Всего новостей: 2658702, выбрано 19 за 0.008 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное ?
Личные списки ?
Списков нет

Рубцов Александр в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыСМИ, ИТАвиапром, автопромОбразование, наукаАрмия, полициявсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 июня 2017 > № 2227149 Александр Рубцов

Политический нарциссизм в России: агрессия и ярость

Александр Рубцов

философ

Никто всерьез не боится ни либералов, ни пятой колонны, ни «цветной революции», но люди бессознательно начинают страшиться собственной ненависти, бессмысленной и беспощадной.

В рамках данного цикла мы уже анализировали психопатологию ненависти. В связи с нагнетанием озлобленного патриотизма («Политический нарциссизм в России: победа и агрессия») затрагивались аффекты «нарциссического гнева» и «нарциссической ярости». В развитие этой темы остаётся как минимум ещё одно сильное направление: регулярная активность государственной идеологии и пропаганды в такого рода «работе над страстями». В стране целенаправленно и методично формируется атмосфера, которая агрессией напитана и в которой политическая ненависть конденсируется в «точках росы», задаваемых властью в нужных координатах и по мере надобности. Но сейчас общество подходит к опасной черте. Не вполне инертная масса и сами «технологии воинственности» все чаще переходят в режим автозавода, в то время как уже близки уровни агрессии, опасные в том числе и для самой власти.

Институты расстройства

Техники «управления гневом» и «регулирования ярости» парадоксальны, что не лишает их эффективности. Это как если бы пациент постоянно барражировал между кабинетами успокаивающего психотерапевта и психопатолога, разжигающего патологию сознательно и профессионально. Выбор правильной «суммарной дозы» позволяет постоянно удерживать человека на грани срыва. Что осмотрительно: неконтролируемая агрессия имеет свойство разворачиваться самым неожиданным образом и в любую сторону.

Однако многое здесь может оказаться трагически необратимым: в нелегкие времена власти часто приходится вспоминать, как легко переходит от любви к ненависти перевозбужденный обыватель.

Государство круглосуточно «лечит» население в прямом и переносном смысле: через СМИ все это наблюдается невооружённым глазом. Однако реакция на саму идею такого рода анализа часто сопровождается упрёками в подмене субъекта – в некорректном расширении психопатологии личности на психологию коллективов и масс, тем более институций. Похожая критика недавно прозвучала от одного из «вольных историков» в адрес Александра Эткинда, работающего с посттравматическими переживаниями опыта политических репрессий. Такова судьба психологии: она сама нарциссична, но и других часто делает нарциссами. В работе сознания и тонкостях психики на экспертном уровне разбираются все желающие, тем более учёные – любого профиля.

Классика психоанализа начиная с Фрейда и Фромма неоднократно легализует перенос своих представлений на коллективы и социальные процессы. Вместе с тем в науке вообще часто приходится сталкиваться с нарциссическим культом собственной профессии, в данном случае истории. Вмешательство иных дисциплин в возлюбленную область знания порождает ответную не вполне осмысленную реакцию «методологического гнева», искажающего восприятие. В данном случае читатель схватывает знакомое ему слово «травма», тогда как книга Эткинда «Кривое горе» как раз и различает травму, которая вытесняется, и горе, которое, наоборот, постоянно воспроизводится в активной зоне сознания и в публичном пространстве.

В том, что связано с аффектами «нарциссического гнева» и «нарциссической ярости» в политике, происходит нечто подобное. Выше не случайно использована метафора «точки росы», хотя в обычной жизни гнев и ярость чаще сравнивают с кипением. Трудно сказать, как в массовых реакциях сочетаются «холодная ярость» и подлинное «кипение гнева», но с куда большей определённостью можно увидеть методичную, расчетливую «работу над аффектами» в системе власти. Именно этим занимаются генераторы массовой агрессии, политически мотивированные и оснащённые новейшими средствами воздействия на сознание.

Здесь приходится иметь дело с целой системой переходов в виде объёмной трёхмерной матрицы. Ось Х фиксирует переход от индивидуальной психологии к психологии групп и общностей, проще говоря, «от индивида к массе». Ось Y строится на переходе от относительно пассивной, страдательной массы к средоточию средств манипуляции коллективным сознанием – «от человека к системе». И наконец, ось Z отражает движение от полюса живой эмоции (там, где вскипает ярость благородная) к полюсу рациональной имитации гнева и симуляции ярости, где ничего не вскипает, но все обозначено предельно ясно, с холодным надрывом.

Данное пространство в целом весьма неоднородно, его переходы не линейны, тем не менее каждый конкретный аффект может быть локализован в нем на пересечении осей, как в системе координат. Одно дело — ярость нетрезвого бытового спора о политике, в котором обыватели тычут друг другу пальцами в рот, и совсем другое – расчётливый гнев публициста или телеведущего, тем более идеолога. Отдельное явление – заочно сплочённая масса, вскипающая в том числе под воздействием виртуального «чувства локтя».

Симулякры исступления и неадекватности

В более общем виде надо признать, что применительно к институциям чаще приходится говорить о сильных и сверхсильных аффектах, вовсе не имея в виду переживания и психические отклонения в буквальном, гипостазированном виде. Скорее разного рода иннервации присутствуют здесь исключительно как форма, как «пустая» конструкция. Режим может идеально воспроизводить смысл, структуру и симптоматику психического расстройства с зашкаливающей, злокачественной патологией, но при этом не исключать вполне здравой рациональности и даже осмысленной рефлексии условного «политического субъекта», объединяющего заказчиков, организаторов и исполнителей.

В предельных случаях режим может вполне расчётливо симулировать помешательство в крайних формах. Остаётся вечерами подсчитывать политические дивиденды от этого пугающего спектакля под девизом «всех порву!». Психоанализ в таких постановках практически полностью сдвигается в область обычной театральной критики с её эстетически мотивированным «верю – не верю». Но как раз с проницательностью такой критики сейчас главные проблемы в стране и мире.

Достойный фильм Stage Beauty посвящён переломному моменту, когда указом Карла II все женские роли шекспировского театра были переданы от мужчин женщинам. В первом же спектакле Отелло так натурально душит Дездемону, а Дездемона так натурально отбивается и вопит о помощи, что до последнего момента весь театр, включая зрителей в зале и труппу за кулисами, уверен, что наблюдает реальное убийство. Кинозритель тоже. Чем страшнее аффект, тем сильнее катарсис и выше доходность постановки.

Хороший пример заразителен. Неподражаемая сила режиссуры и игры бывает присуща, в частности, спектаклю, который называется «Россия в глобальной политике». Примерно об этом Маркс писал ещё в 1854 году в работе «О Крымской войне». Фрагмент начинается со слов: «Верная своей азиатской системе наглых жульнических приемчиков...», а заканчивается сетованием на «тоскливую одинаковость принципов», которая «есть показатель внутреннего варварства России». Западу свойственны свои представления о доверии и солидарности.

Политические ток-шоу: «война всех против всех» в одной, отдельно взятой студии

Долгое время на телевидении жёстко работали «чёрные списки» и «стоп-листы» – перечни лиц, которых к эфиру не допускали. Затем возникла иллюзия оттепели: «условных либералов» стали приглашать даже на центральные каналы в прайм-тайм. Однако со временем выяснилось, что цель таких приглашений не столь гуманная. Типичный способ подставить человека: выпустить его против орущих идиотов с ведущим в амплуа одновременно играющего тренера и вратаря-гонялы. А потом вырезать все сколько-нибудь осмысленное, что не удалось задушить в дружеской беседе.

Теперь на провокации наиболее одиозных ток-шоу мало кто поддается. У редакторов уже давно большие проблемы с приглашением реальных (не подставных) «жертв»: приходится орать друг на друга, исходя ядом в тесном кругу.

Есть и более замысловатая позиция, исключающая хождение на эти «советы нечестивых». Недавно такие доводы представил в сети социолог Григорий Юдин, объяснивший, почему он раз за разом разворачивает редакторов «ток-шоу» на Первом канале, НТВ и т.д. Он не советует этим людям рассказывать, будто им «интересны разные точки зрения» – на самом деле им не интересна ни одна, включая провластную и «правильную». Их задача – «дискредитировать саму идею публичного спора и показать, что любая дискуссия неизбежно превратится в гавканье». Их миссия – «поднять на смех принцип свободы слова и демократического обсуждения общих проблем. Чтобы зритель поверил, что все проблемы должен решать главный и решать приказным порядком». «И теперь вы просто ищете людей, которых можно стравить друг с другом, – поэтому вы уже даже не сообщаете своим «гостям» тему (какая разница, из-за чего будет драка?). Вам просто нужно мясо, и побольше».

В словах этого пассажа («гавканье», «стравить», «драка») проступает и ещё одна задача таких побоищ. Не хочется проводить параллели с затертыми «двухминутками ненависти», в том числе из-за неточности таких отсылок. У Оруэлла все начинается с образа конкретного врага и лишь потом абстрагируется – в нашем случае с самого начала важнее образ всесокрушающей братоубийственной «войны всех против всех», которая якобы неизбежна без диктатуры верховного лица, будь то BB как Би-Би или просто ВВП. Если искать глубинные смыслы, то в наших уроках ненависти важна не победа в дискуссии, но победа над дискуссией, не победа в войне, но поражение мира. Люди должны пугаться взрывов неконтролируемых эмоций, в том числе своих.

Далее все строго по Гоббсу: ток-шоу как Bellum omnium contra omnes в миниатюре, иллюстрирующей истину Homo homini lupus est. Ведущий – маленький Левиафан, прямо отсылающий к идее всесильного государства как «смертного Бога». Альтернатива – неминуемое самоистребление нации, как в «лихие девяностые». Никто всерьез не боится ни либералов, ни пятой колонны, ни «цветной революции», но люди бессознательно начинают страшиться собственной ненависти, бессмысленной и беспощадной. Те из ведущих, кто этого ещё не понял, продолжают «рвать гармонь», что уже контрпродуктивно даже в целях самосохранения режима.

Любовь к сильным выражениям и «искусство заголовка»

Примитивизация идеологии и пропаганды – самовозбуждающийся процесс, затягивающий как в воронку. Китайская идеология построена на системе предельно простых ответов на предельно прямые вопросы. «Как относиться к ошибкам Мао Цзэдуна? – Мао Цзэдун тоже человек». «Что делать с предприятиями, которые не готовы к приватизации? – Подождать, когда будут готовы».

Наша пропаганда работает на тех же приемах, часто вовсе ничем не отличаясь от этой «политики клише». Многократное повторение в течение дня одного и того же анонса важнее самой новости или телепередачи. Заголовок в информационном сообщении важнее его содержания. Нарциссическая агрессия заголовка важнее его конкретного смысла. Расхождения между заголовком и содержанием подчас безумно комичны – но это работает!

Под решительным, мускулистым заголовком «Кремль жестко отреагировал на заявление Макрона о российской «агрессии»» подан вполне куртуазный, марлезонский реверанс Пескова: «Мы не согласны с нашими французскими коллегами в тех формулировках, которые прозвучали вчера от господина президента. И безусловно, российская сторона продолжит терпеливо разъяснять реальное положение дел и свою позицию по украинскому сюжету».

Заголовок «Кремль ответил на ракетный удар США по авиабазе в Сирии» воспринимается как сообщение о начале войны с Америкой. В самом тексте с облегчением обнаруживаем: «Президент Путин считает американские удары по Сирии агрессией против суверенного государства в нарушение норм международного права [...]», — сказал пресс-секретарь президента».

Ещё один резкий заголовок: «Не шутите с огнем». Россия сделала США предупреждение». Суть сенсации – в высказывании сенатора Франца Клинцевича в адрес США. Они думают: «Если развалили СССР, то развалим и Россию!» Не получится, господа, не получится. Не шутите с огнем», — заявил Клинцевич в беседе с Russia Today».

«В НАТО опешили от российской военной мощи». Оказывается, рядовой натовский генерал с нерядовым библейским именем Петр Павел между делом сообщил в интервью Politico: «В России разрабатываются новые виды обычных и ядерных вооружений, а ее войска способны эффективно действовать вдали от собственной территории».

Новая сенсация: «Слова Путина заставили WADA одуматься». Президент обратился с антидопинговым призывом... к своим же чиновникам. «В итоге, ошарашенные функционеры международной организации были фактически загнаны в угол». «Мы активно призываем Россию продолжить усилия в интересах чистых спортсменов всего мира», – заявил из угла вконец ошарашенный президент WADA Крейг Риди.

И наконец, самое яркое за последнее время: «На Западе рассказали, как Путин мастерски «опустил» США с помощью Трампа». «На Западе» – это заштатный on-line magazine «The Globalist». «Рассказали»: «бывший французский дипломат», ныне «популярный аналитик», хотя и мало кому известный. Но самое ценное – изложение позиции, которую с таким сочувствием представляет гордый заголовок. Выясняется, что Россия «в какой-то момент отказалась от идеи построить жизнь «не хуже чем на Западе»». «Отказавшись от идеи поднять с колен Россию, Москва решила «опустить» до своего уровня другие страны, например, США. Итак, буквально за пару недель новоизбранный президент США сумел взбесить весь мир [...] Трамп – грубиян и дилетант, считает эксперт, а вся его политика – это «стратегия среднего пальца». А виноват во всем [...] российский президент Путин».

«У Путина «нет репутации шахматиста в политике», уверен аналитик, однако пока что русский президент «делает все ходы правильно!». Ведь удалось же ему «так мастерски опустить США, «подсунув» американцам Дональда Трампа? При этом экс-дипломат, очевидно, никогда не слышал о фирменных российских «многоходовочках» и сложнейших политических схемах, отслеженных политологами».

Автор этой заметки с горделивой благосклонностью излагает идеи западного коллеги, хотя и считает его недостаточно восхищенным величием нашей глобальной миссии и тонкостью воплощающей её дипломатии. Кто именно подсунул американцам Трампа, не обсуждается.

Такого рода заголовки не исключение, а норма. «ВКС РФ довели американских летчиков до нервного истощения». «Россия выполняет свою угрозу Америке в Сирии». «В России предложили ударить по Европе водой в ответ на продление санкций». «Соединенные Штаты на пороге краха: предсмертные «завещания» пророков». «Вассерман: Покончить с Западом можно без единого выстрела». «Советник президента США: Не заставляйте Путина и Си сжигать Америку!». «Новая победа Путина привела в бешенство западных политиков». «Блестящий ответ Путина заставил Запад одуматься». Последний, самый блестящий заголовок открывает... черную рамку с надписью: «Такой темы не обнаружено».Во всех этих сюжетах явно отслеживается унижающая агрессия как повод для самолюбования. Полная кунсткамера образов собственной грандиозности и всемогущества. Если отслеживать в сети провластные агрегаторы новостей, большинство политических текстов, разбавленных бытовыми советами и стыдливой эротикой, озаглавлены под одну гребёнку. «Враг должен быть опущен, победа уже за нами!». Хрестоматийный набор типовых симптомов комплекса неполноценности, инвестированного в манию глобального величия. Но это уже отдельная тема.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 июня 2017 > № 2227149 Александр Рубцов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 13 июня 2017 > № 2207817 Александр Рубцов

Политический нарциссизм в России. Занавесить зеркало

Александр Рубцов

философ

О блокировке рефлексии в манипуляциях историей. Легенда о 28 панфиловцах и «третий фронт» битвы за Великую Отечественную

Возможность осознать свою ошибку является привилегией мысли как сознательного процесса.

С. Л. Рубинштейн

Глупцы и эгоисты верны себе, поскольку их защищает самодовольство и неспособность к самокритике.

Рафаэль Сабатини

Предыдущие статьи данного цикла были посвящены нарциссическому переживанию времени, прежде всего прошлого. Величественное движение истории — идеальный фон самолюбования ушибленных синдромом грандиозности и всемогущественности. Силу держав и славу героев нарцисс, как вампир, отсасывает из титанической ретроспективы. Одновременно это и самоутверждение ничтожеств во власти над беззащитным преданием, которое они «хранят» от посягательств до полной дискредитации легенды.

Идеальный предмет нарциссического присвоения — война с её героикой и трагизмом. Недавно открытый «третий фронт» великой битвы за Отечественную и её мифы уже представлен целым корпусом текстов с характерными симптомами блокировки рефлексии: субъект просто «перестаёт себя редактировать». Особенно заметно, когда авторские версии сочинений публикуют нетронутыми — из уважения к чину или ехидства. Рядовая графомания имеет свойство перерождаться в анозогнозию — в неспособность видеть собственные срывы на грани изменения личности.

Перехват правды

В прошлой статье уже упоминался проект «пантеона», представленный в «Известиях» Владимиром Мединским. Идея экземплифицирована опытом «улучшения» легенд — фактами и домыслами. Поскольку «Гастелло летал не на истребителе, а на бомбардировщике, на борту было как минимум три человека, соответственно решение идти на таран было общим. Все трое были коммунистами и пожертвовать своей жизнью во имя победы решили вместе. То есть у поступка героев появляется совершенно другой привкус».

Из статьи Кривицкого о 28 панфиловцах здесь заимствован сам приём: сочиняет, как очевидец. Имитация живой хроники обнаруживает те же ляпы: там герой идёт на немецкий пулемёт «скрестив руки на груди», — здесь решение «погибнуть во имя» обсуждается коммунистами в горящем самолёте. Но если в имитации Кривицким взгляда «из соседнего окопа» есть хотя бы намёк на реализм, то имитация авторского репортажа из самолёта, идущего на «огненный таран», выглядит просто нелепо.

Далее намечается характерное раздвоение если не личности, то установки. Сначала утверждается, что те, кто «пытается «под лупой» разыскать какие-то неточности, например, сколько точно было панфиловцев 28 или 38, в действительности не сильно отличаются от того полицая, который сдал Космодемьянскую фашистам». Но тут же автор идеи сам пытается «под лупой» разыскать какие-то неточности, например, сколько точно было членов героического экипажа в падающем самолёте. Пугает резкий конфликт с начальной установкой: «Такова легенда. Было их 28, 30, 38, даже, может быть, 48, мы не знаем... И это не имеет смысла узнавать». «...Даже, если бы эта история была выдумана от начала и до конца, даже, если бы не было Панфилова, даже, если бы не было ничего – это святая легенда, к которой просто нельзя прикасаться».

Вопрос о границе между ошибкой и девиацией весьма деликатен: дело в остроте и повторяемости подобных казусов. Но гораздо важнее личностных оценок диагностика бессубъектных структур сознания, когда сама система в отрыве от реальности начинает вести себя как пациент с деструктивными отклонениями. В связи с проблемой критичности это нередко воспроизводит характерный для дебила феномен Де-Греефе: повышенная самооценка с задержкой развития и провалами критического отношения к себе вблизи «барьера адекватности». Так, при чтении статьи «Особенности эмоционально–волевой сферы у подростков с умственной отсталостью», иногда кажется, что это написано не про маленьких детей, а про большую политику.

Пропаганда как институциональный нарцисс

Версия «Красной звезды», работая во время войны на духоподъемную мобилизацию, неизбежно отодвигала подвиг остальных, и в мирное время нет никакого идейного и морального смысла это скрывать. В отличие от застрявшего в окопе пропагандиста, для историка кощунственно само это профессиональное подмигивание: «Конечно, любой пропагандист знает, насколько выигрышны в этом деле цифры и яркие образы». «Выигрышные цифры» в деле о «святом» так же уместны, как «совершенно другой привкус» у подвига. Дурной стиль скрывает дефективный этос.

Над яркими, устоявшимися образами самопровозглашенные идеологи войны работают широким фронтом. «В народной памяти закрепилось лишь два имени бойцов, водружавших Знамя Победы над Рейхстагом, — Михаил Егоров и Мелитон Кантария. Но ведь был еще и третий — лейтенант Алексей Берест, командир этих бойцов». С точки зрения знака находка сомнительная: любому пропагандисту ясно, что краткое, как дуплет, «Егоров и Кантария» звучит рубленным символом и уже давно кристаллизовалось в «имени собственном» популярного факта. Продвижение новой версии каждый раз будет требовать длинных дополнительных пояснений: почему лейтенант Берест до сих пор был в забвении, руководил ли он установкой знамени лично как старший по званию, держался ли за древко или просто присутствовал рядом? От этих подробностей решающим образом зависит масштаб восстановления исторической правды и справедливости, не говоря об осмысленности модернизации легенды.

Налёт профессионального нарциссизма – известный, генетический недуг пропаганды. «Хочу пояснить для наших юных читателей, которые не знакомы с особенностями репортёрской профессии, некоторые очевидные факты. Осенью-зимой 41-го советским фронтовым корреспондентам приходилось работать не в модных опен-спейсах с чашечкой капучино и интернетом, а в гуще кровавого месива...». Можно простить мастеру слова ещё и «гущу месива», но информацию корреспондент Коротеев добывал все же не на линии огня: «Примерно 23-24 ноября 1941г. я вместе с военным корреспондентом газеты «Комсомольская Правда» ЧЕРНЫШЕВЫМ был в штабе 16 армии... При выходе из штаба мы встретили комиссара 8-ой панфиловской дивизии ЕГОРОВА, который [...] сообщил, что наши люди геройски дерутся на всех участках. В частности, ЕГОРОВ привел пример геройского боя одной роты с немецкими танками [...] ЕГОРОВ сам не был участником боя, а рассказывал со слов комиссара полка, который также не участвовал в бою с немецкими танками...».

Из этого свидетельства понятно, почему о великом подвиге тут же не написала ещё и «Комсомолка». Главный автор легенды, литературный секретарь «Красной звезды» Кривицкий, и вовсе сочинял свои записи «очевидца» в московском тылу и на пайке, что в то время стоило больше любых опен-спейсов и капучино.

Контрнаступление контрпропаганды

Раздвоение подхода вызвано попыткой перехвата темы: корректируя героические эпизоды, Мединский невольно становится в позу ученика и последователя Мироненко. В этике античного эпоса это назвали бы «нравопеременой», но психоаналитик увидит здесь скорее «присвоение чужой самости», завистливое в духе «Кляйнианского подхода» Герберта Розенфельда. В той же публикации находим ещё и новую апологию князя Скопина-Шуйского и воеводы Шеина, оттеснённых Мининым и Пожарским, подобно лейтенанту Бересту в апологии Егорова и Кантарии. Поскольку для науки и школы это не открытие, остаётся ждать пластически зримого пополнения пантеона: памятник перед Василием Блаженным с четырьмя фигурами стал бы идейно весомее и богаче силуэтом.

Переписывание истории захватывает и у саму деревню Дубосеково: «Скажу так: в том конкретном бою Добробабин (до этого «свидетельства» считавшийся предателем – АР) тоже воевал как герой». Тот же метод (будто пишущий был рядом и сам видел), но с важным отличием. Кривицкий не скрывает приём, а с ним и условность эпического повествования: «Уже четырнадцать танков недвижно застыли на поле боя. Уже убит сержант Добробабин, убит боец Шемякин... Воспаленными глазами Клочков посмотрел на товарищей...». У Мединского же – безусловное утверждение, хотя и с использованием мусорного штампа: «Скажу так». Типичная прокладка, бессознательное алиби неуверенности или вранья, подобное неприлично расхожим «будем говорить», «назовем это так» и пр. Эпидемия этих непроизвольных, автоматических оговорок в речи политиков и функционеров свидетельствует о правдивости режима в целом.

Уклонение от прямой речи в этом дискурсе становится системой: «А ради т.н. «исторической правды» продлим историю дальше — потом он сбежал от немцев, снова вступил в ряды Красной армии, был награжден...». Ещё одно «скажу так». Если это истинная правда, то почему надо считать её «так называемой» и брать это слово в кавычки?

Ради исторической правды: согласно расследованию, Добробабин из немецкого плена «бежал или бы отпущен как украинец». «Материалами следствия установлено, что, будучи на фронте, ДОБРОБАБИН добровольно сдался в плен немцам и весной 1942 года поступил к ним на службу. Служил начальником полиции временно оккупированного немцами с. Перекоп [...] В марте 1943 года, при освобождении этого района от немцев, ДОБРОБАБИН, как изменник, был арестован советскими органами, но из-под стражи бежал, вновь перешел к немцам и опять устроился на работу в немецкой полиции, продолжая активную предательскую деятельность, аресты советских граждан и непосредственное осуществление принудительной отправки молодежи на каторжные работы в Германию».

После таких свидетельств защитникам мифа приходится дискредитировать сам документ – легко и мимоходом. «Эти документы, при всей их предвзятости...». Заодно это и обвинение оппонентам: «С чего бы это — в данном конкретном случае — наши ниспровергатели всего советского вдруг безоговорочно верят версии «сталинской прокуратуры»? 20 лет она, по их мнению, только и делала, что осуждала невинных, а тут — в «деле панфиловцев» — резко проявила чудеса объективности?». Сам Мединский видит резкие «чудеса объективности» в комментариях Жданова и академика Куманева.

Критика источников и базисное доверие

Отсутствие рефлексии в злокачественных формах разрушает жизнь: нарцисс отважен и всесилен лишь в созданной его воображением фантомной реальности.

Типичная для нарцисса «сицилианская защита» (нападением) призывает в союзники документы, окончательно разрушающие её же собственные позиции. На ресурсе «Красная звезда» читаем: «Только вот никому из читателей авторы статей, в той или иной степени отрицающие подвиг 28 панфиловцев, не показали вывода прокуратуры и даже не привели ни одной дословной выдержки из материала дела. Это говорит о том, что с материалами прокуратуры они не ознакомились, а полностью доверились комментариям С. Мироненко». Только в нарциссическом трансе можно самому взывать к цитированию источника, в котором дословно сказано следующее: «Материалами произведенной проверки, а также личными об'яснениями Коротеева, Кривицкого и редактора «Красной звезды» Ортенберга установлено, что подвиг 28 гвардейцев-панфиловцев, освещенный в печати, является вымыслом корреспондента Коротеева, Ортенберга и в особенности Кривицкого». Из той же справки: «Бывший командир 1075 стрелкового полка КАПРОВ Илья Васильевич [...] показал: «...Никакого боя 28 панфиловцев с немецкими танками у разъезда Дубосеково 15 ноября 1941 не было — это сплошной вымысел. В этот день у разъезда Дубосеково, в составе 2-го батальона с немецкими танками дралась 4-я рота и действительно дралась геройски. Из роты погибло свыше 100 человек, а не 28, как об этом писали в газетах. Никто из корреспондентов ко мне не обращался в этот период; я никому никогда не говорил о бое 28 панфиловцев, да и не мог говорить, т.к. такого боя не было. Никакого политдонесения по этому поводу я не писал. Я не знаю, на основании каких материалов писали в газетах, в частности, в «Красной Звезде» о бое 28 гвардейцев из дивизии им.Панфилова. В конце декабря 1941 г., когда дивизия была отведена на формирование, ко мне в полк приехал корреспондент «Красной Звезды» Кривицкий вместе с представителями политотдела ГОЛУШКО и ЕГОРОВЫМ. Тут я впервые услыхал о 28 гвардейцах-панфиловцах. В разговоре со мной КРИВИЦКИЙ заявил, что нужно, чтобы было 28 гвардейцев-панфиловцев, которые вели бой с немецкими танками. Я ему заявил, что с немецкими танками дрался весь полк и в особенности 4-я рота 2-го батальона, но о бое 28 гвардейцев мне ничего не известно...».

Позднее сам Кривицкий уверял, что признался в вымысле под угрозой репрессиий. Но остаётся непонятным, почему о таком же давлении особистов не сообщили и все прочие опрошенные, начиная с комполка и заканчивая жителями деревни, нашедшими и похоронившими лишь 6 убитых.

В экспертных оценках такого рода материалов важно также интуитивное доверие к тексту, вызываемое его качеством, в том числе литературным. Или недоверие. Из статьи Кривицкого: «Прямо под дуло вражеского пулемета идет, скрестив на груди руки, Кужебергенов и падает замертво». Н.Тихонов в «Слове о 28 гвардейцах» пишет: «Стоит на страже под Москвою / Кужебергенов Даниил, / Клянусь своею головою, / Сражаться до последних сил!..». Позднее выяснилось, что и этот человек жив, в бою не участвовал; чтобы заткнуть брешь в строю вместо него пытались наградить однофамильца Аскара.... По качеству текста и образа эти фрагменты – готовый материал для исследований Б. В. Зейгарник, считавшей критичность фактором личностной сохранности. Она специально анализировала ситуации, в которых «небрежность, беззаботность, безответственность» являются следствием глубоких личностных изменений.

Топорная апология мифов подрывает сами основы легенды. Разрушительные конфликты с реальностью, с собственными установками, целями и мотивациями вынуждают подозревать переход нарциссического комплекса в деструктивную фазу. Раскручивая скандал с собственными грандиозными персонами в центре, защитники «святого» и «неприкосновенного» добиваются прямо противоположного: лавинообразно расширяется аудитория, с неподдельным интересом, как острейший детектив, читающаяся Справку-доклад от 1948 г. Без Мединского и др. эту публикацию вообще вряд ли бы кто заметил, кроме специалистов.

Зато фильм «28 панфиловцев», снятый в жанре исторической правды, посмотрели сразу два президента – Владимир Путин и Нурсултан Назарбаев. Плечом к плечу, до самого конца.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 13 июня 2017 > № 2207817 Александр Рубцов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 2 июня 2017 > № 2195406 Александр Рубцов

Политический нарциссизм в России. Приватизация прошлого

Александр Рубцов

Руководитель Центра анализа идеологических процессов

Вольности с историей становятся отличительной чертой «нового патриотизмаВольности с историей становятся отличительной чертой «нового патриотизма Картина А. Жирнова

Как надстраивается пантеон над пантеоном и кому можно, а кому нельзя «переписывать историю»

Предыдущие статьи нашего цикла о нарциссизме в политике были посвящены патологиям времени: нарциссическому освоению модусов прошлого, настоящего и будущего. В этой связи особый интерес вызывает формула запрета на «переписывание истории», которая в последнее время все чаще звучит в категорической модальности: «мы не позволим!» При этом разгоряченный собственной грандиозностью и всемогущественностью нарцисс легко вписывает историю в будущее как потенциал болезненно подавленной агрессии: «Можем повторить». Это рубеж, за которым простая глупость переходит в очень непростую патологию, диагностируемую разрывами коммуникации с внешним миром и другими, безумием самооценки, потерей связи с реальностью, способности к элементарной рефлексии. Более того, теперь выясняется, что у нас не просто «могут повторить», но уже реально повторяют саму систему утилизации истории советской пропагандой, нарциссической по самой своей природе.

Новый пантеон в битве за воздух

Если раньше играми с историей занимались ведомые партией академики с достойными навыками имитации научности, то сейчас качество легендирования резко падает. Унтер-офицерские вдовы нового военно-исторического поколения прилюдно себя высекают, сами того не замечая. Включается режим лишенного какой-либо рефлексии самолюбования на фоне чужих подвигов, реальных и нарисованных.

Обычно такие провалы списывают на дефицит ума и грамоты, но сплошь и рядом это уже становится строго атрибутируемым объектом психопатологии. Просто у нас не привыкли к тому, что между «нормальным» миром и клиникой уровня «Белых столбов», «Ганнушкина» и «Кащенко» нет пропасти, но есть (должен быть) вполне обыденный психоанализ. Власть, не читавшая Мишеля Фуко, резко, без континуальных переходов, делит общество на «нормальных» и «ненормальных» — и сама же попадает в эту ловушку. Игры с историей, прежде всего с историей Великой Отечественной войны, — идеальный в этом отношении объект для анализа.

Читающая «Известия» общественность недавно была озадачена очередным выступлением руководителя Российского военно-исторического общества Владимира Мединского, посвящённым новому этапу созданию героического «пантеона». Полное впечатление, что до и без Мединского такого пантеона не было и нет, и что других, более насущных проблем для российского самосознания сейчас не существует. Характерный тип осложнения: искусственно (под себя) ставится грандиозная задача, для решения которой предлагаются примеры откровенно убогие и часто некорректные. Не так важно, из каких публикаций, а главное, из каких контекстов тема «пантеона» здесь заимствована; важнее сама нарциссическая техника созидания героического мифа, основанная на руинировании уже существующей героики. Поскольку героическая история войны уже написана без Мединского, причем с участием таких гениев мысли и слова, как Сталин и Минц, остаётся строить новый пантеон на украшающем достраивании уже построенной красоты.

В данном тексте в частности безапелляционно утверждается, будто в первый же день войны было сбито 300 немецких самолётов. На этот счет есть разные данные. Из материалов Bundesarchiv во Фрайбурге следует, что в первую неделю (!) войны, то есть с 22.06 по 28.06, было уничтожено всего 280 самолётов Люфтваффе. И это не агитка, но по-немецки педантичный армейский отчет. Там же сообщается, что за 22 июня безвозвратные потери немцев (боевые и небоевые, с точной разбивкой по типам) составили 78 самолетов.

В статье про «пантеон» также утверждается, что в этот великий день мы превзошли по ущербу, нанесённому немцам, великую «Битву за Британию». Героический миф созидается из эффектных фрагментов, не всегда достоверных, а главное, разрушающих целое. «Самый трагический день в истории советской авиации» (по оценке Дмитрия Хазанова, ведущего специалиста по истории войны в воздухе) в сознании непосвящённой публики разом оборачивается днём её небывалого триумфа. Героизм конкретных людей, брошенных и подставленных собственным командованием, распространяется на общую героику государства, становится для преступной власти одновременно и алиби, и наградой.

Нарцисс видит только то, что хочет видеть, и в упор не видит того, что мешает восприятию его грандиозного Я. Хуже того, он искренне полагает, что этого не видят, не могут видеть и все остальные. Он всемогущ и в этом историческом селфи — в причащении к великой истории, но и в самооценке всемогущества своего мифосозидания. Мания грандиозности легко игнорирует тот факт, что «битву за Британию» британцы выиграли, тогда как мы свою войну в этот момент катастрофически проиграли. В угоду новому мифу натягивается даже сравнение конкретных потерь: 18 августа 1940 году немцы потеряли «над Британией» 163 человека летного состава, а 15 сентября того же года — 188, тогда как первый день агрессии против СССР стоил жизни 133 членам немецких летных экипажей (Д. Хазанов. 1941. Война в воздухе. Горькие уроки).

А это уже из нашего более чем лояльного к армии и вполне патриотичного источника «Para bellum!», материал с ярким названим «Сломанные крылья Люфтваффе»: «Однако намерения нападавшей стороны одним-двумя мощными ударами разгромить советскую авиацию в приграничных районах [...] не были реализованы в полной мере. В первый день войны советские лётчики выполнили около 6 тысяч боевых вылетов, сбили десятки (! – АР) самолётов противника». В некоторых ссылках на советские «архивные данные» значится цифра «более 200», однако «есть основания считать доклады советских соединений об уничтожении десятков вражеских самолетов недостоверными (якобы одна только 9-я смешанная авиадивизия сбила 85 немецких самолетов)» (там же).

В такого рода приемах, свойственных скорее даже рекламе, чем собственно пропаганде, принято выхватывать удобный фрагмент, вовсе не замечая опровергающего контекста. Для сравнения наши потери: «...По данным немцев, в первый день войны на земле было уничтожено 888, а в воздухе — 223 советских самолётов. Эти данные ненамного отличаются от данных, содержащихся в советских официальных источниках: всего потеряно около 1200 самолётов, из них 800 – на аэродромах». Есть и более скорбные цифры: «Для оценки убыли материальной части советских ВВС сравним наличие самолетов на 22 июня 1941 года и два дня спустя. Оказывается, что на Северо-Западном направлении количество боевых машин сократилось на 973, на Западном направлении — на 1497 и на Юго-Западном — на 1452 единицы. Итого 3922 самолета. Из этого подсчета напрашивается вывод, что за первый военный день потери составили не менее 2000 самолетов» (там же).

Проблема нарцисса не просто в завышенной самооценке и в особой любви к себе, могущей быть вполне конструктивной, но именно в утрате связи с реальностью. Пропаганда и тогда могла мешать делу едва ли не физически. «Соединения дальнебомбардировочной авиации не пострадали от налетов на аэродромы. Распоряжение командования ВВС о приведении частей авиакорпусов в боевую готовность было передано в 6 ч 44 мин. И что же? «На всех аэродромах начались митинги, — записано в официальной хронике АДД. — Летчики, штурманы, техники, младшие авиаспециалисты клялись сражаться с врагом до полного его разгрома, заверяли Родину, партию, народ...». Только около 10 ч. генералом П. Ф. Жигаревым была поставлена задача 3-му авиакорпусу ДД по уничтожению скоплений вражеских войск в районе Сувалок, и лишь в 13 ч 40 мин первые бомбардировщики начали взлет. Таким образом, более семи часов первой половины дня оказались упущены» (Д.Хазанов. Цит. соч.). История повторяется: и сейчас трудную работу с фактами прошлого подменяют якобы идейными выкриками замполитов – нереально пафосным митингом на полях былых сражений, в том числе проигранных.

Созидание героического «пантеона» на сомнительной цифре и вне контекста трагических поражений —классический пример замкнутой на себя нарциссический практики. При этом пропагандистский эскорт власти сильно принижает реальные заслуги тех, на ком нарцисс бесцеремонно паразитирует. Героизм наших лётчиков состоял в том, что тогда им приходилось сражаться на два фронта: против немецких асов с их гигантским опытом и техническим превосходством – и против провалов собственного командования. Нашу молодёжь бросали в бой с налетом 10-20 часов, тогда как 20-летний Хофманн, согласно легенде сбивший более 300 наших самолетов (в разы больше Покрышкина и Кожедуба), имел налёт более пяти тысяч часов, поскольку его матушка была владелицей авиаклуба.

Огромные потери были вызваны задержками информации и приказов, ущербностью обучения, отсутствием связи, маскировки и средств ПВО, катастрофическими ошибками в дислокации, в оперативном и тактическом руководстве. «Весьма существенным фактором, повлиявшим на резкое снижение боеспособности ВВС, явилась потеря управления на большинстве направлений в звене ВВС округа (армии) — авиационные соединения, части. Особенно плохо обстояло дело на Западном фронте, где штаб ВВС фронта в течение первых трех (!) дней войны фактически бездействовал». «Начавшаяся война показала, что советское руководство, в том числе командование ВВС Красной Армии, не способно управлять войсками в экстренных ситуациях. Изучая приказы первого дня, приходится признать, что они в большинстве отдавались без учета реальной обстановки или явно запаздывали». (Д. Хазанов. 1941. ««Сталинские соколы» против Люфтваффе»).

Создаётся полное впечатление, что новый пантеон собираются строить не только на фактуре, но также на идеологии и констатациях книги И.Минца «Великая Отечественная война Советского Союза». Данное сочинение во многом воспроизводит книгу «И.В. Сталин о Великой Отечественной войне Советского Союза», а в последней главе — речь И.В. Сталина 9 февраля 1946 года С поистине большевистской прямотой там сказано: «Уже в первые дни войны были разбиты лучшие германские дивизии и части авиации».

Хлестаковщина, в том числе в истории и даже в пропаганде, может давать короткий и сильный эффект в перевозбужденных, испуганных сообществах, но в итоге всегда заканчивается «немой сценой».

Идеологический регулятор как historical authorities

Вольности с историей становятся отличительной чертой «нового патриотизма». Повышенную конфликтность приобретают ситуации, в которых такие заявления не в ладах с предметом на уровне школы и здравого смысла. Открывая памятник Ивану Грозному, орловский губернатор заявил: «Историю надо помнить и не позволять ее никому переписывать». Перед этим он смело процитировал самого царя («Я виновен в смерти своего сына, потому что вовремя не отдал его лекарям»), пояснив, что беда случилась, «когда они ехали в дороге и он заболел. Они ехали из Москвы в Петербург…». Эта реновация на территории прошлого без его согласия противоречит «конституции» элементарного знания, согласно которой история обратной силы не имеет (во времена Грозного не было не только Петербурга, но даже Ленинграда и «Сапсана»). Тем не менее, в свободной России начала XXI века появляется монумент в честь одиозной и психически неуравновешенной личности с катастрофическим финалом правления, благоразумно удалявшейся из пантеона царствований на протяжении всей истории Империи и династии. Получается, что региональный администратор, сомнительной остепенённости историк, активный мотоциклист и ещё группа лиц примерно того же качества непринужденно ставят на место плеяду императоров и историков-классиков, меняя изложения и оценки в угоду коряво понятой конъюнктуре.

В формуле «мы никому не позволим переписывать историю» интересно все: и понимание «истории», и неясность в том, что значит «переписывать», и, конечно же, это величественное «Мы». Звучит помпезно, как «Мы Николаи Вторые».

По ситуации история здесь понимается либо как то, что написано, либо как то, что было («на самом деле»). И то, и другое, и написанное и бывшее, переписывать нельзя. Реальный же смысл здесь таков: то, «что было на самом деле», и есть то, что написано, — но не где угодно и кем угодно, а лицами или инстанциями, уполномоченными в данный момент контролировать производство исторической правды – идеологическим регулятором. Таким образом, история и как реальность прошлого, и как его «правильное» описание приватизируется властью, после чего поступает в распоряжение подразделений идеологии и пропаганды. В соответствующем отделе Гохрана она хранится как «неприкосновенный» запас, который по мере надобности расходуется направо и налево, но прикасаться к которому никому из непосвящённых не позволено. «Это святая легенда, к которой просто нельзя прикасаться» (Владимир Мединский о 28 панфиловцах).

То же со словом «переписывать». Запрещено переписывать (критиковать, оспаривать и даже просто ставить под сомнение) то, что в данный момент записано в официальном историческом каноне, в версиях начальства определённого уровня и даже просто в изделиях пропаганды. Таким образом, переписывать историю, вообще говоря, можно, включая официальный канон, но это компетенция «исторических властей» – если так можно выразиться по аналогии с понятиями financial authorities, customs authorities и т.п. О том, как эта мания административного величия реализуется в реальной работе с историческим материалом — в следующей статье.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 2 июня 2017 > № 2195406 Александр Рубцов


Россия > СМИ, ИТ. Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 13 мая 2017 > № 2174267 Александр Рубцов

Политический нарциссизм в России: победа и агрессия

Александр Рубцов

философ

Линия войны извлекается властями из прошлого в пропагандистских целях, поскольку все мирное и гражданское автоматически строит весьма невыгодные параллели с убогим настоящим

Предыдущий текст из цикла о патологиях самовлюблённости в политике заканчивался переходом к проблеме «нарциссического гнева» и «нарциссической ярости», роли агрессии в психопатологии нарциссизма. Восхищаться собой – личное дело каждого, но самообожание нарцисса окрашено крайне обидчивой, злобной подозрительностью во всем, что касается его обесценивания в глазах других. Результат – ураганная реакция на критику, на дефицит экзальтации и увиливание от восторга.

Острая тема пришлась на пик кампаний, связанных с Днём Победы, и тут теория гнева и ярость жизни попали в резонанс. СМИ и сети уже были заведены на проблеме воинственности и милитаризма во всем, что связано с памятью о войне и с переживанием Победы, включая ритуалы ликования и скорби. Полемика быстро перешла в режим самовозбуждения. В замкнутом контуре ненависти и агрессии ответ на критику «постановок памяти» быстро превзошёл воинственность самих празднеств. Вопрос в том, чем этот конфликт индуцирован, в какой мере он является злокачественным и поддаётся ли терапии.

Комплексы воинственности

Воинственность (или агрессия) имеет множество проявлений, поэтому речь идёт о комплексе, весьма сложном и разнообразном. Нарциссический гнев может быть вызван самоутверждением за счёт других, ударной реакцией на недооценку, ответом на вскрытие и крушение нарциссических иллюзий и пр. Он бывает направлен на других и на себя и реализуется в спектре от затаенной обиды до прямого насилия. Но о «комплексе воинственности» можно говорить и в том смысле, какой в быту связывают с «закомлексованностью». Повышенная агрессивность вообще связана с нарушениями, в том числе с недостаточностью психических защит. Таким образом, «комплекс» в данном случае это одновременно и сборка системы, структура – и конкретное отклонение, например, невроз.

В симптоматике нарциссизма неизменно отмечают холодное безразличие к другим, «естественное» на фоне увлечённости собой. «В эмоциональном плане человек-нарцисс мертв по отношению к окружающему миру» (с). Его не волнуют чужие эмоции и интересы, эмпатия на нуле; доминирует отношение к людям как к материалу, средству и инструменту. Нарцисс всегда видит в других зеркало собственной грандиозности, пластичную массу заведомо триумфального испытания своей всемогущественности.

В этом уже есть «затакт агрессии». В человеческом сообществе в качестве агрессивного знака воспринимается даже не обязательно явный выпад, но уже сама недостаточность проявления хотя бы внешней, ритуальной формы участия. Не случайно обычную вежливость теория отношений рассматривает как средство «предотвращения агрессии». Не соблюсти простейший ритуал приветствия, ответа или благодарности — это уже если не нападение, то вызов – не «ноль», а «фаза», причём резко отрицательная. Нарцисс это делает легко – иногда просто из чрезмерной занятости собой.

Подобной эмпирии в политике достаточно. Причиной сгущающегося вакуума вокруг России являются не только практические действия, которые формально оцениваются другими как акты агрессии. Хуже того, причины радикального отчуждения не сводятся уже и к сигналам устрашения, призванным являть непревзойденную крутизну нашей всесокрушающей обороноспособности. В мире понимают, что этот брутализм стилизован прежде всего для внутреннего пользования – для накачки рейтингов в эстетике «мачизм в сортире». Но в этом нашем евразийском чучхе воспитанный внешний мир нервирует уже сама редукция языка формальной солидарности и приличий. «Пластмассовые» улыбки все же лучше, чем оскал, который то ли не могут скрыть, то ли просто считают адекватным выражением лица в этом глобальном окружении, недостойном наших совершенств.

В итоге незаметно переключается триггер, и в этой атмосфере бестактности, резкости и обычной грубости внешние контрагенты вовсе перестают реагировать на заявления о желании сотрудничать. Такие призывы в любом их оформлении далее воспринимаются как овечья шкура, из-под которой нечто озлобленное блеет про добрые намеренья.

Конечно, не надо переоценивать чистоты сигналов солидарности в мировой дипломатии и недооценивать геополитического эгоизма всех. Но наш нарциссизм все чаще выпадает из более или менее принятого формата взаимоотношений. Президент Молдовы на праздновании Дня Победы в этом году – яркое, хотя и единственное исключение в этой атмосфере ритуальной изоляции.

Это неудивительно. С некоторых пор у нас с упоением повторяют Александра III: «У России есть только два союзника: её армия и флот». Когда метафора из афоризма воспринимается буквально и воспроизводится в realpolitik как цель и результат, это неотвратимо заводит в тупик. С таким «союзом» в современном мире невозможно даже воевать, а потому остается гибнуть, бесславно и совсем не героически. Голая агрессия себя истощает.

Жертвы обиды

Ранее уже не раз подчеркивалась роль обесценивания и отсутствия защит в «младенчестве» постсоветского общества. Этот провал в начальной нарциссической гармонии касался прежде всего внутренних отношений. Но поскольку наша Война и наша Победа в больше степени связаны с внешней политикой, в нарциссическом прочтении этих символов важнее эпизоды внешнего и глобального обесценивания, а также связанные с ними травмы.

В обычном психоанализе нарциссическая ярость рассматривается как реакция на травму, представляющую по мнению нарцисса угрозу его самооценке. (Понятия «нарциссическая травма» и «нарциссический шрам» использовалось Фрейдом ещё в 1920-е годы; термин «нарциссический гнев» был введен Хайнцем Кохутом в 1972 году). Трудно отделаться от впечатления, что эти теории вырабатывались на хрониках новейшей российской внешней политики. Самое простое здесь можно отнести к известному перелому во взаимоотношениях российской политики с Западом. Если вспомнить раннюю стадию этих взаимоотношений начала 2000-х, то она без большой натяжки напомнит конфетно-букетный период, о чем у нас теперь стараются забыть и старательно вытесняют. Говорилось в том числе о перспективах присоединения к НАТО, чего не могли позволить себе Горбачев и Ельцин. Задор общения «на равных» с мировой элитой в начале 2000-х невозможно было скрыть; все это превосходило даже эйфорию президента СССР периода разрядки, воссоединения Германии и пр.

Но затем, в ходе консолидации новой версии режима, «приличное семейство» вдруг обозначило дистанцию, прежде всего из-за неприятия ряда внутриполитических акций и общей тенденции «свертывания свобод», «наступления на права» и силового перераспределения мегаактивов. Можно считать, что мы пережили удар сдержанно и с достоинством, а можно подозревать в этой обиде травму, способную быть источником даже не очень скрытой нарциссической агрессии. Эту травму и соответствующие симптомы трудно спрятать в оформлении внешней политики, во многих деталях и в общем тоне её идейного оснащения, но это же совершенно открыто прет из пропаганды, рассчитанной на массового потребителя, в телевизионных ток-шоу и в специально обученных интернет-ресурсах. Система работает более не на промывание мозгов, а на их переливание. Здесь уже на уровне совершенно отвязанных и крайне агрессивных заголовков строится законченный образ свихнувшегося на своей грандиозности и всемогущественности нарцисса, утверждающего себя исключительно за счёт унижения и прямого оскорбления оппонентов. Весь мир – не более чем материал для сугубо символического самоутверждения этой гордыни.

Помимо обиды обесценивания травма может возникать, когда нарцисс чувствует, что его скрытое истинное Я обнаружено. Такое бывает, когда его постигает очевидная неудача, или его значимость ставится под сомнение. Следствием оказывается стресс, а затем и девиантное поведение, которое, собственно, и квалифицируется как нарциссический гнев или нарциссическая ярость. Реакция возможна в диапазоне от демонстративного равнодушия и легкого раздражения или досады до эпизодов реальной агрессии, вплоть до физических атак и даже убийств. Может сопровождаться расстройством личности и, более того, проявляться в форме кататонического синдрома (возбуждения или ступора), параноидального бреда или эпизодов глухой депрессии.

Принято считать, что нарциссический гнев связан со стремлением нарцисса к полному контролю окружения, включая «необходимость отмщения, исправления несправедливости и нейтрализации вреда любыми средствами» (Хайнц Кохут). Это также попытка избавиться от ощущения пассивной виктимности (роли жертвы) и перехватить активную роль причинением боли другим. Цель – восстановить высокую самооценку, хотя и ложную. Гнев служит для нарцисса средством самозащиты и поддержания ощущения силы и могущества символическим уничтожением всего, что этому ощущению угрожает.

Победные компенсации и схемы заимствования

Государственными деятелями становятся в зрелом возрасте и со сложившейся (казалось бы) психикой. Однако переживая стремительные, тем более неожиданные взлеты, люди политически «заново рождаются», экстерном проходя все положенные фазы становления. Резкие подъемы чреваты «кессонной болезнью» со всеми рисками и деструкциями, вызываемыми нарушением нормальных схем развития и отношений.

Фрейд писал: «Утрата любви и другие неудачи наносят неисправимый ущерб самооценке в виде нарциссического шрама». Этот ущерб отражает «степень презрения, которое пришлось испытать ребёнку». Эта же формула «алгебраически» воспроизводится в раннем политическом становлении, по необходимости совпадающем с регулярной практикой. Поэтому обычные в быту объяснения характеров во власти через унижения детства, отрочества, юности (например, через травмы воспитания или двора) могут отступать на второй план, если не менее глубокие нарциссические шрамы появляются уже в зрелом возрасте, но у пациентов с не вполне зрелой психикой. Такие раны могут возникать, начиная с политического «младенчества» и заканчивая ещё не совсем взрослыми обидами. «Маленький человек в большой политике» всегда подвержен риску унижения (часто субъективно преувеличенного) и воздействию травмы, всегда подлинной в своей субъективной глубине и боли.

Травма рождает нарцисса, будь то лидер, режим или массовидная сборка. Но прибегать к таким объяснениям необходимо, только когда иных толкований недостаточно.

Заметные преувеличения собственной значимости в культе Победы и победоносности как таковой во многом объясняются банальным отсутствием других ресурсов самоутешения в чужом, заимствованном величии. Если есть тяга к мегаломании, но нечем сразить мир из достижений своей гражданской жизни, образы величия заимствуют из истории – и именно из истории военных триумфов. В этом прошлом извлекается линия войны, поскольку все мирное и гражданское автоматически строит весьма невыгодные параллели с убогим настоящим. Например, мы более не можем с прежним звоном гордиться русской и советской наукой, поскольку это создаёт крайне невыгодный фон для всей новейшей политики в этой области, начиная с обрушения РАН и заканчивая построением «экономики незнания» на фундаменте клерикализации.

Однако в нашем случае все более проявляется собственно нарциссическое начало, в котором симптомы самолюбования на фоне торжества и скорби становятся откровенно вызывающими. В показе и изложении мемориальных мероприятий сквозит не столько искреннее соучастие в акциях скорби, сколько любование их удачной формой и массовостью. И это без потерь передаётся зрителю. Зацикленному на себе нарциссу свойственно с холодным утилитаризмом использовать все и всех. Новая «политика памяти» также все чаще ловится на идеологической и пропагандистской утилизации самых, казалось бы, приватных, даже интимных актов мемориального характера. Иногда кажется, что для этой пропаганды и «Бессмертный полк» нужен прежде всего как повод противопоставить его врагам режима, внешним или внутренним. Это схватывается невооруженным взглядом, не говоря об простейшем контент-анализе.

Приходится заново прорабатывать историю Дня Победы. В самом начале её даже не назовёшь историей празднования: изначально праздника в нынешнем его понимании не было. В этом была своя большая (верховная) политика, но и созвучие настроениям фронтовиков, для которых это был день окончания чудовищных бедствий, окрашенных отнюдь не только героикой. Сейчас все это постепенно уходит, и каждая новая годовщина окончания страшной войны в официальных постановках все более походит на празднование победы сборной в каком-нибудь очередном чемпионате. Об этом же напоминают массовые мероприятия и представления, в которых «сделайте нам красиво» дополняется массированным, техничным и в этом смысле циничным «сделайте нам скорбно». Трудно избавиться от ощущения все того же зеркала, в которое с видимым удовольствием смотрится система, приватизировавшая и победу, и триумф, и само горе.

Особенно тяжело, когда в этих постановках в качестве солистов и статистов используют детей. Дети в этих картинах часто напоминают... автомашины, на которые взрослые деловито вяжут георгиевские ленточки. Для одних карапузы в пилотках и гимнастёрках с муляжами автоматов — это прикольно и патриотично, для других это проявление ползучей милитаризации, в том числе реализующей агрессию травмы с установкой на внутренний раскол и гражданское противостояние. Действительно, иногда кажется, что АКМ в руках девочки с бантами всерьёз целит в тебя как в субъекта недостаточно восторженного и лояльного.

В наших условиях это уже не мания преследования.

Россия > СМИ, ИТ. Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 13 мая 2017 > № 2174267 Александр Рубцов


Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > forbes.ru, 27 марта 2017 > № 2117188 Александр Рубцов

Политический нарциссизм в России: уличная психотерапия

Александр Рубцов

философ

В обозримом будущем нам придется наблюдать развитие конфликта между массовым самолюбованием в зеркале великой истории и резко критическим, трезвым отношением к происходящему. Уличная психотерапия иногда остается последним средством работы с расстроенным сознанием

Предыдущая статья цикла о политических нарциссах выявила сильный эффект: болезненное обожание себя и себя-в-других распространяется не только на непомерно раздутую Самость или на другое «важное близкое» из социального пространства – на идеализируемые личности, группы, этносы, общности, институты и пр., но и на восторженное переживание самого времени: великого прошлого, блестящего настоящего и ослепительно светлого будущего. Это тоже переносы, но особого рода; в них даже безнадежно закомплексованные ничтожества ощущают себя героями грандиозной истории, всемогущественной современности и умопомрачительных планов, ведущих к новым победам и свершениям. Чем ненадежнее самооценка и рискованнее честный взгляд на свои мелкие достоинства, тем с большим воодушевлением нарциссически инвестированная личность видит себя победительницей во всех отечественных войнах, соучастницей былых, текущих и грядущих завоеваний страны, «хранительницей ея неизбывной Славы и Веры». Но в большой политике это вопрос меры. События 26 марта показали, что эта эпидемия имеет куда более ограниченный ареал, чем казалось еще вчера.

У всех нас было детство

Это упоение присвоенным чужим великолепием владеет всей полнотой длящегося времени, однако именно прошлое обычно играет здесь доминирующую роль. Особенно это заметно в рецидивах нашей традиции почитания былого. Здесь даже самый мелкотравчатый нарцисс способен на реконструкцию себя в роли последнего оплота отечественной Истории – например, защитника защитников Отечества от архивных крыс и конченых мразей, коим во веки веков гореть в аду в котле с иностранными агентами за покушение на святые мифы в особо извращенной (документарной) форме.

Теории психопатологии и психоанализа склонны видеть истоки нарциссических расстройств в истории детства; при этом конкурируют два подхода: либо взрослеющий нарцисс пытается удержать утрачиваемое детское нарциссическое блаженство – либо же он, наоборот, компенсирует взрослым нарциссизмом детские травмы, связанные с обесцениванием, дефицитом признания и защиты на ранних (доэдиповых) стадиях развития. Понятно, что в реальности возможны оба случая, однако в теории остается полемика о пропорциях и приоритетах: чего больше и что важнее – удержать утраченный рай или же компенсировать пережитый ад?

Ранее мы показали, что становление (политическое детство) постсоветского человека, социума и режима проходило в ситуации крайнего обесценивания и беззащитности – в атмосфере идеологических и политических издевательств, разрушительной критики и самоуничижения (см. статью «Трудное детство»). Так, в частности, прошла почти вся, как выражался выдающийся философ и социолог Борис Грушин, «эпоха Ельцина». Решившись на болезненные операции, власть не озадачилась ни анестезией, ни самотерапией и терапией для общества, в то время как практически все наблюдатели и претенденты буквально рвали режим на части, растравляли раны и сыпали на них соль толстыми пачками. Уже одно это готовило идеальную почву для нарциссических расстройств в психике ненавидимых «элит» и затравленной, опущенной толпы. Что потом и сошлось в резонансе ущемленной гордыни якобы воспрянувшей нации, слившейся в восторге вставания с колен в близких контактах вождя с вершителями судеб мира.

Однако для политической психиатрии, теории идеологии, пропаганды и пр. не менее значимым может быть и нечто прямо противоположное: ни с чем не соразмерная и совершенно беспардонная идеализация прошлого – не этого близкого и травмирующего, но другого – большого, славного и величественного.

Если воспользоваться вышеописанным приемом наблюдения живой фактуры через теоретическую психопатологию и психоанализ, то окажется, что для понимания нашей ситуации в теории уже существуют готовые, отлитые формулы – достаточно точные, хотя и сложноватые для чтения «с листа». Не так давно кто-то проницательный заметил, что режим (в том числе вождь) и масса занимаются у нас взаимной, встречной терапией: работая психотерапевтами друг для друга, они обмениваются симметричной компенсацией комплексов.

В сознание инфантильного обывателя методично внедряют миф о якобы существовавшем тотальном совершенстве бытия в гармонической связи с «родительским» началом власти (патриархальной политикой и историей), которое оказалось нарушено, что, собственно, и вызывает болезненное чувство утраченного рая – объекта архаической идеализации. Таким образом, взрослых людей всеми средствами обработки сознания вынуждают впасть в детство и даже младенчество, а затем внушают искусственно сконструированные «воспоминания» о вековом счастье защищённости под крылом единокровного, заботливого государства. Идеализированное родительское «лоно истории» рядом нехитрых приёмов отождествляется в сознании инфантильного нарцисса с ныне действующим политическим руководством, в котором теперь сосредоточены все нарциссическое блаженство и виртуальная сила. Потенциально разделённый с этим идеализированным объектом отеческой (материнской) власти, политический ребёнок «чувствует себя опустошенным и беспомощным, а потому пытается сохранить с ним неразрывное единство». Отсюда все эти безумные проценты от 84 до 146, вплоть до «не будет Путина, не будет и России» – карикатуры на прощание с отцом народов весной 1953 года под вой стукачей, партийцев, клаксонов и гудков.

Архаическая идеализация как финальная зачистка истории

Нарциссический перенос на прошлое сейчас в России особенно выражен. Система резко идеологизируется, приближаясь к пусть теневой и гибридной, но все же идеократии. Идеология, в свою очередь, не менее стремительно «историзируется». Итак: страна живёт идеологией, а идеология питается историей. Именно история вкупе с героическими мифами, традиционными ценностями, духовными скрепами, культурными кодами и запросами на идентичность становится ядром идеологического (подробнее об этом см. в докладе «Какое прошлое нужно будущему России», подготовленном для Вольного историческим обществом при поддержке Комитета гражданских инициатив).

Как отмечалось выше, в этой схеме нарцисс отрабатывает переживания неполноценности за счёт идеализации былого как своего рода виртуального предка (родительское имаго). В какой-то момент эта идеализация становится навязчивой, агрессивной, беспринципной и вовсе бессовестной. В соединении с концепцией ресентимента, мы и получаем одно из опаснейших явлений из области политических расстройств – «нарциссизм рессентиментальный». Виктимность и нарциссизм связаны. Чем униженнее жертва, особенно в латентный (доэдипов) период нового развития, тем естественнее для неё в дальнейшем агрессивное самолюбование и фантомное самоутверждение за счёт грубого унижения других. Формула проста: я совершенен в той мере, в какой другие порочны и ничтожны. Отсюда Хохляндия, Пиндостан, Гейропа и либерасты... Михаил Задорнов на этом играет самым бесстыдным образом – и неизменно выигрывает в среде вдруг ни с того, ни с сего возгордившихся собой великороссов! Счастье злого, забитого ребёнка, терзающего котёнка.

Если нарциссизм неполноценности ищет и находит выход в идеализации истории, как в идеализации родительского начала в архаических, доэдиповых организациях психики, свойственных ребёнку примерно до полугода, то этот «возрастной ценз» применительно к политике надо воспринимать буквально и со всей серьезностью: именно на таком крайне примитивном и архаическом этапе развития находится психика нашей крайне инфантильной пропаганды и заведённой ею массы. Плюс работа идеологии уровня дошкольного и детского возраста, адаптированная для взрослых и взрослым населением со вкусом употребляемая.

Этот культ прошлого в полуразрушенной, несущейся под откос стране по-своему понятен: приходится гордиться историей, если в таком объёме и качестве больше гордиться нечем. В целом нечем безоговорочно гордиться в настоящем, все же существенно амбивалентном даже для почитателей гения нацлидера, и тем более нечем гордиться в будущем, лишенном хоть какой-то внятной идеи самоизменения и обустройства страны в новом мире.

Нарциссическая обработка истории как условного образца – объекта детской идеализации не допускает тёмных и белых пятен, а тем более критики, не говоря о разоблачениях. Даже для взрослых такая критика не просто оскорбление, а разрушение защиты, не только кощунство в отношении чего-то сверхценного, а обрушение идеального мира самого нарцисса. Отсюда вся мощнейшая энергетика многократно описанных в психиатрии истерических всплесков «нарциссического гнева» и «нарциссической ярости» (о чем специально и подробнее у следующих текстах).

Здесь же важно подчеркнуть, что это нарцисс, вопреки известной театральной модели, любящий не историю в себе, а себя в истории, причём даже не в истории как таковой, а в её безжалостно идеализированном макете. Мы сейчас не обсуждаем циничное использование этих состояний недобросовестными политиками – здесь важно, что реконструировать обратный перенос идеализации на себя можно и в поведении вполне искреннего, честно отклоняющегося от условной нормы нарцисса. Этот нюанс важен как для терапии, так и для прогноза. Здесь любовь к собственному Я сильнее и глубже любви к объекту переноса. Не случайно нарциссизм с переносом на историю так органично сочетается с пошлой графоманией: убогие функционеры вдруг открывают в себе якобы одарённых публицистов и начинают пугать читателей откровенно непрофессиональными, малограмотными, запрещёнными буквализмами (в которых панфиловцы... «доходят до Берлина», «берут Рейхстаг» и пр.).

Отсюда же скрытая перспектива измены и предательства – или подозрительно лёгкого, безболезненного «излечения» режима и его тягловых идеологов от прежней нарциссического зависимости. При заметной перемене ветра дальновидные бойцы нынешнего идеологического фронта тут же перейдут в стан критиков мрачных и особо бесперспективных отечественных традиций и прежде всего тех из них, которые, собственно, и породили сейчас в России рецидив путинизма. Как ни парадоксально, эти «расстройства» в политике даже в тяжёлых фазах нередко лучше лечатся не терапевтической эмпатией, а душем Шарко в версии для вытрезвителей.

Отдельная порода – нарциссически заряженные «патриоты», которым, строго говоря, плевать на Родину, и которые, если завтра в поход, первыми оставят Отечество в опасности. Такие обычно отсиживаются в тыловых спецотделах и подразделениях пропаганды. Поэтому часто не разобрать, что именно защищают борцы с «переписыванием истории»: легендарных солдат или же ушлого корреспондента «Красной звезды» и право его нынешних преемников на вольное легендирование исторической реальности «в интересах России». Когда «борьба с фальсификациями» на деле оборачивается защитой своих, полезных фальсификаций, становится понятным, что дело здесь даже не только в борьбе за контроль над прошлым, но и «защита защиты» – политическая защита защиты психологической, построенной на удержании неприкосновенного запаса грандиозной Самости.

Эта оборона «совершенства» должна быть тотальной и круговой. Любая брешь в ней – сродни тому, что называется «взять в аренду один километр государственной границы». Поэтому восстанавливаются последние пробелы в пантеоне, тем более скандальные, что речь идёт об идеализации не просто отдельных фигур княжеского и царского рода, но всех составляющих объемлющего героического мифа, какие бы зверства и потворствования за такими деятелями ни числились. И наоборот, любая пробоина в этой стене самозащиты, усиленной «панцирем характера», воспринимается как вражеский прорыв, как удар в самое живое и болезненное.

Дополнительные сложности создает здесь усиливающая инверсия: если нечем гордиться, кроме идеализированной истории, то сама идеализация истории заполняет идеологию, пропаганду и сознание, вытесняя реальные проблемы настоящего и будущего. Зацикленный на идеальном «родительском» имаго, нарциссический субъект впадает в ещё больший инфантилизм и в итоге, попросту говоря, «не может без мамы». Это состояние полезно в интересах рейтингов и голосований, но катастрофично с точки зрения реального производства материальных и духовных ценностей, а значит и будущего страны. Ещё один аспект сопряжённой со злокачественным нарциссизмом тяги к смерти.

Но сейчас, в частности в событиях 26 марта, происшедших во многих городах страны, приходится наблюдать двойственный процесс. С одной стороны, мы видим выход первого по-настоящему непоротого поколения, свободного от ряда комплексов, а тем самым и от парализующей привязки к «родительскому имаго» власти. С другой стороны, в ближайшее время у болельщиков, наблюдателей и аналитиков будет возможность выяснить, в какой мере этот застарелый, болезненный нарциссизм власти не даст ей скорректировать курс «под давлением», учитывая неизжитые комплексы и дворовые понты пацанской грандиозности. Приходится оторваться от спасительной истории и вновь разбираться с неприятным настоящим. Ситуация складывается во многом новая, и это достойно отдельного анализа.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > forbes.ru, 27 марта 2017 > № 2117188 Александр Рубцов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 17 октября 2016 > № 1935134 Александр Рубцов

Политический нарциссизм в России: триумф пустоты

Александр Рубцов

руководитель Центра анализа идеологических процессов

Предыдущие статьи о политических нарциссах показали гораздо большую, чем принято думать, распространенность данного явления, плотность и глубину его влияния на политику. Если же наряду с деструктивными и злокачественными учитывать также «нормальные» формы нарциссизма, то он начинает казаться и вовсе вездесущим. Отсюда соблазн объяснять эффектом нарцисса все подряд, включая явления, для понимания которых достаточно обычной целесообразности и технологии. Чтобы не превращать нарциссизм в универсальный, всеобъясняющий принцип, важно отграничивать такого рода диагностику от обычного эгоизма, саморекламы и культа, от идейного фанатизма и одержимости властью, от рядовой непереносимости критики и конкуренции. Для понимания таких различий, важно даже не то, что есть в нарциссизме особенного, а то, чего в нем нет, но отсутствие чего как раз и делает нарцисса явлением отдельным и неповторимым. Отсюда тема пустоты «триумфа» в отклоняющейся политической (и не только) самовлюблённости, в этой мелочной грандиозности и бессильном всемогуществе болезненно гипертрофированного Я. «Фальшивка, потрясающая своим великолепием».

Но сначала подробнее о смысле разграничения.

Ботаник с гитарой (дифференциальная диагностика)

Психология – вообще та отрасль знания, которая с редкой силой влечёт к себе народ из других, часто даже не смежных профессий. Особенно этим грешат дрейфующие в гуманитаристику натуралисты и технари, видящие в психологии удобную пересадку на пути из физиков в лирики: эта наука поначалу и издалека кажется им тоже совсем «точной» и «естественной». Но даже когда психологическими концептами увлекаются люди из родственных дисциплин, включая социально-политическую философию, часто слишком виден пафос мечтательных неофитов: копаться без спроса в потёмках чужой души, извлекая на свет тайные комплексы и мотивы, всегда более романтично и менее уязвимо, чем возиться с рационализацией бессубъектных машин, где все сухо и строго. Да и вообще «психологизация», «психологизм» – явления в истории наук о человеке и обществе совсем не новые, регулярно возникающие и критикуемые, заново преодолеваемые. Энтузиазм понятен, но требует, чтобы его осаживали.

Рефлексия и самокритика здесь тем более уместны, что философия нарциссизма часто сама нарциссична и легко генерирует сверхмощные обобщения, приписывая свойства нарцисса эпохе, цивилизации и культуре, модерну и постсовременности. О «веке нарциссизма» пишет Джерольд М.Пост в книге «Narcissism and Politics. Dreams of Glory»: если убрать из политики деятелей с выраженной симптоматикой, их ряды «угрожающе поредеют». Сама идея изъять категорию нарциссических расстройств личности (NPD) из реестра DSM-V (Diagnostic and Statistical Manual of mental disorders) была мотивирована большой распространенностью «умеренных нарциссов» (в США их доля по ориентировочным оценкам превышает 10% от всего населения). По данным того же автора, число студентов с признаками нарциссической личности,выросло в два раза быстрее за пять лет от 2002 по 2007 год, в сравнении с периодом с 1982 по 2006 год. Говорят о восходе «Generation Me» (Jean M. Twenge), связывая его в том числе с формированием «поколения Facebook» и других социальных медиа – но даже эта тема не слишком далеко увела бы нас от политики и социальности. Нарциссизм в широком смысле утверждается как «новое нормальное».

В политике сложнее. Считается, что эффектом нарцисса с элементами патологии отмечены всякие режимы, склонные к авторитаризму, диктатуре и тирании, особенно садистской. Нарциссизм, как и выраженная шизоидность – характерная черта харизмы и харизматиков. Нарциссичны большие социальные сборки и идеологии – групповые (например, профессиональные или классовые), партийные и государственные, национально-этнические, наконец, расовые. Втягивание в коллективную самовлюбленность – нормальная составляющая всякой вербовки сторонников на идейно-эмоциональной почве.

Однако здесь мы опять натыкаемся на границу, отделяющую естественный и конструктивный нарциссизм от патологии. При этом важно не только количество проявлений, но и «качество наполнения» – само содержание порыва самовлюблённой души.

В мифе о Нарциссе и Эхо симпатичный юноша наказан смертельной влюбленностью не просто в себя, но именно в своё отражение. Зеркало здесь не технический момент, всего лишь позволяющий лицезреть себя (типовой нарцисс Павел Астахов сказал бы здесь: «Ну что, умылся?»). Нарциссизм «субъективно идеалистичен» уже тем, что субъект фиксирован именно на отражении – имидж, эфирная картинка, символический статус, просто впечатление и «впечатление второго порядка» (впечатление от впечатления). Нарциссу в конечном счёте важно не то, как его реально оценивают, а как выглядит это чужое восприятие, как он сам это чужое восприятие воспринимает. Вы можете меня презирать и ненавидеть, но мне важно лишь, чтобы я сам мог убедить себя в вашем восхищении и обожании. С этой точки зрения даже фальсификация выборов лишь отчасти нужна для утверждения подавляющей, «выбивающей» легитимности; не менее важен самообман кривого зеркала, честно переживаемая иллюзия безумной популярности и сумасшедшей поддержки. Даже если нарцисс все понимает про рейтинги и расклады, это ничто в сравнении с наркотическим наслаждением прелестями упаковки с имитацией электорального оргазма.

Дядя Петя, ты дурак?

В фильме «Серёжа» ребёнок по-взрослому реагирует на обманку в конфетной обертке. Массовое сознание легко покупается на такие шутки, более того, оно не хочет и просто боится развернуть обертку, а потому продолжает с умилением на лице послушно сосать фантик. Этим эмоциональным солипсизмом нарцисс как раз и отличается от обычного эгоиста, сколь угодно патологического. Эгоист преследует цели, нарцисс – отношение. Можно даже сказать: эгоист преследует реальные цели, нарцисс – нереальные отношения. Эгоист добивается своего в жизни – нарцисс тоже добивается своего, но в самомнении, тогда как реальная жизнь этим уходом в самолюбование неотвратимо разрушается. Отсюда сопряжённое с нарциссизмом влечение к смерти, о котором упоминалось выше и будет далее, если доживём.

Все это в общем виде. В реальной идеологии и политике формируется особого рода тактика пустышки. Вековая мудрость народа гласит: пустая банка громче гремит. Но есть и обратная связь: грохот опустошает.

Если продолжить описанную ранее «игру в теорию с переходом на личности», легко увидеть, глядя на наши реалии, как, например, реализуются концепты национального, государственного «интереса» в нарциссической идеологии и политике – что здесь ставят во главу угла, а какими жизненными потребностями страны, общества и государства легко жертвуют ради возлюбленного отражения.

То же с «влиянием» и «мощью», когда боевая раскраска и победный клич важнее реальных успехов и самой боеспособности (когда «театр военных действий» в первую очередь именно театр, без кавычек, буквально).

В социальной политике выполнение реальных обязательств также разменивают на подыгрывание гипертрофированному коллективному самомнению – и большинство размен принимает. Фиксация на ценностях величия нации смиряет с обесцениванием национальной валюты, доходов и накоплений, личного достоинства, здоровья и самой жизни.

Те же проблемы с самобытными ценностями, которые поднимают Россию на недосягаемую другим народам высоту, но которые никто не может сформулировать так, чтобы это не выглядело карикатурой на живую мораль и установки населения, тем более элит.

Древняя притча «Вам шашечки или ехать?» — это в том числе о смысловой пустоте: об идеологии без идей, об аксиологии без ценностей и о культурной политике без культуры. А также о психологии самодовольной нищеты. Таксист машину пропил, и остались лишь «шашечки», зато много.

Страна и мир: уважение, интерес, влияние

Один из ключевых штампов новой российской идеологии – «влияние страны в мире». В обычных ситуациях влияние прямо или косвенно конвертируется в национальный (государственный) интерес: влияют не ради самого влияния, но ради чего-то практически значимого. Это не отменяет пассионарности и национальной гордыни, однако всегда остаётся вопрос меры. Чаще пафос и гордыня нужны, чтобы мобилизовать массу на борьбу за интерес. «Патология» зашкаливает там и тогда, где и когда сутью активности становится удовлетворение гордыни, в то время как «реальный» интерес непоправимо страдает.

Слова «патология» и «реальный» здесь не случайно взяты в кавычки. Идеократия, например, ничуть не менее правомерна, чем режимы шкурного интереса и функциональной рациональности – просто в ней другая «норма». И она всегда нарциссична: здесь положено любить Идею в себе, а не себя в Идее (хотя в жизни чаще наоборот). Но есть здесь и асимметрия. В СССР был тактический принцип: формулировка «это вопрос политический» оправдывала любой экономический абсурд и организационную дичь. Но в стратегии предполагалось, что новый строй победит также и в экономике, не говоря о рациональном знании и технологиях. Уже побеждает! Отсюда спутник, Белка, Стрелка и целый питомник космонавтов. Интеллектуально-духовное влияние в мире достигалось не только идеей справедливости, но и практическим оптимизмом, верой, что производительные силы уже завтра польются полным потоком и зальют всех по потребностям.

Смысл нынешней борьбы за «российское влияние» резко редуцирован и сводится в основном к уровню и тону переговоров. Влияние в чистой риторике: как мы с ними разговариваем – и как они позволяют себе разговаривать с нами. Даже не с нами, а с нашим вождем и его уполномоченными, коих всего-то один-два.

Пропаганда внедряет в народ идею с красивой аллитерацией «Обама чмо» – а потом та же самая пропаганда с упоением в бою вещает, как два лидера встретились в кулуарах саммита и беседовали час (!) вместо 20 минут. Доминирующая символика: кто куда и к кому приехал, по чьей инициативе состоялся телефонный разговор. В более общем виде: с кем страна в лице вождя «разговаривает на равных». Проблемы начинаются, когда ради символического и более чем условного «влияния» жертвуют влиянием реальным. И интересами, вполне понятными и считаемыми в терминах прямых потерь и упущенной выгоды.

Страна как распластанный богатырь с булавой, у которого атрофируется органический функционал: экономика, технологии, знание и культура, системы жизнеобеспечения. «Тело без органов» (Делёз и Гваттари в буквальном смысле). Ещё удаётся как-то потрясать доспехами. СССР не только пугал, но и реально влиял на ситуацию в мире, в том числе идеями на экспорт – всей твердостью своей «мягкой силы». Всемогущество нынешней России больше в её собственном воспалённом воображении, а остатки влияния поддерживаются экспортом нефти и страха – больше предложить нечего.

Высшие ценности

Нарцисс «идеален», только пока он идеалистичен, а потому нуждается в особой политической онтологии. Прагматика и расчёт резко спускают на землю, а на земле нарциссы не живут.

Модернизацию, инновации и экономику знания с человеческим капиталом можно замерить и исчислить. В итоге все равно Счетная палата приходит в Сколково. В этом плане у духовности, скреп, идентичности, традиции, морали и совести есть неоспоримое преимущество: они бестелесны и не поддаются калькуляции. Эти ценности ничего не стоят, ибо бесценны, а значит, их можно продавать за так и даже с наваром для себя (политическим и не только). Но это огромная цена для страны, бросающей дела и впрягающейся в одну работу – гордиться собой в прошлом и начальством в настоящем без надежд на будущее, хотя бы мифических.

Все эти новые, неведомые народу слова отдают смысловым вакуумом. У нас проблем с идентичностью больше, чем у других (А.Рубцов. Российская идентичность и вызов модернизации. М., 2009), однако именно мы призваны, как никто, хранить свою идентичность и гордиться ею без объяснений, какая она и что это вообще такое.

Похожие провалы с ценностями. Первое сочинение Минкульта про основы культурной политики помимо странных идей отметилось сплошным негативом. В этой «апофатической культурологии» было все на отрицании: Россия не Европа (не Азия, не Запад, не Восток); традиционные ценности — это когда Ярославна не мастурбирует на шесте за кокс; государственная политика — это когда чиновник сам пресекает «вредное» и отказывает в финансировании «малополезному»

Чуть позже была попытка дать списком сами эти традиционные ценности: «правдивость, законопослушание, любовь к Родине, бескорыстие, неприятие насилия, воровства, клеветы и зависти, семейные ценности, целомудрие, добросердечие и милосердие, верность слову, почитание старших, уважение честного труда». Такие оральные кодексы всегда напоминает рваный набор благочестивых банальностей, не нуждающихся в визировании сверху. Но у нас это не проходит ни как слепок реальной истории, ни как нормативная модель. Тем не менее, объявлено, что именно нынешняя, актуальная Россия, что называется, «во плоти», уже превосходит весь остальной падший мир во главе с Западом по части духовности и морали. Если авторы этого прейскуранта нематериальных ценностей хотели пародировать нарциссизм новой идеологии во всей его вызывающей грандиозности и подавляющем других великолепии, то да, но не более.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 17 октября 2016 > № 1935134 Александр Рубцов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 6 октября 2016 > № 1921602 Александр Рубцов

Политический нарциссизм в России: трудное детство

Александр Рубцов

руководитель Центра анализа идеологических процессов

Из предыдущих статей о нарциссах в быту и политике видно, что данное явление в целом сильно недооценивают. Обычно полагают, что это, во-первых, лишь дефект, во-вторых, не слишком распространенный, и в-третьих, безобидный, если не комичный. В реальности же тихим нарциссом в той или иной мере является едва ли не каждый первый, что очень окрашивает коммуникацию и отношения. Что же касается резко деструктивных и злокачественных форм расстройства, то они могут приводить к фатальным поражениям личности, психики и самой жизни, вплоть до умышленных самоповреждений, влечения к смерти и суицида, причем как в приватной сфере, так и в социально-политической (саморазрушение и гибель режимов). И наконец, не менее, чем собственно заболевание, значимы позитивные свойства умеренного нарцисса: конструктивные (питающие энергетику действительно выдающейся самореализации) и возрастные, связанные с начальными и ранними этапами становления личности. Все эти эффекты тесно взаимосвязаны: нарциссическая неудовлетворенность в младенчестве и детстве приводит к соответствующим расстройствам в юности и в зрелом возрасте, а недостаток конструктивного нарциссизма зрелого лица порождает комплексы неполноценности, питающие нарциссизм уже злокачественный. В патопсихологии политики эти биографические травмы проявляются еще более сложно, иногда скандально, даже трагически. Как говорили когда-то физтеховцы, «чревато боком».

Первичное и вторичное

В изложении Дж. Холмса, автора книги со скромным названием «Нарциссизм», «Фрейдом выделялся первичный нарциссизм, естественная стадия развития, имеющая место в раннем младенчестве [...], и регрессивный вторичный нарциссизм, когда индивид в качестве первичного объекта любви выбирает себя, а не кого-либо еще». Позднее идея первичного нарциссизма как безобъектного и существующего до формирования эго была оспорена, что, впрочем, никак не отменяет важности начального состояния, в котором «младенец наслаждается материнской заботой и нежностью и охвачен блаженным чувством любви и бытия любимым». И наоборот: нарушения такого состояния являются причиной расстройств в дальнейшем, в том числе крайне болезненных и опасных. Все это имеет прямое отношение к социальным и политическим субъектам и объектам, имеющим свойство время от времени переживать «рождение заново», а с ним и все драмы первооткрытия себя, внешнего мира и себя в нем.

В данном случае проще принять концепцию создателя селф-психологии Хайнца Кохута, согласно которой формирование нормального здорового нарциссизма является совершенно отдельным и необходимым процессом, являющимся залогом успеха в жизни. Соответственно, феномен вторичного нарциссизма Кохут рассматривает как следствие нарушения естественного процесса нарциссического созревания. Больные нарциссы часто формируются из тех, кто в нужном возрасте не смог или не имел возможности побыть нарциссом здоровым и счастливым.

В политике нарциссические расстройства могут иметь и другие причины, здесь же мы говорим только об эволюционной драме, вовсе не исчерпывающей проблемы. Тем не менее возрастные, эволюционные аспекты нарциссического развития особенно важны в ситуациях «политической смерти-рождения», когда умирают и вновь появляются на свет режимы, когда перерождаются или сменяются политические поколения (как это было, например, в России на рубеже 1980-х—1990-х годов). Поэтому когда вдруг сталкиваешься с выраженным и запущенным нарциссом в политике (лидером или частью целого поколения), логично думать о том, чего они недополучили или, наоборот, «переели» в более раннем политическом (и не только политическом) возрасте. Речь не столько о конкретных фигурантах (хотя и о них тоже), сколько о нарциссизме коллективном и массовом, поражающем большие группы, фрагменты масс и элит, сами политические системы, даже без особых оговорок уподобляющиеся в этом смысле отдельным индивидам с тяжелыми комплексами и отклонениями.

Эта эволюция не совсем линейна. Только появившись на свет, младенец испытывает тепло и заботу, видит свет обожания в глазах матери и «понимает», что раз на него так смотрят, значит он и в самом деле чудесен. Чуть позже он расширяет себя на мать, превращала ее в селф-объект и «думая»: она чудесна, я рядом с ней, значит я тоже чудесен. В политике, может быть, важно, кто именно играет в таких ситуациях роль «родителей», но куда важнее, что целые поколения и социальные группы могут проходить стадии подобной младенческой эйфории — а могут и не проходить или проходить крайне недостаточно по силе и глубине ощущений и по времени, что потом сублимируется в комплексах и девиациях. При этом совершенно не важно, что мы имеем дело с взрослыми людьми: политическая психология поколения и нового режима может быть в этом смысле вполне младенческой.

В свою очередь, и эти ранние этапы ограничены по времени, хотя и в разной степени для разных субъектов. В дальнейшем развитие самосознания и множественные столкновения с реальностью постепенно умеряют инфантильную «грандиозность», «всемогущество», детский или почти детский эксгибиционизм. Должны умерять. Кохут называет это «оптимальной фрустрацией». При нарушении данного процесса разворачиваются целые комплексы взаимосвязанных нарушений. Избалованный ребенок, не переживший оптимальной фрустрации, сохраняет избыток нарциссизма. По этой же причине ему не хватает реальных навыков, что мешает реализации в жизни и вынуждает чувствовать себя неполноценным. Но излишне фрустрирующий опыт также ведет к сохранению фантазий о всемогуществе. Таким образом, в обоих случаях мы получаем деконструктивного нарцисса, хотя и с разной этиологией и разными оттенками. Нечто подобное почти без особых изменений можно обнаружить в развитии политического сознания и психики.

В обычной патопсихологии все это детально и убедительно описано. Если же следовать методу «игры в теорию», предложенному в самом начале данной серии, то достаточно оглянуться, скажем, на три десятилетия назад, чтобы увидеть в нашей новейшей политической истории примерно те же биографические драмы и их следствия. Но, как утверждалось выше, для поддержания психоаналитического контакта с нарциссом лучше, чтобы он приходил к таким выводам самостоятельно.

Пожилые младенцы

Подобные казусы в политической биографии страны и в самом деле приходят на ум сами, однако здесь есть и принципиальные отличия, которые полезно сначала разобрать в общем виде.

В обычной жизни ребенок появляется на свет один раз, воспринимает этот свет как более или менее к нему расположенный тоже почти однозначно и, наконец, делает все это «с чистого листа» (если, конечно, не увлекаться идеями генетической памяти, якобы контролирующей психику). Иначе с политическим субъектом: пере-рождаясь (рождаясь заново), он умирает в своем прежнем качестве, но лишь в некотором смысле и лишь отчасти. Это как если бы младенец появлялся на свет одновременно и с детской чистотой мировосприятия, но и с грузом памяти и психического развития «своего» нелегкого прошлого. Или как если бы эмбрион развивался уже в утробе под влиянием психических восторгов и травм «прошлой жизни». Можно от души смеяться над разработками в области spiritual science, точно рассчитывающими вклад прошлых жизней в личностные свойства человека (прошлые 1000 жизней — 49%, последние 7 жизней — 49%, настоящая жизнь — 2%). Однако в политическом сознании индивидов и сообществ нечто подобное реально происходит, причем даже не метафорически, а почти буквально. «Рождаясь заново» политически, субъект, сообщество или режим испытывают все психологические потребности начального развития, в том числе нарциссического, однако при этом сохраняют многое, если не все, из предыдущего политического опыта, из связанной с этим опытом психологии и груза переживаний.

Если взять в качестве пациента то политическое, которое возникло в России с началом 1990-х годов, то окажется, что здесь на психологию «почти беззащитного младенца», нуждающегося в любви (в том числе в любви к себе), накладывается психология «ушедшего» зрелого человека, а то и вовсе старца, нагруженного массой застарелых комплексов и расстройств. Необычное явление: уязвимое младенчество с врожденными комплексами недавней геронтологии. Происходившее в российской политике в конце 1980-х — начале 1990-х годов не зря иногда описывали в качестве «агонии, усугубленной неправильными трудовыми схватками» (А. Ксан). В этом плане также показательно само заглавие одной весьма основательной книги: «История России: конец или новое начало?».

В этот же монструозный комплекс включается и нарциссическая биография, срабатывающая «из затакта». Этому политическому младенцу предстоит заново пройти путь освоения себя и мира, а также первичной социализации, но при этом он формируется одновременно и с чистого листа, и заново воспроизводя и перерабатывая все страдания нарциссизма и ресентимента советского периода, имперского прошлого и т. д. Младенец требует и чистого самоопределения в любви, но и компенсации уязвленной гордыни все еще живущего в нем старца.

Сожительство нарциссов

Политика, с которой мы идентифицируем 1990-е годы, легко проецируется на биографию «новорожденного» постсоветского социума. Потом все резко разделилось, но на начальном этапе там был момент сильной консолидации общества, позволяющий в первом приближении говорить о политическом целом, которое и оказалось в состоянии политического младенчества и начальной самоидентификации.

Проблемы с обретением идентичности — разговор особый. Если уподобить эту задачу заполнению обычной анкеты — «объективки», то окажется, что наше общество (страна) как тогда, так и до сих пор не может нормально заполнить большинства таких граф, начиная с самых банальных: имя, место и время рождения, родители (отцы-основатели) и т. д., включая поощрения и взыскания, награды и судимости, не говоря об основных фактах автобиографии (см.: А. Рубцов. Российская идентичность и вызов модернизации. М., 2009). Уже одно это — достаточный повод для фрустраций, на почве которых и возникают компенсаторные нарциссические отклонения.

Однако в данном случае можно с уверенностью констатировать также вопиющий «дефицит любви», не говоря об элементарном уважении и признании. В одном из детективных сериалов несчастную героиню, и без того слегка тронутую актерской профессией, злодеи окончательно сводили с ума звонками с навязчиво повторяемой фразой: «Тебя никто не любит». С российским обществом 1990-х было нечто подобное. Если вспомнить типовые сюжеты, дискурс и тон социально-политической идентификации того времени, то мы обнаружим, во-первых, зубодробительную критику и уничижительную оценку всего происходящего, самой системы и всего социума со стороны оппозиции, а во-вторых — полную неспособность (и нежелание) новой власти и поддерживавшего ее интеллектуального сообщества нормально обращаться с этим «новорожденным» сознанием, понимать его слабую защищенность, естественные «детские» и недетские потребности адаптации. Общий эмоциональный фон того времени воспринимается сейчас как тотальный демотиватор. Говорящие головы (причем не только от оппозиции) будто компенсировали годы и десятилетия униженного молчания, а потому в отношении и нового режима, и всего происходящего «оттягивались в полный рост», соревнуясь в резкости оценок и формулировок. Сейчас полезно вспомнить, что термины «фашизм», «оккупационный режим», «государственный бандитизм» и пр., включая «иностранных наемников», изначально появились в нашей политической лексике применительно не к нынешней Украине, а к режиму Ельцина, причем на ранней стадии, почти сразу. Можно по-разному оценивать восприятие этой ситуации во власти и в политике реформаторов с их условной, почти иносказательной субъектностью, но можно со всеми основаниями предположить, как все это явно и подспудно давило на психику населения.

Отдельная тема: утрата статуса сверхдержавы и унижение страны, вызванное в том числе покровительственной помощью Запада, причем не столько в реальной ее тональности, сколько тем, как эта ситуация подавалась в безответных интерпретациях всех видов оппозиции. Все, что было направлено против Горбачева и Ельцина, рикошетом било по психике обывателей, в том числе и не самых политизированных. Если следовать схемам патопсихологии, подросток с таким детством впоследствии неминуемо должен был стать в той или иной степени нарциссом, скорее всего злокачественным, особенно если сама по себе нарциссическая власть начинает впоследствии нещадно эксплуатировать комплексы массы, связанные с недополученной любовью, родительским вниманием и поощрением, как это происходит с нашей пропагандой последнего времени. В таких ситуациях затравленный гадкий утенок и должен превращаться не в лебедя, а в патологически самодовольное, самовлюбленное, агрессивно-эгоистическое животное.

Важно также, что политическое существо с такой предрасположенностью попадает сейчас в ситуацию встречи еще двух нарциссов: с одной стороны, неизжитой идеологической и политической самовлюбленности советского периода (лидер мирового прогресса, будущее человечества и т. п.) с просто хрестоматийными комплексами грандиозности и всемогущества, а с другой — благоприобретенного зашкаливающего нарциссизма нынешнего правления, технично растравливающего подобные комплексы в себе и в психике растревоженной, перевозбужденной массы.

Здесь обнаруживается немыслимое сочетание практически всех мотивов и видов и нарциссического отклонения, включая деконструктивные и дефицитарные, а также злокачественные, причем идущие от разных источников и от разных времен. Это сложнейший сросток, и он требует отдельного анализа.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 6 октября 2016 > № 1921602 Александр Рубцов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 19 сентября 2016 > № 1898782 Александр Рубцов

Политический нарциссизм в России: краткая история болезни

Александр Рубцов

руководитель Центра анализа идеологических процессов

В предыдущей статье речь шла о трудностях, связанных с автоматическим сопротивлением болезненно самовлюбленных субъектов, будь то личность, группа, социум. В таких ситуациях установление контакта с «пациентом», индивидуальным или коллективным, требует специальных усилий. Необходимо начальное согласие, способное обеспечить прогресс анализа и самоанализа. А это примерно как убедить истероидного патриота в том, что его песнь о Родине взывает к помощи психоаналитика минимум. Роль холодного душа в таких случаях может сыграть впечатляющая, но вытесненная, забытая история расстройства – воспоминание о том, что идея собственного превосходства, грандиозности и всемогущества возникла в столь острой форме стремительно и недавно. В случаях ураганного роста самомнения клиенту иногда удается вспомнить себя другим – гораздо скромнее и самокритичнее. В нашей ситуации для такого опыта есть основания.

Очень быстро измененное сознание

Первый шаг к рефлексии – вышеописанная «игра в теорию» – отвлеченное, абстрактное знакомство с основными симптомами и деструктивными эффектами отклонений. Это не только интересно само по себе, но и полезно всякому думающему человеку в плане понимания себя, оценки собственных манер, коррекции стиля поведения и межличностных отношений. Такой диагностический аппарат в жизни всегда полезен под рукой: он помогает «следить за собой» не только в идиоматическом, но и в прямом смысле слова. Если бы в школе вместо светской этики и не светской мистики преподавали основы динамической психопатологии, люди и общество были бы спокойнее, а страна не так блистала бы неуемной гордыней с комплексами неполноценности и жертвы. Даже простое знание такого рода симптомов ставит фильтры и корректирует оптику обозрения себя любимого. Захватывающее занятие и полезный опыт – смотреть наш телевизор с учебником психиатрии перед глазами.

Дополнительный шанс вовлечь пациента в работу над собой дает совместная с ним фиксация сильных изменений в его сознании и психике (здесь понятие «измененное сознание» работает и в прямом смысле, и в параллели с клиникой, психоделиками, воздействием веществ). Для того чтобы клиент – индивид или коллективный субъект – набрался мужества всерьез заглянуть в себя в поисках «дна», нужен серьезный повод, а не просто приход самоназначенного психоаналитика, которого никто не звал и общение с которым приятного не сулит.

С политическим нарциссом диалог возможен в той мере, в какой пациент в политике не вполне представляет собой личностно нерушимый монолит и при достаточных усилиях может отделиться от увязшего в комплексах, но все еще боготворимого кумира, движения или режима, с которым он себя связывает и отождествляет.

Естественно, мешают инерции и коллективные защиты. В то же время в политике нарцисс не просто обожает себя, но обожает себя в образе лидера, движения, героической страны, особо выдающейся нации или расы. Даже минимальная дистанция позволяет занять несколько более критическую позицию, а затем выделить расстройство, отодвинуть его и исследовать симптомы уже не на себе, а в психической организации «идеала».

Поскольку истовая любовь при смене курса или режима может легко и быстро переходить в не менее страстную ненависть, всегда остается не совсем призрачная надежда сформировать в пациенте хоть какой-то зазор для критической оценки нарциссической связи. Чаще это удается, когда объект обожания оказывается не только трагичен, но и смешон; с нарциссами такое бывает, не минует чаша сия и это величие.

Таким образом, поводом для самоанализа становится резкий перелом в сознании клиента, который он может отследить и не может отрицать. Если человек себя сегодняшнего воспринимает как безупречную норму (обычная для нарцисса ситуация), встряхивающим событием может стать обнаружение, что совсем недавно он как норму воспринимал в себе другое, если не прямо противоположное. Проще говоря, при обвальных изменениях сознания и психики пациент может признать себя здоровым сегодня, только если признает, что был не вполне нормален вчера.

Ещё один великий перелом

В ситуации с нашим режимом такое вытесненное «вчера» – рубеж 2010-2011 годов. Чтобы оценить весь драматизм слома психики, который идеология и сознание власти и общества пережили у нас за последнее время, достаточно вспомнить, с каким коллективным субъектом мы имели дело всего несколько лет назад – до обратной рокировки во власти и разворота публичной идеологии от модернизации к традиции, от прагматизма к скрепам, от интеграции в мир к резкому обособлению себя в нем.

Если уподобить социум личности и признать за ним право на характер, придется согласиться, что в нашем случае это был субъект:

— в целом почти рациональный, способный воспринимать доводы и хоть как-то просчитывать последствия своих действий, ближайшие и отдаленные;

— сравнительно уравновешенный и психически стабильный, не чуждый шизоидности, истероидности и экстатических порывов, но все же не до такой степени, как сейчас;

— в меру самокритичный, способный воспринимать неприятную информацию о положении дел, о своих качествах и ресурсах, более-менее адекватно оценивая собственное тревожное положение, свои качества и перспективы.

Последнее важно, поскольку указывает на вход в нарциссическую патологию.

Всего пять лет назад идеологический контент и дискурс власти были исполнены риторики «проблем» и «задач», суровой самокритики и трудной, хотя и яркой перспективы. Начав с необходимости преодоления технологического отставания, уже давно ставшего критичным, с опасной зависимости от экспорта сырья и импорта товаров и технологий, официальная самооценка на высшем уровне зафиксировала тупиковый характер сырьевой модели и необходимость радикальной смены вектора развития. Также были зафиксированы сложности и фатальный характер такого перехода: балласт «некомпетентной коррумпированной бюрократии» и угроза «самому существованию страны».

Вот один из базовых фрагментов:

«Несмотря на отдельные успехи последних лет [...], нам пока не удалось уйти от инерционного энергосырьевого сценария [...]. И сейчас [...] мы пока лишь фрагментарно занимаемся модернизацией экономики. И это неизбежно ведет к росту зависимости России от импорта товаров и технологий, к закреплению за нами роли сырьевого придатка мировой экономики, а в дальнейшем может повлечь за собой отставание от ведущих экономик мира, вытеснение нашей страны из числа мировых лидеров. Следуя этому сценарию, мы [...] не сможем обеспечить ни безопасность страны, ни ее нормального развития, подвергнем угрозе само ее существование, говорю это без всякого преувеличения» (В. Путин, февраль 2008).

В сентябре 2009 года Д.Медведев в программной статье «Россия, вперёд!» удерживает ту же тональность: «Должны ли мы и дальше тащить в наше будущее примитивную сырьевую экономику, хроническую коррупцию, застарелую привычку полагаться в решении проблем на государство [...]. Двадцать лет бурных преобразований так и не избавили нашу страну от унизительной сырьевой зависимости [...] Отечественный бизнес за малым исключением не изобретает, не создает нужные людям вещи и технологии. Торгует тем, что сделано не им, – сырьем либо импортными товарами». И далее целый набор болезней: «неэффективная экономика», «полусоветская социальная сфера», «неокрепшая демократия», «вековая экономическая отсталость», «вековая коррупция», «патерналистские настроения», «безынициативность, дефицит новых идей, нерешенные вопросы, низкое качество общественной дискуссии, в том числе, и критических выступлений».

В этих жестких, жестоких самооценках семилетней давности пока нет комплекса неполноценности: они даны на фоне недавних выдающихся свершений и демонстрации уверенности в будущем прогрессе. Здесь пока почти нет сочетания агрессии и виктимности, нападения и жертвы. В своих бедах виноваты мы сами, а уверенность в возможности их преодоления не выглядит гипертрофированной и крикливой.

Сейчас все эти сентенции выглядели бы отпетой крамолой в исполнении пятой колонны иностранных агентов. Вместе с тем по уму они и теперь воспринимаются как вполне здравые, тогда как нынешнее всероссийское самомнение выглядит на этом фоне, мягко говоря, не вполне адекватным и уже явно запущенным.

Праздник, который всегда

Здесь важно даже не столько содержание самокритики, сколько сам факт ее наличия и тон самооценки. Если сравнить его с тональностью нынешней официальной риторики и массовых настроений, то коллективный субъект, которого мы потеряли по историческим меркам буквально вчера, окажется образцом адекватности, рацио и вменяемости, способности оценивать себя и ситуацию, не поддаваясь воздействию травм и комплексов, соблазнам «психического убежища». Нарцисс здесь формировался давно, но именно формировался, не господствовал.

Теперь в официальном дискурсе и массовом самомнении следы рефлексии и самокритики стремительно исчезают, зато в изобилии видны признаки неадекватно завышенной самооценки с типичными элементами патологической влюбленности в собственное изображение.

Это проявляется не только в риторике официальных текстов, но и в общей эстетике и эмоциональном настроении искусственно формируемого событийного ряда, которым режим оформляет свой «мгновенный автопортрет». Достаточно просканировать нынешнее телевидение (а именно оно во многом формирует сейчас образ происходящего в стране и мире), чтобы обнаружить ненормальное, нездоровое сгущение всякого рода празднеств – фестивалей и гала-концертов с фейерверками и салютами, спортивных состязаний и парадов, помпезных открытий объектов и презентаций мегапроектов неизменно исторического масштаба, разного рода приемов, награждений и всяких прочих торжеств и увеселений, не говоря уже о нагромождении архитектурно-декоративных излишеств в городе и на дачах. Не страна, а увеселительное заведение в бантах и рюшах.

Проще всего отнести это на счет отвлекающих маневров, смягчающих впечатление от деградации экономики, политики, социальной сферы и культуры, от внешнеполитических провалов, скрываемых под баннером «Мы всех нагнули!». Однако есть в этом и скрытое стремление украсить собственный обожаемый, незабвенный образ всеми возможными красотами и элементами декора. Не случайно во всех этих «праздниках для народа» и «подарках населению» нет самоценности, в них неизменно торчит лик власти, вписывающей себя в картину зашкаливающего, бьющего через край благополучия в качестве главного и единственного источника счастья. В этом есть политтехнологический расчет, но и самоутешение с самоудовлетворением, психология техничного манипулятора, но и самовлюбленного нарцисса. Поскольку все в этой системе власти держится на рейтингах запредельной «легитимности», ей необходимо производить эффекты и вызывать любовь – но ей и безумно нравится всем этим заниматься. И даже если вдруг проблема пиара технически отпадёт, эта власть вряд ли слезет с экранов телевизоров и вряд ли уйдет из декоративно-оптимистической зоны новостных сообщений. Помимо внешней целесообразности в этом мелькании на экранах в атмосфере грандиозности и всемогущества есть и сильнейшая внутренняя потребность самоутверждения и изживания комплексов.

Сейчас сентенции пятилетней давности от этого же официоза (причём от первых лиц) выглядят верхом злопыхательства и очернительства. Но можно поставить и обратный мысленный эксперимент: представить себе, как воспринималось бы нынешнее самолюбование режима из того времени, когда все процветало, а до модернизации экономики и общества дело не доходило, лишь поскольку силы тратились на стерилизацию нефтегазовых доходов. Очень похоже на обратно-пропорциональную зависимость.

Чем лучше и стабильнее положение, тем рациональнее и самокритичнее позиция власти. И наоборот, чем хуже ситуация и мрачнее перспективы, тем громче туш и веселее жить, тем больше потребность режима в культе собственного отражения, в требовании всеобщего обожания или хотя бы внимания.

Можно провалить все, но нельзя выпасть из информационной повестки. Политика, особенно внешняя, вершится, глядя в мониторы с собственным любимым имиджем.

Можно было бы сразу диагностировать все это как сложившийся нарциссизм с эффектами деструктивной организации, однако прежде чем разбирать собственно патологию, необходимо понимать и держать в поле зрения примерные границы нормы, чему и будет посвящён последующий анализ проблемы.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 19 сентября 2016 > № 1898782 Александр Рубцов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 15 июня 2016 > № 1793729 Александр Рубцов

Политические галсы: в чем смысл колебаний в ужесточении и смягчении режима

Александр Рубцов

руководитель Центра анализа идеологических процессов

Если изучать последовательность изменений политического климата, нетрудно обнаружить здесь циклические колебания. Периоды брутальности и непреклонной суровости сменяются отскоками к некоторому подобию терпимости с внешними знаками «хорошего поведения». Такие моменты обычно отмечены серийными сигналами о готовности к снижению уровня агрессии и противостояний вплоть до временной сдачи позиций, символических и не только. Начинаются якобы неожиданные, но явно приуроченные к нужному моменту помилования, обмены пленными, выдворение осужденных, которым только что безоговорочно прочили полную отсидку, отчаянное лоббирование отмены или хотя бы смягчения санкций...

Сдают своих же бойцов, либо прямо сорганизованных, либо заведенных истеричной пропагандой. Политическое руководство через официально говорящие головы вдруг начинает одергивать своих же чиновников за некорректные выступления, еще вчера казавшиеся повторением высокого стиля, включая стиль самый высокий. Приглашения и визиты, намеки на торговлю в вопросах, только что считавшиеся необсуждаемыми, — все это постепенно собирается в более или менее целостную картину, украшенную возвышением знаковых либералов.

Если смотреть на процесс со стороны, создается впечатление, что режим буквально закладывает галсы — как парусник, идущий против ветра. И в этом образе есть глубокий смысл. Такой курс, как говорят на море — бейдевинд, резко отличается от политического поведения в условиях фордевинд — прямого попутного ветра с относительно спокойным и последовательным движением. Здесь же, преодолевая почти фронтальное сопротивление, приходится периодически менять направление и совершать сложные повороты со сменой мгновенного курса, требующие от команды быстроты и слаженности.

В политике такие повороты идеальными не бывают, а чаще и вовсе выглядят как бардак на палубе — слишком сложна система, многочисленна и пестра команда с разным качеством мозгов и скоростью реакции.

Не говоря о состоянии каналов передачи приказов.

Делать что-либо против ветра, в том числе перемещаясь по воде либо в политике, не самая разумная стратегия. Сразу возникает вопрос, в ту ли сторону ты вообще сориентирован и куда этот курс в итоге ведет. Однако и прямой ветер в корму, как ни странно, не является в яхтинге оптимальным с точки зрения движения на скорость. Правильный угол — залог победы. Но все же не задом наперед. Как говорят ихтиологи, рыбка назад не плавает.

На этом фоне обретают прагматический смысл многие предыдущие действия и поступки, кажущиеся диковатыми и даже вредными. Для того чтобы в нужный момент иметь возможность подавать сигналы о смягчении курса и готовности разговаривать, нужен специальный материал — задел. Здесь мало что говорится прямо, а знаковые действия предполагают наличие ресурса смягчения: чтобы в нужный момент нарисовать картину «исправления», необходимо заранее «испортиться», причем так, чтобы потом хватило. Это непросто, особенно если учесть, что детали исправления должны быть прежде всего знаковыми, символическими, затрагивающими реальные расклады по минимуму.

Иногда начинает казаться, что дешевые символические кредиты такого рода близки к исчерпанию. Все кидаются обсуждать пресс-секретаря президента России Дмитрия Пескова в связи с его публичным несогласием с заявлениями представителя Следственного комитета России Владимира Маркина и вице-спикера Госдумы Игоря Лебедева. «Я являюсь пресс-секретарем президента Российской Федерации, и я не могу согласиться с этими заявлениями моих коллег. И в любом случае они не могут никоим образом отражать официальной точки зрения — вот на это я прошу ориентироваться», — сообщил Песков журналистам в ответ на просьбу прокомментировать высказывания Маркина и Лебедева о поведении российских футбольных болельщиков.

Трудно сказать, насколько пресс-секретарь президента уполномочен так комментировать слова вице-спикера, какими бы они ни были, полностью и от себя дезавуируя их в качестве «официальной точки зрения». Все же это не его подчиненный, хотя Дума и не спешит сама осудить подобное заявление. С другой стороны, за внешнюю политику в целом у нас отвечает президент, и в этом смысле реакция понятна.

Но интереснее комментарий по поводу высказывания Маркина. Если вчитаться, там, формально говоря, ничего особенно криминального почти нет. Французы заявили, что со стороны России это были хорошо подготовленные бойцы. Маркин сказал, что по нашим меркам это всего лишь «нормальные мужики», а Европе они кажутся накачанными «спецами», поскольку там привыкли видеть мужчин на гей-парадах. Оставим в стороне качество этого юмора и идеализацию физического состояния российских мужиков на фоне сытых европейцев с их медициной, но, строго говоря, здесь нет даже прямого поощрения действий этих «бойцов» — всего лишь рассуждения о комплекции отряда. Можно долго говорить о том, насколько это сейчас согласуется с ускоренной реакцией со стороны Владимира Путина в связи с расстрелом гей-клуба в Орландо: соболезнования были посланы подчеркнуто оперативно. Можно говорить о том, что в таких делах комплиментарные рассуждения о комплекции реально являются косвенной поддержкой, а воспринимаются при этом как поддержка прямая.

Но с формальной точки зрения здесь явно не хватает статуса и политического криминала, чтобы опровергать на высшем уровне фразу, мимоходом брошенную чиновником далеко не первого ряда.

Скорее, наоборот: повод прилично отреагировать подоспел вовремя — и технично встроился в общий маневр смены галса.

Далее начинают обсуждаться причины этой пока еще только обозначенной «смены ветра». Первое, что многим приходит на ум, — преддверие питерского экономического форума. Скорее всего, подобные мотив и повод присутствуют, но статус события не тянет на такой масштаб расходования запасов символического материала. Вряд ли имело смысл вдруг расстрелять едва ли не все символические патроны ради форума, который в любом случае быстро отшумит, если только не окажется поворотным шарниром в выстраивании внешней, да и внутренней политики.

Если же такое произойдет или хотя бы обозначится, причины подобных маневров придется искать гораздо глубже подготовки регулярных мероприятий любого масштаба и статуса. Бывает, когда плыть прямо против ветра уже невмоготу. Когда кончаются деньги, чего ждать от полупиратской команды? «Пятнадцать человек на сундук мертвеца; пей, и дьявол тебя доведет до конца» – про такое уже давно все написано. Вот и вся «Эспаньола» с родной гаванью.

Далее в игру вступает экономика в ее прогностической ипостаси. Не озонируют атмосферы и упражнения в области стратегического планирования. Вариантов два — и оба не самые комфортные. Либо попытаться накачать подобие рывка — и тут же получить ответную реакцию в виде усугубления кризиса; либо начать работать на системное исправление ситуации, заранее зная, что результат будет отложен и придется терпеть. Но любой стратегический выбор не располагает к сохранению конфронтации, тем более к ее усилению. Воевать сразу на два фронта, внешний и внутренний, — чистое безумие (хотя «всемогущественный нарциссизм» и «влечение к смерти» есть комплексы, в психопатологии тесно связанные).

Как бы там ни было и при любом варианте многое здесь будет зависеть от фактора времени. Идея смягчения хотя бы только внешнеполитической риторики вступает в противоречие с электоральными стратегиями ближайшего времени — с парламентскими, а затем и президентскими выборами. Велик соблазн все отложить до 2018 года. Агрессивная крутизна слишком много значит в этой версии консолидации и политической мобилизации массы, а в итоге — и в поддержке харизматической легитимности. Поворот, хотя бы минимальный, от экзальтации и страстей к подобию рациональности — маневр куда более трудный, чем даже симуляция корректировки курса. Это — как реформы, которые обычно поначалу дают ухудшение ситуации и лишь потом выход в плюс. Это сложно для режима, легитимность которого во многом зависит от рейтингов, причем именно запредельных.

Вместе с тем, если вся эта смягчающая символика не окажется всего лишь конъюнктурным эпизодом, такие симптомы будут означать хоть какое-то понимание необходимости выбора долгоиграющей стратегии, без экономического допинга и политических стероидов, но с разумно терпеливым расчетом.

И наконец, главная проблема — приоритеты в запуске изменений. В экспертной среде гуляют две взаимоисключающие версии возникших проблем, уже близких к коллапсу.

Либо мы в 1990-е вошли в рынок, не обеспечив политической инфраструктуры, либо, наоборот, провели «демократизацию», не подняв предварительно экономику и не создав хороших институтов.

Поскольку сейчас так исторически сложилось, что кризис оказался синхронизирован с внешнеполитическим обострением и им же критически усугублен, есть надежда, что приоритеты реформирования будут выбраны не самым худшим образом.

Но и это лишь голая вероятность. Как пелось в песне одного из старых капустников Института истории искусств в Козицком: «Пусть впереди сплошной туман, мы стали более учеными; ведем в открытый океан корабль с открытыми кингстонами».

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 15 июня 2016 > № 1793729 Александр Рубцов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 26 мая 2016 > № 1768938 Александр Рубцов

Александр Рубцов: «Сейчас мы имеем дело с корпорацией, я бы поостерегся называть это государством»

Как менялось самосознание народа в империи-союзе-федерации, насколько имперский дух является «врожденным» или искусственно созданным и поддерживаемым государством, может ли привести очередной всплеск «державности» в России к новой дезинтеграции страны рассказал член Комитета гражданских инициатив, руководитель Центра философских исследований идеологических процессов, заместитель заведующего Отделом аксиологии и философской антропологии Института философии РАН Александр Рубцов. Модератор лекции Николай Сванидзе.

Николай Сванидзе: Добрый вечер, уважаемые коллеги, дорогие друзья. Комитет гражданских инициатив совместно с Государственным музеем истории ГУЛАГа и при информационной поддержке журнала Forbes предлагает проект под названием «Хроники пикирующей империи». Цель проекта скромная, а именно обогатить и сделать более объемным наше с вами представление об истории нашей страны за последние сто лет.

Сегодня у нас в гостях философ из Института философии Российской академии наук и мой коллега по Комитету гражданских инициатив Александр Вадимович Рубцов. И тема сегодняшнего нашего разговора самосознание великой державы.

Попробуем, насколько это можно, проследить, что думали и думают люди о себе, о начальстве, о власти, о мире в Российской империи, в советской империи и о том, что сейчас.

Александр Вадимович, вы же философский антрополог, да?

Александр Рубцов: В том числе, отчасти да.

Н.С.: Поэтому сегодня мы будем говорить о социопсихологии. И первый вопрос: скажите, действительно ли у нас, у нашей страны, у наших людей, у нас с вами имперское сознание? И в какой мере оно в нас заложено природой, воспитано нашей историей, навязано средствами массовой информации в разные периоды?

А.Р.: Прежде всего, большое спасибо за то, что меня назвали здесь философским антропологом, что отчасти верно. Просто перед этим меня назвали философом. При этом слове, ко мне обращенном, сразу начинаю судорожно оглядываться, про кого это говорят. Потому что я вообще считаю, что у нас академиками становятся пожизненно, а философами становятся посмертно. Поэтому когда человек говорит: «Я – философ», – как-то мне становится немножко не по себе.

Н.С.: Нет, философ как историк. Это род деятельности.

А.Р.: Но для меня это еще и некоторый статус интеллектуальный, до которого надо еще доползти, что проблема. И вторая корректива, которую мне хотелось бы внести. Мне кажется, что было бы не совсем верно говорить только о сознании, о том, что люди думают. Но не менее важно говорить и о том, о чем люди не думают, а вообще надо было бы думать. Говорить о реалиях, о реальных проблемах, потому что если оставаться только в плоскости сознания, то мы особенно далеко не уйдем.

Что касается империи, то здесь сразу возникает вопрос. Пока сидели, обсуждали с организаторами сегодняшнюю тему: «Вы сначала дайте определение, вообще что такое империя». Я вообще к определениям отношусь с большим скепсисом, это дело довольно сложное. Но можно оттолкнуться, наверное, было бы от такого стандартного представления. Что такое империя? Есть метрополия, а у нее есть колонии. Вот и все, вот вам и империя.

Но если мы с таким подходом будем анализировать наши реалии – советские, постсоветские, реалии Российской империи – то не очень много полезной информации получится. Потому что здесь скорее важны будут отклонения от этого стандартного представления.

Прежде всего, если мы посмотрим на то, что собой представляла, скажем, советская империя, а она таковой была совершенно несомненно. Первое, что приходит в голову, была Российская Федерация – это своего рода метрополия, а братские республики – это были своего рода колонии. Отчасти, наверное, такое представление верно, хотя здесь сразу возникает очень много нюансов более чем значимых. В стандартном представлении имеется в виду, что метрополия каким-то образом эксплуатирует колонии, выкачивает из них ресурсы. В этом смысл всей этой имперской деятельности, имперских завоеваний и так далее.

У нас – это уже довольно стандартная точка зрения – взаимоотношения метрополии и, скажем более мягко, окраин строились на несколько ином принципе, и метрополия вкачивала очень большие ресурсы в братские республики. С этой точки зрения если и была империя, то весьма нестандартная.

Кроме того, если посмотреть на глобальную ситуацию, то надо признать, что соцлагерь – это тоже был определенный слой советской империи. Все национально-освободительные движения – коммунистические движения и так далее – это тоже были элементы этой гигантской империи – идеологической, политической, отчасти экономической. Поэтому СССР, конечно, в этом смысле был империей гораздо более всеобъемлющей, чем то, что было заключено в наших границах.

Но даже если отбросить все эти стандартные взаимоотношения метрополии и колоний, то можно будет опереться, скажем, на идею Александра Эткинда о внутренней колонизации. Безотносительно к этой нарезке на ядро и периферию у нас взаимоотношения имперского характера диффузно пронизывают всю страну, весь социум, все общество. И в этом смысле, я думаю, что здесь империя неуничтожима. Если, не дай бог, Российская Федерация сожмется до масштабов Московской области, она все равно будет империей. У нас Кремль, Бульварное кольцо, Садовое кольцо – это тоже в каком-то смысле имперские иерархии.

Поэтому уйти от имперской модели нам будет очень трудно. Тем более, если иметь в виду проблемы сознания, проблемы восприятия всей этой державности, к которой мы так привыкли.

Н.С.: Все-таки я попробую вернуть – не из упрямства, мне это интересно – к вопросу, который я задал. Александр Владимирович, нам присуще имперское сознание или нет?

А.Р.: Думаю, что, конечно, присуще, воспитано всей историей. Историей весьма сложной, в том числе с точки зрения этой имперскости. Я сейчас не помню, но в каком-то историческом труде было написано, что Россия веками вела оборонительные войны и в результате разрослась от Кенигсберга до Аляски. Понимаете, как ни крути, это имперское сознание, конечно, формируется, впитывается в плоть и в кровь. И даже когда империя начинает осыпаться, все равно это имперское сознание остается. Оно остается в виде инерции, с одной стороны. С другой стороны, оно остается в силу того, что государственная идеология и пропаганда активно на это работают. И, в-третьих, мне кажется, может быть, это даже самое важное, что в этой идеологии и пропаганде эксплуатируется компенсаторная функция имперского сознания.

У меня такое впечатление, что чем значимее человек сам по себе как личность, тем меньше ему присуще это имперское надувательство. А чем больше проблем у человека с самореализацией – профессиональной, творческой, чисто житейской, теща его ругает последними словами, жена бьет, дети не слушаются, вот на этой почве, мне кажется, и возникают рецидивы этого имперского сознания. Это позволяет человеку почувствовать себя частью чего-то большого, значимого, почувствовать себя просто человеком.

Н.С.: Я согласен, это реально так. Но у меня возникает вопрос. Даже уже два вопроса. Первый. Скажем, если финна, или норвежца, или швейцарца бьет жена, не уважает теща, сын не слушается, у него какие тогда возникают компенсации? У него с имперским сознанием плохо.

А.Р.: У него есть возможность самореализации в бизнесе, в каком-то деле. У него нет чувства подавленности местной бюрократией, тем, что связано с микрофизикой власти и так далее. Понимаете, когда человека задавили уже окончательно, тем больше он испытывает теплых чувств по отношению к тому, кто его давит.

Причем здесь очень сложные конфигурации. Я вам уже имел счастье рассказывать эту историю. У меня был такой друг – замечательный парень, у него два высших образования, при этом он работает в автосервисе, он диагност. Это такая аристократия – человек работает с компьютерами, с дорогими иномарками, такой по-своему серьезный человек. Почему я об этом вспомнил? Потому что это, пожалуй, единственный человек, который прямо говорит: «Я империалист».

Н.С.: Что он под этим понимает?

А.Р.: Что он под этим понимает, трудно сказать. Но он готов со страшной силой гордиться достижениями, в основном военными достижениями страны. Надо сказать, он через Афганистан прошел, правда, будучи связистом, я надеюсь, никого не убивал. Тем не менее, это тоже сказывается. Человек называет себя империалистом, и он уже растет в собственных глазах только от одного этого самоназвания.

Но при этом – я не случайно сказал – это очень странное сочетание в голове. Потому что когда человеку говорят: «Сейчас кончится вся эта благодать с сырьевой рентой, кончится валюта в стране, и не будет запчастей для иномарок, и ты будешь ржавым ключом крутить гайки на этих ведрах с болтами, которые называются «Жигули» и так далее». Он говорит: «Ну и что, какая проблема? Я на хлеб с маслом всегда заработаю». Подождите, какой ты империалист после этого? Это у человека совершенно спокойно сочетается, он считает себя империалистом, при этом на судьбу империи ему как-то по жизни не очень-то…

Н.С.: На ваш взгляд, как-то коррелирует представление об империи, имперскость с внутренним режимом государства? То есть я вам задал вопрос, вы ответили, какая там компенсаторика у швейцарцев, у финнов. Что на них не давит государство, на них не давит бюрократия, они могут как-то себя реализовать. Из этого можно сделать вывод, что империя не бывает демократической, не бывает успешной, в ней не могут работать эффективно институты. Но ведь это не так, была Британская империя.

А.Р.: Совершенно верно. Тут есть целый ряд сложностей. Но здесь, наверное, надо говорить, извините меня за это слово, о скрепах. О том, что, собственно, является этим связующим звеном империи. С этой точки зрения, скажем, Российская империя самодержавная ведь не только на штыках держалась. Она держалась на очень мощной цивилизующей культурной миссии метрополии, она была центром интеллектуального, культурного цивилизационного притяжения. Этот магнит был достаточно сильным.

Потом что происходит, это уже большой вопрос. Потому что, на мой взгляд, сейчас эта цивилизующая миссия империи, имперского ядра – потому что империя тут все, куда ни глянь – она постепенно просто растворяется. Я не очень могу себе представить, о чем здесь можно было бы говорить. В советское время да, создавали академии национальные, создавали национальный кинематограф. Отчасти, конечно, все это и само создавалось, но, тем не менее, начало, идущее от ядра, было очень сильным и значимым. Как у нас принято говорить, посылали в какую-нибудь республику двух евреев, и они там создавали национальную оперу, которой до этого там никогда не было. Шутки шутками, но это было серьезное движение, которое цементировало, помимо всякого рода насилия.

Кроме того, надо, конечно, понимать, насколько разнородной была советская империя с точки зрения того, что было вокруг метрополии. Это были регионы, которые существовали просто в разных временных режимах, просто в разных веках. Одно дело Прибалтика, другое дело среднеазиатские республики. Мало того, что они существовали в разных временах, они и двигались в истории с разными скоростями. Потому что кто-то мог изменяться, кто-то мог модернизироваться, а кто-то при всем желании мог двигаться только с минимальной скоростью, и к какой-то серьезной модернизации был в принципе не готов.

Тем не менее, это все каким-то образом существовало в единой системе, в разноскоростной хронополитике. Это очень интересный и заслуживающий серьезного анализа тип сборки. Особенно с точки зрения того, что у нас сейчас происходит. Или не происходит.

Н.С.: Вы сказали о том, что даже если сожмется наша страна до Садового кольца, до Московского царства, до Кремля, все равно она останется империей. Обоснуйте, пожалуйста, этот тезис. Я не понимаю этого. Я понимаю, что останется какое-то остаточное, фантомное имперское самосознание, которое со временем исчезнет, естественно.

А.Р.: Насчет того, что оно исчезнет, это бабушка надвое сказала.

Н.С.: А чем оно будет питаться?

А.Р.: Тут настолько мощные инерции, что… Оно будет питаться просто инерцией, просто потому, что это так быстро не искореняется. У сознания очень большие инерции.

Н.С.: У меня был знакомый шведский посол замечательный, который говорил: «Как мы в Швеции любим Петра I». Я говорю: «За что?» – «Как же? Он же нас разбил под Полтавой. И разбил наши имперские иллюзии. И мы после этого лет сто мучились, маялись, комплексовали, страдали. Потом плюнули и зажили нормальной жизнью, уже не считая себя империей. И вот за это мы очень благодарны Петру I». Не будет ли так же. Сто лет – да. Но дальше все-таки кончается.

А.Р.: Вопрос, сто лет – это что? Сто лет, если отсчитывать вперед от нынешнего момента?

Н.С.: Сто лет маялись, сто лет инерции.

А.Р.: С нами тут все очень сложно по сравнению с теми же шведами, швейцарцами и так далее. Понимаете, обычная, уже банальная истина – победитель в результате через некоторое время проигрывает. Страну победили, репарации, вывезли технику, и в результате Советский Союз прозябает на этой вывезенной немецкой технике, а у немцев ничего не осталось, они создают новую технику. И так далее. Это все какие-то стандартные представления. Немцев разбили так, как мало кого вообще в истории разбивали, и сейчас это мотор Европы, одна из крупнейших экономик мира, и не только экономик.

И эта истина, которая, я думаю, здесь понятна любому. Но вы объясните это среднему человеку. Это очень трудно. Понимание таких вещей требует совершенно другого уровня сознания и самосознания. У нас сейчас проблемы с раскрытием каких-то сложных страниц нашей истории. И все равно есть желание куда-то это спрятать, задавить, не говорить о чем-то. Кажется, что это мешает жить, что это мешает самочувствию людей.

Немцы несколько лет назад провели целую операцию идеологическую, они раскрыли зверства Вермахта. У них очень долго считалось, что Гестапо, СС – это да, а вот немецкое офицерство, Вермахт – они были где-то в стороне от всех этих чудовищных зверств. И, действительно, они очень долго это держали в стороне. И не так давно они с этим разобрались, разобрались чудовищно болезненно. Это было очень трудно, но они прошли через это, и слава богу. Теперь у них эта страница истории перевернута, они дальше уже идут в новом качестве.

Но представьте себе у нас такую процедуру. Я думаю, что если она и возможна, то с гораздо большими усилиями и с гораздо болезненной реакцией.

Н.С.: Хорошо. А куда мы денемся, если у нас фактически, материально империи уже нет. Побьемся, помаемся, полюбуемся военными парадами, понаращиваем себе боеголовки. Но потом, в конце концов, захочется кушать, будет ясно, что либо боеголовка, либо масло. И, так или иначе, пусть под угрозой внутренних волнений, пусть потери международного статуса – под очень многочисленными угрозами, в конце концов, мы отдадим себе отчет в том, что мы больше не империя. Вообще империй больше нет, как известно, все рухнули. И мы не империя. И что? И заживем дальше нормально. Да, потребуется много лет. Но все, имеющее начало, имеет конец.

А.Р.: Теоретически да. И, наверное, макроисторически это тоже несомненная истина, спорить с этим совершенно невозможно. Но ведь вопрос, в том числе, и в нелинейности этих процессов. У нас же был период, когда мы несколько спокойней относились к нашей имперскости – и на излете советского периода, и в 90-е годы, и начало 00-х годов. Такого ажиотажа, как сейчас, не было. И в какой-то момент казалось, что какие-то процессы необратимы, в том числе процессы в сознании. И потом вдруг возникает откат. Мы возвращаемся туда, куда, казалось бы, просто уже никогда не сможем вернуться.

Н.С.: В чем причина, на ваш взгляд, этого возврата имперскости?

А.Р.: Если иметь в виду официальную идеологию и пропаганду, то это попытка каким-то образом легитимизировать нынешнюю власть – идеологически, морально-политически, извините за это выражение – в условиях, когда больше ровным счетом ничего не остается. Имперское сознание, конечно же, согревает взаимоотношения рядового гражданина – а правильнее говорить, наверное, подданного – с властью, с элитами, извините за это выражение еще раз, с вождем. Поэтому здесь совершенно понятно, каким образом это нагнетается, ради чего нагнетается, почему. В том числе, и потому что больше ничего не остается. И, в то же время, понятно, почему это вызывает такой отклик в душах и сердцах наших сограждан.

Н.С.: На ваш взгляд, в чем различие между империей российской, царской по-школьному, и империей советской под названием СССР? Ведь фактически после того, как рухнула Российская империя, действительно, как вы говорите, компенсацией стало создание империи новой – Советского Союза. Но чем-то они различались. Чем?

А.Р.: Это несомненно. Потому что во время революции империя просто обрушилась, и она через некоторое время была просто восстановлена советским режимом.

Н.С.: Теми же людьми, которые ее обрушили фактически.

А.Р.: По сути дела, да. Что касается каких-то фундаментальных различий, то я на алгебраическом уровне их не очень вижу. Скажем, идеологическая составляющая очень мощная была и там, и здесь. Просто идеологии были разные. Но то, насколько мощно работал этот идеологический механизм, это несомненно.

Н.С.: Я бы сказал, что после войны, когда идеология значительно изменилась по сравнению с первыми послереволюционными годами, идеология в значительной степени сблизилась – советская и, скажем, николаевская. Очень много было уже сходства.

А.Р.: Конечно. Я бы даже сказал, не только после войны, но и во время войны уже. И во время войны уже – братья, сестры – это все уже началось. И с православием помирились, если можно так сказать.

Н.С.: Антизападничество.

А.Р.: Да, конечно. Всегда имперское сознание и вообще имперский дух, дух державности очень хорошо способствует нагнетанию образа врага и тут же прибавляет все плюсы, которые с этим связаны, для власти. По сути дела, я уже устал эти слова произносить, у нас давно уже развязана холодная гражданская война. И как бы государственная граница перенесена внутрь страны. У нас внутри есть граница, за которой находится то, что называется иностранные агенты, пятая колонна. Это уже не русские люди.

Н.С.: А при проклятом царском режиме? Враг внешний и враг внутренний. Абсолютно то же самое. Интеллигенты, жиды и скубенты, как известно, главные враги отечества.

А.Р.: Да, наверное, это же механизмы универсальные, поэтому я не думаю, что здесь на алгебраическом уровне есть какие-то различия. Можно подставлять разные переменные, а схема всегда одна и та же работает. Но я бы, пока не забыл, хотел вспомнить фразу про то, что все кончается в этом мире, и империи заканчиваются. Нет, империи не заканчиваются, империи просто переходят в новое качество.

Империй в современном мире – или в постсовременном мире, если говорить точнее – полным-полно. Есть империи финансовые, экономические, технологические, научно-исследовательские, информационные, образовательные империи, империи моды, да чего угодно. Просто это такие сложные транснациональные образования, которые существуют поверх национальных границ. Но это тоже империи.

Н.С.: Но это скорее империи как образы. А мы говорим все-таки об империи в традиционном смысле.

А.Р.: Для меня это не образ, для меня это совершенно серьезное явление. Оно тем более серьезно, что надо просто учиться с этим работать. У нас попытка восстановить классический, традиционный, а, по сути дела, архаический образ империи, связана с тем, что мы в эти империи плохо вписываемся или вообще не вписываемся. Мы какое-то время еще при советской власти вписывались. Вписывались с идеологией, например. И элементами этой империи были не только элементы соцлагеря, или какая-нибудь Куба, или национально-освободительное движение, но и вся эта левая молодежь или левая интеллигенция. Это тоже были элементы идеологической империи, и там это работало. Но сейчас с этим проблемы.

Н.С.: Даже радикалы международные, даже террористы были частью этой империи.

А.Р.: Еще как, конечно. Но мне-то кажется, что вот здесь можно было бы поговорить о том, что, собственно, у нас произошло с советской империей, которая буквально на глазах всех здесь присутствующих не то, что обрушилась, но, во всяком случае, сжалась весьма радикально.

Н.С.: Обрушилась. Почему же? Она просто обрушилась. Потом собралась в другом качестве уже совершенно.

А.Р.: Там, где она обрушилась, она и не собралась. И собраться не может. То, что она не полностью обрушилась, это, с моей точки зрения, не совсем верно. Если иметь в виду этот диффузный характер империи, что она такая размазанная. Такое впечатление, что у нас между кабинетом вождя и членами политбюро тоже какие-то такие взаимоотношения как между метрополией и периферией. Так что это сквозная линия, и ее обрушить как раз не очень получается. А, может быть, даже в обозримое время невозможно.

Здесь другое. Здесь есть проблема характера сборки. Империя разваливается, по крайней мере, в той части, в которой она разваливается, она разваливается кусками, от нее отваливаются большие элементы. И потом возникает в рамках такого архаического сознания естественное желание собрать ее также большими кусками, то есть взять и еще один большой кусок вернуть. Давайте сделаем СНГ, а потом давайте Беларусь как-то к этому притянем, а вот у нас Приднестровье. И дальше по списку, все это прекрасно представляют.

Но все дело в том, что когда империя распадается такими большими кусками, назад ее свинтить болтами нельзя. Сейчас империи даже там, где они возникают, они скрепляются не как куски железа болтами, а если кто-нибудь помнит, нам в школе рассказывали, что такое диффузия металлов. Полированные поверхности металлов приставляют друг к другу, и там за счет диффузии атомов – а это совершенно либеральная сборка – это срастается так, что никогда в жизни не разберешь. Это новый тип, это другие империи, они действительно сверхпрочные. Но собрать этот агрегат, который был когда-то весьма механическим, я боюсь, уже невозможно.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 26 мая 2016 > № 1768938 Александр Рубцов

Полная версия — платный доступ ?


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 17 мая 2016 > № 1761117 Александр Рубцов

Разбить зеркало: что означают атаки на журналистику

Александр Рубцов

руководитель Центра анализа идеологических процессов

Взаимоотношения власти и прессы устроены сложно и эмоционально, в чем-то даже романтично. Был замечательный анекдот про диалог блондинки за рулем с зеркалом заднего вида: «Свет мой, зеркальце, скажи... Я ль на свете...» – «Смотри на дорогу, дура!».

Погром в руководстве РБК с последующим исходом части команды воспринят читающей публикой и думающим медиасообществом крайне болезненно. В оценках события использованы все превосходные степени, положительные и отрицательные: а) наилучший ресурс в стране б) убит напрочь. В наиболее ярких публикациях все похоже на маленький конец света. Рефреном стал заголовок одного из популярных текстов последнего времени: «День, когда не стало...». По графику и эффекту напоминает неожиданное столкновение населенной планеты с гигантским ледяным астероидом.

Тризна не закончилась, но уже можно чуть спокойнее обсуждать диагноз, историю болезни и, главное, как жить дальше – тем, кто еще не сбежал с койки и кого не прикончили.

В привычном представлении расклад выглядит классически: журналистика добывает информацию и во всеоружии методов критики источников делает ее достоянием общества; власть в свою очередь либо затыкает этот фонтан истины, либо терпит неудобство, мешающее ей кинуться во все тяжкие и окончательно пасть морально. Колорит картины в целом черно-белый. Свобода слова и движения информации либо есть, либо... И вот тут начинается самое интересное.

Между голым конформизмом и героическим служением истине есть градации. На расстоянии примерно понятно, где проходит главный рубеж между вольными стрелками и любителями зализывать выходные отверстия власти. Но и на передовых рубежах не все однозначно. Журналистика делает свое дело производства и распространения информации, но одновременно и тестирует терпение власти, ее готовность держать удар, не срываясь в политические и административные истерики. Красные флажки есть, но где они, не всегда видно. Иногда они больше похожи на замаскированную растяжку с гранатой. Или это компьютерная игра с уровнями, которые приходится последовательно проходить, теряя запасные жизни, иногда все заканчивается – game over.

Как только прошла информация о погроме в РБК, в сети тут же выложили ссылки на все самые острые, наиболее резонансные расследования пострадавшего ресурса. И все это прочли, даже те, кто раньше особенно не интересовался. Конечно, все это очень сильно, но также видно, что плантации устриц в Геленджике и бизнес президентского зятя — это одновременно и прощупывание минного поля.

Это далеко не все, что уже сейчас может пресса из сенсационных разоблачений, но это гипотетические рубежи возможного на начало 2016 года. Как выясняется, в нашем очень персоналистским режиме уже невозможного.

К сожалению, функции производства информации и такого тестирования политически допустимого в журналистике совмещены, по крайней мере у нас. Журналистика не армия, и война здесь особенная. Здесь не получается, как когда-то было принято, бросать на разминирование полей штрафников, а то и собак. Здесь по минам идет гвардия, причем сама, не по приказу. Героически подрываясь, люди и ресурсы часто теряют возможность делать рутинную фронтовую работу. Но кто-то должен идти в первой линии, на всякий случай приведя в порядок личные дела и прочее.

Власть в этой схеме тоже выглядит не так однозначно. Возможно, это только кажется, что она делает все, что хочет и как хочет, а оставшиеся продыхи свободы слова и движения информации – не более чем следы ее остаточной доброй воли. Точно так же, как передовая журналистика, будь ее воля, не оставила бы камня на камне от репутации зарвавшейся власти, точно так же и власть, будь она абсолютно всесильной или хотя бы совсем глупой, уже давно прихлопнула бы все эти анклавы фронды – относительно оппозиционной антиагитации и контрпропаганды. Но часто и здесь все слишком напоминает встречное тестирование. Проверяется реакция и дается время на привыкание. Переворот в форме постепенного, медленного переворачивания не выглядит переворотом, почти не выглядит.

Подавляя независимую журналистику, власть утрачивает обратную связь с реальностью, контакт с самой жизнью, теряет последнюю защиту от разлития внутри себя яда и придури. Наверху это понимают, поскольку там приходится не только воевать с оппозицией, но и как-то удерживать в рамках собственную орду, часть которой так и норовит пойти вразнос. Кроме того, не самое большое удовольствие быть и слыть начальником концлагеря – хочется остатков приличий для сохранения остатков репутации и минимального самоуважения. И никакая власть, какими бы теплыми ни были ее взаимоотношения со спецслужбами, не может доверяться только этим источниками информации, аналитики, экспертизы и политического креатива – хотя бы в интересах самосохранения. Наконец, всегда лучше иметь возможность зондировать ситуацию на предмет выявления того, что «видно» и что при случае может всплыть в самых неожиданных и неприятных контекстах.

И самое тривиальное: клапаны для «спускание пара». Теоретически все это понимают, в том числе во вменяемых слоях власти, но не всегда представляют это себе предметно. Всегда есть желание заварить последние клапаны в расчете на то, что давление останется слишком слабым, чтобы с ним носиться и ради его стравливания терпеть такие неудобства и так портить картинку, в том числе самоотражение. Особенно важны эти клапаны, если учесть, что при грамотной постановке дела их иногда удается заставить работать и в обратную сторону – пропускать через авторитетные в оппозиционных кругах ресурсы полезную власти информацию и конфигурации мнений. Иногда это совершенно необходимо, а официальные и прикормленные ресурсы с точки зрения реализации таких задач – карта заведомо битая.

Если учитывать все эти сложности закадрового взаимодействия и встречного тестирования, ситуация с зажимом прессы выглядит несколько более сложной, чем в схеме «день, когда не стало...». Не стало чего?

Не стало этой редакции и этого ресурса, более того, возможно даже, не стало всего этого уровня, всего пласта вмешательства журналистских расследований в дела власти, в особенности в ее личные дела. Но с точки зрения стратегии длительных взаимодействий в потенциале всего этого не стало уже давно и в близкой перспективе ситуация необратима. Смена собственников («хозяйствующих субъектов»), перед этим – законодательный запрет иностранным компаниям иметь больше 20% акций в российских медиаресурсах... Все это уже тогда изменило ситуацию качественно. Раньше власть могла в любой момент перехватить «краны второго и третьего порядка» – не те, что непосредственно контролируют производимую и выпускаемую информацию, так тех, кто контролирует выпускающих и, более того, тех, кто, владея активами, может контролировать самих контролирующих. Теперь она это сделала. С этой точки зрения возможность в любой момент прихлопнуть любую редакцию значит намного больше, чем тот факт, что этой возможностью, наконец, воспользовались – решительно и демонстративно.

Кто-то ждал чего-то другого? Люди принимали одиозные законы и выкручивали руки участникам навязанных сделок, одновременно покупателям и продавцам изданий и целых издательских домов – и все это так, для чистого удовольствия, чтобы самим выглядеть хранителями беспрецедентной журналистской свободы?

Все было решено, уже когда была принята на вооружение эта стратегия, направленная на подавление остатков реальной, организационной независимости последних относительно независимых СМИ. Еще раз, это не значит полного исключения относительной и даже весьма значимой самостоятельности работы редакций этих СМИ в нормальном режиме. Но самостоятельность работы редакции в определенных пределах и на определенном отрезке и независимость СМИ в строгом смысле слова – разные вещи, хотя и связанные. Теперь всем показали, что даже хоть сколько-нибудь независимых СМИ в России больше нет. В том числе и тем, кто этого не понял раньше.

Это не означает конца относительно самостоятельной журналистики. Максимализм и ригоризм в оценках перспективы – последнее дело. В этой стране работали, бывало, и не в таких условиях. И если власть хочет, чтобы ей об этом напомнили, она это получит. На одном из семинаров недавно описывали классический сюжет: обычно сдержанная газета вдруг осторожно наехала на местного губернатора по резонансной теме, он ее прихлопнул, тема ушла в интернет и в «сарафанное радио», там обросла еще большей скандальностью, «ЕР» на местных выборах сильно просела, губера сняли... За что боролись? И это – как в капле воды.

Но самое неприятное – это внутренние разборки внутри более или менее оппозиционной прессы на предмет святости или, наоборот, продажности собратьев по несчастью и перу. Этот фронт один, и в нем важны все позиции – и для наступления, и для коллективной обороны. Да, что-то кончилось – а что-то еще только начинается.

Надо понимать, что чем лучше у власти дела с подавлением независимой прессы и политики, с ресурсами промывания мозгов населению и с разжиганием массовой ажитации, тем хуже у нее с удержанием реальной ситуации и ощущением перспективы.

Все это делается, причем с такой силой, не просто так, а «на черный день», и этот день, судя по выстраиванию властью эшелонированной обороны от общества, все ближе и все чернее.

И все же это две качественно разные модели: когда власть дает или не дает жить независимой прессе – или когда независимая пресса дает или не дает жить тем или иным системным или персональным конфигурациям во власти. О сравнительной результативности этих моделей можно судить по тому, куда мы стремительно скатываемся. Политическая фортификация – идеальный симптом масштабов будущего кризиса, социального и политического.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 17 мая 2016 > № 1761117 Александр Рубцов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 23 марта 2016 > № 1697141 Александр Рубцов

'Государство - это Мы': как архивы становятся жертвой политики

Александр Рубцов

руководитель Центра анализа идеологических процессов

Министр культуры Владимир Мединский прокомментировал отставку директора Госархива Сергея Мироненко. На прошлой неделе уход Мироненко обсуждали как важное событие – почти как уход из Сирии. Интересен уже сам этот ажиотаж: все увидели в событии нечто большее, чем рядовое кадровое решение.

Видный историк занимал этот пост с 1992 года, со дня основания учреждения. Это почти казус: безупречная во всех смыслах личность на государственной, политической должности. Тон сообщений сразу был нервный: вот сожрали еще одного достойного человека, из последних. Но чуть позже бывший директор объяснил, что ушел по своей воле. Все выдохнули: он остается научным руководителем архива, на его место приходит верный заместитель – и все остается «как при бабушке». Правда, из интервью Мединского следует, что версия «ушли» не отменяется, министр зачем-то прозрачно на это намекает.

Неожиданная отставка вызвала новую волну в прессе о конфликте, раздутом прошлым летом самим же начальником Минкульта. О разоблачении мифа «28 панфиловцев» все написали по второму кругу. И даже если конфликт зажат организационно, он остается в несовместимости подходов к связи истории и пропаганды. Это конфликт разных философий, разных моральных установок в отношении исторической правды и политического мифа. Но прежде чем обсуждать принципы, надо отсеять «бытовую» подоплеку.

С информацией о мифе Мироненко выступил еще весной 2015 года. Однако скандал разразился только летом, с публикацией документа с однозначным выводом о «художественном вымысле». Будто опомнившись, министр на совещании по архивному делу в приподнятом тоне заявил, что руководитель хранилища документов — «это не писатель, не журналист, не борец с историческим фальсификациями», что он должен делать только то, за что ему платят деньги. И прямая угроза: «Если у кого-то есть желание сменить профессию, мы это поймем».

«Государство — это Мы» – нормальная мания.

Директор Государственного архива России назначается решением правительства. Но в «прачечной» решили тоже «помочить в сортире», забыв, что в персоналистских режимах этот стиль – прерогатива вождя, а не всех желающих. В нашей «вертикали» есть болтуны и хамы, но обычно им хватает ума не красоваться этим перед прессой. В аппаратной этике даже выволочки пишутся в тоне грозной вежливости, без фиоритур. Тем более странно, что отвязанные наезды сливаются в СМИ не от газовиков и строителей, а именно из цитадели культуры.

Чему-то уже можно было научиться на попытке порулить другим видным историком – директором Эрмитажа Михаилом Пиотровским. Теперь нам будут рассказывать, что проблема снята и Мироненко может продолжать свои разоблачения, но уже не как «представитель государства». Значит, дело не в исторической правде, а в административных амбициях? Теперь «позиция государства» будет излагаться из другого места, другим государственным служащим. Судя по всему, самим Мединским. С рассказами о том, что популярный образ не сконструирован «Красной звездой», а списан с анналов. Что военная прокуратура 1948 года нам не указ. Но поскольку факты вещь упрямая, поверят не ему, и «государство» в этой позиции будет выглядеть, мягко говоря, вольным сочинителем.

Бывший директор Государственного архива РФ Сергей Мироненко

На деле интрига сложнее. Мало ли у нас идеологически значимых исторических раскрытий. Но общественное иногда неотделимо от личного. Осенью 2015 года должен был выйти фильм «Двадцать восемь панфиловцев», отчасти финансируемый Минкультом при поддержке министра. Поскольку в публичном пространстве дело уже не в подвиге, а в легенде, авторы и их патроны оказались в анекдотическом положении – как заблудившиеся партизаны, которые после войны пускают поезда под откос. Сейчас нелепо повторять подвиг корреспондента «Красной звезды» – автора духоподъемной статьи о панфиловцах. Как после Мироненко будет смотреться кино о газетном вымысле, снятое в формате и образе исторической правды?

Теперь фильм должен выйти в мае 2016 года. Поскольку правда уже вскрыта и с помощью самого Мединского от большого ума сенсационно растиражирована, возникнут законные вопросы к Минкульту: вы там куда деньги бросаете? Нельзя ли осваивать бюджет на патриотизм с более свежими идеями и без лишних проблем, не так скандально? Если же кадровой интригой решили замять дело, то и это умно: отставка подлила масла в огонь и теперь премьера пафосного кино уже точно пройдет под салют самими же раздутого скандала.

Но есть и другая проблема: регламента госслужбы. Принцип «разрешено все, что не запрещено законом» вопреки иллюзиям либералов отнюдь не универсален. Он не распространяется на чиновников, в отношении которых действует противоположный принцип: чиновник может делать только то, что ему законом предписано, остальное – превышение полномочий. Публикуя материалы, архивист следует закону, выполняет свои прямые обязанности. И наоборот, когда на такие публикации реагируют кадровыми угрозами, это уже смахивает на «воспрепятствование» с «использованием» и «превышением». В полномочия сколь угодно культурного министра не входит решение вопросов о том, какие мифы разоблачать, а какие нет.

Ситуация асимметрична по сути. Публикация документа не есть его оценка, тогда как препятствование публикации – акт откровенно оценочный, политически и морально.

Даже если в комментариях к документу содержатся такие слова как «вымысел», «миф» или «фальсификация», эти термины здесь являются строгими определениями – при всей эмоциональной нагруженности такой лексики. Достаточно изучить оцифрованную справку-доклад главного военного прокурора Николая Афанасьева «О 28 панфиловцах» от 10 мая 1948 года по результатам расследования Главной военной прокуратуры, хранящуюся в фонде прокуратуры СССР. Там все сказано прямо и без виляний, симулирующих повышенный патриотизм (хотя сразу после войны это было бы куда понятнее).

Вопрос принципа и совести. Отношение к мифу не делит людей на патриотов и не патриотов; оно скорее отделяет патриотизм настоящий и зрячий от «патриотизма» казенного, накрученного и лживого. Суждения о том, что военные мифы «не надо ворошить», исходят из того, что присутствие вымысла и даже пропагандистской фальсификации умаляет значение события – конкретного подвига и героики страны. Но это «очевидность», неоспоримая только в ситуации привычного вранья и показного почтения. Мне, например, правда, вскрытая Мироненко, никогда не мешала и не мешает понимать логику и пафос военного мифа, гордиться подвигами отцов и переживать старое кино, даже плохое. Такие документы показывают саму механику построения и раскрутки мифа, а это неотъемлемая часть истории и самого события. Это – комплекс, и если уважать, то все.

И наоборот, если кому-то правда мешает и для подогрева эмоций нужна ложь о том, что миф это быль, значит, в этом патриотизме что-то нечисто или есть что-то болезненное, мешающее принимать историю страны во всей ее полноте, без изъятий с потугами на героический миф. Это как любить жену только под макияжем – и при этом истерически пугаться, вдруг увидев ее элементарно умытой.

Отстаивая миф, люди лишний раз показывают, что картинка им важнее подлинной героики, что «государственная версия» им дороже истинного подвига народа.

Чего стоит святость, которую так легко может поколебать старая справка военной прокуратуры?

Плюс этический выбор. Либо мы признаем, что население России – взрослые, вменяемые и самостоятельно мыслящие люди, способные переварить разные оценки, имеющие право знать историческую правду и самостоятельно связывать ее со своим личным отношением к мифологии, политическим и лирическим. Либо мы держим народ за неразумных детей, мыслями и чувствами которых надо руководить. Но тогда два вопроса: «по какому праву?» и «вы кто такие?». В самом деле, почему душу народа должен окормлять средней руки администратор, не по должности и не по квалификации упражняющийся в идеологии – и при этом заваливающий регулярную работу ведомства, за которую ему как раз и платит государство? Если чиновник недоволен публикацией источников, это и есть оценка – субъективная, привязанная к его собственным якобы научным вкусам, к его сугубо личному и весьма дилетантскому пониманию идеологической работы.

Великое благо, когда должность соединяет администратора и исследователя. Сергей Мироненко – ученый с безупречной репутацией. Диссертации Мединского, наоборот, знамениты скандальными заимствованиями, то есть как квалификационные работы содержат элементы фальсификации. Если чиновник увлекается тем, за что государство ему не платит, а именно пропагандирует всякого рода мифы, это не дает ему права в рабочее время и с использованием служебного положения высказываться по документам, подрывающим его собственную мифологию, показывающим его нищету как историка, управленца, кинопродюсера и бойца идеологического фронта. С такими диссертациями и сочинениями само упоминание о «фальсификациях» должно вызывать озноб и приступы ярости.

Одновременно здесь пытаются отстаивать не величие подвига, а банальное право власти на ложь. Но и тогда это крайне бестолково. По уму это надо делать не там и не так, не хватаясь за темы, в отношении которых мифология крайне чувствительна и уязвима.

К тому же патриотизм и деньги – плохое сочетание. Ирония истории в том, что как раз под скандал вокруг патриотических чувств в министерство входит ФСБ по поводу широкозахватного хищения средств, выделенных на сохранение исторического наследия. Это к вопросу о «сменить профессию».

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 23 марта 2016 > № 1697141 Александр Рубцов


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 15 февраля 2016 > № 1650876 Александр Рубцов

Четыре патриотизма: чем определяется 'любовь к родине'

Александр Рубцов

руководитель Центра анализа идеологических процессов

У нас снова заговорили о патриотизме – на самом верху, в связи с национальной идеей, причем не рядовой, а, как объявил президент, «единственно возможной».

Поскольку вопрос решен и никакой другой объединяющей идеи, кроме патриотизма, в России теперь нет и впредь быть не может, остается разбираться с самим этим понятием, вскрывать его смысл. Точнее, смыслы, коих много, причем непохожих.

Лучше сразу это делать по науке.

Логическая семантика знает разные виды определения понятий. Простейшие среди них (в бытовом смысле) – так называемые остенсивные, в которых значение термина задается набором примеров, перечислениями. В случае с патриотизмом это трудно. На одном из энциклопедических ресурсов удалось обнаружить дерзкую попытку: «Имена россиян, история жизни которых связывается с проявлением патриотизма: Герои Российской Федерации, Герои труда Российской Федерации, Евгений Родионов, Евгений Табаков, Алдар Цыденжапов, личный состав АПЛ «Курск», личный состав 6-й роты 2-го батальона 104-го гв.пдп 76-й гв.вдд, личный состав «Альфа» и «Вымпел» – участники антитеррористических операций в том числе в школе г. Беслан (2004 г.), учителя Бесланской школы, погибшие при спасении детей, Иосиф Кобзон, Ирина Хакамада, Леонид Рошаль, Евгений Примаков, Александр Лебедь, Михаил Калашников, Алексей Немов, Федор Емельяненко и др.». Подкупает широта охвата и политическая толерантность (если не всеядность), но смущает отсутствие такта и системы. Похоже на китайскую классификацию животных от Борхеса: «а) принадлежащих Императору, б) набальзамированных, в) прирученных, г) молочных поросят, д) сирен, е) сказочных, ж) бродячих собак, з) включенных в эту классификацию, и) бегающих как сумасшедшие, к) бесчисленных, л) нарисованных тончайшей кистью из верблюжьей шерсти, м) прочих, н) разбивших цветочную вазу, о) похожих издали на мух».

Так же сложно с подобными определениями смыслов, противоположных патриотизму. На другом ресурсе находим тоже смелое перечисление: «Гражданами мира были такие люди, как А. Сахаров, М. Горбачев, В. Набоков, мать Тереза, М. Растропович и многие другие всемирно известные личности». Что называется, «найдите лишнее слово».

В так называемых контекстуальных определениях смысл задается общим контекстом, в особенности проблемными местами и противоречиями. Для нас сейчас крайне острой является коллизия патриотизма и космополитизма. В истории эта тема глубоко проработана: если мало мировой классики (например, идеи «гражданина мира» от Диогена до Канта и Мамардашвили), можно обратиться к отечественной мысли: «...Преданность всечеловеческим интересам не исключает патриотизма. Вопрос лишь в окончательном или высшем мериле для оценки того или другого нравственного интереса; и, без сомнения, решительное преимущество должно здесь принадлежать благу целого человечества, как включающему в себя и истинное благо каждой части» (Владимир Соловьев). Эта максима никак не вяжется с нынешними установками пропаганды, хотя тот же классик предупреждает: «Идолопоклонство относительно своего народа, будучи связано с фактическою враждою к чужим, тем самым обречено на неизбежную гибель». Сейчас можно назвать много наций, к которым мы питаем эту самую искусственно раздутую «вражду к чужим».

В трактовках патриотизма не менее остра коллизия общенациональных и частных интересов. Вот еще одно воплощение духа нашего официоза: «Патриотическое поведение предполагает истовое, сознательное служение общим интересам народа, слияние с родным народом духом и телом, выдвижение общенациональных соборных интересов на первый план...». Озадачивает истовое служение путем слияния с народом еще и телом, однако акценты расставлены грамотно – в лучших традициях коммунальной патриархальщины и этатизма.

Здесь мы подходим к самым щекотливым, а именно шкурным, моментам нашего патриотического сознания и подсознания. Критерием подлинности этого святого чувства я бы выдвинул соотношение выгоды и жертвенности. Как-то не очень верится в патриотизм, когда он удобный и доходный; когда же человек чем-то явно поступается, есть основания верить в подлинность позиции. Начало войны тоже все мгновенно проясняет: яркие патриоты отползают в тыл, а критики Отечества идут на смерть.

В данном аспекте выделяются четыре группы интересов.

Первая группа – интерес власти. Понятно, к какому патриотизму сейчас взывают сверху вниз. Его проявления – в готовности «затягивать пояса» и терпеть «завинчивание гаек». Патриотизм здесь ассоциируется с беззаветной, бездумной лояльностью, сочетаемой с повышенной виктимностью – психологией обиды и жертвы. Такой патриотизм маргинализирует оппозицию, отождествляя даже простую фронду с «пятой колонной» и «врагами народа». Типичный представитель – «гордость России». Усиленная пропаганда такого патриотизма свидетельствует о растущем страхе власти и предчувствии худшего. Это серьезнее, чем «опять проворовались» Салтыкова-Щедрина: у государства кончается сам предмет разворовывания! Резко сжимается кормовая база при весьма эластичных аппетитах власти, а главное, приходится резать расходы на силовую поддержку и пропаганду. В тяжелую годину проще всего всякий протест отнести к очередной версии безродных космополитов. Уже сейчас, когда нечего возразить, отовсюду слышно: «Почему вы так не любите Россию?» Иногда хочется ответить: «А почем вы ее так любите?»

Вторая группа – виртуальные интересы массы. В основном это ресентимент, но особого свойства. Когда человека постоянно унижают и он это знает, но бессилен что-либо изменить, начинается интенсивное вытеснение, компенсация травмы. Позитивные переживания сводятся к одному: «зато с нами считаются». Неважно, что с тобой «считаются» вовсе не потому, что ты много знаешь, изобретаешь, делаешь для себя и для всех. С хулиганом, пока не посадили, во дворе тоже по-своему считаются, тем более если он с пером и кастетом. В нашем же случае фрустрированная масса парадоксальным образом накачивает харизму тем, кто ее унижает и обирает. Сила такой горделивой любви прямо пропорциональна обнищанию трудящихся, лишению их прав. Взлет «патриотизма» как симптом упадка и близости коллапса.

Третья группа интересов – профессиональные патриоты, любящие Россию истово, умело, громко и публично, но за деньги – большие и очень большие. Любовь к Родине на содержании. Обычно это «бесприданницы» – люди, которых природа обделила совестью и талантом, зато щедро одарила амбициями и циничным хамством при полном отсутствии стыда. Партия божьей росы на голубом глазу. Эти люди чутко улавливают момент, когда «меняется концепция», являясь готовой кастой предателей. Завтра они в первых рядах будут обличать тех, кого сегодня со знанием дела, технично любят и боготворят. То, что сейчас является гордостью «патриотов», завтра ими же будет унижено и оскорблено, оплевано и растоптано. У целого ряда политических трансвеститов эта смена ориентации будет не первой.

Четвертая группа – героические страдальцы, люди, жертвующие интересами карьеры, благосостояния, комфорта и даже личного здоровья, иногда жизнью, ради общего блага и любви к Родине, выражающейся в резком неприятии всего, что ее унижает и обессиливает, позорит и лишает перспективы. В этой категории обычно повышенный процент людей образованных и одаренных (не говоря о морали). В сравнении с «патриотами на содержании» это совершенно другой профессиональный уровень – в литературе, аналитике, публицистике... Другой пласт культуры – профессиональной и человеческой. Многие из этого класса могли бы процветать, занимая первые позиции в идейном или аналитическом сопровождении власти – ценой всего лишь минимального, изящного проституирования. Однако политическая природа тоже не терпит пустоты, и подобного рода нравственная ниша всегда так или иначе заполняется, даже если перспективы перемен туманны.

Потом лучших из этой породы объявляют истинными патриотами – задним числом, но с неотвратимой цикличностью.

Чтобы не слишком политизировать финал, я бы обозначил еще один вид патриотической позиции, которая выглядит диссидентской, но лишь постфактум. В контексте нынешнего мобилизационного порыва, питаемого агрессией и гордыней, крамолой выглядят следующие мудрые и проникновенные слова: «Мне кажется, что чувство любви к собственному народу столь же естественно для человека, как и чувство любви к Богу. Его можно исказить. И человечество на протяжении своей истории не раз искажало чувство, вложенное Богом [...] Чувство патриотизма ни в коем случае нельзя смешивать с чувством враждебности к другим народам. Патриотизм в этом смысле созвучен Православию. Одна из самых главных заповедей христианства: не делай другому то, что ты не хочешь, чтобы делали тебе». Эти слова патриарха Алексия II воспроизводят мысли и чувства лучших умов, высочайших моральных авторитетов истории человечества. Подлинный патриотизм заключается в следовании этому духу, а не в противопоставлении ему. Для России это особенно важно в связи с традицией все беды списывать на чужие происки, когда главный враг кроется в собственных недостатках, ошибках и преступлениях.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 15 февраля 2016 > № 1650876 Александр Рубцов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 6 октября 2015 > № 1513301 Александр Рубцов

Символика уважения: что означает «рост влияния России в мире»

Александр Рубцов, руководитель Центра анализа идеологических процессов

Симуляция военно-политических успехов требует не разового сгона армии на съемку, а все новых реально гибнущих статистов

В языке политики, как и в бытовом, есть план выражения и план содержания. Часто люди одними и теми же словами обозначают разные реальности (в дипломатии — типовой случай). В риторике президентов России и США декларируемые ценности и принципы могут дословно совпадать, но за общими клише проступают совершенно разные образы мира и картины событий, толкования и выводы (например, в трактовках «приоритета международного права»).

В языке политики в большей степени, чем в бытовом (хотя и он насквозь пропитан идеологией, микрополитикой и властью), различают значение и смысл: что человек «сказал» — и что он этим «хотел сказать», что «имел в виду». Слова «стакан наполовину пуст» или «наполовину полон» значат разное для трезвенника и забулдыги при одинаковой онтологии — физическом тождестве означаемого.

Но в политике это еще и прием — утверждать одно и то же по жизни, но противоположное по смыслу.

Глубина таких расхождений бывает разной — у разных деятелей, в разных стратегиях и системах, даже в истории; одни времена и нравы более иносказательны, другие — менее. Есть целые эпохи, более склонные либо к символике, либо к прагматике и «реализму». Критично, когда в резонанс попадает обойма свойств: времени (исторического периода), этноса и народа с его генами и традицией, политической системы и социума и, наконец, вождя (автократа, суверена, фюрера, деспота) с его личной судьбой, психотипом и уровнем развития. Хрестоматийный случай: забойный постмодернизм команды Владимира Путина в эпоху глобального постмодерна — и именно в России, с ее давней предрасположенностью к этой самой будущей postmodernity.

Россия сдвинута на понятиях уважения и самоуважения. Когда здесь вопрошают: «Ты меня уважаешь?», еще неясно, что это — перебор в питье или выброс фундаментальной озабоченности этноса (особенно его мизераблей). Прикасаясь к большой политике, масса также некоторым образом «косеет» и начинает назойливо приставать к себе и ко всем именно с этим душераздирающим вопросом. «Он уважать себя заставил...» — лучше у нас выдумать не могут. В национальной гордости великороссов есть известного рода зависимость, хроника, родственная алкоголизму и с ним экзистенциально связанная. На фоне этого нетрезвого запроса о главном даже «Кто виноват?» и «Что делать?» — сюжеты второго порядка.

«Уважение» — центральное понятие в этике и языке мафии. У нас же ради этого выстраивают целый театр, иногда военных действий. «Национальные интересы» и «влияние в мире» — главные рефрены в этой глобальной постановке с декламацией, пальбой, гробами и позами начальства. Сирия здесь даже более показательна, чем Украина.

Фиксация на признании — симптом травмы унижения, обычно болезненно утрированной. В этом ресентименте сложно сочетаются геополитический миф и жизненные реалии. За гордость у нас отвечает телевизор, за жизнь — холодильник, но связь между этими мирами либо отсутствует, либо сводится к самообману «благородной нищеты», которая к тому же хамит и пугает.

Экстатическому приступу «вставания с колен» предшествовали эпизоды, трактуемые как национальное унижение. СССР уже скатывался на задворки мира и истории, однако закрытость страны поддерживала иллюзию державы, хотя бы и с электричками за едой и талонами на питье. Но в момент, когда Михаил Горбачев отдавал «нашу Германию», массу это волновало куда меньше, чем сейчас. Распад СССР тоже стал для большинства катастрофой века лишь с расцарапыванием попранной гордыни. Гуманитарную помощь, кому досталась, умяли не краснея. Заботы выживания обычно гасят коммунальный апломб и страсти по геополитике.

Однако решают здесь проблемы не столько кошелька и желудка, сколько достоинства — иначе ресентимент настигал бы только бедных, а комплексы рабов не проявлялись бы в массе сытых, включая олигархат.

Уже с середины 1990-х россияне, отпущенные было на волю и предоставленные самим себе, ощутили реванш власти в ее «микрофизике» и на низовых уровнях. К началу 2000-х тренд оформился. Люди еще не поднялись с колен, а их уже ставили на четвереньки, если не хуже. Государство пухло в лице множества своих оголодавших до власти и денег агентов. Это легко было видеть во взаимоотношениях с ГАИ-ГИБДД, сначала притихших, но затем вернувших тиранию на дорогах в невиданных масштабах и формах. То же в регулировании бизнеса и прочей активности — в обязательном нормировании, в допуске на рынок, контроле и надзоре. Стратегии «дерегулирования», «дебюрократизации» и т. п. успеха не имели.

Завершило процесс свертывание внутренней политики, убившее последние иллюзии защищенности от власти. Однако чем ниже люди падают в своем бесправии, тем круче они задирают отбитые пропагандой головы на очередное «Мы опять всем показали!». Масса превозносит того, кто ее же опускает, но компенсирует ничтожество иллюзиями коллективной силы и славы.

Есть и обратная симптоматика: чем ярче субъект впадает в экстаз «гордости за лидера и державу», тем серьезнее могут быть проблемы, диагностируемые у него в коммунальной и личной сфере. Когда человека регулярно подавляют в приватных пространствах жена или начальство, он бывает особо склонен к издевательству над врагами, будь то либералы или Штаты. Типовой «перенос на пиндоса» — политический оргазм, коллективное самоудовлетворение, в котором масса сливается с властью. Перетекание мазохизма в садизм и наоборот.

По всем правилам ресентимента (от Ницше до Шелера) негативизм здесь важнее позитива. Гордыню греет не то, чего мы добились, а то, как мы кого-то «сделали» и «опустили». Казалось бы, лидера возвышают именно достойные противники. Если «Обама чмо», то в чем подвиг дипломатии и счастье от свидания, длившегося на 50 (!) минут дольше назначенного? Но для «апофатической гордыни» опустить другого и означает подняться самому. Важно вербально «переступить» через оппонента здесь и сейчас — даже если потом результат окажется никаким или вовсе разрушительным.

Идеальная среда для такой стратегии — война.

Игра «беспроигрышная»: в ходе маневров баланс приобретений и утрат не считают, а поражение затмевают новым вызовом и ответом. В дурной бесконечности конфликтов раздуваемое самоуважение становится насквозь виртуальным и симулятивным. Чем хуже нам здесь, тем больше мы их «достали» там, а в этом весь смысл. Размашистые, но символические жесты замыкают внимание, исчерпывая суть активности весьма дорогостоящей и долгоиграющей. Состав и дееспособность коалиций не важны, важна позиция — наше место в их создании и иерархиях. При учете реальных интересов и раскладов доминирует «производство впечатления в промышленных масштабах»; здесь будто смотрят не на военные карты или в калькулятор, а в зеркало телевизора (что в инженерии самолюбования совпадает).

Это постмодерн, но очень неклассический — с сильными деформациями и конфликтом с недоделанным модерном. Казалось бы, все по Бодрийяру: «принцип симуляции» отменяет «принцип реальности». Однако здесь принцип принципу не помеха. Наша симуляция задействует огромный ресурс именно в реале, деньгами и жизнями. Поскольку это живой театр, а не кино, такая «война и мир» требует не разового сгона армии на съемку, а все новых подразделений реально гибнущих статистов — на каждый спектакль, на каждый «выход».

При этом виден даже не сам театр, а «постановка постановки» — еще один слой гиперреальности. Якобы следуя рациональной калькуляции, реальным интересом в действительности сплошь и рядом легко жертвуют ради абстракции «влияния», которое, в свою очередь, оказывается дважды символическим — симулякром в степени. В этой геополитике есть «слепая точка»: люди не видят, не хотят видеть, насколько сотрясающие планету движения денег и войск подчинены задаче создания мизансцены, причем закрытой – важно, не что было сказано в переговорной, а что можно потом самому поведать о беседе – на удивление собеседнику. Видны лишь внешние знаки статуса; результаты на деле часто оказываются нулевыми либо обратными. «Влияние» себе во вред — классический результат самозабвенной симуляции, когда сам принцип реальности разрушается расходованием ресурса по схеме «за ценой не постоим».

Это даже не влияние ради влияния (как пустая самоцель), но авральная работа едва ли не всей машины государства на создание «образа влияния» — иллюзии, ориентированной преимущественно на собственную аудиторию, и то не на всю. Политика газетных заголовков и «картинки». Реалии воздействия на мир прорабатываются, но отступают перед интересами образа. Геостратегия уподобляется тем же стерхам и амфорам, только дороже. Трудно представить, чтобы лидер пожертвовал имиджем ради интересов страны (наоборот — сколько угодно).

Но это и характеристика системы, замкнутой на персонаже, считающимся мистически везучим.

Над симулякром «влияния России в мире» надстраивается еще один — образ личного влияния первого лица, измеряемый уровнем контактов, местом за столом, временем аудиенции или опоздания. Мемы «наш перехитрил ненашего» и «Раша урыла солнечный Пиндостан» становятся целевыми показателями — мерой исторического успеха державы. Потом контрагенты, привыкшие к симметричной лояльности и таких шуток не понимающие, ответят еще большим сжатием твоего реального влияния — дадут «повлиять» на камеру, чтобы потом еще больше задвинуть под лавку. Однако связка символически успешных одноходовок длинных расчетов не предполагает и не выдерживает

Бывает влияние, которое в принципе не конвертируется во что-нибудь полезное для людей и страны, когда исчезает сама память о влиянии через экономику, технологии, знание и образование, культуру, ценности, репутацию, качество жизни, через «мягкую силу». Проблема в том, что впечатления бывают сильными, но долгими не бывают.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 6 октября 2015 > № 1513301 Александр Рубцов


Россия > Образование, наука > forbes.ru, 23 июня 2015 > № 1410500 Александр Рубцов

Знание — слабость: в чем смысл давления на науку

Александр Рубцов

Среда, ориентированная на перераспределение сырьевой ренты, всегда враждебна собственному производству и всему, что модернизирует технологии

В последнее время обозначилось явное сгущение событий, так или иначе связанных с научной деятельностью.

Сначала академическое сообщество потряс проект, прояснивший смысловые, организационные и финансовые контуры того, что еще только намечалось в идеологии и законодательно-административном обеспечении так называемой реформы науки. Минобрнауки и Федеральное агентство научных организаций (ФАНО) выставили на обсуждение три документа: «О программе фундаментальных научных исследований…», «План структуризации научных организаций» и «Об утверждении методических рекомендаций по распределению субсидий».

Эти интересные материалы настолько возбудили общественность, что спровоцировали экстренный созыв Конференции научных работников — постоянно действующего общественного объединения, возникшего еще на начальном этапе реформы РАН. О настроении собрания говорил транспарант на столе президиума: «Россия без науки — это труба!»

Примерно тогда Минюст принял скандальное решение внести поддерживающий науку фонд Дмитрия Зимина «Династия» в реестр «иностранных агентов». Оскорбленный меценат объявил о прекращении деятельности фонда (пока вопрос остается открытым — слишком очевидна абсурдность претензий и неправомочность решений).

Затем был назначен митинг в поддержку «Династии», однако Зимин попросил не увязывать мероприятие с судьбой фонда, и собрание переориентировалось на поддержку науки в целом, на осуждение фронтального наступления власти на академические структуры, традиции и свободы.

Все вместе это обозначило общую тенденцию, а также выявило остроту реакции на нее со стороны научного сообщества и сочувствующих. Даже чисто политтехнологически крайне неудачной выглядит синхронизация наступления на академические институты со знаковой атакой на независимый фонд. Если, конечно, это не скоординированный сигнал.

Интенция очевидна: ликвидировать остатки независимости науки как социального института, подчинив жизнь сообщества сугубо административному и внешнему по отношению к науке управлению.

Если возможности новых нормативных актов будут реализованы хотя бы отчасти, российская наука понесет фатальные потери на уровне ведущих ученых, подразделений, институтов и даже целых исследовательских направлений, которые в силу их специфики вообще не могут оцениваться по предлагаемым формализованным критериям. Если добавить сюда системное ограничение негосударственной поддержки науки, картина становится и вовсе угрожающей.

В самом научном сообществе крайне мало энтузиастов, считающих, что намеченные изменения действительно ориентированы на повышение эффективности исследований (хотя есть и те, кто надеется, что новая модель позволит им оторвать куски за счет умения вписываться в формализованные схемы перераспределения денег). Слишком много претензий к проекту уже на концептуальным уровне.

Столь глубокие и интенсивные реорганизации при сомнительном эффекте на выходе всегда резко дестабилизируют ситуацию, что надолго, а иногда и необратимо дезорганизует работу. Исследования требуют предельной интеллектуальной концентрации, здесь же гарантированы великие потрясения, но никак не великая наука

Идеи перехода от традиционной системы институтов к объединенным исследовательским «центрам», возникшие якобы в русле движения от отраслевой модели организации знания к междисциплинарной, тоже выглядят откровением неофитов. Такой тренд есть, но в нормальной жизни он ограничен, ничего резко не отменяет и реализуется эволюционной самоорганизацией сообщества, но никак не его революционной ломкой по проекту администраторов, очарованных собственной дальнозоркостью и решительностью. Подобные ситуации возникают всегда, когда люди с идеями плохо знают матчасть.

Жесткая формализация оценки результативности исследований (на уровне количественно исчисляемых показателей и формул) убивает, а точнее добивает само понятие научной репутации, до сих пор куда лучше определявшей, кто чего стоит. В результате таких нововведений естественная утечка мозгов превращается в их искусственное выдавливание (что не так давно было показано, в частности, на примере Австралии, за шесть лет чуть не угробившей собственную науку подобным слиянием администрирования с наукометрией). У нас же до сих пор уповают на индексы и прочую статистику, прямое использование которой в продвинутых странах запрещено, иногда законодательно. Этот запрет касается многих научных направлений и гуманитарного знания в целом, у нас же стандарты естественных и точных наук распространяются в гуманитаристику вовсе без какой-либо адаптации.

Однако в обществе более популярны объяснения всей этой ломки, вообще никак не связанные с интересами познания.

Самое простое — меркантильный интерес в самом широком смысле этого слова.

Экономика страны «ложится», перспективы плохие, деньги кончаются, власть входит в режим жесткой экономии на всем. В этом плане реорганизация науки сродни повышению пенсионного возраста, однако при этом реформа не просто экономит на пассиве, но и убивает актив — производительную составляющую. Это как в автомобильной гонке экономить на бензине.

С этим связана «бесполезность» науки как в символическом, так и в практическом плане. Институциональная среда, ориентированная на перераспределение сырьевой ренты, всегда враждебна собственному производству и всему, что модернизирует технологии. Наука не нужна экономике, «генетически» отторгающей инновации. Но наука становится не нужна и для престижа государства, для поддержания его идеологии, как это было в советский период. Престиж в мире перестает что-либо значить, если страна готова жертвовать обычной репутацией. Когда же дефицит открытий покрывается обилием сакральных откровений, наука теряет значение и для престижа власти внутри страны.

Сюда же примыкает интерес административный и статусный.

Политический произвол продолжается в произволе управленческом, более того, он создает себе институциональное обеспечение в виде новых аппаратных структур. Управлять наукой извне не только доходно, но и престижно, это занятие повышает самооценку людей, к науке как таковой малопригодных или вовсе не причастных. Такие реорганизации могут создавать у реформаторов ощущение собственного величия и поистине исторической миссии. Тем более опасны такие аберрации, если система позволяет игнорировать любую, сколь угодно компетентную, авторитетную и при этом совершенно погромную критику.

Но наиболее популярны обобщения, связанные с идеей подавления науки как источника свободомыслия, места концентрации независимого и критического сознания, опасного рацио и рефлексии. В таких мыслях много правдоподобного: власть политически не может не воспринимать науку как системную фронду, которую приходится содержать «на свои же деньги» (а именно так воспринимается начальством федеральный бюджет). Хронический испуг власти иногда делает такую подозрительность почти маниакальной.

Cамое опасное начинается, когда власть перестает заботиться о своей репутации в истории, хотя бы и в обозримом времени.

Постепенно нагнетается противоречие между желанием обеспечить себе достойное место в «учебнике истории» и насущной потребностью удержать власть здесь и сейчас любой ценой. Тем более все заходит в тупик, когда начальство прочит себе роль выдающегося реформатора отечественной науки, а не ее могильщика, понатворившего чудес по незнанию, скупости, недержанию административных амбиций и из обычной политической ревности.

В предложенных проектах есть противоречия: в одних говорится о единой программе исследований, в других — о разных программах. По закону такую программу должна готовить и вносить академия, а вовсе не ведомства, изначально покушавшиеся лишь на управление собственностью — без вмешательства в собственно исследовательский процесс. В поручении президента и вовсе речь шла о «коррективах», а не о новой программе. Этот тот самый случай, когда инициатива обязана быть наказуема: чиновник имеет право делать только то, что ему предписано законом (в отличие от граждан, которым разрешено все, что законом не запрещено). И наконец, сам характер взаимоотношений администрации и науки: обещанный принцип «двух ключей» реализуется своеобразно — ключ работает только один, к тому же откровенно разводной.

Все это не снимает ответственности с академии, буксовавшей с самореформированием, и с научного сообщества, протестная самоорганизация которого часто похожа не на борьбу за результат, а на обеспечение морального алиби: «Мы выступали». Есть явные противоречия между позицией и компромиссом, когда сначала удается о чем-то договариваться, а потом договоренности односторонне дезавуируются, причем даже не формально, а просто явочным порядком. Но как бы там ни было, эта школа не проходит даром: функциональное недовольство все более перерастает уже в собственно политические претензии.

Россия > Образование, наука > forbes.ru, 23 июня 2015 > № 1410500 Александр Рубцов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 3 апреля 2015 > № 1336938 Александр Рубцов

Борьба за тело: почему бесполезно жаловаться Путину на «либералов»

Александр Рубцов

руководитель Центра анализа идеологических процессов

При действующей модели государства никакие обещания экономических прорывов и «нового курса» не имеют смысла

Московский экономический форум, прошедший на прошлой неделе на площадке МГУ, не собрал громкой прессы, несмотря на полторы тысячи участников, «международный» статус и формат с огромным числом встроенных конференций и круглых столов. Это можно объяснить недостаточно «звездным» составом (зияющим отсутствием фигур первой величины), а также недооценкой перспективы реальной коррекции, если не смены курса. Сейчас события развиваются так быстро и непредсказуемо, что сегодняшние идейные маргиналии завтра могут оказаться куда более плотно включенными в государственную стратегию исключительно в силу повышенной турбулентности в верхах.

Основным мотивом участников стала критика нынешнего курса как патологически либерального и преступно зависимого от международных финансовых и прочих институтов.

Вроде бы ничего нового, кроме соединения времени, места и подчеркнуто резкого, местами отвязанного тона в отношении объектов критики. Развивавшаяся в разных вариациях идея «вставить клизму» правительству как средство против «вируса либерализма» более органично звучала бы в другом интерьере. Как и одно из главных украшений мероприятия — знаковый доклад специального гостя, бывшего «народного губернатора» ДНР Павла Губарева, обосновавшего, в частности, тезис о том, что «Народ Новороссии — самый трудолюбивый, свободолюбивый и демократический народ на земле», с большим научным потенциалом, но вот сейчас столкнувшийся с главным вызовом экономике — угрозой срыва посевной кампании. Знакомый ход – придать мероприятию статус «международного», пригласив на него пару иностранцев с более или менее известными именами и некоторым статусом в прошлом. Прием совершенствуется.

Несмотря на всю эту экзотику, претензии собрания возвышались до уровня «альтернативного правительства» и формулирования «Нового курса», призванного вывести страну на правильный путь — впервые со времен горбачевской перестройки. Идеи те же: больше государства, запуск множества плановых мегапроектов, распаковка резервов и массированное вливание бюджетных средств для стимулирования производства.

Можно по-разному относиться к критике либеральной модели и, более того, оспаривать сам тезис о том, что нынешний курс является либеральным в собственном и строгом смысле слова. Однако больший интерес представляет политический контекст этого антилиберального движения, его включенность, тон, адресаты. В таких случаях всегда важно, кто говорит, из какого места, кому именно.

Главное здесь — отношение к фигуре президента — и к личности, и к важнейшему элементу в системе персоналистской власти.

Почти как у Эрнста Канторовича с его «двойным телом короля» — как физиологического объекта и как «подставки под корону». Обращаются к человеку, будто не зная, кто он по статусу и должности и какое отношение имеет к критикуемому курсу.

Главная интрига здесь в особого рода фигуре умолчания, незаметно, без каких-либо пояснений, выводящей личность президента из всего этого остро критикуемого контекста. Отчасти это напоминает эффект «тефлонового рейтинга» первого лица, когда отношение к фигуре лидера чудесным образом отделяется от общей оценки ситуации в стране и даже от видимых результатов правления. Однако то, что иногда естественно для массового сознания, не утруждающего себя лишней рефлексией, мягко говоря, проблемно в аудитории, претендующей одновременно на науку и политику, на знание и власть. Для среды, называющей себя экспертной, никакого «тефлона» быть не может. Но тогда вся эта надорванная критика курса начинает выглядеть двусмысленно, комично, а то и слишком дерзновенно.

Положение лояльных Путину критиков официального курса объективно противоречиво.

Чтобы быть замеченными и услышанными, они вынуждены форсированно повышать тон и все менее стеснять себя в выражениях. Классика — депутат Евгений Федоров с его особым амплуа политического постмодерниста, защищать режим... настаивая на его полной управляемости внешними врагами. На такой же форсаж обречены и допущенные к телу советники, претендующие на стратегическую альтернативу, но почти отрезанные от принятия решений. Если же убрать фигуру умолчания, получается отчаянный донос Владимиру Владимировичу Путину... на него самого. Причем в разных смыслах: либо лидер ничего ни в чем не понимает, либо мало что контролирует и позволяет манипулировать собой в главном, либо он также продался МВФ, как и отечественный ЦБ, либо наши спецслужбы не в состоянии раскрыть деятельность иностранной агентуры в самом центре управления страной. А вот ученые-экономисты — в состоянии. Бывает.

Тут же всплывает вновь вопрос о правомерности определения нынешнего курса как либерального. По другим и, как кажется, более квалифицированным оценкам, нынешнюю модель трудно не назвать клоном государственного капитализма. Власть и бизнес, контроль и собственность срослись здесь до неприличия. Негосударственный сектор не просто сжат, но заведомо вторичен и крайне неустойчив. Он может быть в любом месте, в любой отрасли и в любых объемах свернут без смены модели, а именно внутри нее.

То, как Москва в силу посетившей кого-то фантазии и простым шевелением длани сейчас убирает частные киоски, показывает систему в миниатюре.

Присутствие в экономике инстанций регулирования, контроля, надзора, перераспределения очевидно зашкаливает. Административный прессинг тем больше, чем сильнее аппетиты административной ренты. Весь этот обвес не может быть отделен от финансовой стратегии и от курса в целом, который, собственно, и считается «либеральным».

Если же предлагается наращивание присутствия государства по всему фронту его борьбы с частной инициативой, то это необходимо честно и профессионально эксплицировать не только по конкретным действиям власти, но и по ожидаемым эффектам. Куда мы придем и чего добьемся? Помогают в таких случаях исторические и географические аналогии: если предлагается жестко альтернативная модель, то важно понять, это будет «как где и когда?», «как у кого?», причем аналоги обязаны быть исторически успешными и хоть как-то привязанными к нашим реалиям.

Есть подозрение, что задача не решаема. Все разговоры о постлиберализме в мировой теории и практике не имеют никакого отношения к экономике, обложенной государством со всех сторон и изнутри и в этом смысле являющейся в лучшем случае долиберальной. Свобода бывает неуютной, и на ее ветрах людям иногда приходит в голову что-то на себя накинуть.

Но Россия является на забег мировой конкуренции в тулупе и валенках – а ей еще пытаются надвинуть на глаза шапку и завязать уши.

Фигура умолчания с элементами «тефлона» в итоге распространяется с персоны президента на всю систему власти, на государство как административную систему в целом. Иными словами, предлагается сменить курс на противоположный, но «машину» (как механизм) при этом в целом оставить прежней.

Даже чисто теоретически эти идеи страдают системной ошибкой – допущением, что форма власти отстроена от политического содержания, что наличная модель управления и вся институциональная среда не только не участвуют в порождении этого курса, но и способны его менять на любой, хоть на противоположный. Например, так: система тратит деньги крайне неэффективно, но если она начнет тратить их в гораздо больших объемах, то проблема неэффективности рассосется сама собой, производство расцветет, а обвальное импортозамещение быстро заместит все чужое всем своим.

Здесь мы выходим на оценку либеральной или противной ей этатистской перспективы, исходя не из абстрактно-теоретических или политически-вкусовых предпочтений, а на основе анализа качества имеющегося в нашем распоряжении государства, его способности «тянуть» тот или иной курс. Нет смысла спорить с этатизмом как таковым, если еще до всех этих мировоззренческих разногласий очевидно, что с этим конкретным, наличествующим государством любые «проектные» модели, столь популярные в «партии больших трат», обречены на систематические провалы начинаний, перекрываемые (как на Олимпиаде) многократным увеличением объема закачиваемых ресурсов с таким же многократным их перераспределением в пользу заинтересованных лиц – неважно, насколько такое перераспределение легально или преступно. Сейчас идеи еще больше засверлить «подушку безопасности» выглядят симптомом не столько дальновидной политики, сколько стремления правильно и не во вред себе организовать агонию.

Но здесь же намечается и почва для относительного, временного и чисто технического консенсуса.

Если для реализации государственнического курса необходимо хотя бы чуть более дееспособное и чуть менее вороватое государство, этатистские и антилиберальные идеи должны быть отложены в долгий ящик – вплоть до кардинальной перестройки всей системы управления экономикой, а заодно и политикой. До этого государственники должны временно оставаться убежденными «техническими либералами», регулярно принимающими сильнодействующие средства от вируса «неподготовленного этатизма». Тем более что терминология «смены вектора», «реиндустриализации», «импортозамещения» и пр. во многом заимствована ими у тех же либералов.

Но с другой стороны, все эти мероприятия могут играть и другую роль. После них любая хоть сколько-нибудь вменяемая оппозиция должна перестать критиковать либеральное крыло правительства и просто обязана стеной встать на его защиту. Оппортунизм, конечно, но настоящий либерал даже ненастоящему глаза не выклюет.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 3 апреля 2015 > № 1336938 Александр Рубцов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 23 июня 2014 > № 1110106 Александр Рубцов

Культурная политика и «политика культуры»

Александр Рубцов

руководитель Центра анализа идеологических процессов

Составленный чиновниками список базовых добродетелей обошелся без свободолюбия и уважения к личности

История с «Основами государственной культурной политики» сохраняет интригу. Сперва Минкульт против всей субординации и аппаратной дисциплины (проект ведет рабочая группа администрации президента во главе с Сергеем Ивановым) опубликовал свою заготовку, странности которой («Россия не Европа» и т. п.) вызвали массовую обструкцию. В итоге от этого сочинения открестились даже в АП. Теперь официально вынесен на обсуждение проект рабочей группы. Документ свободен от ряда одиозных находок министерства, но оставляет некоторые сомнения.

Что есть культура?

Все решает вопрос субъектности. Либо культура — это то, чем руководит государство через культурную политику; либо культура может помимо отношений с властью и даже вопреки благим намерениям государства реализовывать свои собственные интенции. И тогда эта «политика культуры» уже сама определяет и культурную жизнь общества, и жизнь страны в целом. Итак: культура как субъект – или как объект, как место приложения идейного контроля и эффективного администрирования? В жизни бывает и то и другое, но в «Основах» первое если и есть, то задвинуто на задний план, хотя именно культуре это противопоказано более всего. 

Проект декларирует выход из ведомственной рамки, ограниченной «театрами, музеями и библиотеками» (и это правильно!), но оставляет культуру в «загоне» государства. Это вопрос даже не объема понятия (хотя до реального понимания культурной составляющей всех сторон жизни — политики, экономики, права и т. п. — тут еще далеко). Это вопрос позиции, места говорящего: со стороны власти или со стороны культуры, причем даже не в политическом смысле, а уже в самой организации взгляда.

Начальная фраза «Россия — государство, создавшее великую культуру» говорит за себя.

Можно при этом риторически возвеличивать роль культуры в истории и жизни, но оптика остается: государство эту культуру «создало» и намерено и впредь ее «создавать» — пусть стараниями специально обученных деятелей, но в рамках основ своей собственной политики — свыше регламентированной и официально утвержденной.

Иной подход к культуре, менее архаичный, но более цивилизованный и культурный, предполагает, что государство создает условия для самореализации культуры и человека и в этом видит смысл «государственной политики». Это может выражаться в самоограничении аппаратных амбиций и в развитии реального самоуправления, в поддержке коммуникаций и инфраструктуры независимых инициатив, в правовом, организационном и финансовом поощрении частной благотворительности и меценатства. Но это и вопрос содержания: тогда никому в голову не придет от лица государства и его отдельных органов рассказывать, а тем более директивно предписывать культуре, какие у нее должны быть «традиционные ценности». Об этом можно говорить и спорить, эти ценности можно воплощать в творчестве и в жизни, можно писать о них монографии и диссертации, но их нельзя спускать сверху закрытым списком, тем более слабоватым даже для курсовой работы или реферата.

«Традиционные ценности»: заплаты и дыры

Беда таких списков не только в безосновательных и незаконных претензиях на государственную идеологию, но уже в том, что они заранее обречены чисто технически. Когда в 1996 году сгоряча заговорили о национальной идее, желающие толпами кинулись составлять подарочные наборы особо правильных слов по шаблону «Православия, самодержавия, народности». Эта постсоветская уваровщина — прямое непопадание в стиль времени. Из всей той комбинаторики выяснилось, что таких помпезных триад может быть сколько угодно – и почти равноценных. Теперь мы имеем отголосок тех же перечислений, нечто среднее между лозунгом и трактатом, но ближе к лозунгу. Что еще хуже. Три слова в лозунге оправданы обычаем и магией числа. Но когда их двенадцать либо пятнадцать (как считать), это смущает даже не по составу, а по количеству.

Почему не десять, не двадцать, не двадцать шесть, как бакинских комиссаров?

Такая случайность, всегда замечаемая даже в исследовании, вовсе не для документа в статусе государственного акта. Тем более, с точки зрения грамотной аксиологии перечислены вовсе не ценности, а добродетели. Следует ли, что базовые добродетели, так или иначе в данный список не попавшие, впредь в России и ее культуре таковыми не считаются? Формально говоря — следует. А зря.

Вот эти добродетели, одобренные свыше на сезон весны — осени 2014 года: «правдивость, законопослушание, любовь к Родине, бескорыстие, неприятие насилия, воровства, клеветы и зависти, семейные ценности, целомудрие, добросердечие и милосердие, верность слову, почитание старших, уважение честного труда». Моральный кодекс такого вида всегда напоминает рваный набор благочестивых банальностей, не нуждающихся в санкционировании сверху.

Скрытые мотивы

Тем не менее такие перечисления важны для понимания установки, особенно если смотреть и на то, что общими усилиями отобрали, и на то, что в список не вошло, что выпало либо вымарано осмысленно или интуитивно, от «идеологического бессознательного». Тут все очень зыбко, но информативно.

Нам не предлагают честно трудиться — достаточно «уважать» честный труд.

Для полукриминальных условий вполне логично. В нашем суровом деловом климате, в институциональной среде, ориентированной на перераспределение, а не на производство, это ценная оговорка.

Гражданам РФ во исполнение заповедей от администрации впредь наказано почитать старших, но не предписано любить детей и нежно о них заботиться. Что тоже не случайно: документ скуповат насчет будущего и более развернут в прошлое. Его не назовешь модернизационным, а традиционалистским — пожалуй.

Если уж цитировать скрижали и заповеди, можно было бы вменить нравственно окормляемому народу и несоздание кумира, напомнить о блаженстве миротворцев (а не разжигателей розни), алчущих правды и за правду изгнанных. Или это: «...Когда творишь милостыню, не труби перед собою, как делают лицемеры [...], чтобы прославляли их люди». Или о каре за лжесвидетельство, особенно за сребреники, в суде и СМИ. Было бы сильно и по делу.

Среди и наших традиционных, и даже общечеловеческих ценностей (добродетелей) вдруг скандальным образом не оказалось... свободолюбия, способности оставаться личностью, независимости позиции и суждений, инициативы, самостоятельности, деловой смелости и политической отваги, уважения своего и чужого приватного пространства, критичности взгляда и открытости сознания, неприятия покорности и чинопочитания, свободы от внушаемости и стадных инстинктов... Список можно продолжить, как и список, предлагаемый «Основами». Пока он на грани, но если все договаривать и доводить пунктир до логического конца, есть риск в качестве культивируемого получить типаж холопа, хорошо усвоившего прелести кнута и самовластья.

Считать это культурной традицией было бы преувеличением. Здесь есть и совсем иная «политика культуры». «Наше все» не стеснялось клеймить монарха плешивым щеголем, а «зеркало русской революции» вошло в безысходный внутренний и публичный конфликт с церковным официозом. Достоевскому сломали шпагу и отправили на каторгу. Вызовы и трагедии советской культуры – прямое продолжение этой линии поведения. И вот теперь, в год культуры, в России вдруг все самым благопристойным образом наладилось и великая русская культура избавилась от привычного критицизма и позиции фронды. А всенародно обсуждаемые «Основы» это благостно отобразили.

Хотя в нашей традиции есть и эзопова линия, тренд иносказания, культурного троллинга. Предложенный список добродетелей подан просто вызывающе беспроблемно. Хорошо еще, что обойдены политика, пропаганда, коррупция, государственный рэкет, стяжательство во власти и вопиющая антикультурная миссия ТВ. Я далек от мысли подозревать авторов в иронии, но если все эти добродетели не соотнести с нашими общественно-политическими, социально-экономическими и духовно-нравственными реалиями, в предложенном кодексе может проступить что угодно, вплоть до злой пародии на действительность. И это будет вполне в традициях нашей культуры. 

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 23 июня 2014 > № 1110106 Александр Рубцов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 12 мая 2014 > № 1082948 Александр Рубцов

Ближе к земле: чем обусловлен поворот к «консервативным ценностям»

Александр Рубцов, руководитель Центра исследований идеологических процессов Института философии РАН

Заигрывая с традиционализмом, Россия рискует скатиться в допромышленную эпоху

Прогрессистская риторика сменилась у нас культом традиции крайне резко, но никто из адептов «нового» курса так и не дерзнул объяснить, что такого судьбоносного стряслось в стране и мире три года назад, из-за чего разговоры про модернизацию прекратились, как по приказу, уступив место всеобщему консервированию.

Первое объяснение: это естественная реакция власти на провал ее же модернизационного проекта, заявленного Владимиром Путиным еще до президентства Дмитрия Медведева. С тех пор технологическое отставание и зависимость от сырьевого экспорта лишь усилились, а обещанная «экономика знания» уперлась в фильтры Петрика и разгром РАН. Власть усвоила урок застоя: люди не должны скучать, однако нельзя долго развлекать народ никому не видимыми нанотехнологиями и силиконовой грудью Сколково, кормящей щедро, но зря. Когда не проходит рывок в будущее, логично переквалифицироваться в ревнителей традиции. Когда ничего не получается в материальном мире, остается вознестись в сферы духа и морали. Люди, не приспособленные что-либо создавать, находят себя в том, чтобы охранять от посягательств ранее сделанное другими — даже если их об этом не просят и они сами в этом не смыслят. Обыденный традиционализм паразитарен по самой своей сути и на массовом уровне безграмотен. 

Однако в этом «идеализме» есть и другой интерес.

Все материальное (производство, технологии) исчислимо, а это затрудняет имитацию. Правительство, опирающееся на реалии, эффективно, но уязвимо, тогда как власти, апеллирующей к ценностям духовным, трудно вменить что-либо, что можно сосчитать. При таком развороте к идеальному падает покупательная способность населения, но не власти: рейтинг делается на голых эмоциях. Народ нищает, но радуется: жить стало хуже, зато веселее.

Одновременно это бегство от рациональности — от «власти факта», но и от логики. Когда рассуждения опасны, прячутся за импульс. В 1996 году страну звали «голосовать сердцем», но тогда СМИ были переполнены самой разной политикой, что давало возможность сопоставлять и думать. Нынешняя политическая монокультура делает массу управляемой до неприличия, что резко снижает оценку правления в «учебнике истории».

Курс на модернизацию относит общество к модерну — к той современности, которую отсчитывают от Нового времени. Это особый тип цивилизации, в котором все решают время и скорости, будущее и движение вперед; здесь знание теснит слепую веру, а личность эмансипируется от сословий и косных норм. Просвещение ведет к ломке стереотипов, социальные революции случаются в паре с промышленными, а потом и постиндустриальными. Креативность становится качеством более ценным, чем догматическая вера и готовность встроиться. Инакомыслие воспитывает способность думать иначе, то есть делать открытия. Все гаджеты и девайсы, которыми с головы до ног обвешаны наши консерваторы, придуманы именно нон-конформистами. ПО — тоже. Современный мир создала именно эта цивилизация — при всех издержках плоского прогрессизма и безудержной экспансии в естественную природу, природу общества и человека. Критики этой цивилизации почти во всем правы, но лишь единичные экзоты готовы отказаться от ее благ, особенно у нас.

Также общеизвестны черты традиционного общества: культ авторитета во всех его видах, в отношении лиц и идей; представление о данности как о застывшей благодати, жесткость сословной иерархии и блокировка социальных лифтов; авторитаризм, подавляющий инакомыслие изгнанием, дыбой и костром; органическая нетерпимость ко всему чужому, иному и новому. В общем виде это закрытость, противостоящая принципиальной открытости обществ «современных». Все это сейчас в России слишком узнаваемо, как и дикая природная агрессивность, вообще свойственная закрытым людям, группам и социумам.

Вышесказанное имеет разные приложения к текущей политике.

Воинственный консерватизм является успокоительной таблеткой против испуга, вызванного серийными революциями поблизости от границ владений и протестом конца 2011 — начала 2012 гг. Травма осталась и усугубилась драмой одиночества: вогнав протест в рамки, власть заплатила за это потерей тех страт и поколенческих аудиторий, которым она, по совести, как раз и хотела бы нравиться (свою социальную базу эта власть не ставит ни во что). Отсюда же и бешеная злоба против майдана как страшного сна про Россию. Дестабилизация Украины нужна, чтобы показать себе и людям ужасные последствия восстаний. И даже когда основы культурной политики пытаются развернуть к плохо понятому традиционализму, в этом сквозит если не прямой заказ, то угадывание желаний. Идеи неприкосновенности художественного наследия не зря совпадают с нагнетанием религиозности и попытками воцерковления едва ли не целых социальных институтов. Ключевое слово здесь — «святое» (в церковном и светском смыслах). Должно быть нечто, вообще не подлежащее критике и снижению, тем более отрицанию и поруганию. И это расчетливо: если «ничего святого» нет в культуре, знании и верованиях, значит такого не будет и в политике, в отношении к правящей личности, курсу, идеологии. Заказчиков процесса над Pussy Riot менее всего волновали чувства верующих, но эта власть не может сносить кощунств в отношении себя. Этой политике икона нужна как принцип отношения — прежде всего к власти.

Однако традиционализм (даже если очень хочется) не восстанавливается в одночасье по команде и усилиями неофитов. Получается пародия, начиная с доморощенной геополитической конспирологии и якобы культурной политики в духе «Россия не Европа» и заканчивая откровениями недоучек. Новый культ традиции у нас представляет акварелист Андрияка, не считающий Малевича художником, зато сам придумавший изготовлять акварели квадратными метрами. Закон про посягательства на символы воинской славы сами же его авторы, не моргнув глазом, называют законом о «реабилитации нацизма». Законотворческий брак очевиден, но его принимают, чтобы успеть к 9 мая или к еще одной плановой победе русского оружия.

Считается, что классика традиционного общества характерна для сельскохозяйственной стадии развития и уклада. В теории все сложнее, но не в нашем случае: сырьевая, ресурсная экономика формирует социум, во многом сродни сельскохозяйственному. Учитывая масштабы состоявшейся деиндустриализации (и, соответственно, задач будущей гипотетической реиндустриализации), мы уже сползли в допромышленную эпоху. Неважно, что здесь больше сработало — голландский синдром или институциональное проклятье, которое хуже проклятья сырьевого; схема одна: сначала проще купить у других, а потом нечего восстанавливать из своего. Двойной паразитарий: на истории и природе. Для такой жизни креативные люди не нужны как класс, здесь полезнее население пассивное и сбитое в коммунальные сборки в объемах, достаточных для добычи и транспорта сырья, обслуживания красивой жизни на сырьевой ренте и подавления несогласных словом и делом. Демография здесь ближе к животноводству, даже не племенному; культурная политика сводится к тому, чтобы пресекать все неправильное и вообще высовывающееся.

Однако нельзя жить в современном мире и быть свободным от него.

Глупо ссориться со всеми, если твоя современность целиком импортная и зависимая. Нелепо строить из себя образец морали для тех, знаниями и трудом которых ты обеспечиваешь весь свой комфорт, стиль, образ и ритм жизни, расплачиваясь запасами недр, пока еще ликвидными. Уже и в правительстве чувствуют, что перебор с консервативной риторикой выстроил образ страны без будущего, а этого у нас не любят. Мегапроект Якунина и заявление Рогозина о покорении Россией Луны не случайны: идея модернизации жива и набирает силу! 

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 12 мая 2014 > № 1082948 Александр Рубцов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 17 сентября 2013 > № 898537 Александр Рубцов

НИЗЫ НЕ ХОТЯТ: ПОЧЕМУ ПЕРЕГОВОРЫ С ВЛАСТЬЮ ОБРЕЧЕНЫ НА ПРОВАЛ

Александр РУБЦОВ руководитель Центра исследований идеологических процессов Института философии РАН

Власть пытается уйти от лобовой конфронтации с обществом, но ход "реформы" РАН показывает, что логика конфронтации остается главной

Ряд новшеств со стороны власти, от выборов в отдельных городах до состава последнего "Валдай-клуба", выглядят симптомами понимания: стратегия лобового давления исчерпана, а при плохих экономических прогнозах и вовсе авантюрна. Но эти знаковые жесты производят эффект вспышки, еще более контрастно высвечивающей все, что продолжает твориться во мраке "политики под прикрытием". Страсти там адовы, события развиваются будто по инфернальному графику.

По Карлу Шмитту это и есть собственно политическое (отношения в системе друг/враг, причем насмерть) - вот только когда и где это писалось! У нас же состояние войны - холодной, но уже гражданской - все чаще подтверждается словом и делом. Язык баталий с обеих сторон включает лексику разговора с врагом, если случится нашествие, усилить экспрессию этой речи невозможно - некуда, крепкие слова кончились.

Тот же накал отношений "вне политики".

В стремлении заживо похоронить очередную жертву власть идет на любое коварство, в том числе в мирных переговорах. "Обмани неверного!" - принцип и рабочий алгоритм этой политики, официальной и, страшно сказать, государственной. Не надо большого ума, чтобы реконструировать тактический план "реформы РАН" и оценить поистине восточную тонкость ее реализации. С вами вели переговоры, только чтобы подойти ближе и точнее прицелиться, лучше в упор. Если науку так вероломно реформируют, то как эти люди после "победы" будут обращаться с военнопленными? И какой идиот капитулирует при таких гарантиях элементарной порядочности?

Все это губительно отнюдь не только для академической свободы и самой науки. Когда потенциал солидарности и доверия в обществе близок к нулю, рассчитывать вообще не на что. Страна, в которой люди так боятся и ненавидят друг друга, обречена. Если на подобных этических принципах вести бизнес, экономика рухнет через месяц, ну, за год. Глупо думать, что в политике иначе и это не ведет к катастрофе, пусть отложенной. Может ли такое подобие нации заключить хотя бы тактическое перемирие - ну, например, в интересах общего выживания перед лицом небывалого исторического провала, выпадения в третий мир, что для народа с историческими амбициями чревато чудовищными травмами, моральными и физическими? Междоусобное выяснение отношений вплоть до полной и безоговорочной капитуляции одной из сторон в политике всегда означает не более чем переход "разбитой" регулярной армии на партизанское положение.

А дальше все по нотам: чем ближе кризис, тем злее партизаны. Мало Москвы - добавьте Екатеринбург.

Динамика конфликта описывается сложными кривыми напряженности и мечущимися траекториями машины войны. Только кажется, что здесь всего один вектор и конфронтация нагнетается линейно. Эта замысловатая кривая достойна, как минимум, дифференциального исчисления - анализа первых и вторых производных в изменении накала противостояний. Если понять, какие силы здесь влияют на скорости и ускорения, можно если не выйти из клинча, то хотя бы уйти от травм, опасных для жизни.

Для этого необходимо аналитически свести разбросанные противоборства в единое поле боя. А значит, отказаться от понимания политики только как отношения между кланами во власти и между властью и оппозицией. Пока у нас все ограничено тем, что на поверхности и на слуху: Путин и администрация, техническое правительство, парламент как исполнительный орган с инициативой бреда - и лагерь оппозиции: несколько фигурантов, ряд эшелонов актива и резерв главного командования, мобилизуемый с разным успехом, но все более угрожающе.

Конфликт пронизывает всю иерархию власти вплоть до сугубо бытовых, повседневных отношений. Это одна вертикаль, лишь венчаемая схватками на выборах, министерскими интригами и нездоровыми фантазиями депутаток. Ниже она выстроена уровнями локальных интересов, связанных с перераспределением ресурсов, начиная с цельнотянутых статей федерального бюджета и заканчивая перемещением купюр из кошелька водителя в карман инспектора. Поэтому проблема легитимности не решается суетой вокруг выборов. "Право править" делегируется всей толщей жизни. В вакууме нелегитимности власть легко подвешивают даже не фальсификации, а серийные конфликты с людьми "вне политики".

Эти конфликты имеют, как правило, вполне корыстную природу и заточены на элементарно считаемые приватные интересы, хотя и прикрытые риторикой заботы о благе знания, культуры и вообще всех. Такая корысть может быть как материальной, исчисляемой в твердой валюте, так и статусной, даже символической (но в итоге все равно ликвидной и конвертируемой). Ничего уникального, но поражают размах и святая простота приватизации чужого посредством манипулирования властью изнутри и извне. Известно: чем однозначнее авторитаризм, тем больше возможностей вкрадчиво рулить верхом у всех видов "окружения" - друзей, соратников и даже просто подчиненных, включая среднюю и низовую бюрократию.

При усложнении ситуации в системе множатся и обостряются противоречия. До недавнего времени был один тренд: отчуждение между властью и обществом перерастало в конфликт с установкой на его эскалацию и подавление силой. Теперь оказывается, что против лома приемы есть и они срабатывают. В запросе на более тонкую игру политическая реальность расслаивается, на разных этажах, в разных коридорах и "башнях" власти возникают разнонаправленные импульсы. Хватает прогнозов ситуации в экономике, мировых и собственных, чтобы усомниться в том, что силовые сценарии оптимальны и единственно возможны. Все еще не так остро, как может быть - а протест уже перетекает из столиц на периферию, причем претензии адресуются уже не тем, кто ближе, а прямо центральному руководству - Москва, Кремль, лично. Нужна избыточная упертость, чтобы в таком положении не думать о путях отхода, например, через компромиссные фигуры. Есть явный запрос на "новый курс". Машина войны еще не включила заднюю передачу (если она там вообще есть), но уже загадочно маневрирует. И правильно делает.

Однако тут важны все те же скорости и ускорения - эффекты инерции, запаздывания, движения в противоход. На разных этажах вертикали доминируют разные интересы и стратегии, и реакции тут асимметричны. Стоит наверху начать завинчивание гаек, внизу тут же приступают к активному доению в извращенной форме - с элементами садизма. Но попытки ослабить лопающиеся вожжи воспринимаются низом вертикали замедленно, а в ожидании кризиса и с обратным знаком. Сейчас политический прогноз плохой, экономический не лучше, бюджет режут. Обязательства власти по частным и особо конфликтным проектам под вопросом: никому не нужны лишние проблемы, финансовые и морально-политические. Буквально через полгода у власти на такой рискованный погром РАН может не хватить даже не запаса прочности, а желания в ущерб себе потрафлять приватным амбициям, корыстным и статусным.

Это видно и в сфере культуры, которая тоже слабое звено, например, в истории с расширением ГМИИ. Деньги в бюджет собирают по сусекам, а тут даже нет проекта плюс резкое неприятие общественностью и таких аппетитов, и манеры их удовлетворения. Власть начинает понимать, что ее грубо используют, поэтому внизу предпринимаются судорожные попытки отхватить, что удастся, опередив скандал. То же на ТВ: сначала урезание бюджета практически угробит "Культуру", а уже потом все начнут выяснять, что это было - финансовая целесообразность или внутренняя конкуренция.

У этой политики очень сильная отдача: даже если власть имитирует шаги навстречу обществу, внизу это вызывает активность, лишь усиливающую встречное озлобление.

В результате очаги протеста консолидируются сначала локально, а потом и между собой, срастаясь в сплошной фронт. Еще немного и правозащитное движение опознает академическую свободу и науку в целом как сферу своей прямой ответственности (а ученых в этой стране больше, чем не усыновленных иностранцами сирот). Это уже тренд: протест будет все более спускаться вниз, в сферу жизненных интересов людей, подобно тому, как его эпицентры смещаются на периферию. А настоящая консолидация как раз и начинается там, где люди понимают: если сегодня не встать за соседа, завтра с тобой сделают то же. И тогда складывается общенациональный народный фронт сопротивления произволу во всех его видах: политики высшего звена начинают отвечать за все, ранее не считавшееся политическим.

Скоро выяснится, может ли эта власть корректировать курс, не упираясь в саботаж своей же вертикали, или же этот фарш назад не проворачивается

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 17 сентября 2013 > № 898537 Александр Рубцов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter