договаривались наутро идти вместе ловить из-подо льда налима. Отъезжая от дискотечной избы, товарищ мой открыл в автомобиле окно, достал травматический пистолет и несколько раз салютовал в воздух. В том смысле, что, если бы встреча соседей прошла не в такой дружественной атмосфере, а завершилась бы дракой, то он готов был бы стрелять. А местная молодежь в ответ тоже достала травматы и тоже салютовала в воздух. В том смысле, что, случись конфликт, стреляли бы и они.

В лунном свете до самого горизонта тянулись поля, заросшие березками, и заброшенная линия электропередач. Под землей неподалеку работали исполинские насосы. И мимо нас по огромным трубам летел в Европу газпромовский газ.

Россия > Нефть, газ, уголь > snob.ru, 17 февраля 2016 > № 1653898 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 февраля 2016 > № 1651344 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Волны вечности

До ближайших практических последствий открытия гравитационных волн никто из нас не доживет. Можно вообразить себе далекое грядущее время, например, при жизни моих правнуков, когда сконструирован будет, скажем, гравитационный телескоп, но и он будет занят фундаментальными исследованиями, а практической пользы от него ждать еще несколько поколений.

Эти гравитационные волны, иными словами, никому ни за чем не нужны. Тем не менее люди совершенно далекие от науки обсуждают их, читают про них научно-популярные тексты, расспрашивают родственников и друзей, имеющих естественно-научное образование: как это — гравитационные волны?

Вот и я расспрашивал сына, окончившего химфак МГУ. И мы с увлечением целый вечер толковали про эйнштейново пространство-время и про эксперимент, позволивший уловить пробегающие по этому пространству-времени волны.

Сын рассказывал, а я с удовольствием представлял себе этих ученых, которые прорыли в Антарктиде два четырехкилометровых тоннеля, гоняли по тоннелям туда-обратно лазерный луч и ловили мельчайшие его, обусловленные гравитационными волнами отклонения. Вот ведь работа-то у людей! Вот ведь какая же там в Антарктиде тишина, что лазерный луч дрожит не от проходящего мимо поезда, не от бухающего на соседней улице кузнечного пресса, а от того, что две черных дыры миллиард лет назад в миллиарде световых лет от нас закружились друг вокруг друга и пустили по пространству и времени рябь.

Мне кажется, я знаю, почему сообщения о фундаментальных научных открытиях производят впечатление на широкие обывательские массы. Мне кажется, что это как глоток антарктического воздуха, как минута антарктической тишины — вообразить себе, что есть на свете какие-то счастливые люди, не занятые крысиной возней, а гоняющие лазерный луч по четырехкилометровому тоннелю. Ну, пусть хоть они! Это утешает.

И черные дыры, вращающиеся друг вокруг друга в миллиарде световых лет от нашего вставания с колен так, что трепещет от их вращения ткань пространства и времени, тоже воображать себе утешительно. Вот уж кто не боится ни собянинских экскаваторов, ни играющих желваков Владимира Путина, ни инстаграма Рамзана Кадырова, ни даже ядерного взрыва. Чего им бояться ядерного взрыва? Они сами — один сплошной взрыв.

Мне кажется, людям, полезно воображать себе такие вещи. Мне кажется, наш сегодняшний интерес к открытию гравитационных волн сродни восторгу всего прогрессивного человечества по поводу, например, первого полета человека в космос. Потому что вот живешь всю жизнь посреди собачьей грызни и вдруг слышишь, что какому-то человеку удалось улететь с Земли к чертовой матери. Ну, пусть хоть ему! Ну, пусть хоть ненадолго!

Парадоксальнейшим образом новость о самом что ни на есть научном открытии вызывает у нас самое что ни на есть религиозное чувство — восторг от прикосновения к вечности.

В этом смысле папа и патриарх разочаровали меня. Это ж надо было — встретиться раз в тысячу лет для того, чтобы осудить совместно аборты и гей-браки. Это ж надо так не чувствовать трепета вечности, каковой трепет чувствует даже лазерный луч в антарктическом тоннеле?

Я, конечно, не богослов. И в церковной политике тоже не понимаю. Но меня значительно больше бы впечатлило, если бы, встретившись на час за тысячу лет впервые, патриарх и папа просто отслужили бы литургию на арамейском языке и ни слова бы не заявили о текущих мирских делах. Как будто бы тысяча лет не имеет значения. Как будто бы все, что произошло с нами за эти годы, не более чем пространственно-временная рябь.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 февраля 2016 > № 1651344 Валерий Панюшкин


Россия > Медицина > snob.ru, 9 февраля 2016 > № 1642983 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Homo subnixus

Некоторое время назад я обнаружил в своей голове вопиющее противоречие. С одной стороны, я — сторонник абортов. Ну, то есть признаю безусловное право женщины прервать беременность без всяких даже медицинских показаний, а просто по желанию. Потому что это ее тело, и никто не имеет права распоряжаться ее телом, кроме самой хозяйки.

С другой стороны, я довольно лютой ненавистью ненавижу акушеров-гинекологов, которые склоняют беременных женщин прервать беременность по весьма серьезным медицинским показаниям, таким, например, как обнаруженная на УЗИ у двадцатинедельного плода грыжа спинного мозга. А уж когда журналист Никонов предложил «постнатальный аборт», то есть убивать тихо и безболезненно рожденных уже, но нежизнеспособных детей, тут я и вовсе захлебнулся публичным гневом, вообще-то мало свойственным мне.

Противоречие налицо. Довольно долго я вглядывался в глубины своего подсознания и не мог понять, почему здоровую оплодотворенную яйцеклетку и даже здорового рыбоподобного зародыша я не считаю человеком, а пятисотграммового недоношенного младенца, не умеющего самостоятельно дышать и ослепленного ретинопатией, человеком считаю.

На разрешение этого противоречия натолкнули меня те самые дети с диагнозом spina bifida, грыжа спинного мозга. Этот диагноз ставят плоду по УЗИ на двадцатой неделе беременности. Таких детей довольно много — примерно один на тысячу. Они обязательно должны рождаться кесаревым сечением, чтобы, по возможности, вытарчивающий из позвоночника спинной мозг не повредить. Сразу после рождения им делают нейрохирургическую операцию, костный мозг вправляют, корешки раскладывают правильно и зашивают дырку на спине. В большинстве случаев эти дети остаются тем не менее парализованными и имеют серьезные проблемы с кишечником и мочевым пузырем. В Америке и Европе применяют также операции in utero, то есть оперируют этих детей внутриутробно. И, согласно рандомизированным мультиклиническим исследованиям, внутриутробные операции эффективнее. Но речь сейчас не о том, как следует правильно оперировать детей с грыжей спинного мозга.

Речь о том, что до того, как плоду установлен диагноз spina bifida, я называю его плодом, а как только диагноз установлен, я, повинуясь какому-то смутному чувству, начинаю называть его ребенком.

Поймите, я не настаиваю сейчас на своей правоте. Я рассказываю о своих чувствах. И они таковы: я начинаю считать плод ребенком не с момента зачатия и не с момента рождения, а с того момента, когда ребенку можно помочь.

Способность принимать помощь я считаю, следовательно, базовым свойством современного человека. Я даже придумал термин — homo subnixus, человек поддерживаемый. И все в моей голове стало на свои места.

Насколько я понимаю, гуманизм в современном его изводе (видимо, вести историю этого современного гуманизма нужно от Швейцера) распространяется вовсе не на человека разумного, не на homo sapiens, а на homo subnixus, человека, способного принять помощь. Люди со множественными нарушениями ментального развития, например, бывают ведь совершенно неразумны, неразумнее животных. Однако же мы безусловно считаем их людьми, или, во всяком случае, не считать их людьми кажется мне варварством.

Более того, на мой взгляд, человек становится человеком в тот момент, когда обретает способность принять помощь, и остается человеком до тех пор, пока ему можно помочь. Поэтому здоровый плод я считаю всего лишь плодом, а не родившегося еще ребенка, которого уже принялись лечить, считаю ребенком.

Исходя из этой логики, безнадежно больной, умирающий в хосписе человек — это человек, потому что ему можно помочь. И даже умерший человек — это человек, потому что помочь ему все еще можно, например, уладив его юридические дела.

Этой же логикой объясняется и часто наблюдаемый нами феномен расчеловечивания. Тираны, например, расчеловечиваются. Вы же не можете помочь тирану. Не можете же вы себе представить, чтобы тиран вдруг сказал: «Помогите мне встать, пожалуйста» или «Я запутался, помогите мне разобраться в международном конфликте».

К числу людей мы десятилетиями причисляем тиранов условно. В надежде (впрочем, весьма обоснованной), что однажды и тиран проявит базовое свойство современного homo subnixus, сможет принять помощь, например, от врача, вырезающего опухоль, или от адвоката, защищающего в суде.

Или хотя бы от гробокопателя.

Россия > Медицина > snob.ru, 9 февраля 2016 > № 1642983 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 2 февраля 2016 > № 1633711 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Протяженность времени

— Вы знаете, а я верю в шаманов, — сказала мне умная, красивая, образованная и успешная женщина доверительным тоном.

Дело было на благотворительном мероприятии. Мы разговаривали о доказательной медицине. Я сетовал на то, что люди в большинстве своем склонны верить во всякую антинаучную ерунду, глотать горстями неэффективные таблетки, а для лечения рака обращаться к травникам и даже шаманам. И вдруг собеседница моя сказала:

— Вы знаете, а я верю в шаманов.

Я вытаращил глаза, уронил на грудь челюсть и выслушал от собеседницы своей историю из личного опыта, каковая история должна была безусловно доказать медицинскую эффективность шаманизма.

Дело было так. Однажды собеседница моя заболела тяжелым респираторным заболеванием. Три дня лечения ремантадином, арбидолом или другим каким-то плацебосодержащим препаратом не дали никакого эффекта. Начался бронхит, а может быть, даже и пневмония. И ничего не помогало. Десять дней собеседница моя принимала антибиотики, но температура не спадала и кашель не проходил.

Однако же ей непременно, обязательно следовало ехать в командировку в Ханты-Мансийск. Так и поехала больной. А там, в Ханты-Мансийске контрагенты моей собеседницы, увидев, что она приехала вдрызг больная, прислали к ней шаманку. Шаманка оказалась очень милой женщиной средних лет. Постучала над моею собеседницей в бубен, подожгла рядом с нею какой-то лишайник, обернула во что-то шерстяное или меховое и уложила спать. И о чудо! Наутро собеседница моя проснулась совершенно здоровой.

Я слушал ее рассказ с трепетом. Я даже переспросил:

— То есть вы выздоровели не от того, что десять дней принимали антибиотики, а от того, что над вами постучали в бубен?

— Ну да! — собеседница закивала. — Я же говорю: антибиотики принимала десять дней без всякого эффекта, а заклинания этой шаманки подействовали сразу.

Умная, повторяю, женщина. Два высших образования, МВА… Но даже умным людям в России свойственно почему-то совершенно не представлять себе протяженность времени и совершенно не верить, что многим обстоятельствам, дабы сложиться, требуется время.

Меньше года, например, было у власти правительство младореформаторов, но кризис 1998 года безусловно ставится им в вину, хотя за время их правления масштабный кризис в большой стране не смог бы создать даже отчаянный диверсант.

Сейчас падение рубля, рост цен, замедление экономики объясняется не событиями двухлетней давности и не пятнадцатилетним предыдущим правлением, а вчерашним демаршем Турции или позавчерашним заявлением американского чиновника. Никак не политикой многих лет.

Ума не приложу почему, но многим людям вокруг меня свойственно не знать, что у поступков и решений бывают отдаленные последствия. Многим людям почему-то трудно представить себе медленную работу времени.

Я и за собой замечаю: мне свойственно ждать мгновенных результатов и трудно упомнить поступки, совершенные мною десять лет назад и вот только теперь возымевшие эффект.

Хорошо еще, что, когда дети рождаются, мы можем соотнести их сегодняшнее рождение с половым актом, произошедшим девятью месяцами ранее. Хоть это обнадеживает.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 2 февраля 2016 > № 1633711 Валерий Панюшкин


Россия > СМИ, ИТ > snob.ru, 26 января 2016 > № 1624693 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Информационный пузырь

«Присоединение Крыма искалечило две тысячи детей». «Война в Сирии унесла жизни пяти тысяч россиян». «В Москве четырем тысячам школьников запретили ходить в школу». Представьте себе такие заголовки в газетах. Это ведь сенсации покруче взорванного самолета, кадыровского пса и дела Литвиненко. А главное, что, в отличие от большинства кричащих заголовков желтой прессы, это все правда. Только эти ужасные события существуют внутри информационного пузыря, в котором я живу, и я не нахожу способа доставить эту информацию из своего информационного пузыря наружу.

Вы ведь знаете, что такое информационный пузырь? Мой товарищ Юра Сапрыкин целую лекцию прочел тут на «Снобе» про информационные пузыри. «Фейсбук» так устроен, что преподносит вам те новости, которые вы хотите знать. Поиск информации в гугле поведет вас по тем источникам, которые подтверждают ваши взгляды, а не опровергают. Вы выбрали несколько СМИ, которые вам нравятся, и эти СМИ создают вам ту картину мира, которую вы хотите видеть. И главное, что повестку дня, топ новостей, события, которые вы считаете важными, не реальность для вас формирует, а информационная машина, желающая вам понравиться.

Если вы патриот, то из каждого утюга будете получать подтверждения того, что Россия встает с колен и борется с мировым злом. Если вы оппозиционер, то вся ваша новостная лента будет про то, какие во власти воры, какое новое расследование провел Навальный и какой страшный у Кадырова пес. Между тем про две тысячи детей, покалеченных во время аннексии Крыма, вы не узнаете. И про сорок тысяч россиян, погибших в сирийской войне, не узнаете тоже. Это мои тихие новости. Внутри своего информационного пузыря я вот так смотрю на вещи.

Внутри моего информационного пузыря, впрочем, тоже нет достоверной статистики, а есть оценки экспертов. Но, по этим оценкам, в 2000-е годы в России значительно сократилось число детей, рождающихся с грыжей спинного мозга. Предположительно, на две тысячи в год. Россияне стали лучше питаться, получать больше фолиевой кислоты. Случаев патологии нервной трубки во время внутриутробного развития детей стало меньше по сравнению с 90-ми годами. После аннексии Крыма, после введения санкций и контрсанкций россияне опять стали питаться хуже. Журналистка Ульяна Скойбеда писала, что ради величия России как-нибудь уж мы перетопчемся без импортных продуктов. Поедим картошку вместо пармезана и рукколы. Да, но в рукколе фолиевая кислота. Санкции и контрсанкции не приведут, наверное, Россию к голоду. Мы не станем, наверное, вымирать от цинги и пеллагры. Но весьма вероятно, что каждый год две тысячи детей, которые могли бы родиться здоровыми, родятся парализованными из-за грыжи спинного мозга. Вот почему я думаю, что захват Крыма и имперская наша истерия калечит детей.

Всякий раз, когда мне показывают по телевизору, как летит и взрывается в Сирии российская ракета, я спрашиваю себя, сколько она стоит? Гугл рассказывает, что одна ракета С-300 стоит 30 миллионов рублей. А я думаю о том, что примерно шесть тысяч человек в России каждый год нуждаются в трансплантации костного мозга. А делается трансплантаций не больше тысячи. И поиск неродственного донора для каждого пациента стоит полтора миллиона рублей. И государство не финансирует этот поиск. Зато финансирует войну. Но это ж двадцать человек можно было спасти на одну ракету. А они умерли. И вот почему я думаю, что на войне в Сирии погибло пять тысяч россиян.

Только я не знаю, как транслировать людям такой взгляд на вещи. Как добиться того, чтобы люди осознали масштаб новостей про здравоохранение и образование.

Кстати, об образовании. Внимательный читатель заметил, что я не расшифровал один из заголовков, с которых начинается этот текст. Не разъяснил, кто именно запрещает четырем тысячам московских школьников ходить в школу. Дело в том, что я уже писал про это много раз.

Просто никто не заметил.

Россия > СМИ, ИТ > snob.ru, 26 января 2016 > № 1624693 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 19 января 2016 > № 1622158 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Правила люстрации

После новогодних праздников в либеральной среде завелось новое развлечение — делить шкуру неубитого медведя, то есть решать между собой, как должна быть обустроена Россия после Путина. Развлечение это, конечно, совершенно теоретическое. Во-первых, Путин никуда не собирается уходить еще лет сто. А во-вторых, когда Господь все же приберет его, вершить судьбы России очевидно будут не теперешние оппозиционеры вовсе, а самый что ни на есть ближний путинский круг. И реформы, если мы доживем до них, разумеется, будут осуществлять не Каспаров и Навальный, а, например, Медведев и Чайка или Патрушев и Иванов, потому что так всегда было, потому что демонтаж даже сталинского режима осуществляли не оппозиционеры никакие, вернувшиеся вдруг из эмиграции, но самый что ни на есть Хрущев. Серьезная смена элит в России, насколько я понимаю, произошла всего однажды, в 1917 году, и то каким-то катастрофическим чудом. Вероятность второй смены элит исчезающе мала.

Однако же в этой оппозиционной болтовне про теоретическое обустройство России после Путина есть одна пугающая меня тема. И это тема люстрации. Чувство такое, что русского человека до сих пор хлебом не корми, дай только люстрировать кого-нибудь.

Справедливости ради надо сказать, что разговоры о люстрации начал не Каспаров сейчас (и уж тем более не Карина Орлова, в качестве раздраженного троллинга предложившая люстрировать стариков), разговоры эти были и прежде. Не удивительно, когда Иван Грозный какой-нибудь, ничтоже сумняшеся, разделяет опричнину и земщину, то есть люстрирует полстраны. Не удивительно, что в Советском Союзе поражены в правах миллионы. На то и тираны.

Но всякий раз, когда Алексей Навальный заводит речь про люстрацию жуликов и воров, всерьез предлагает запретить государственную службу членам партии «Единая Россия», я задаюсь вопросом, понимает ли Навальный, сколько в «Единой России» человек.

Люстрировать жуликов и воров в России — это значит выбросить из жизни три миллиона человек. Запретить государственную службу всем, кто служит при Путине, — это сталинские по масштабам своим репрессии. (Да и где набрать новых управленцев?) Когда Карина Орлова пишет (пусть даже и в шутку) пожилым людям: уйдите, дескать, дайте дорогу молодым, она, кажется, не задумывается про то, куда уйти всем этим противным старикашкам. На что жить? Как добыть себе пропитание, не говоря уж про такие сентиментальные глупости, как самореализация?

Видите ли, в чем дело. Россия довольно большая страна. В больших странах, по-моему, люстраций вообще проводить нельзя, даже если очень хочется и даже если для люстрации есть серьезные основания. В больших странах какую категорию населения ни возьми для люстрации, все равно получатся многомиллионные погромы.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 19 января 2016 > № 1622158 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 12 января 2016 > № 1613546 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Слабые люди

Меня радует то, что первые дни нового года принесли нам сразу много историй о человеческой слабости. Не знаю, как у вас, но у меня перед праздниками фейсбучная лента забита была старыми и новыми инсинуациями известных и неизвестных авторов про то, какая же мразь все эти герои любимых наших новогодних фильмов.

Про Женю Лукашина из «Иронии судьбы» говорилось, что он, дескать, безвольный маменькин сынок, не способный выстроить ответственных отношений с женщиной, живущий до сорока лет с мамой, плохо зарабатывающий, не принимающий самостоятельных решений и напивающийся водки до потери сознания, стоит только друзьям предложить рюмку.

Про эту его Надю в исполнении Барбары Брыльской тоже обсуждалось, что она форменная тряпка, а не взрослая женщина, что работает несчастной училкой, годами мучается в качестве любовницы женатого мужчины, а потом вдруг влюбляется в первого попавшегося пьяницу в семейных трусах и влюбляется столь безоглядно, что даже везет ему из Ленинграда в Москву банный веник.

Про баталовского героя из фильма «Москва слезам не верит» тоже обсуждалось, что он форменный мэйл-шовинист-пиг и вообще тяжелый невротик, повернутый на своей маскулинности. А про героиню Алентовой из этого же фильма обсуждалась, что она прирожденная рабыня, которая только и ждет случая подвергнуться харрасменту.

Разумеется, все эти обсуждения про безответственность, инфантильность и рабскую психологию вели в социальных сетях люди довольно безответственные, инфантильные и невротизированные. Просто потому, что других людей не бывает на свете, а если они и есть, то никогда не ведут дискуссий в социальных сетях.

Разумеется, инфантильными невротиками являются не только персонажи советских фильмов, но и персонажи вообще любых фильмов, пьес, рассказов, романов и повестей. Просто потому, что про взрослого, ответственного и рационального человека невозможно рассказать никакую историю. Никому не удавалось — от Гомера до Франзена. Даже герои боевиков — инфантильные невротики все как на подбор. Индиана Джонс до седин продолжает играть в бойскаутов и доказывает кому-то, оставшемуся в далеком детстве, что способен разжечь костер с одной спички. Героический полицейский в исполнении Брюса Уиллиса непременно алкоголик, разрушивший свою семью. Про Джеймса Бонда только спустя полвека бондианы выясняется, что вся его отчаянная предприимчивость основывается на травме, которую герой пережил, потеряв в юности первую любовь.

Что уж говорить о драмах? Любого персонажа — классического, голливудского, артхаусного — любая клиника неврозов примет с распростертыми объятиями. Социалистическое реалисты в Советском Союзе пытались было писать книги и снимать фильмы про здоровых и цельных людей, но ничего из этого не вышло. Потому что, во-первых, про здоровых и цельных людей нельзя рассказать никакую историю, а во-вторых, таких людей и нету на свете.

Стоит только пропагандистским машинам всего мира в связи с праздниками перестать продуцировать смыслы, как начинают происходить в разных концах земли истории про человеческую слабость.

Вот и выясняется, что в Кельне на площади перед собором не нашлось в толпе гуляющих сотни молодых и решительных мужчин, чтобы надавать в зубы хулиганам еще до приезда полиции. Вот и выясняется, что прекрасно обученные немецкие полицейские умеют только отказывать женщинам в возбуждении уголовных дел об изнасиловании, а применять оружие и наводить порядок не умеют.

Вот и выясняется, что путешествие зимой по оренбуржской степи до сих пор происходит как в песне про замерзающего ямщика. И буран под Оренбургом до сих пор ничем не отличается от бурана, описанного Пушкиным в «Капитанской дочке». «Ну, барин, беда, буран». И, стало быть, все мы — Петруши Гриневы, недоросли. В лучшем случае можно претендовать на роль раба Савельича или татя Емельки.

По всей Земле экосистемы, энергосистемы, валютные регуляторы и даже ядерные кнопки находятся в руках недорослей, рабов или татей.

Или безответственных невротиков, если повезет.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 12 января 2016 > № 1613546 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 22 декабря 2015 > № 1613545 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Кодекс Шлосберга

Лев Маркович Шлосберг ведет себя до такой степени прилично, что про это нельзя даже ничего написать. Любой журналист знает, что о враче, который угробил пациента, можно настрочить целую поэму, а о враче, который пациента согласно протоколу грамотно лечит — писать нечего. Про учителя, который пишет с ошибками, можно составить гневный пасквиль, а про учителя, добротно обучающего детей писать «жи» и «ши» — что напишешь?

Вот так и Шлосберг. Что в наше скандальное время можно написать про политика, который никогда не устраивает скандалов?

Представьте себе на месте Шлосберга кого угодно. Что сделает любой, буквально любой оппозиционный политик, если на съезде своей партии не будет избран лидером? Во-первых, объявит выборы нечестными. Во-вторых, обзовет товарищей подлецами. В-третьих, расколет свою минипартию и создаст микропартию из горстки своих адептов. В-четвертых, выступит с разоблачениями бывших товарищей на НТВ или на «Эхе Москвы», тут уж как повезет. Но Шлосберг, проиграв выборы и не став лидером «Яблока», не сделал ничего подобного. С точки зрения современных PR-технологий поведение его абсолютно необъяснимо.

Он как будто руководствуется неким кодексом сродни самурайскому. Как будто «Сокрытого в листве» начитался. Когда его выгоняли из псковской Думы, он обращался к депутатам-единороссам так, как если бы они были народными избранниками. Апеллировал к их чести и правосознанию. Лев Маркович, дорогой, «честь и правосознание единороссов» — это оксюморон! Но даже когда его лишили мандата, Шлосберг не позволил себе никаких истеричных выкриков в адрес псковского парламентаризма.

На съезде партии «Яблоко» произошло то же самое. Самый знаменитый, самый смелый, самый харизматичный член «Яблока» Лев Шлосберг апеллировал на съезде к решительности и смелости однопартийцев. Однопартийцы, разумеется, Шлосберга прокатили, ибо он апеллировал к тем их качествам, которых нет. Но Шлосберг в ответ… призвал своих сторонников подчиниться партийной дисциплине.

Лев Маркович, дорогой, в наше время так не делают. В наше время проигравшие проигрыша не принимают. Плюются и матерятся в эфире, выкладывают в социальные сети компромат на коллег, закатывают истерики. Во всяком случае, ни за что не проявляют этой вот вашей старомодной сдержанности. Сдержанность не приносит лайков.

Разве что вообразить себе далекое будущее. Представить себе, что однажды скандальная эпоха закончится. Парламенты станут парламентами, оппозиционные партии станут оппозиционными партиями. Популярность будет достигаться не посредством скандальных выходок, а благодаря тому, что сохранил несколько десятков провинциальных больниц или нашел без вести убитых и тайно захороненных воинов.

Если вообразить себе, что однажды общественное мнение будет руководствоваться здравым смыслом, а не волнами интернетных истерик, то тогда Шлосберг прав. Тогда морок развеется, дутые рейтинги рухнут, и Шлосберг чуть ли не единственный останется с хорошей репутацией.

Впрочем, здравый смысл подсказывает нам, что морок не развеется никогда, сдержанность и следование какому-то там нравственному кодексу никогда не будет цениться выше эксцентричных выходок.

И вот в этой связи я помню смутно, что почему-то надо вести себя прилично, даже когда этого никто не видит. Надо почему-то прилично вести себя, даже если приличное поведение никогда и никак не будет вознаграждено. Почему-то. Вспомнить бы почему.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 22 декабря 2015 > № 1613545 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 декабря 2015 > № 1613544 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Правильные слова

Как вести себя с агрессивным подростком с ментальной инвалидностью, я знаю. А как вести себя со всеми этими здоровыми агрессивными людьми вокруг?

Участница проекта «Сноб» Татьяна Коллинс в частном письме задала мне вопрос, который многие хотели бы задать, но, кажется, боятся. Вопрос: а стоит ли?

Десять раз похвалив мои тексты про больных детей, десять раз извинившись за возможную резкость формулировок, Татьяна спросила все-таки, стоит ли тратить столько денег и столько усилий, чтобы неизлечимо больной ребенок стал чуть менее неизлечимым. Стоит ли маме неизлечимо больного ребенка посвятить всю свою жизнь уходу: смене памперсов, кормлению гомогенной пищей, вертикализации… Кажется, сама ужасаясь своему вопросу, Татьяна все же сформулировала его: «Так ли страшна смерть, чтобы бороться с нею любой ценой и любой ценой длить полную страданий жизнь тяжело больного человека?»

Письмо Татьяны мне очень понравилось. В наши времена, когда в устах большинства медийных персонажей даже слово «здравствуйте» звучит оскорбительно, Татьяне удалось задать свой жесткий вопрос деликатно. И я полагаю, многие задают его себе в сердце своем. И я сам задавал его себе неоднократно. Поэтому я попытался Татьяне ответить.

Я писал, что напрасно Татьяна думает, будто жизнь человека с тяжелыми нарушениями — это не жизнь. Я предлагал Татьяне вообразить себе какого-нибудь миллиардера, который вдруг разорился и принужден был бы жить в деревенском доме (как живет Татьяна) и работать в Петербурге экскурсоводом (как работает Татьяна). Полагаю, что, разоряясь, миллиардер этот представлял бы себе Татьянину жизнь совершенным адом, таким, что лучше повеситься. А Татьяна живет этой жизнью и даже бывает счастлива. И вот, писал я, люди с тяжелой инвалидностью тоже живут себе жизнью, которая, возможно, вам представляется адом, а они живут и даже бывают счастливы. И некоторые любят и любимы, возможно, так, как многим из нас, здоровым, остается только мечтать. И многие чувствуют себя реализованными. Я помню, например, с какой гордостью в псковских мастерских для людей с умственной отсталостью один из работников хвастался мне своим умением клеить конверты и бумажные пакеты для супермаркетов. Во всю свою жизнь я никогда так не гордился ни одной своей работой. Я писал все это Татьяне, и это были правильные слова. Но меня не покидало чувство, что будто бы из объяснений моих ускользает нечто главное.

Тогда я принялся писать Татьяне про смерть. Про то, что смерть действительно не так ужасна, как ужасно то, что она приносит с собой. В компании моих друзей и коллег так уж прямо бояться смерти не принято. Принято иногда даже мечтать о ней. Принято бороться не со смертью собственно, а с болью, унижением и грязью, которые сопровождают ее. Так я писал Татьяне, и опять мне казалось, что я пишу правильные слова, но не главные.

Главные слова о том, почему я вожусь с людьми с тяжелой инвалидностью, я сформулировал только вчера вечером. Я вожусь с ними, потому что мне это нравится.

Когда четырнадцатилетний подросток, превосходящий меня по силе и весу, принимается меня душить, не будучи в силах иначе выразить то ли любовь, то ли раздражение, я понимаю, почему он это делает. Потому что у него органическое поражение центральной нервной системы. А когда совершенно здоровые люди вокруг меня грызут друг другу глотки, я не понимаю, почему они это делают, у них ведь нет органического поражения ЦНС. Как вести себя с агрессивным подростком с ментальной инвалидностью, я знаю: я протягиваю в его сторону раскрытую ладонь и говорю: «Стоп!» И он останавливается. А как вести себя со всеми этими здоровыми агрессивными людьми вокруг, я не знаю: они не понимают никаких стоп-жестов и не реагируют ни на какие стоп-слова.

Наверное, это дурно меня характеризует, но от больных людей я готов терпеть капризы и истерики, а от здоровых не готов. Я понимаю, как это — потратить миллион, чтобы избавить человека от боли, но не понимаю, как это — потратить миллион, чтобы снабдить человека дамской сумочкой. Вероятно, я вообще не понимаю здоровых и довольных. Вообще не понимаю, какого черта они делают и зачем нужно все, чем они заняты.

Вероятно, я просто очень нетерпим к людям.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 декабря 2015 > № 1613544 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 8 декабря 2015 > № 1613543 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Храброе сердце

Есть такой нож, называется «храброе сердце». Говорят, что его изобрели шотландцы, когда англичане в XII веке захватывали Шотландию то всю, то по частям и запрещали местному населению носить оружие. Или, возможно, этот нож еще раньше изобрели кельты, когда римляне захватили британские острова и тоже, разумеется, требовали от местного населения покорности.

В сущности, «храброе сердце» — это и не нож. Это жалкий лепесток стали, по форме напоминающий половинку ивового листа. Маленький лепесток стали с неудобной рукоятью без всякой гарды. Но зато «храброе сердце» можно спрятать под одеждой, незаметно приторочить к щиколотке или повесить на шею на тонком шнурке.

В руках взрослого мужчины «храброе сердце» выглядит совершеннейшей игрушкой, инструментом чуть больше булавки, однако укол этим ножом наносит тяжелые раны, пробивает кожаный колет и даже легкие латы. Так говорят, во всяком случае. Я не могу подтвердить или опровергнуть, потому что никогда никого не пытался ударить ножом.

Нож «храброе сердце» интересует меня как пример совершенно кустарной технологии, которая победила и на много веков пережила властителей своей эпохи и лучшие технические достижения, служившие им. Английский лук, великое изобретение и наигрознейшее оружие времен англо-шотландских войн, вот уж полтысячи лет как снят с вооружения всех на свете армий, а нож «храброе сердце» до сих пор продается в любом охотничьем магазине, и любая шпана в подворотне может таить его за поясом или в рукаве.

Меня завораживает мысль о том, что на протяжении веков и тысячелетий многие вещи люди намеренно делали неудобными, неказистыми и нетехнологичными, лишь бы только у сильных захватчиков не возникло желания и возможности эти вещи отобрать или запретить.

Взять хотя бы свинину. Про свиней как-то общепринято думать, что животное это нечистое. Что мясо его слишком жирное и в теплом климате слишком быстро портится. После крестовых походов Готфрида Бульонского в уставах рыцарских орденов появился запрет на употребление свинины в пищу, вероятно, потому что слишком много рыцарей потравились свининой в жарком климате Святой Земли. Однако же свинья — очень удобный зверь, если иметь в виду набеги кочевников. Кочевникам легко налететь на деревню и угнать лошадей, овец или коз. Но попробуй-ка ты угони в Золотую Орду стадо свиней. Они не пройдут и пятидесяти метров, развалятся в лужах, разбегутся, примутся верещать, примут смерть, но не подчинятся ни хлысту погонщика, ни воодушевляющему примеру вожака. На этом их свинстве основана вся наша восточноевропейская культура сала и колбасы.

Я, надо признаться, с радостью наблюдаю, как и в современной России, где непременно захватывается властями и отнимается у владельцев любой хорошо придуманный и прорывной бизнес, выживает тем не менее кустарное и неказистое.

Вот только с дальнобойщиками вышла промашка. Сообразили все-таки государственные рейдеры, что если и несподручно отнимать у мужиков подержанный грузовик (не сядет же Ротенберг сам за баранку), то можно же отобрать из-под них дорогу.

Но в остальном держатся партизанские технологии. Все эти фермеры, у которых себе дороже отнимать два десятка гусей. Все эти артели без образования юридического лица, которые тяп-ляп и ищи ветра в поле. Все эти НКО, которые если и имеют деньги, то сразу раздают. Все эти средства массовой информации без редакции, типографии и верстки. Недоделанные, кустарные! Фонд борьбы с коррупцией Навального — это же ведь именно что кустарная газета. Ни тебе периодичности, ни рубрикатора. Но зато ни нового собственника завести нельзя, ни главного редактора уволить. Ищи-свищи!

Маленький стальной лепесток с неудобной ручкой, спрятанный в рукаве или в сапоге.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 8 декабря 2015 > № 1613543 Валерий Панюшкин


Россия > Приватизация, инвестиции > snob.ru, 1 декабря 2015 > № 1613547 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Падаем

Я понимаю, что стал невыносимым человеком. Во время вечеринок, дней рождения, культурных и спортивных мероприятий я еще воздерживаюсь как-то от того, чтобы клянчить у друзей деньги. Но воздержаться от рассказов о детях с множественными нарушениями развития уже никак не могу. Все мои приятели знают, что между закуской и горячим, в театральном антракте, на горнолыжном подъемнике я обязательно расскажу про каких-нибудь очередных калек. И терпят. Некоторые даже прислушиваются. Задают вопросы. Предлагают помощь.

У меня есть целая категория знакомых, которые дают деньги на мои благотворительные проекты, не слишком даже понимая, на что именно дают. Дают, не слишком вникая в суть проекта. Дают, просто потому, что доверяют мне. Целая категория людей есть. Вернее — была.

С одним из таких людей мы сидим в дорогом кафе на Остоженке. Едим дорогую еду. За окном стоит дорогой автомобиль моего приятеля. И в соседнем переулке — его дорогая квартира. Приятель этот впервые за долгие годы нашего знакомства отказывает мне в деньгах на благотворительный проект и мотивирует отказ так:

— Понимаешь, Валера, не то что у меня нет денег. Деньги может быть даже и есть. И даже довольно много. Но я падаю. И я не знаю, как долго еще буду падать. А когда я падаю, я «режу косты». У меня инстинкт такой. Потому что, когда падаешь, трудно делать что-нибудь, кроме как «резать косты». И вот не далее как вчера я уволил человека. Он работал на меня верой и правдой десять лет. Он ни в чем не провинился. Он хорошо работал. Мы даже пару раз жарили шашлыки вместе. Я знаю его жену и двоих детей. Я его уволил и чувствую себя из-за этого отвратительно. Но я его уволил, потому что знаю, что, когда падаешь, правильно «резать косты». Он получал двести тысяч рублей в месяц. Теперь вот пришел ты и просишь у меня двести тысяч рублей в месяц на больных детей. И мне очень хочется дать тебе эти деньги, ты знаешь. И они у меня даже есть. Но если я тебе их дам, то получится, что я уволил этого парня не для того, чтобы спасти компанию, а для того, чтобы дать тебе зарплату этого парня на каких-то детей, которых я даже никогда в жизни не видел.

Я киваю. Отхлебываю чай с чабрецом, закусываю малиновым вареньем, говорю:

— Да понятно все. Что ты оправдываешься? Не можешь, так не можешь. Я найду.

— Да я могу! Но понимаешь…

— Я понимаю.

За окнами темно. Наше кафе, заведения по другую сторону дороги и дальше по переулку украшены уже к Рождеству. Огонечки мерцают очень уютно, отражаются в тонком слое инея, которым покрыт асфальт. Асфальт здесь очень чистый. Никакого льда. Только иней. Медленно проезжают машины не дешевле мерседеса. Сворачивают в подземные паркинги. У въезда в каждый паркинг дежурит охранник. Охранники одеты в красивую форму. Женщина идет с маленькой собачкой. Собачка, полагаю, одета дороже, чем я. Во всяком случае, моднее.

Трудно вообразить себе, что все эти люди падают. Тем не менее, так оно и есть. Падает даже собачка.

Напротив нашего окна — новое офисное здание. В этом здании прозрачные лифты. Мы видим, как на третьем этаже в лифт входит мужчина и спускается на первый этаж. Мужчина в хорошем костюме. В дорогом галстуке.

И я говорю:

— Ну, все равно ведь вон тот красавец в лифте, например, должен же понимать, что ему живется лучше, чем парализованным детям.

И приятель мой говорит:

— Откуда ты знаешь? Парализованные твои дети напьются теплого молока и будут спать, обнявшись с мамами. А про этого мужика в лифте… Откуда ты знаешь, что у него на уме? Вдруг выйдет из лифта сейчас, пойдет и повесится?

Лифт останавливается на первом этаже. Мы видим, как мужчина в дорогом пиджаке и галстуке покидает кабину. И исчезает навсегда.

Россия > Приватизация, инвестиции > snob.ru, 1 декабря 2015 > № 1613547 Валерий Панюшкин


Россия. ЦФО > Армия, полиция > snob.ru, 24 ноября 2015 > № 1613542 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: К чорту безопасность!

Деловая встреча была у меня назначена в двух шагах от родного дома. Не от того дома, где я живу сейчас, а от того дома, где прошло мое детство. И как-то не случилось по дороге автомобильных пробок. Я приехал на двадцать минут раньше назначенного времени. И решил посвятить эти неожиданно освободившиеся двадцать минут прогулке по родному двору. Ностальгической прогулке.

По двору, где бордюры были мне по пояс, а стали чуть выше щиколотки. Где деревья были большие, а теперь выросли, но кажутся меньше, чем были. Где на седьмом этаже под пожарной лестницей — кухонное окно, в которое мама кричала мне: «Валера, домой!» или махала мне рукой, когда я первый раз один пошел в школу, побаивался идти один и все оглядывался, смотрит ли на меня мама — она смотрела.

Я прошел мимо модного ресторана, на месте которого в годы моего детства было ателье. Я прошагал мимо булочной, которая за тридцать пять лет нашей с домом разлуки стала продуктовым магазином. Я свернул в арку, услыхал знакомое эхо, непременно повторяющее в этой арке шаги прохожих, и…

Уткнулся в решетку. Арка, ведущая во двор моего детства, перекрыта теперь решеткой. Высокая красивая арка перекрыта шестиметровой решеткой из прутьев толщиною в руку взрослого мужчины.

Чорт! Я расстроился.

Нет, я понимаю, что дом, где сорок лет назад у нас была комната в коммуналке, теперь стал самой что ни на есть элитной недвижимостью в одном из самых престижных районов Москвы. Я понимаю, что владельцам дорогого жилья не хочется видеть под своими окнами случайных прохожих, развалившихся на скамеечке с бутылкой пива. Я понимаю, что не хочется видеть бездомных, греющихся на торчащей посреди двора отдушине метрополитена. Но мир, в котором тебе нельзя прогуляться по двору твоего детства, — это очень неуютный мир.

И вообще эта наша жизнь, сплюснутая заборами, решетками, шлагбаумами, рамками металлоискателей, — это поганая жизнь.

Я все понимаю про безопасность, но я понимаю также, что каждый из нас неизбежно смертен. Так что у мер безопасности должен быть какой-то разумный предел. Полутораметровый штакетник на даче не кажется мне оскорбительным, но шестиметровый забор, на мой взгляд, самый лучший дачный участок превращает в кошмар какой-то.

Пройти в аэропорту сквозь рамку металлоискателя я, пожалуй, готов. Но раздеваться до трусов ради того, чтобы быть допущенным к полету, — это уже слишком, по-моему. По-моему, пусть лучше однажды меня взорвут в штанах, чем ради безопасности каждый раз заставляют снимать штаны…

Так я размышлял, стоя у шестиметровой решетки, перекрывающей теперь вход во двор моего детства.

А потом я подумал, что я ведь местный. Я ведь почти десять лет своей беззаботной мальчишеской жизни провел в этих дворах. Я ведь наверное сто тысяч марафонских дистанций накрутил по этим дворам, играя в казаки-разбойники.

И я правда знаю тут все ходы-выходы.

Пора уже было идти на встречу, но я решил опоздать чуть-чуть и обогнул дом. Свернул за угол, еще раз за угол — ну да! Конечно! Низенькая неприметная арка позади дома была не то что не перекрыта решеткой, но даже не загорожена шлагбаумом. Во двор моего детства, где парадная арка закрыта теперь шестиметровой решеткой, через черную арку можно не только войти, но даже въехать на автомобиле. Жильцы элитного дома, скинувшиеся на целое фортификационное сооружение, перекрывающее парадную арку, про черную арку забыли. Вот чего стоят ваши меры безопасности! Вот и в аэропортах у вас так же. И в Кремль наверняка можно проникнуть какой-нибудь потайной дверцей, если мальчишкой играл в Кремле в казаки-разбойники или прятки.

Я позвонил контрагенту, которых ждал меня на встречу, извинился за опоздание и обогнул дом еще раз. Я с детства помню, что с той стороны, где дом примыкает к небольшому парку, в заборе всегда была дырка.

И да! Дырка в заборе осталась!

Тридцать пять лет прошло. Квартиры все расселены. Окна все заменены современными стеклопакетами. Приняты беспрецедентные меры безопасности. Арка закрыта шестиметровой решеткой. Но дырка в заборе осталась. И останется еще лет сто.

И вы не знаете эту дырку, а я знаю, потому что играл тут мальчишкой в казаки-разбойники.

Россия. ЦФО > Армия, полиция > snob.ru, 24 ноября 2015 > № 1613542 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 10 ноября 2015 > № 1613540 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Под игом

Я представляю себе ситуацию так: нас захватили. Люди, называющие себя в России государством, силой и хитростью захватили нас и обложили непомерной данью.

Мы платим 13% подоходного налога, плюс еще работодатель платит за каждого из нас, у кого есть работа, как минимум 26% единого социального налога — получается 39%. Еще куча налогов, которые мы платим, запрятаны в акцизные марочки, наклеенные на каждую бутылку вина и каждую пачку сигарет. Зашиты в цену бензина, которым мы заправляем автомобили. Одним словом, примерно половину своих доходов мы отдаем государству налогами.

Такие налоги бывают только в двух случаях: если вы живете в европейском мегасуперэкстрасоциальном государстве или если вас захватила оккупационная армия, обложившая вас непомерной данью.

Оглядываемся вокруг. Своим глазам свидетелей не надо. Вокруг нас никакое не европейское мегасуперэкстрасоциальное государство. И вообще не социальное государство. Потому что социальное государство не стало бы тратить денег на войну в Сирии до тех пор, пока существует на его территории хоть один детский дом. Социальное государство, если бы оно у нас было, ни минуты не задумываясь, поменяло бы местами военный бюджет и бюджет здравоохранения. А бюджет на содержание государственного аппарата поменяло бы местами с бюджетом образования.

Следовательно, у нас не социальное государство. Следовательно, нас захватили. Люди, называющие себя государством и отбирающие у нас половину заработков, кроме того, поганят и транжирят все, что мы называем Отечеством, — язык, народ, землю.

В этой ситуации есть три способа вести себя.

Во-первых, можно было бы совершить революцию. Но на это у нас нет никаких ресурсов. Совсем никаких ресурсов. Три года назад на несколько мгновений нам показалось, будто в качестве ресурса у нас есть белые ленточки, но теперь даже и белых ленточек нету. Ноль ресурсов! Ничего! Zero! Zilch!

Во-вторых, можно было бы совершать отчаянные поступки. Как художник Павленский. Зашить себе рот. Приколотить себе яйца гвоздями к брусчатке. Подпалить ФСБ.

Я понимаю. Иногда я и сам впадаю в такое отчаяние, что мне хочется совершить отчаянный поступок. Как Павленский. Насадить свою жопу на шпиль Спасской башни, вертеться на ветру и скрипеть на всю Ивановскую в том смысле, что какие же вы все, гады, кремлевские флюгеры.

Но я сдерживаюсь. Потому что Павленский молодой человек, а я старый. Когда я достиг пика своей профессиональной карьеры, Павленский учился в пятом классе. Я старый и считаю сдержанность доблестью. Или просто у меня не хватает сил на отчаянные поступки. Смелости. Дерзости. Чего-то не хватает.

Поэтому я выбираю третий путь — утешаю себя тем, что, заплатив непомерную дань захватчикам, организую среди друзей, соседей и знакомых еще одно, второе, альтернативное налогообложение. Я называю его благотворительностью. Я исхожу из того, что вот когда у нас отняли половину заработанного и потратили отнятое у нас на то, чтобы угробить две сотни наших соотечественников над Синаем, все равно ведь надо лечить и учить детей.

Ограбленные на ползарплаты, все равно ведь мы должны скинуться и лечить больных, все равно ведь наскрести по сусекам и рассказать детям, что Земля вертится вокруг Солнца, дуб — дерево, олень — животное, Россия — наше Отечество, смерть неизбежна…

Все равно ведь надо делать это под игом вплоть до того светлого дня, когда неизвестным мне чудом удастся от ига освободиться.

Я делаю всю эту тихую работу и тихо завидую художнику Павленскому, совершающему отчаянные поступки. Возможно, просто прикрываю трусость всей этой болтовней, изложенной выше.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 10 ноября 2015 > № 1613540 Валерий Панюшкин


Россия > СМИ, ИТ > snob.ru, 3 ноября 2015 > № 1613539 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Отдел писем

Я еще застал те времена, когда в газетных редакциях бывали отделы писем. Отдел писем всегда был самым маленьким и наименее престижным отделом. Часто состоял из одного-единственного человека — начальника. Но этот начальник отдела писем непременно был самым лютым в редакции мизантропом и самым отчаянным циником, потому что попробуйте-ка вы каждый день иметь дело с высшей нервной деятельностью трудящихся и не стать от этого циником и мизантропом.

Смысл существования отдела писем заключался в том, чтобы можно было услышать vox populi. Взять и опубликовать в газете письмо простого рабочего, который поддерживает политику партии и правительства или перестройку поддерживает, или что там надо поддерживать в данный момент. Взять и опубликовать письмо учителя из глубинки, который поддерживает затеянную правительством реформу образования. Или письмо врача из маленькой, но хорошей провинциальной больницы, который поддерживает реформу здравоохранения. Или письмо женщины-матери, которая как мать и как женщина возмущается чем-нибудь возмутительным, например, какой-нибудь фашистской хунтой, которой в данный момент следует возмущаться. Или возмущается возмутительной молодежной модой на неправильную ширину штанов.

Для этого существовали отделы писем в газетах. Но ничего полезного в письмах, приходивших в газету, не было.

На столе перед начальником отдела писем громоздились высоченные стопки корреспонденции, однако ж ни одно письмо во всех этих стопках никогда не содержало ни толковой поддержки, ни внятного возмущения. А все письма сплошь состояли из бреда, жеребятины и нисколько не структурированного нытья.

Рассказ о том, что сосед по лестничной клетке — сволочь, можно было найти в письмах, отправленных в газету. Письмо про то, что нас облучают марсиане и надо срочно наладить производство шапочек из фольги, тоже можно было найти. А толковых писем найти было нельзя. Ни в поддержку инициатив правительства, ни в осуждение фашистской хунты, захватившей власть в сопредельном государстве, нельзя было найти, и всё тут.

Начальник отдела писем сидел над стопками бессмысленной корреспонденции, дожидался одиннадцати утра, шел в магазин, покупал себе бутылку водки и принимался потихонечку выпивать, потому что невозможно же на трезвую голову воспринимать весь этот бред, который пишут люди в газету. Начальнику отдела писем казалось, что все, буквально все на свете люди — клинические идиоты. Не то что реформу поддержать или осудить хунту не могут, а не могут даже и фразу составить так, чтобы в ней было подлежащее и сказуемое.

К назначенному сроку уже довольно пьяный начальник отдела писем садился и выдумывал письмо от простого рабочего, от сельского учителя, от провинциального врача или от женщины-матери — в зависимости от того, что требовалось редакции.

Сдав текст, он выпивал еще и отправлялся домой, совершенно искренне уверенный, что все на свете люди — непроходимые придурки.

Я знавал несколько начальников отделов писем. Они все, опираясь на личный многолетний опыт, считали всех на свете людей идиотами. Почему-то им не приходило в голову, что на самом деле разумных людей вокруг довольно много, просто разумные люди никогда, никогда, никогда-никогда-никогда не пишут в газету. Варят сталь, пашут землю, проводят транзакции, учат детей, лечат людей, а в газету не пишут, потому что нету ни одной на свете разумной причины, чтобы написать вдруг в газету. Лучше бабушке письмо написать, а то ведь скучает, небось, старушка. Или жене написать письмо, чтобы порадовать знаком внимания. А в газету — незачем.

Это я все говорю к тому, что мы живем в странную эпоху, когда отделы писем вырвались вдруг из-под контроля. Социальные сети — это ведь такие огромные отделы писем, наглядно демонстрирующие, что множество людей не способны составить фразу, которая содержала бы не то что смысл, а хотя бы подлежащее и сказуемое. И все средства массовой информации считают теперь своим долгом открыть возможность для комментирования, то есть выплеснуть в публичное пространство всю ту писанину, которая в прежних газетах деформировала мозг лишь одному человеку — начальнику отдела писем.

И нас захлестнула эта волна. И если раньше только газетным начальникам отделов писем казалось, будто весь мир сошел с ума, то теперь нам всем так кажется. И точно так же, как начальникам отделов писем, нам трудно поверить, что разумных людей много. Только они варят сталь, пашут землю, учат детей, лечат людей… А писем в газету и постов в социальных сетях не пишут никогда. Потому что незачем.

Россия > СМИ, ИТ > snob.ru, 3 ноября 2015 > № 1613539 Валерий Панюшкин


Россия. ЦФО > Образование, наука > snob.ru, 26 октября 2015 > № 1613535 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Новости нормализации

Маша, московская семилетняя девочка с синдромом Дауна, стала протагонистом нового инвалидного скандала. У нас теперь часто происходят инвалидные скандалы. То сестру Натальи Водяновой — девушку с расстройством аутистического спектра — выгоняют из нижегородского кафе. То в Красноярске жители многоквартирного дома протестуют против того, чтобы в их доме работал реабилитационный центр для детей-инвалидов. И всякий раз скандал. Всякий раз общественность делится на две непримиримые группы. Первая группа требует убрать детей с особенностями с глаз долой в закрытые интернаты. Вторая группа требует к детям с особенностями безусловной толерантности.

И я хочу сказать вот что: обе эти позиции детей с особенностями дискриминируют.

Представьте себе, что знаменитая Маша была бы не учительской дочкой с синдромом Дауна, а просто учительской дочкой, которую по каким-то семейным обстоятельствам некуда девать и не с кем оставить. И вот учительница берет дочку с собой на работу. Меня в детстве мама тоже несколько раз брала с собой на работу, когда не с кем было оставить. И мамины сослуживцы относились с пониманием, давали мне карандаши и бумагу, чтобы я занялся и не капризничал, угощали меня конфетами, делали мне замечания, если я вдруг принимался шалить и мешать работе.

Представьте себе, что Маша — здоровый ребенок. Вот она сидит в классе и, разумеется, немножко мешает учебному процессу. И ведь нормально, когда родители детей, учащихся в этом классе, входят в семейные обстоятельства учительницы день, два, три, неделю. Но так же нормально было бы родителям других детей возразить, что не может же посторонний ребенок сидеть в классе месяцами и месяцами отвлекать весь класс от освоения арифметики. Это если бы Маша была здорова.

Если бы Маша была здорова и случайно попала бы на общую фотографию класса в памятный альбом, то нормально было бы некоторым родителям умилиться этому обстоятельству, а некоторым попросить, чтобы Машу из памятного альбома убрали. Но это если бы Маша была обычным ребенком, без всяких особенностей.

А у Маши синдром Дауна. И никто не относится к ней как к нормальному человеку. Одни люди требуют решительно убрать Машу с глаз долой. Другие требуют совершенно особенного к Маше отношения, вплоть до того, что на Машу не должны распространяться школьные правила. Те, кто за Машу, и те, кто против, равно настаивают на исключительном к Маше отношении.

Я же полагаю, что Маша — такой же ребенок, как все остальные. Можно войти в семейные обстоятельства Машиной мамы, понять, что ребенка не с кем оставить, и потерпеть присутствие ребенка в классе в течение некоторого времени. Но так же можно сделать Маше замечание, если шалит, и можно перепечатать школьный альбом, если, не будучи ученицей, девочка случайно затесалась в фотографию класса. Вы же перепечатали бы альбом, если бы на фотографии случайно бы запечатлелся случайно вошедший в класс в момент фотографирования школьный электрик? Чем Маша хуже электрика?

Разумеется, это отвратительно, когда к детям с особенностями относятся как к опасным уродцам, которых следует попрятать по интернатам с решетками на окнах. Но ничуть не лучше относиться к особенным детям как к героям, ради которых следует прекратить уроки, уличное движение и вращение Земли вокруг Солнца.

Особенные дети требуют не исключительных, а именно что равных условий. Просто для того, чтобы обеспечить особенному ребенку такие же условия, как всем остальным, нужно больше труда и денег. Чтобы опорник мог так же, как все, подниматься по лестнице, надо построить пандус и лифт. Чтобы дауненок мог так же, как все, посещать занятия в детском саду или школе, надо, кроме детского сада и школы, организовать еще ресурсный центр, где малыша обучали бы бытовым и поведенческим навыкам.

И вот еще людям бы как-то объяснить, что эти дети, конечно, особенные, но относиться к ним следует нормально.

Россия. ЦФО > Образование, наука > snob.ru, 26 октября 2015 > № 1613535 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 20 октября 2015 > № 1613525 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Чудо, которого я жду

Они редко бывают атеистами — родители детей-инвалидов. Я видал полным-полно атеистов на войне, где смерть кажется мгновенной, веселой и происходящей на фоне молодости и здоровья. Среди интеллектуалов атеистов тоже довольно много: им кажется, будто можно совладать знаниями своими и умом с какой угодно проблемой, включая смерть.

Но среди тяжело и хронически больных людей, и особенно среди людей, чьи дети тяжело и хронически больны, атеистов почти нету. Слишком долгий путь. Слишком выматывает. Слишком хочется поверить, что кто-то мудрый и сильный вот-вот возьмет тебя огромными, крепкими, теплыми ладонями и скажет: «Отдохни, малыш, я все поправлю». Слишком ощутимо, тактильно в больном ребенке присутствие души, никак не способной себя выразить. Обнимаешь его безгласного, бездвижного, чувствуешь этот внутри него человеческий трепет, и слишком хочется верить, будто однажды душа должна же освободиться от искореженного тела и жить свободно. Что-то такое смутное чувствуешь, религиозное. Поэтому, я думаю, среди родителей детей-инвалидов атеистов нету — все верят.

И поэтому же многие могут манкировать консультациями правильных врачей, но к священнику приходят все. Потому что ждут чуда.

Я не знаю точно, какого именно чуда они ждут. Мамы детей с церебральным параличом, окуная детей в святой источник, понимают ведь, что вряд ли ребенок выйдет из источника здоровым. Мамы детей с синдромом Ангельмана, причащая своих малышей, вряд ли ждут, что синдром Ангельмана пройдет от того, что ребенок проглотил кусочек хлеба, размоченного в теплом вине, пусть даже хлеб этот и вино превратились в плоть и кровь Бога. Они ведь довольно разумные. Мгновенного исцеления не ждет никто. Но какого-то чуда они ждут. И я не знаю какого.

Зато я точно знаю, какого чуда жду я. Всякий раз, когда мама больного ребенка подносит своего малыша к причастию, всякий раз, когда священник кладет малышу в рот кусочек хлеба, размоченного в вине, всякий раз, когда вытирают ребенку рот и дают поцеловать крест, — всякий раз я жду, что священник склонится к ним и прошепчет:

— Обследуй его!

— Что? — спрашивает мама растерянно.

Несколько раз я такое чудо видел. И всякий раз у мамы были удивленные и счастливые глаза. У нее такие глаза, как будто над нею поет хор ангелов. Потому что хор ангелов поет в этот момент над нею.

— Обследуй его.

Священник может ограничиться этими словами, а может прочесть целую проповедь. Про то, что мир удивителен и прекрасен. Про то, что всемогущий Господь в превеликой милости Своей дал нам магнитно-резонансную томографию, панельные генетические исследования, шкалу GMFM, чтобы оценить нашу способность двигаться, и шкалу Эшворта, чтобы оценить, насколько спазмированы наши мышцы. Вот это все и еще много разного. Чудны, поистине чудны дела Твои!

Чудо — это ведь не сверхъестественное событие. А наоборот, событие, в кои-то веки не противное естеству. Чудо, по определению Алексея Федоровича Лосева, — это совпадение эмпирического и эйдетического. То есть обычно все вокруг, вся жизнь идет шиворот-навыворот, через пень-колоду, через задницу, чтобы быть уж совсем точным. Но иногда в кои-то веки что-то вдруг случается так, как должно было случиться. Это и есть чудо.

Мы интуитивно верим в бессмертие, но все вокруг всегда умирают. Только один человек, говорят, однажды воскрес. И мы две тысячи лет рассказываем друг другу про это.

Мы интуитивно чувствуем, что природа вокруг должны быть дружественной и защищать нас. Но так не бывает. Практически всегда она нас и мы ее уничтожаем. Впрочем однажды, говорят, море расступилось, чтобы пропустить и сокрыть группу беглецов. Вот это было чудо!

Я никогда не видел ничего подобного. Никогда не видел, ни как воскресает человек, ни как расступается море. Но я видел и чаю увидеть еще, как, дав причастие или просто подойдя после службы, священник склоняется к матери больного ребенка и говорит:

— Обследуй его.

Это чудо. Чудеса случаются.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 20 октября 2015 > № 1613525 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 13 октября 2015 > № 1613526 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Можно я не буду вставать с колен?

Я сидел допоздна на кухне и работал. До полуночи или до часа ночи, не помню точно. Я писал статью про детей с церебральным параличом. Про то, как сами же родители не дают им жить. Таскают с реабилитации на реабилитацию, подвергают болезненным процедурам, требуют, чтобы, превозмогая боль, дети добивались результатов, учились ходить, говорить. Я писал, что дети замученные всеми этими стахановскими методами лечения и что не надо так уж лечить их в хвост и в гриву, а надо дать им жить. Я писал, что это неправильно, когда в жизни больного ребенка есть одна сплошная реабилитация и лечение, а нету игр, счастья, походов в зоопарк, пусть даже и в инвалидной коляске, нежности, любви… Я писал, что знаю много семей с детьми-инвалидами, где детей этих изо всех сил лечат, но почти не знаю семей, где дети-инвалиды садились бы вместе с семьей ужинать. Даже на Новый год. Даже за праздничный стол их не принимают сидеть с мамой, папой, братьями-сестрами, а кормят отдельно.

Я писал эту статью про то, что следовало бы поменьше превозмогать боль и преодолевать трудности, а зато побольше просто жить. И была глубокая ночь. То есть я сидел на кухне за компьютером, преодолевал трудности и превозмогал усталость.

А моя маленькая дочка тем временем не спала. Лежала в темноте и ждала, что я приду к ней спать обнявшись. Она напридумывала себе какого-то страшного волка, который может напасть в темноте, лежала и боялась волка. И ждала папу, с которым можно будет обняться и тогда не страшно. А папа сидел на кухне, преодолевал трудности и превозмогал усталость. Придурок!

К часу ночи, закончив работу и собираясь уже наконец спать, я не удержался все же и заглянул в фейсбук. Там тоже все преодолевали и превозмогали.

У «патриотов», преодолевая экономические санкции и превозмогая международную изоляцию России, наши подводные лодки все же бороздили простор мирового океана. И российские ракеты, превозмогая козни мировой закулисы, летели все же из Каспийского моря в Сирию. «Вопреки» и «несмотря на» Россия возвращала себе статус великой державы.

«Либералы» же, наоборот, писали, что, дабы быть великой державой, не следует запускать ракеты и бороздить просторы мирового океана, а следует изобретать всякое новое и высокотехнологичное: графен, айфон, гугл. Или запускать, преодолевая земное тяготение, частные ракеты, как Илон Маск. Или лететь на Марс, где, преодолевая расстояния, обнаружили воду.

Я выключил компьютер, умылся и лег спать. Дочка прижалась ко мне и уснула, держа меня за руку. Она больше не боялась волка.

Засыпая, я думал, что на следующий день мы с дочкой не станем ничего превозмогать и ничего преодолевать. Мы открутим от велосипеда боковые колесики и пойдем на бульвар кататься на двухколесном велосипеде. У нее уже почти получается кататься без боковых колесиков. Это не будет военный велосипед, утверждающий величие России. И это не будет высокотехнологичный велосипед. Это будет просто велосипед. И дочка будет смеяться от радости, потому что получается ехать и удерживать равновесие. А я буду бежать рядом и слегка придерживать дочку за капюшон.

А потом я буду работать. В моей работе не будет никакого величия. Ничего военного и ничего высокотехнологичного. Я просто буду возиться с больными детишками и писать о них. И для этого мне не надо будет поднимать с колен ни страну, ни даже больных детишек. Наоборот, я сам опущусь на колени, чтобы сподручнее было возиться с ними на ковре.

А потом мы сядем ужинать все вместе: взрослые, дети, больные, здоровые… Я сварю макарон. У меня есть немного запрещенного сыра, дети его любят. И они будут шалить за столом, а я буду делать им замечания, но не очень строго.

И вообще, можно я не буду участвовать во всем этом преодолении и превозмогании? Можно я проигнорирую гонку технологий и конкуренцию? Можно моя работа будет не прорывной и высокотехнологичной, а простой и повседневной? Можно я вообще не буду вставать с колен, а буду просто жить?

Покуда Господь не приберет меня с патриотами и либералами, лидерами и пассионариями, трибунами и изгоями — в одну кучу гумуса.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 13 октября 2015 > № 1613526 Валерий Панюшкин


Россия > СМИ, ИТ > snob.ru, 6 октября 2015 > № 1613530 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Как вредно иметь мнение

В годы моей юности среди интеллигентных людей считалось, что иметь собственное мнение по любому поводу — хорошо. Это потому было так, что большинство населения вокруг смотрело телевизор и имело по любому поводу то мнение, которое высказывалось в телевизоре. А интеллигентные, думающие люди читали самиздатские книжки, имели мнения, отличные от официальных, и за то нравились особям противоположного пола, потому что люди, разделявшие общее мнение, совсем к тому времени выродились, симпатизировать им стало совсем невозможно и заниматься любовью с ними стало совсем не интересно.

Когда я начинал журналистскую свою карьеру, в газетах размещались материалы двух приблизительно видов — новостные заметки и авторские колонки. В заметках сообщались более или менее факты, а в колонках высказывались мнения. Факты часто бывали неполны, тенденциозны или перевраны, но все же они стремились быть фактами. Изложение фактов предполагало как-то, что вообще-то на свете бывает истина, а уж докопались мы до нее или не докопались – это вопрос исследовательской старательности, добросовестности, ума и таланта. А мнения были так, для красоты.

И вот, убей Бог, я не понимаю, когда именно и что именно случилось, но мне кажется очевидным, что к фактам публика потеряла какой бы то ни было интерес, а интересуется теперь только мнениями. Причем мнения должны быть разными.

Это иногда доходит до такого абсурда, что кажется, если, например, вы захотите провести научно-популярное ток-шоу об устройстве Солнечной системы, то кроме человека, утверждающего, что Земля вертится вокруг Солнца, вам обязательно надо пригласить человека, утверждающего, что Солнце вертится вокруг Земли. И обязательно еще третьего человека, который будет с пеной у рта доказывать, будто совсем ничто ни вокруг чего не вертится, а Земля твердо стоит на трех слонах. Важно, чтобы ни один из них не был астрономом, а все занимались бы черт знает чем вроде астрологии, космогонии или вакуумного прерывания беременности, раз уж в космосе предполагается вакуум.

Все эти люди должны стоять у вас в студии за красивыми пюпитрами, орать друг на друга и через час разойтись, ни в чем друг друга не переубедив, зато имея возможность ввести свое имя в Гугл и посмотреть, как много людей их поддерживают и как еще больше людей называют их земляными червяками.

Зачем нужны такие ток-шоу, я не понимаю. Очевидно, не для того, чтобы узнать, как устроена Солнечная система. Про устройство Солнечной системы можно узнать из учебника астрономии или, если хочется личных впечатлений, из серии нехитрых уже теперь (по следам стольких великих астрономов) опытов и наблюдений. Дискуссии же, видимо, мы устраиваем для приятного времяпрепровождения, каковое приятное времяпрепровождение мы почему-то теперь видим в том, чтобы ругаться друг с другом.

Беда только в том, что ради сомнительного удовольствия ругаться мы, по-моему, все больше и больше приучаемся думать, будто истины вовсе не существует, а существуют только мнения.

Недавно, к огромному моему счастью, мне довелось брать интервью у биоинформатика Михаила Гельфанда. Бывают, знаете ли, такие большие интервью про жизнь, взгляды, мнения… Но на большинство моих вопросов Михаил Сергеевич отвечал либо что не является специалистом в той области, о которой я спрашиваю, а потому ничего толком не может сказать, либо что вопрос касается его частной жизни и поэтому отвечать на этот вопрос он не хочет.

Это был совершеннейший мой провал интервьюера, но совершеннейшее для меня человеческое счастье. Я полагаю, что если бы все люди отказывались говорить про те сферы жизни, в которых не являются специалистами, и если бы заодно воздерживались от болтовни о своей частной жизни, современная журналистика мнений быстро прекратила бы существовать за неимением ресурсов к существованию.

Ну, да и черт бы с ней! Таково мое мнение.

Россия > СМИ, ИТ > snob.ru, 6 октября 2015 > № 1613530 Валерий Панюшкин


Россия > Образование, наука > snob.ru, 25 сентября 2015 > № 1613510 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Вторичные осложнения

Я вожусь с детьми-инвалидами — вы, наверное, знаете. Давно. Двадцать лет. И мне кажется, что главная проблема детей-инвалидов в России заключается в том, что никто не принимает их со всеми их особенностями. Все вокруг, включая родителей, пытаются их вылечить, причем быстро. Даже если про особенности их точно известно, что вылечить нельзя.

Я знаю полным-полно детей с тяжелым церебральным параличом, например, которых посредством разумных и кропотливых занятий можно научить сидеть. И вот как же было бы хорошо, если бы ребенок, который сейчас лежит, как перекрученная тряпочка, сумел бы сидеть за столом. Да, в результате долгих упражнений, да, при помощи специально подобранного и отрегулированного кресла, но он смог бы сидеть. За столом. Рождественский ужин. День рождения. Просто ужин с семьей. Мне кажется, что вот это и было бы маленькое семейное счастье, к которому следует стремиться.

Но редко кто бывает со мной согласен. Даже мамы больных детей редко соглашаются ставить перед собой вот такие реалистичные цели. Обычно они хотят вылечить ребенка радикально. Не чтобы сидел за столом, а вот чтобы обязательно пошел в школу, записался в секцию легкой атлетики, выздоровел совсем, никак бы не отличался от сверстников.

Нереалистичные цели, которые ставят перед собой родители детей-инвалидов, приводят к тому, что обращаются они не к грамотным специалистам, которые ни за что не пообещают скорого исцеления, а ко всяким шарлатанам, шаманам и барыгам. У нас в большом ходу «уникальные реабилитационные методики», про эффективность которых не найдешь ни одной статьи в серьезном медицинском журнале. У нас крайне популярны «созданные отечественными учеными уникальные методы фармакопунктуры, разработанные на стыке достижений космической медицины и классического китайского иглоукалывания». Ко мне всерьез обращаются мамы больных детей и требуют, чтобы я достал им денег на поездку к святому источнику. Или к знаменитому алтайскому шаману Никодиму, который, говорят, закапывает детей с церебральным параличом в землю, и от этого церебральный паралич снимает как рукой.

Понимая, в каком отчаянном состоянии находится мать больного ребенка, я бы и не очень возражал против всего этого шаманизма — если бы не вторичные осложнения. Дело в том, что вторичные осложнения существуют. Если не умеющего сидеть ребенка насильно и неправильно посадить — вывихнешь ему тазобедренные суставы. Если не говорящему ребенку делать жесткий логопедический массаж (или просто массаж), то речи скорее всего не добьешься, а вот эпилептических припадков добьешься почти наверняка. Если применять болезненную гимнастику или болезненную акупунктуру, то эффект неизвестно будет ли, а вот психика ребенка будет травмирована точно. На причиненную ему боль ребенок ответит агрессией или, наоборот, замкнутостью, или будет мрачно сидеть в углу, как боксер, только что отправленный в нокаут…

Это я все к тому говорю, что судьба детей-инвалидов в России представляется мне чрезвычайно похожей на судьбу самой России. Постановка нереалистичных целей приводит к вторичным осложнениям.

Сначала патриоты объясняют мне, что русские — самая разделенная в мире нация. Что за предыдущий век истреблены все российские элиты — крестьянская, военная, научная… Что население России должно было бы быть вдесятеро больше, чем теперь. Мне описывают Россию как глубоко инвалидизированное существо. А потом вдруг говорят, что вот она сейчас встанет с колен!

Да как же она встанет?! Это же все равно как мне показали бы ребенка с тяжелой спастической диплегией и закричали бы, что вот он сейчас встанет с колен. Да не встанет он. А если вы поставите его насильно, то вывихнете ему тазобедренные суставы и доведете его до тяжелого невроза от боли и страха.

И методы, которые предлагаются для реабилитации несчастной моей страны — все те же, шаманские. Окунуть в источник, закопать в землю, Олимпиада, аннексия сопредельных территорий — это все не помогает, но вызывает вторичные осложнения.

Помогает каждодневный, разумный, доброжелательный труд, но…

Я уже предвижу гнев многих моих читателей. Ах, мерзавец, он посмел сравнить Россию с инвалидом! И я понимаю этот гнев: он зиждется не на моем плохом отношении к России, а на вашем плохом отношении к инвалидам.

Россия > Образование, наука > snob.ru, 25 сентября 2015 > № 1613510 Валерий Панюшкин


Россия. ЦФО > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 21 сентября 2015 > № 1613521 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Чужие лозунги

Я давно не хожу на оппозиционные митинги, вот и в минувшее воскресенье не пошел. Со мной, по самым скромным подсчетам, не пошло еще 90 тысяч человек, если считать, что на Болотную в лучшие времена приходило тысяч 100, а в Марьино 20 сентября пришло 10 тысяч от силы.

Можно, конечно, назвать меня и таких, как я, трусами, которые боятся ОМОНа, дураками, которые не понимают ценностей демократии, приспособленцами и мерзавцами. Но это совершенно бесполезно.

Мы не пришли, потому что разочарованы в этих лозунгах и этих лидерах.

Зависть, конечно, сильное чувство, но довольно постыдное. И со времен Болотной до нас дошло, что расследования Навального адресованы были не нашему чувству справедливости, а нашей зависти. И это отвратительно, конечно, что государственные чиновники под прикрытием государственной службы выстраивают бизнес-империи, но и рассматривать часы на руке богача — тоже отвратительно. Есть в этом сквалыжничество какое-то. За последние годы справедливость не восторжествовала ни на йоту, а сквалыжничество вылезло на первый план. За отчетный период из смелого трибуна и борца Навальный окончательно превратился в человека, который увеличивает фотографию, рассматривает часы, звонит знакомому senior watch editor из глянцевого журнала и выясняет, сколько часы стоят. Тьфу, гадость! Или сам хорошо разбирается в дорогих часах, как стареющий wannabe? Еще хуже!

И нам, вот этим 90 тысячам, которые не пришли, не нужна сменяемость власти сама по себе. Нам нужна сменяемость власти для живых и конкретных целей, из которых состоит наша жизнь.

Я вот, например, занимаюсь помощью больным детям. Сменяемая власть мне нужна, чтобы больных детей лечили наилучшим образом. Но если я рассказываю оппозиционным лидерам про нужды больных детей, а оппозиционные лидеры посылают меня сменить сначала власть, то я воспринимаю это как высокомерие и лидеров таких не поддерживаю. Пойди, дескать, гражданин, туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что, установи сменяемость власти, демократию, свободу слова и разделение властей, а тогда и получишь… что ты там просил? лекарство для бабушки? нет? костный мозг для ребенка? ну, костный мозг, не важно… всю там твою социалку, которая тебе нужна, вот всю ее ты и получишь, как только добьешься сменяемости власти.

Я хорошо помню тот день, когда принят был «закон Димы Яковлева» и запрещено было усыновлять американцам российских детей, даже инвалидов. Я тогда поехал по детским домам и составил список детей, которые нашли уже было себе американских усыновителей, должны уже было поехать в Америку в новые семьи, но нет — остановлены были законом. Этот мой список тогда даже стал известен как «список Панюшкина». А оппозиционные лидеры организовали тогда марш протеста. Но…

Марш назывался не маршем за детей, а маршем против подлецов. Демонстранты несли не портреты детей, которые не попадут в семьи, не имена этих детей на транспарантах. А портреты и имена депутатов, которые приняли закон, запрещающий иностранное усыновление. Это был не марш «ЗА», а марш «ПРОТИВ». Организаторы оппозиционного митинга не думали о детях, как бы их спасти, а думали о депутатах, как бы их сковырнуть. И вот тогда, на том марше я понял, что это не мои лидеры.

И полагаю, еще 90 тысяч человек в свое время поняли, что это не их лидеры протеста, потому что они их не слышат, сколько бы ни ходили по дворам и сколько бы ни выступали у станций метро на импровизированных трибунах.

Мне не нравится теперешняя власть, резко не нравится: в Москве, например, 185 детей на аппаратах искусственной вентиляции легких, и хрен допросишься от теперешней власти хлоргексидина, чтобы эти аппараты промывать. Но и оппозиция про хлоргексидин знать ничего не хочет, талдычит про сменяемость власти, рассматривает часики на руке пресс-секретаря президента и подсчитывает, сколько на эти часики можно было бы купить цистерн хлоргексидина.

А мне не нужны остроумные подсчеты в «Фейсбуке». И сменяемость власти мне не нужна. Мне нужен хлоргексидин. И каждому из тех 90 непришедших тысяч тоже что-то нужно — земля, кров, кровь, хлеб…

Нас не надо учить основам обществоведения с трибуны. Нас надо слышать.

Россия. ЦФО > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 21 сентября 2015 > № 1613521 Валерий Панюшкин


Россия > Медицина > snob.ru, 15 сентября 2015 > № 1613522 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Добрый доктор

Я не менее двадцати лет пишу про здравоохранение. И должен вам сказать, что роль медицины в России странная, очень странная. Огромное множество людей не ждет от доктора ни исцеления, ни облегчения страданий, ни даже просто врачебного поведения, а ждет весьма нерациональных и весьма эксцентрических поступков.

Это наше странное отношение к медицине выражается даже и в поэзии. Вернее, мне кажется, популярными становятся именно те поэтические строки, посвященные врачам, которые выражают странное отношение к медицине, свойственное россиянам.

Помните доктора Айболита? Он пришил зайчику ножки, и тот опять побежал по дорожке, помните? Так вот всерьез российский пациент относится только к хирургии и только хирургию из всех медицинских дисциплин всерьез уважает. Терапию никакую не ставит ни в грош, сам себе назначает таблетки, меняет препараты и дозировки, не посоветовавшись с врачом, и только скальпелем самолечиться побаивается. Правда, обязательно требует от хирургов чуда. Зайчик с пришитыми ножками в представлении наших с вами сограждан, насколько я их знаю, должен чуть ли не с операционного стола вскочить и побежать по дорожке, весело повизгивая. Реабилитационный период не берется в расчет, я не видал в России пациента, который считал бы послеоперационный уход и реабилитацию важными элементами лечения. Зайчик должен бежать по дорожке сразу. А в свободное от операций время врач, подобно доктору Айболиту, должен с самоотверженностью ставить и ставить пациентам градусники, и в этих медицинских манипуляциях достаточно самоотверженности — рациональность не важна.

Не менее известные поэтические строки гласят: «Если я заболею, к врачам обращаться не стану, обращусь я к друзьям, не сочтите, что это в бреду: постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом, в изголовье повесьте упавшую с неба звезду».

На самом деле обращаются, конечно же, к врачам, но ждут от них не правильного диагноза и корректного следования протоколу лечения, а всего вот этого поэтического — степи в качестве постельного белья, тумана вместо занавесок на окнах, ну и, разумеется, звезды в изголовье. Пациентов, конечно, нельзя винить в этакой иррациональности. Они плохо себя чувствуют, и рациональности от них требовать грешно. Но есть же ведь у пациентов родственники, они-то должны держать себя в руках.

Тем не менее на пациентских форумах и в моей личной почте больше всего запросов именно на чудесное, таинственное и поэтическое, а вовсе не на методики с доказанной эффективностью. Люди требуют применить к ним гамма-нож, отправить к китайскому мастеру акупунктуры Ки, который, говорят, в годы культурной революции работал дворником, но пережил тяжелые времена и, несмотря на преклонный возраст (ему должно быть лет сто двадцать, по моим расчетам), успешно практикует. Довольно часто просят направить к знаменитому алтайскому шаману Никодиму, каковой закапывает пациентов в землю, как Саида из фильма «Белое солнце пустыни». Только Саида закапывали в злой азиатский песок, а шаман Никодим закапывает пациентов в мать-сыру-землю, и та исцеляет от всех болезней.

Но главное требование к врачу — чтобы преодолевал трудности. Помните, чем занят доктор Айболит на протяжении почти всего длинного стихотворения о нем? Он плывет сквозь бурю, пробирается сквозь джунгли, противостоит ужасному Бармалею. Преодолев же трудности, сострадательно склоняется к пациенту.

А в песне группы «Ноль», которая была популярна в годы моей юности, «доктор едет-едет сквозь снежную равнину, порошок заветный людям он везет».

Жутковато писать об этом, но мы не ждем от врача врачебного поведения, не ждем следования протоколу лечения, а ждем, чтобы он прорвался сквозь снежную равнину, склонился сострадательно и дал заветный порошок.

На самом деле ничего героического доктор делать не должен, и это даже вредно, если вдруг делает. Доктор должен обладать современными знаниями по своей специальности, обследовать пациента, придерживаясь научно-обоснованных алгоритмов, поставить диагноз и лечить, применяя методики, эффективность которых научно доказана.

Скучновато, да?

Россия > Медицина > snob.ru, 15 сентября 2015 > № 1613522 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 8 сентября 2015 > № 1613519 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Государственный вальс России

Журналист Олег Кашин, впечатлившись тем, как Олег Сенцов вместо последнего слова в суде пел гимн Украины, задался вопросом, что же мы станем петь, если совершится, к примеру, и над нами неправый суд или если придется стоять на площади, или в других каких-нибудь случаях патриотического подъема. Ну, не про орла же петь, который что-то там осеняет. Не переделанный же в третий раз гимн Советского Союза. Тут Кашин прав. Безусловно всенародной патриотической песни у нас нету. И бывший гимн Советского Союза никогда не станет такой песней, ибо не только в 91-м году, но и прежде Россия Советскому Союзу противостояла.

Кашин заметил, что в советское время у всех союзных республик были свои гимны, а у РСФСР гимна не было. Но Кашин не первым это заметил. Первым обратил на это внимание Алексей Кузнецов, секретарь Ленинградского горкома ВКП(б), человек, реально руководивший с 1941-го по 1944 год обороной Ленинграда, в то время как Жданов все больше отсиживался в бункере.

Еще Кузнецов заметил, что и национальной партийной организации у РСФСР не было, в то время как в любой союзной республике была своя национальная партия большевиков.

Еще Кузнецов заметил, что и столицы у РСФСР не было. У любого народа Советского Союза была столица, отличная от Москвы, а у русских столицы, не совпадающей со столицей СССР, не было.

В 40-е годы Кузнецов был лидером и символом национального (если не сказать националистического) возрождения. И возрождение это связывал с Ленинградом. Всерьез обсуждалось создание российской партии большевиков со штабом в Ленинграде. Всерьез обсуждался перенос столицы РСФСР в Ленинград, чтобы Москва осталась только союзной столицей. Еще до конца войны многим центральным улицам Ленинграда были возвращены исторические названия вместо революционных. Проспект 25 октября, например, был переименован обратно в Невский, а площадь Урицкого переименована была обратно в Дворцовую площадь.

А после войны Кузнецов, будучи народным любимцем, пошел на повышение в ЦК, но занимался там не московской карьерой, а именно что отделением России от Советского Союза, переносом столицы в Ленинград, созданием русской большевистской партии. В одной из пламенных своих речей Кузнецов сравнил битву за Ленинград с осадой Трои. Не «Каховка-Каховка» какая-нибудь, не «волочаевские дни», а бери выше — Троя, битва, рождающая цивилизацию.

Национальное возрождение 40-х годов связано было именно с Ленинградом. Москве тогдашними идеологами русского национализма отводилось весьма скромное место — координатора союзных государств, крупнейшее из которых было бы государством русских и имело бы столицу в Ленинграде.

Разумеется, Сталин не мог позволить ничего такого и в 49-м году расстрелял Кузнецова, Кубаткина и других высокопоставленных ленинградцев, грозивших увести из-под Сталина страну. Ленинградское дело следует понимать как решительный разгром русского национального движения. Тем более глупо, что сейчас потуги русского национального возрождения связываются с именем Сталина. Ни гимна русским не досталось, ни партийной организации, ни столицы. И даже музей блокады в Ленинграде уничтожен был по приказу Сталина, чтобы стерлась память о великой жертве, позволявшей городу претендовать на роль столицы.

Взамен гимна начавшееся в Ленинграде и жестоко подавленное Сталиным русское национальное возрождение сотворило несколько великих вальсов. В частности «Ленинградскую застольную» Исаака Любана и Павла Шубина. И много позже «Болота Невы» Бориса Гребенщикова.

Это странные тексты. В них говорится об осязаемом присутствии мертвых рядом с живыми. У Шубина «семья ленинградская молча сидит у стола», у Гребенщикова «неотпетый мертвец сел на плечи ко мне», «души мертвых солдат», «пепел в руке»...

У Шубина каждый куплет начинается со слова «выпьем», то есть песня является тризной, поминками. У Гребенщикова песня кончается словами: «Отпустить их домой, всех их, кто спит на болотах Невы».

Я верю, что поэты чувствуют такие вещи. Как-то надо отпеть этих мертвых, как-то отпустить с миром. Тогда будет и гимн.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 8 сентября 2015 > № 1613519 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 1 сентября 2015 > № 1613508 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Пропущенный эпизод

Вот теперь мы отчетливо видим, насколько глубокой, универсальной и, я бы даже сказал, философской была акция Олега Кулика, когда, донага раздевшись, нацепив ошейник и посадив себя на цепь, художник с лаем бросался на прохожих, подобно собаке.

В том давнишнем перформансе был один-единственный изъян. Это был акционизм, то есть искусство, не требующее специальной подготовки, не нуждающееся в отточенных ремесленных навыках и, следовательно, доступное каждому.

Этим единственным изъяном воспользовались многочисленные эпигоны, отличающиеся от Кулика тем, что смысл и цель искусства видят не в интуитивном познании мира, а в пятнадцати минутах славы, каковые обещал Энди Уорхолл каждому балбесу.

Больше других преуспели, разумеется, Толоконникова и Алехина. Преуспели, полагаю, посредством тех приемов, что свойственны поп-культуре: профанация, упрощение, актуальность (я бы даже сказал, злободневность).

Нетрудно заметить, что акция Кулика относится к вечному искусству, имела бы смысл и будет иметь смысл как минимум несколько тысячелетий — с тех пор, как человек одомашнил собаку, и до тех пор, пока по той или иной причине распадется наш великий симбиоз. Акция же Pussy Riot сиюминутна. Выкрикнутая ими фраза «Богородица, Путина прогони» имеет смысл лишь до тех пор, пока люди помнят, кто такой Путин. Ну, десять лет еще, ну, сто. Вообразите себе людей, всерьез выкрикивающих: «Богородица, прогони Алариха». Смешно, конечно, но «двушечку» за такое искусство никто не даст, в сериале «Карточный домик» за Алариха никто не снимет и никакая Мадонна не вытащит вас на сцену за проклятия Алариху. Правитель должен быть современный, а они быстро мрут.

Однако вот эта самая слава, внезапно и всею мощью шоу-бизнеса обрушившаяся на Толоконникову и Алехину, сыграла дурную шутку с Цорионовым. Бедняжка, кажется, понял дело так, что акционизм — это значит куролесить в храмах. Но будучи православным, в православных храмах куролесить не мог, а оставались ему только храмы искусства и науки. В них-то он и принялся куролесить. И тоже, в общем, преуспел: ни в каком модном сериале его не сняли, никакая всемирно известная певица за ручку на сцену не вывела, но интервью взяли много, имя с гневом запомнили — а это уже неплохой результат для совершенно ничего не умеющего человека.

Но если вы думаете, что деградация на этом закончилась, то сильно ошибаетесь, конечно. Петербургские казаки-альпинисты (или кто уж они там на самом деле) поняли славу Цорионова так, что следует не публично ломать артефакты с целью художественного высказывания, а просто следует ломать артефакты. Вот и сломали Мефистофеля на Лахтинской улице. Не ради того даже, чтобы раздавать потом интервью, а просто ради того, чтобы сломать нечто противостоящее церкви, то есть буквально находящееся от церкви на противоположной стороне улицы.

Но и это еще не дно. Один шаг остается от разрушения Мефистофеля по адресу: Лахтинская, 24, до просто разрушения чего угодно, что попадется под руку: телефонных будок, трамвайных кресел, стекол в окнах первого этажа. И никакого уже художественного высказывания в этом не будет. И никакого протеста. И никакой славы. А будет только странное и варварское удовольствие сломать что-нибудь или повесить кошку.

Вот, оказывается, прав был художник Кулик — мало чем отличается человек от собаки: любит хозяина, соглашается жить на цепи, бросается на всех подряд с лаем. Не очень-то даже и интересно следить за тем, как превращается человек в собаку. Обычное дело.

Но был в том давнишнем перформансе Кулика эпизод, который пропустили все художественные критики. Попрыгав голышом на четвереньках и облаяв публику, художник ведь встал, надел брюки и отправился домой к семье кушать борщ. Это все проглядели. Но ведь обратная эта метаморфоза произошла как-то.

Механизмы превращения людей в скот понятны нам, ибо превращение это каждый день происходит на наших глазах. Но история подсказывает, что каждую эпоху по неизвестной причине скот, посвинячив вволю, превращается обратно в человека. И даже живут некоторое время цивилизованной жизнью те самые люди, которые прежде куролесили, крушили и вешали.

Как? Вот бы узнать.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 1 сентября 2015 > № 1613508 Валерий Панюшкин


Россия > Образование, наука > snob.ru, 18 августа 2015 > № 1613512 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Флешмоб «Фламинго»

Представьте себе, собираются люди. Много, человек сто. И идут обедать в кафе «Фламинго» в Нижнем Новгороде. Да я знаю, знаю, что кафе закрылось, знаю, что мы, как всегда, упустили все возможности диалога, но вы просто представьте себе.

И вот эти люди занимают в кафе «Фламинго» все столы. И заказывают много еды. Много-много. Что там у них есть? Шашлык? Кутаб? Хачапури? В общем, все это они заказывают. И еще выпивку заказывают. Пиво, вино, лимонад, морс — всего побольше. Чтобы столы ломились. Чтобы для владельца кафе это была несомненная удача. Месячная выручка за один день!

И за каждым столом (ну, вы уже догадались) среди здоровых людей сидят разные люди с особенностями. С синдромом Дауна, с церебральным параличом, с буллезным эпидермолизом, замотанные с ног до головы бинтами… Может быть даже ребенок со спинальной мышечной амиотрофией на аппарате искусственного дыхания, вот прямо с трахеостомой в горле, вот прямо подкатили его на коляске к столу, а к коляске приторочен аппарат ИВЛ на аккумуляторах.

— Простите, можно у вас где-нибудь аккумулятор для ИВЛ подзарядить, а то вдруг сядет?

Разные люди, дети, взрослые. Не все с особенностями, а процентов десять — примерно столько, сколько их и есть в популяции. Десятеро из ста. Сидят за столами все вместе. Веселятся. Празднуют день рождения какого-нибудь ребенка с синдромом Дауна.

— Простите, можете вынести торт со свечками вон той девочке с красными бантиками?

Официантка выносит торт. Все поют «С днем рожденья тебя!». Девочка с синдромом Дауна задувает свечки.

И да, могут случиться всякие непредвиденные обстоятельства. Молодой человек с расстройством аутистического спектра, да, может вдруг забрести за барную стойку, заблудиться там, разрыдаться, сесть на пол. Ну ничего, утешают как-то.

Или невербальная девочка может подойти вдруг к официанту и протянуть свою книжечку ПЕКС. Официанту, конечно, страшновато. Он про невербальную коммуникацию первый раз в жизни слышит. Но книжечку берет, раскрывает. А там на первой странице написано: «Здравствуйте, я Маша. Я не говорю, но много что могу выразить при помощи картинок, которые наклеиваю в этой книжке. Помогите мне, пожалуйста». И на следующую страничку Маша лепит картинку, на которой нарисован унитаз. Чего тут непонятного? Любой официант поймет. Ребенок ищет уборную.

Вот такой праздник. Ничего даже объяснять не надо. Владелец кафе смотрит на всех этих людей за столами и про всех про них понимает, что они, во-первых, люди, а во-вторых — клиенты. Или наоборот. Не важно.

И даже если вы думаете, что он такая тупая скотина, что ничего на свете не хочет знать, кроме выручки, то вот же эти люди принесли ему хорошую выручку. Впрочем, я не верю, что он такая тупая скотина. Наверняка у него в детстве был какой-нибудь слабоумный дядюшка, и его все жалели. Или у его троюродной сестры ребенок c ДЦП, и он им иногда помогает. Просто он испугался в тот день, когда в кафе его пришла Оксана Водянова. Испугался и растерялся и отреагировал на собственный испуг и растерянность так, как это у нас теперь принято — агрессией.

Вы же тоже отреагировали агрессией — наказать, оштрафовать, закрыть, посадить! И упустили возможность праздника.

А я думаю, что была такая возможность. Я думаю, что цель наша не в том заключается, чтобы накрутить двушечку человеку, поправшему наши святыни, а в том, чтобы про святыни объяснить. На том языке, на котором человек понимает, пусть даже на языке выручки. Или веселого застолья.

Преломить хлеб — это ведь понимают все, нет?

Россия > Образование, наука > snob.ru, 18 августа 2015 > № 1613512 Валерий Панюшкин


Россия. ПФО > Армия, полиция > snob.ru, 11 августа 2015 > № 1613513 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Повесть о семерых зарезанных

Это жуткое убийство в Нижнем Новгороде стало обсуждаемым событием исключительно потому, что убиты были сразу шестеро детей и беременная женщина. Если где-то на просторах России отец убивает одного ребенка, это не попадает в новости. Если в шести разных городах в разное время шесть отцов убьют шестерых детей по отдельности, мы ничего про это не узнаем.

Между тем разные люди, всерьез занимающиеся в России проблемой домашнего насилия, говорили мне, что, по их подсчетам, в каждой четвертой российской семье бьют (а могут и убить) женщину или ребенка. А люди, всерьез занимающиеся помощью заключенным, говорили мне, что в тюрьмах нередко встретишь заключенную женщину, которая убила мужа, защищая ребенка или себя.

Домашнее насилие существует. Это серьезная беда. И она тем серьезней, что происходит в частных квартирах, за закрытыми дверьми, вне поля зрения кого бы то ни было, кто мог бы вмешаться и помочь.

Государство, которое у нас совсем съехало с глузду и тщится регулировать все на свете, включая моду на женские трусы и степень тонировки автомобильных стекол, спешно теперь пытается решить и проблему домашнего насилия тоже. Вот арестовали в Нижнем троих участковых милиционеров, вот завели уголовное дело против главы Нижегородского управления образования. Вот уже по разным регионам ретивые чиновники принялись изымать детей из неблагополучных семей. И эта попытка сладить с домашним насилием посредством государственной машины — такая же глупая, как в советское время глупой была попытка планировать развитие легкой промышленности.

Государство слишком большое и неповоротливое. Государство может спланировать военпром или захватить сопредельную территорию. Но государство не может уследить за изменчивой модой на женские юбочки и не может остановить каждого хама и пьяницу, который в каждой четвертой квартире бьет жену и ребенка. Помните, даже в советское время женщины, которых бил муж, жаловались ведь не в милицию, а в партком мужу на работу. Даже в насквозь тоталитарном и насквозь вертикальном Советском Союзе понятно было, что проблему домашнего насилия должны решать не государственные организации, а общественные — партия, а не правительство.

И некоторое время назад я знавал множество крохотных общественных организаций, которые в разных городах России пытались домашнее насилие победить. Вот, была, например, женщина, которая в районных отделениях милиции устраивала для личного состава семинары: разъясняла, что такое домашнее насилие, как отличить его от женской блажи, какие меры принять, как предотвратить… Вот бы она пять лет назад провела такой семинар для нижегородских участковых, глядишь, и спасли бы детей. Но нету больше этой женщины, уехала в Америку на ПМЖ.

А еще я знавал женщину, которая устраивала психологические группы для мужчин, неспособных удержаться от рукоприкладства. Что-то вроде групп анонимных алкоголиков, но только для анонимных насильников — говорят, помогало. Но нету больше и этих групп, перегорела активистка, не смогла работать без поддержки общества и государства.

А еще я видел в нескольких городах убежища, куда, если муж разбушевался, женщина может спрятаться и спрятать детей. В большинстве своем убежища эти закрылись, а те, что продолжают работать, перебиваются с хлеба на воду. Государство не помогает им. Государство помогает Залдостанову гонять на мотоцикле и размахивать флагом.

Слышь, государство! Ты с проблемой домашнего насилия не справишься. У тебя для такой тонкой работы слишком толстые пальцы. Чтобы отцы не убивали детей, а женщины не убивали мужей, защищая ребенка, нужны тысячи противостоящих домашнему насилию общественных организаций. В каждом городе, в каждом районе.

Но их и раньше-то было мало, а теперь не стало почти совсем, потому что жили они в основном на зарубежные гранты.

Ты, государство, их извело. Ты зарезало их своими запрещающими законами, как этот нижегородский безумец зарезал своих детей. А теперь в неуклюжем бессилии сажаешь милиционеров, вместо того чтобы учить тонкой работе.

Россия. ПФО > Армия, полиция > snob.ru, 11 августа 2015 > № 1613513 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 4 августа 2015 > № 1613514 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Мешок еды

Я бы понял, если бы приказ уничтожать продукты издал Горбачев. Он из Ставрополя, там у них житница. Я бы понял, если бы такой указ издал Ельцин. Он был с Урала. Но для ленинградцев еда — это своего рода невроз

Когда президент Путин подписал указ об уничтожении контрабандных продуктов, я очень удивился. Не возмутился даже, а именно удивился. Ленинградец? Сын женщины, пережившей блокаду, и мужчины, раненного на Невском пятачке? Брат ребенка, погибшего в осажденном городе? Уничтожать продукты? Как это?

Когда Дмитрий Медведев утвердил разработанную его правительством процедуру уничтожения продуктов, я удивился еще раз. Тоже ведь ленинградец. Сын ленинградцев. Как им удалось избавиться от проклятия, которое наложено на меня и всех известных мне ленинградцев вот уже три поколения подряд?

Я бы понял, если бы приказ уничтожать продукты издал Горбачев. Он из Ставрополя, там у них житница. Я бы понял, если бы такой указ издал Ельцин. Он был с Урала: там люди ищут клады, а не лелеют священную память о великом голоде. Но для ленинградцев (всех, кого я знаю) еда — это своего рода невроз. И я ума не приложу, как Путин и Медведев ухитрились излечиться от этого невроза.

Моя бабушка аккуратно сметала со стола хлебные крошки, чтоб не выкинуть, а съесть. И вместе с тем всегда готовила еду в раблезианских количествах. Четыре супа каждый обед. Три вторых. Недоеденные продукты загромождали холодильник, портились, а бабушка не находила сил выбросить скисшее и стухшее. И каждый день готовила новое. Горами. Тазами. Словно бы всю жизнь отыгрываясь за проклятые девятьсот дней.

Бабушка была завлабом в медицинском институте. Дедушка был начальником окружного военного госпиталя. У них был доступ к спецраспределителям: индийский чай «со слоном», финский сыр «Виола» (гастрономическое чудо по тем временам), венгерская формованная ветчина. У деда было десятеро братьев в Карелии. Все рыбаки. Они везли и слали почтой копченого сига, осетров, икру пальи в трехлитровых банках. Кладовые в доме ломились от съестных припасов. И еще у бабушки был знакомый мясник. Она принципиально и строго не брала никаких подарков, которые обычно суют пациенты врачам, но дружбой с мясником гордилась. Считала крайней удачей то, что лечит сынишку мясника от астмы и за это мясник припасает ей свиную шею и говяжью вырезку. Это редчайшее по советским временам мясо бабушка приносила домой и сладострастно перемалывала в фарш, чтобы лепить пельмени — тысячами. Морозилка ломилась от пельменей.

Никто не мог съесть все эти напасенные бабушкой и дедом продукты, даже многочисленные гости, бывавшие в доме каждый день. Продукты портились. Но бабушка не могла выкинуть испортившееся. Месяцами. И из черствого хлеба непременно сушила сухари знаменитыми ленинградскими кубиками. Наволочки, набитые сухарями, лежали в платяном шкафу. И каждую весну бабушка собирала крапиву и сныть, пекла из них пироги и варила зеленые щи.

Это было безумие, алиментарное помешательство, но бабушка так и прожила с этим безумием до конца своих дней.

Мама моя страдала алиментарным помешательством, конечно, в меньшей степени, но сухари тем не менее сушила. И еды всегда готовила втрое больше, чем возможно было съесть.

И я всегда готовлю как будто бы на роту солдат. Когда еда портится и приходится выкидывать ее, испытываю острое чувство стыда. И вот прямо сейчас, когда я пишу эти строки, в холодильнике у меня уже второй месяц стоит полбанки прокисшей сметаны, а я не решаюсь выбросить.

Потому что я ленинградец. У меня — наследственный алиментарный невроз. Память о великом голоде я несу всю жизнь, как мешок еды за спиной. Довольно тяжелый.

И я завидую ленинградцам Медведеву и Путину. Каким-то чудом они освободились от присущего всем рожденным на болотах Невы локального невроза.

И поднимается же у них рука — уничтожать еду.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 4 августа 2015 > № 1613514 Валерий Панюшкин


Россия > СМИ, ИТ > snob.ru, 28 июля 2015 > № 1613516 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Отсутствие летчиков

Для книжки, которую я теперь пишу, мне потребовалось прочесть подшивку газеты «Правда» за 30-е и 40-е годы. И это, скажу я вам, поучительное чтение. Особенно «Правда» 1937 года. Поразительное чувство узнавания. Бросается в глаза, насколько же тогдашнее общество похоже на теперешнее наше. Очевидно, что и методы пропаганды не изменились. Ну, разве что труба пониже и дым пожиже.

Вместо теперешнего нашего «Болотного дела» или дела Надежды Савченко там у них в 37-м — дело троцкистско-бухаринской группы. Троцкистов тогда расстреляли, болотным сейчас дали несправедливые срока, но в остальном — один в один.

И точно так же тогда трудящиеся всемерно поддерживали приговор. И точно так же не хватало реальной поддержки. Приходилось над статьей «Трудящиеся единодушно поддерживают приговор Верховного суда» помещать портрет Дмитрия Ивановича Менделеева, как будто и он поддерживает приговор. И надо было вчитаться, чтобы понять, что портрет Менделеева относится не к поддержке приговора, а к статье про великого химика, опубликованной двумя страницами ниже.

Вместо теперешнего сбитого фашистами мирного самолета в 37-м году — потопленный фашистами мирный пароход.

Вместо теперешних историй про детей, которых на Западе замучили приемные родители-геи, тогда в 37-м были истории про детей, которых завербовали в армию японские милитаристы и тоже замучили. Или эксплоатировали (sic!) и тоже замучили капиталисты.

И истории о детях, которые тяжело болели, но были спасены, тоже есть в «Правде» 37-го года, как и теперь есть во всех газетах. Только сейчас детей спасает Путин по просьбе Чулпан Хаматовой, а тогда заводской инженер с Магнитки слал телеграмму Сталину, и Сталин отправлял самолетом врача — спасти ребенка.

И деятели культуры точно так же поддерживают. И даже Владимир Иванович Немирович-Данченко заявляет, что у артистов есть главное условие для творчества — сталинская Конституция.

И есть гневные отповеди деятелям культуры, которые недостаточно рьяно поддержали мудрую политику партии и правительства.

И пылающий регион есть — только не Донбасс, а Испания.

Все один в один.

Но есть в «Правде» 37-го года жанр, аналога которому я не нахожу в современной прессе. Этот жанр — рассказ летчика. Подробный, красочный, с техническими деталями и непременным преодолением внезапно возникших трудностей.

Вот летчик Водопьянов, например, рассказывает, как забрасывал на Северный полюс зимовщиков Папанина, и как по дороге прохудилась трубка, доставлявшая охлаждающую жидкость к одному из двигателей самолета, и как механики на лету собирали охлаждающую жидкость тряпками, заливали в мотор на морозе и не дали двигателю заглохнуть.

А вот летчик Чкалов рассказывает, какие и в каких условиях совершил рекордные полеты с товарищами своими Байдуковым и Беляковым. И как готовится к рекордному перелету через Северный полюс, и какие в перелете могут возникнуть трудности.

И если кончаются знаменитые летчики, то летчик Н. Н-ского авиаполка рассказывает о героическом патрулировании границы.

И даже может быть комическая история про летчика, который вылез подтолкнуть свой самолет на заснеженной полосе аэродрома, и самолет поехал сам, неуправляемый, крутился, цеплялся за кочки, а пилот за своим самолетом гонялся и насилу поймал.

Я же говорю — поучительное чтение. Прочтешь эдак кипу газет и убеждаешься, что живем мы году примерно в 37-м. Но без откровенных свирепостей.

И еще без летчиков. Без красивых смелых мужчин, отчаянно покоряющих Северный полюс.

Россия > СМИ, ИТ > snob.ru, 28 июля 2015 > № 1613516 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 21 июля 2015 > № 1613506 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Стокгольмский синдром многодетных

Я, конечно, ожидал, что на меня обидятся, когда неделю назад писал колонку про «Единую Россию» и прочих политических спекулянтов, представляющих нам многодетную семью глянцевой мимимишечкой и благочестивой утипусечкой. Но я надеялся, что на меня обидятся политические спекулянты. Обиделись же, однако, сами многодетные семьи.

Ах ты, Боже мой! Он посмел сказать, что у женщины после родов бывают на животе растяжки. (Простите, но действительно бывают, а еще бывает геморрой, грудь теряет форму, портятся волосы, зубы и ногти.)

Какой наглец! Он посмел заявить, что в многодетной семье велика вероятность иметь ребенка с особенностями! (Но так она действительно выше. Полемизируя со мной, портал «Правмир» опубликовал материал «Непридуманные семьи» о многодетных, и там из пятнадцати представленных семей как минимум две имеют особенных детей. И это еще семьи, которые согласились фотографироваться, чтобы представить миру свое счастье. А многодетные семьи, которые обращаются к моим юристам в проект «Русфонд.Право», все сплошь имеют особенных детей.)

Какой мерзавец! Посмел сказать, что многодетные семьи бедствуют, ютятся на маленькой жилплощади, не получают от государства гарантированную законом землю для строительства жилья! (Но позвольте, я очень неплохо зарабатываю. Но у меня четверо детей, и если разделить мою зарплату на количество ртов, которые я кормлю, то получается меньше, чем у моей стажерки.)

Возможно, я неуклюже выразил свои мысли. Возможно, перегнул с провокациями. Но продолжаю настаивать: многодетная семья — это не та мимимишечка, которую водружают на флаги. И не та утипусечка, заботою о которой прикрывают принятие людоедских законов. Многодетная семья — это растяжки у женщин, недосуг у мужчин и высокая вероятность иметь особенного ребенка.

А теперь главное. Я люблю эти растяжки. Я считаю их красивыми. Они меня привлекают. Растяжки на теле у женщины я считаю такими же красивыми, как шрамы на теле мужчины. Потому что если у мужчины на теле шрамы, значит, он сражался за что-то, что любит, или хотя бы платил за что-то. И точно так же растяжки на теле женщины — свидетельство ее битв за жизнь.

И я люблю отсутствие досуга. Может быть, потому что сам не умею ни отдыхать, ни развлекаться. Так или иначе (не осуждая никого), любое времяпрепровождение, кроме труда, я считаю бессмысленным и скучным.

И я люблю детей с особенностями. И вожусь с ними двадцать лет. И не потому даже, что мне их жалко. А потому что они кажутся мне лучшими на свете людьми.

Из вышеизложенного нетрудно сделать вывод, что многодетная семья — растяжки у женщин, беспросветный труд мужчин и дети с особенностями — это мой идеал. И мне не нравится, когда на флаги и в заголовки политических кампаний вместо моего идеала помещают глянцевую мимимишечку и утипусечку.

Печальнее же всего то, что многодетные матери, обижавшиеся на меня публично, журили меня, в частности, за попытку напомнить властям города Москвы, что федеральный закон обязывает эти власти выдавать многодетным семьям землю, чтобы на этой земле семьи могли построить дом для своих детей. «Понятно же, что в Москве вообще никто никаких многодетных с их претензиями на землю не ждал…» — написала одна такая мама.

И я хочу спросить: что значит понятно? Как это понятно? Вы готовы понять чиновников, которые не дают вашим детям землю, принадлежащую им по праву? Вы готовы понять, что ваших детей ограбили и за это нарисовали вам флаг с красивой мамой, довольным папой и счастливыми детишками?

Это стокгольмский синдром, вот что я вам скажу.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 21 июля 2015 > № 1613506 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 14 июля 2015 > № 1613502 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Кошмар традиционной семьи

На логотипе французского движения La Manif Pour Tous, выступающего против однополых браков, изображена традиционная семья — мама, папа и двое детишек. Депутат от «Единой России» Алексей Лисовенко украл этот логотип, чтобы и в России защищать традиционные семейные ценности. На его флаге тоже — мама и папа, только детишек трое.

Старшему ребенку на вид лет десять, среднему — лет восемь, младшему — лет шесть. Это значит, что семья, поднятая на флаг равно французскими и российскими традиционалистами, не такая уж традиционная. Как минимум эти прекрасные мама и папа предохраняются. Иначе детей было бы не трое, а по меньшей мере уже пятеро. Впрочем, мама на флаге традиционалистов совершенно не выглядит женщиной, которая родила хотя бы и троих детей, выглядит ни разу не рожавшей девушкой. То есть, пропагандируя традиционную и многодетную семью, равно La Manif Pour Tous и «Единая Россия» врут, рисуют слишком радужную картинку.

О, мама, папа и орава детишек — это прекрасно. Но если совсем уж традиционалистски подходить к устройству семьи, совсем уж следовать церковным предписаниям, то картина будет довольно мрачная.

В совсем уж традиционной семье за то время, пока родители находятся в репродуктивном возрасте, детишек должно народиться человек десять-пятнадцать. И вероятнее всего, один или двое умрут, просто статистически, как и всегда бывало в больших крестьянских семьях, и даже в больших богатых семьях, например, в семье Льва Толстого или Александра Пушкина. Вероятнее всего, хотя бы один ребенок будет инвалидом, просто по закону больших чисел. То есть честно было бы ревнителям традиционной и многодетной семьи предупредить своих последователей, что тем придется пережить смерть хотя бы одного ребенка и выхаживать хотя бы одного ребенка с особенностями.

А маму неплохо бы предупредить, что она, вероятнее всего, не будет легконогой стройняшкой как на флаге «Единой России», а будет довольно грузной женщиной с тяжелыми бедрами и растяжками на животе. Такая женская фигура, на мой взгляд, прекрасна, трогательна, красива и достойна всяческого уважения, и все же надо женщину об этом предупредить, если вы пропагандируете традиционную и многодетную семью.

На флаге этого не будет видно, но еще у мамы из традиционной и многодетной семьи с большой вероятностью случится выпадение матки и хронический мастит. Во всяком случае, моя бабушка, несколько лет проработавшая сельским врачом, утверждала, что этих двух диагнозов не избежала ни одна из женщин старше тридцати лет в той округе, где бабушка работала.

А папу надо предупредить, что если он не получит миллиардного наследства, то ему придется работать часов по двенадцать в сутки, чтобы прокормить эту ораву, как, впрочем, и работали традиционно кормильцы традиционных семей. И не будет ни футбола, ни телевизора, ни боулинга — никаких обычных мужских развлечений, а только труд.

Пусть знает также, что, хоть в федеральном законе и обещано выдавать многодетным семьям землю под жилищное строительство, на самом деле уж во всяком случае Москва никакой земли своим многодетным не выдает. И пусть он не надеется на материнский капитал, а сразу отдает себе отчет в том, как трудно потратить эти предусмотренные, казалось бы, государством деньги на расширение жилплощади — набегаешься по инстанциям. Пусть понимает, что единственная правда, которую сообщает про традиционные семьи флаг «Единой России», заключается в том, что таки придется размещаться впятером на одном квадратном метре.

Я считаю, что честный логотип организации, поддерживающей традиционную семью, должен выглядеть так: худой и замученный папа, болезненно полная мама, десять детей, один из которых в инвалидной коляске.

Что же касается флага, представленного нам «Единой Россией», то он не про традиционную семью, он про планирование семьи. Под таким флагом нужно скорее рекламировать контрацепцию и сексуальное просвещение в школе.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 14 июля 2015 > № 1613502 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 7 июля 2015 > № 1613503 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Отлучите меня

Я не видел, как протоиерей Дмитрий Смирнов вломился на концерт, посвященный празднованию дня рождения радиостанции «Серебряный дождь». Но, услыхав об этом святоотеческом подвиге и увидав фотографии его, я испытал острое чувство неловкости.

Когда был скандал с группой Pussy Riot (их выходка в храме Христа Спасителя, к слову сказать, тоже вызвала во мне чувство неловкости), когда вся прогрессивная общественность набросилась на православных, многие мои православные друзья писали в социальных сетях: «Вы нас не знаете! Мы не такие, какими вы нас себе напредставляли!»

Теперь нас знают. Мы показали себя. Мы вламываемся к соседям без спроса и портим им праздник. Мы не можем потерпеть, если у соседей играет громкая музыка, не в позднее вечернее время даже, а среди бела дня. Тогда как соседи с пониманием терпят, когда в пасхальную ночь, например, наши колокола трезвонят что есть духу и не дают спать всему атеистическому либо инославному околотку.

Мы ведем себя неприлично. Те самые церковные облачения, которые Ксении Собчак нельзя было даже примерить в шутку, мы вытащили теперь на сцену и замешали в скандале. Повторяю, это не кощунница Ксения Собчак вылезла на концертную эстраду в епитрахили, это священник Дмитрий Смирнов вылез. Священник! В одеждах, предназначенных исключительно для богослужения! Ввязался в скандал!

Боже, как неловко!

Особенное чувство неловкости я испытываю в тех случаях, когда неприлично ведут себя люди, к числу которых я отношусь. Если на курорте каком-нибудь английские туристы под окнами гостиницы орут ночью футбольную кричалку, я испытываю всего лишь дискомфорт, потому что меня разбудили. Но если под окнами в ночи русские туристы орут «Таги-и-и-ил!», я испытываю острое чувство неловкости и стыда, потому что они орут на моем языке, на языке Пушкина и Толстого, который я знаю и люблю. И мне особенно стыдно, потому что я уверен: Ахматова клялась «сохранить тебя, русская речь, великое русское слово», не для того, чтобы под окнами гостиницы в Анталии орать «Таги-и-и-ил!».

И про епитрахиль я знаю, зачем она. Я знаю это особенное чувство, когда епитрахиль накрывает мою склоненную и покаянную голову. И я представить себе не могу, что должно случиться, чтобы епитрахилью размахивали на концертной эстраде.

Мне неприятно было видеть неприличные выходки православных активистов вроде Дмитрия Энтео, но все же терпимо, поскольку я не отношу себя ни к активистам, ни к фундаменталистам, ни к фанатикам. Но в Символе Веры у нас написано: «Верую во Единую, Святую и Апостольскую церковь». А она Единая, Святая и Апостольская во всей соборности своей и единстве, с апостолом во главе, с атрибутами своими и в апостольских облачениях врывается к соседям, переворачивает столы, лезет на сцену и портит праздник. Во что же я теперь верую? Это ж теперь Символа Веры не прочтешь без горькой усмешки.

Главная беда в том, что от церкви, которая теперь замешана в отвратительном скандале, я не могу отстраниться. Вот не нравятся мне депутаты Государственной думы, принимающие идиотские законы о запрете кружевных трусов и густоте тонировки автомобильных стекол, вместо того чтобы принять множество наинужнейших законов, — ну, так я и не хожу к ним в Госдуму, и по телевизору про них не смотрю, и в газетах про них не читаю. Не нравится мне, как орут и беснуются футбольные фанаты, — так я и не хожу на футбол.

Но к Русской православной церкви я чувствую себя имманентно принадлежащим. Я не могу отказаться от того, что я православный человек. И стало быть, теперь я — один из людей, которые врываются к соседям, чтобы портить им праздники.

Это очень горько.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 7 июля 2015 > № 1613503 Валерий Панюшкин


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 июня 2015 > № 1613505 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Победа ЛГБТ

Я не люблю победы, вы знаете. В победах всегда находится какая-то червоточина. Победитель коснеет в некотором специфическом самодовольстве и долго еще после победы совершает всякие гадости, ибо шлейфа победы хватает, чтобы гадости прикрывать.

Так, будучи победителем во Второй мировой войне, Советский Союз оттяпал себе половину Европы и попортил жизнь десятку восточноевропейских народов. А еще сослал в лагеря цвет офицерства своей армии-победительницы. И еще много чего натворил отвратительного, прикрываясь шлейфом победы. И до сих пор Россия творит.

А Британия в результате победы потеряла колонии и (что хуже, на мой взгляд) навсегда отказалась от своей цивилизационной роли.

А Соединенные Штаты вдохнули ядерного величия и до сих пор (на мой взгляд) от этого величия несколько подшофе.

Одним словом, победы — это плохо. Поражения куда полезней. Из них можно сделать выводы.

Вот Германия проиграла во Второй мировой и взялась за ум. А Швеция еще раньше проиграла, под Полтавой. Взялась за ум раньше на два века, и результат налицо. Поражения полезней — это, в общем, банальная мысль.

Это я все к тому говорю, что недавняя победа американского ЛГБТ-сообщества, будучи безусловной и долгожданной победой, как и всякая победа, наверняка содержит в себе червоточину. Латентные гомофобы сразу же принялись эту червоточину искать. Ну, например, в том, что создан прецедент, когда закон принимает не парламент, а суд, каковое обстоятельство рано или поздно приведет к крушению парламентаризма, слиянию двух прежде разделенных ветвей власти. Или в том еще можно поискать червоточину, что с принятием однополых браков геи перестают быть собственно геями, веселыми беззаботными парнями, которые пляшут на барных стойках и в ус себе не дуют. Становятся скучными папиками со всеми этими разводами, разделами имущества и прочей связанной с институтом брака скукотней. Или еще… Но я не гомофоб. Мне не интересно искать червоточину в давешней победе американского ЛГБТ-сообщества, я искренне поздравляю американских ЛГБТ с победой и желаю им счастья.

Другое дело — российские ЛГБТ. Признание однополых браков в Америке российскими геями и лесбиянками воспринято было не только как американская победа, но и как российское поражение. Дескать, вот у них однополые браки признали, а у нас никогда такого не будет. Не при нашей жизни. У них справедливость и равноправие, а у нас мракобесие. У них правосудие, а у нас скрепы.

В тот самый момент, когда они стали победителями, мы стали проигравшими. Как в легкоатлетическом забеге все становятся проигравшими в тот момент, когда лидер пересекает финишную черту.

Да, это поражение. Да, у них справедливость и равноправие, а у нас мракобесие. Давайте попробуем сделать выводы — почему это так.

Я давно живу. Насколько я помню, американский президент Рональд Рейган был не меньшим гомофобом, чем наш теперешний. Рейган, насколько я помню, даже СПИД публично объявлял божьей карой для геев и публично желал всем геям сдохнуть от СПИДа за то, что они содомиты и грешники. И ничего, переубедили американский истеблишмент.

И народ тоже переубедили. Насколько мне доводилось общаться с американским реднеком, мне не кажется, что он меньший гомофоб, чем реднек российский. И до сих пор гомофобы остались в американском народе. И даже комически в ответ на разрешение гей-браков затеяли было кампанию по массовому переезду гомофобов в Канаду, пока не выяснилось, что гей-браки там разрешены давным-давно. Но все же в большинстве переубедили народ.

А в России — нет. И позвольте мне предположить, что российский истеблишмент и российский народ не смогли до сих пор избавиться от гомофобии не потому вовсе, что русские — народ-богоносец. А потому что все 90-е годы и все 2000-е ЛГБТ-активисты в России прожирали гранты и устраивали веселые вечеринки вместо того, чтобы просвещать общественность и бороться за свои права.

Я давно живу и хорошо помню — это были действительно веселые вечеринки. Все 90-е и почти все 2000-е годы не было тотального мракобесия, не было инквизиторского давления церкви, была возможность говорить в центральных СМИ и издавать свои, были деньги. Но ЛГБТ-сообщество в России предпочитало устраивать вечеринки.

Только к концу 2000-х я обнаружил в России ЛГБТ-активистов, настроенных на просвещение и защиту прав, а не на приятное времяпрепровождение. Их мало. Они бедны и слабы. Лена Климова чуть ли не вообще одна бьется в защиту своих детей-404. Лена Костюченко митингует за всех ЛГБТ чуть ли не вдвоем с подругой. Игорь Кочетков, когда я последний раз его видел, и вовсе был похож на тень. Они бедны и слабы. Они в агрессивной среде. В плохое время. Но они впервые на моей памяти не устраивают тут веселые вечеринки под видом правозащиты, а действительно стараются добиться равноправия и справедливости.

И вот им я правда желаю победы.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 июня 2015 > № 1613505 Валерий Панюшкин


Россия > Образование, наука > snob.ru, 23 июня 2015 > № 1613538 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Превратности славы

Дмитрий Быков, человек недюжинного таланта, феноменальной работоспособности и энциклопедической образованности, обнаружил вдруг, что студенты его резко поумнели. Ну, то есть буквально три года назад Быкову приходилось битый час растолковывать этим балбесам в аудитории какую-нибудь свою литературоведческую концепцию, а балбесы тупили и не врубались. Теперь же достаточно десяти минут, схватывают на лету. Несколько слов — и студенты уж свободно ориентируются в предмете, задают толковые вопросы, можно расширять, углублять, фантазировать, импровизировать.

Быков даже целую теорию подвел, чтобы объяснить феномен резкого поумнения студентов. Вспомнил, как еще братья Стругацкие предрекали, что человечество разделится и пойдет по двум ветвям эволюции, распадется на люденов и людей, людены невероятно разовьются интеллектуально, а люди, безмозглые каждый по отдельности, сольются в огромный человейник, и будут у них одни общие на всех сетевые мозги, одна разделенная кое-как на всех и усредненная совесть, а творчества совсем не будет, будут только фанфики.

Опасная мысль: бери Стрелков-Гиркин быковскую идею, рисуй на знамени братьев Стругацких и Быкова (рядком три профиля, как рисовали Маркса, Энгельса и Ленина), объявляй себя главным люденом да иди крошить из автомата людей на том основании, что они тупиковая ветвь эволюции, человейник и вообще другой биологический вид.

Опасная мысль, но что же делать? Как бы вы объяснили на месте Быкова тот непреложный факт, что треть примерно его студентов стали вдруг соображать чрезвычайно быстро? И вот с отчаянной смелостью исследователя, констатирующего неприятный, но непреложный факт, Быков заявляет: людены! Людены среди нас! Соображают с неимоверной быстротой и безнадежно оставляют представителей человейника копошиться в своем фейсбуке.

И я, конечно, не надеюсь переубедить Быкова и других сторонников разделения человечества на две эволюционные ветви. Но будучи (как говорит мой сын) гуманистом-теоретиком, то есть любя людей, по крайней мере на расстоянии, хотел бы предложить объяснение наблюдаемого Быковым феномена. Дмитрий Львович, дорогой, ваши студенты стали соображать так быстро, просто потому что они заранее знают все, что вы намереваетесь сказать. Просто вы стали знамениты. Прежде чем прийти в аудиторию, ваши студенты наверняка уже посмотрели на ютьюбе ту самую лекцию, которую вы намереваетесь прочитать. Или подобную лекцию. Или хотя бы часть. Или прочли нечто, написанное вами на эту же тему в одной из статей, которые вы производите со скоростью Бальзака, диктующего Анне Сниткиной «Египетские ночи». Или мама прочла и пересказала. Или уже просто в воздухе разлиты эти ваши (весьма достойные) идеи про имперскую сущность Бродского, модернистскую сущность Советского Союза и разделение человечества на две эволюционных ветви.

Просто они уже знают все это от вас же. Вот потому и схватывают так быстро.

Не мною вовсе, а совсем даже квантовыми физиками обнаружено было, что наблюдатель влияет на объект наблюдения. Тем более человеку, добившемуся (вполне заслуженной) славы, кажется, будто люди понимают его и соглашаются. И каждое общение с людьми рождает в знаменитом человеке чувство, будто идеи его поняты и разделены многими и, следовательно, самоочевидны. Но это не так. Люди не понимают, не разделяют и не подтверждают. Просто они все это уже слышали, и им легче реагировать на знакомое сочетание звуков кивком головы.

Многие знаменитые люди попадались в эту ловушку. Путин, например, прямо на наших глазах. Чубайс, когда не увидел ошибок в разделяемой большинством народа идее приватизации. Даже Ленин попался, заявив что «марксистская теория всесильна, потому что она верна». Просто вокруг него было очень много людей, которые привыкли к мысли, что марксистская теория верна. А она не верна.

И мысль о том, что человечество разделяется на две эволюционные ветви, не верна тоже. То есть, может быть, и разделится когда-нибудь, но не в бытность одного поколения, не так, чтобы в моем детстве человек был одним биологическим видом, а к концу моей жизни стал двумя биологическими видами. Так быстро не бывает.

И на самом деле — странно писать это — люди равны. Это очевидно в роддоме и в хосписе. Просто на публичных лекциях Быкова люди бывают чаще, чем в роддоме и в хосписе. Но, в отличие от публичных лекций, в роддоме и хосписе бывают все обязательно.

Россия > Образование, наука > snob.ru, 23 июня 2015 > № 1613538 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 16 июня 2015 > № 1613536 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Магический фашист

10 мухаррама (то есть 10 октября) в некоторых мусульманских городах на базаре нанимают специального человека, которого можно было бы назвать актером, если бы театр в исламской культуре не считался греховным делом. Этот человек должен просто стоять и говорить «нет». Его окружают женщины, протягивают к нему младенцев и кричат: «Дай воды хотя бы детям». А он говорит «нет».

Точно так же 10 мухаррама на 61-м году хиджры женщины (по преданию) вздымали младенцев над частоколом военного лагеря в Кербеле. Лагерь оборонял внук пророка Мухаммеда имам Хусейн ибн Али, не пожелавший признать власть халифа Язида. А Язид штурмовал лагерь и велел своим воинам засыпать ручей, который снабжал лагерь водой. Когда не стало воды даже для детей, небольшой отряд Хусейна вступил с огромным войском Язида в последнюю отчаянную битву, и все воины Хусейна погибли, став первыми шахидами.

Именно это событие и возрождают до сих пор в некоторых мусульманских городах на базарах. Женщины протягивают младенцев, кричат: «Дай воды хотя бы детям!», актер, изображающий Язида, отвечает: «Нет», и в конце концов беднягу всем базаром тузят.

Это не театр. Это магия. Попытка простых людей прикоснуться к великому, к священному.

Ну, если не нравится слово «магия», давайте назовем это ритуалом.

У христиан тоже простонародные ритуалы распространены больше, чем молитва: причащаются не все, а яйца на Пасху красят все.

Магия проще знаний и проще религии. В подмосковном городе Раменское на День России дети водили по улицам на веревках актера, наряженного фашистом, но вряд ли кто-то из этих детей и даже их родителей прочел хоть одну серьезную историческую книгу о войне.

Это все магия, понимаете? Не знаю, почему православная церковь не замечает этого и не возражает, но Великая Отечественная война стала у нас своего рода религией, предметом культа и магических ритуалов.

Атеисты сказали бы, что люди прибегают к магическим ритуалам тогда, когда не могут справиться с могущественными природными силами. Вызывают дождь, останавливают эпидемии, подправляют курс национальной валюты… Так сказали бы атеисты.

Но я не атеист. Я полагаю, что люди прибегают к магическим ритуалам для того, чтобы прикоснуться к великому и вечному. Потому что человек, даже совсем необразованный, не может свести смысл своей жизни к покупке новой стиральной машины. Человеку нужно больше.

Я не понимаю, чем традиционные религии не удовлетворили огромное количество людей в России. Но люди почему-то начали конструировать себе новую религию, довольно мрачную, как все религии бывают поначалу.

В ней есть культ усопших предков.

В ней есть злые духи. Злых духов показывают по телевизору. Будь то Барак Обама или Джен Псаки. Это именно духи, бесплотные, телевизионные, почти никакого отношения не имеющие к реальным людям, носящим эти же имена.

В ней, в этой религии, как и в любом молодом культе, есть множество самых странных табу. Нельзя наряжаться ни в какие одежды, кроме строго предписанных. Лучше всего вообще одеваться в форму, так вернее. Нельзя задавать никаких вопросов, кроме канонических. Желательно вообще понимать, что мир чрезвычайно враждебен и полон опасностей. На всякий случай следует обожествлять правителей, потому что не могли же они стать правителями иначе как в результате священной войны предков-покровителей и злых духов из телевизора.

Можно предположить, что вскоре для этой новой религии станут возводиться храмы, но скорее капища и священные рощи. Уже теперь вокруг Дороги жизни под Петербургом я такие рощи видел: пионеры повязывают на деревья свои галстуки, и деревья стоят в галстуках. Многочисленные музеи, диорамы и памятники, посвященные Великой Отечественной войне, не вполне подходят на роль храмов этого нового культа, потому что музеи основываются все же на научной работе, имеют дело с фактами и документами и не слишком годятся для того, чтобы принять в своих стенах культ.

Точно так же, как мечеть не является местом, где устраиваются самодеятельные спектакли, представляющие последнюю битву имама Хусейна. Эти представления, насколько я знаю, можно увидеть только на базаре.

Я часто думаю, что простонародные магические культы как-то связаны с торговлей. Рынку в чистом его адамсмитовском виде чего-то такого магического вечно недостает.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 16 июня 2015 > № 1613536 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 9 июня 2015 > № 1613524 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Похвала сорокам

Мы приехали на дачу к вечеру. Пока я таскал вещи из машины, дети побежали в сад. А набегавшись по саду и вернувшись в дом, рассказали, захлебываясь от восторга, что в траве там у нас бегает птенец, который, наверное, выпал из гнезда, очевидно не умеет летать, прыгает и пищит.

Тем временем стемнело. Птенца я так и не успел посмотреть. Разбирал вещи и разогревал ужин. И был уверен, что наутро не увижу птенца тоже. Максимум перья. Потому что в доме четыре кошки. И еще соседских кошек вокруг десяток. Должны же они были за ночь съесть птенца, не умеющего летать.

Тем не менее птенец выжил. Утром я выглянул в окно и увидел его. Он был черно-белый, большеротый и длинноногий. Величиною с цыпленка, который в мясной лавке называется «корнишон». Я предположил, что это маленькая сорока. И вскоре предположения мои подтвердились, потому что две взрослые сороки скакали над птенцом с ветки на ветку и ужасно галдели, стоило только кому-нибудь к сороченку приблизиться.

Птенец скакал через нашу лужайку к соседскому участку. И как только пролез под забором, к нему подбежала соседская собака. Сунула было к птенцу любопытный нос. Но в это же самое мгновение две взрослые сороки с грозным стрекотом стали пикировать на незадачливого пса. Пикировали бесстрашно и острыми клювами старались попасть псу в глаз. Бедолага поджал хвост, припал к земле и на полусогнутых лапах уполз под сарай.

Но и птенец испугался. Повернул назад, снова пересек нашу лужайку, попытался было спрятаться в куст сирени, но возле куста его поджидала наша кошка. Кошку сорокам трудно было атаковать так же, как пса. Кошка ловчее и мельче. Пикировать на нее не получалось. Она пряталась под кустами и все ближе подбиралась к сороченку. Тогда взрослые сороки приняли прямой бой. Они слетели на землю. Встали между птенцом и кошкой и принялись нападать на кошку не с лету, а стоя на земле. Нападали так отчаянно, что кошка вскоре повернула вспять. И с тех пор предпочитала сидеть дома. А если и выходила в сад, то обходила птенца на приличном расстоянии и всем своим видом показывала, что идет по своим кошачьим делам и птенцами вовсе не интересуется.

Соседские коты (некоторые из них заслуженные, с изодранными в драках ушами) тоже пытались съесть сороченка. И тоже получали решительный отпор от взрослых сорок.

И так прошел день.

А на следующий день сороченок решил сменить дислокацию. Перебежал снова через лужайку, стремился к зарослям у забора, но по дороге угодил в сетку, по которой вьются у меня каприфоль и виноград. И в сетке застрял. Капитально застрял, намертво. Чтобы освободить его, я решил перекусить сетку и принес из гаража кусачки.

Когда я подходил с кусачками к застрявшему в сетке птенцу, взрослые сороки сидели на ветвях прямо над моей головою. И я подумал: «Лишь бы не выклевали глаза». Вряд ли они боялись напасть на меня, потому что я слишком большой. Они же нападали решительно на большого соседского пса. Мне кажется, они догадались, что я собираюсь не съесть их сороченка, а высвободить из сетки. Сидели и смотрели молча, как я сажусь возле их чада на корточки и перекусываю сетку. А птенец, когда я поднес к нему кусачки, разинул рот. Видимо, перепутал мои кусачки с материным клювом и решил, что сейчас будут кормить.

В тот день сороками было отбито еще несколько нападений кошек. А птенец карабкался по ветвям сирени и ухитрился вскарабкаться примерно на метр от земли.

На третий день он взлетел. Сначала вспорхнул, перепорхнул на соседнюю ветку. Потом перепархивал все выше и дальше. Словно бы тренировался: с лиственницы на дуб, с дуба на ясень, с ясеня на сосну. К концу дня он уже совершал уверенные пятиметровые полеты между ветвями. Я смотрел, запрокинув голову, как они сидят втроем высоко на сосне. И испытывал к ним уважение.

За те три дня, что я наблюдал за ними, они ни разу не сказали ничего антиклерикального и ничего про скрепы. Ни слова не вымолвили ни про патриотизм, ни про демократию. Ни разу никого не обозвали фашистами, даже кошек. Ни разу никому не пожаловались на Лесю Рябцеву. Они сражались со смертью и победили. В то время как люди вокруг них были заняты ерундой.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 9 июня 2015 > № 1613524 Валерий Панюшкин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 2 июня 2015 > № 1613534 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Диалог невозможен

Мой, смею полагать, друг Николай Солодников — прекрасный человек. Он верит во всякие гуманитарные ценности, такие, например, как диалог людей разных взглядов. Для того чтобы люди разных взглядов могли поговорить, а не сразу убивали друг друга, Николай самоотверженно устраивает проект «Открытая библиотека» — публичные такие дискуссии или лекции, в которых я дважды участвовал.

На прошлой неделе, когда разгорелось сразу два скандала — вокруг приглашения на дискуссию Мустафы Найема и вокруг неприезда на дискуссию Владимира Познера. За эту попытку наладить диалог несогласных друг с другом соотечественников, узнать мнения заслуженных деятелей культуры или хотя бы потренироваться в воздержании от драк, Николай непременно получает ушат оскорблений на голову. Проявляет недюжинное терпение. Долго оправдывается, что пригласил украинского депутата и бывшего журналиста Мустафу Найема, не имея в виду немедленно устроить революцию в России. Отдувается перед патриотами за то, что пригласил Владимира Познера. Отдувается перед либералами за то, что Познер не приехал. Терпеливо разъясняет патриотам, что Михаил Ходорковский не имеет никакого отношения к финансированию «Открытой библиотеки». Ведет переговоры с органами правопорядка про то, как будет охраняться библиотека, пока в ней происходят диалоги. Ведет переговоры с движением «Антимайдан» про то, как бы не оскорбить их чувства в процессе проведения дискуссии. Перед началом дискуссии долго увещевает публику, чтобы не хамили друг другу, не выкрикивали оскорбительных слов, не лезли в драку. Потому что, говорит, это же последняя возможность поговорить нам, разновзглядым представителям вконец пересобачившегося народа.

Я участвовал в этих дискуссиях дважды. Я очень люблю Колю и ценю его гуманитарные усилия. Но вот что я вам скажу: диалог невозможен.

К огромному сожалению, даже если представители разных политических взглядов в зале удерживаются от ругани, даже если избегают бранных слов, все равно выходит обидно и тем, и этим. Оскорбительно звучат даже слова «интеллект», «труд» и «здравствуйте».

Когда представители «Антимайдана» говорят, я понять не могу не только смысла их фраз, но и даже просто где в их фразах подлежащее, а где сказуемое. И полагаю, что в моих речах они точно так же не находят ни подлежащего, ни сказуемого, ни смысла. И только расстраиваются, потому что слова вроде знакомые, а понять ничего нельзя.

И в этой связи я думаю, что, к большому сожалению моего друга Коли Солодникова, диалог невозможен.

Да и не нужен.

Вы не можете вступить в диалог с человеком, если не знаете его языка и культуры, а он не знает вашей культуры и вашего языка. Вы не можете вступить в диалог, если одними и теми же словами называете противоположные вещи. Но это, однако, не значит, что невозможна никакая коммуникация.

Коммуникация бывает же и невербальной. Можно сделать вместе что-нибудь. Построить, например, детскую площадку, если мы живем в одном дворе. Убрать вместе мусор. Построить вместе дорогу. Устроить спортивные соревнования или танцы, если мы здоровые и молодые люди. Посидеть на скамеечке и повздыхать о хворях, если мы старики. Записаться в добровольную пожарную команду, если мы живем в деревянных домах. Делать вместе что-нибудь. А о политических взглядах с людьми, предположительно не разделяющими наши политические взгляды, совсем не говорить, до самой старости и смерти.

Я думаю, что беда наша не в озлобленности и не в недоговороспособности. Беда в том, что редко какой россиянин редко какую имеет общественную функцию, кроме как ворчать перед телевизором или ругаться в фейсбуке. Редкий россиянин состоит более чем в одном общественном объединении. А надо бы состоять во многих. В политической партии, в школьном попечительском совете, в объединении футбольных фанатов, в кружке любителей японской поэзии, в спортивной секции, в группе анонимных алкоголиков, в церковной общине — причем все это одновременно. Глядишь, так между делом найдется хоть какой-нибудь общий язык, хоть с кем-нибудь. А если не найдется, то будет сделано какое-нибудь дело. Дело в отличие от болтовни.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 2 июня 2015 > № 1613534 Валерий Панюшкин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter