Всего новостей: 2550783, выбрано 14 за 0.002 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Становая Татьяна в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыОбразование, наукавсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 мая 2018 > № 2598634 Татьяна Становая

Почему Путин переназначил Медведева премьер-министром

Татьяна Становая

Дмитрий Медведев остается премьер-министром во многом от противного: слишком сложно подобрать ему политически безопасное место, чтобы избежать его обособления и появления новых политических центров внутри системы

Седьмого мая Владимир Путин, получивший на выборах в марте 77% голосов избирателей, вступил в должность президента России. С этого момента начинается отсчет его четвертого президентского срока, который по Конституции должен быть последним. Практически сразу после инаугурации правительство сложило свои полномочия. Вслед за этим Владимир Путин внес на рассмотрение Госдумы кандидатуру Дмитрия Медведева на пост главы правительства. Это был самый ожидаемый сценарий: перспектива переназначения стала активно обсуждаться в элитах со второй половины 2017 года. Медведев, хочет того Путин или нет, превращается в неотъемлемую часть его собственной власти.

От конфликта к примирению

Дмитрий Медведев как перспективная политическая фигура был практически списан в первые месяцы после ухода с поста президента. Возглавив кабинет министров в мае 2012 года, он пережил тяжелый период своей политической жизни: практически все его заметные инициативы как главы государства были беспощадно пересмотрены в первые годы его премьерства.

Сама система, породив Медведева как преемника Путина, удивительно быстро перемолола результаты его президентства в порошок, не оставив и следа от неплохо функционировавшей тандемократии, умеренной либерализации, демократической риторики, попыток иначе строить отношения с Западом, институционально бороться с коррупцией и делать власть прозрачнее. После возвращения Путина начался период консервативного реванша: силовики восстанавливали свои привилегии, охранители перехватили инициативу, снова ужесточалось законодательство, значительно расширилась дистанция между властью и либеральным сообществом.

Первые полтора года на посту премьера Медведев был своего рода главной политической жертвой режима: он превратился в политическую персону нон грата для российской элиты, безвольного капитулянта, одного из самых слабых премьер-министров современной России – гораздо более слабого, чем его технические предшественники Михаил Фрадков и Виктор Зубков. У них по крайней мере не было репутации списанных политиков. Уже в 2013 году отставки кабинета Медведева все ждали буквально вот-вот, Путин не прекращал публичную критику его министров, а наблюдатели говорили о росте напряженности между президентом и премьер-министром.

Именно в этот сложный для Медведева период со скандалом был изгнан едва не оказавшийся на скамье подсудимых министр обороны Анатолий Сердюков, уволены министры Олег Говорун и Игорь Слюняев. Владимир Путин, обеспокоенный срывами в выполнении его майских указов, тогда поручил Эльвире Набиуллиной присматривать за правительством, а внутри президентской администрации работал едва ли не параллельный кабинет из бывших путинских министров. Дошло до того, что Путин пригрозил министрам персональной ответственностью за невыполнение поручений и потребовал регулярных отчетов перед ним лично.

Ухудшались отношения правительства и с Госдумой: депутаты не стеснялись критиковать министров, обвиняя их в саботаже важных думских решений (например, при реализации закона о признании НКО «иностранными агентами»), а министры – депутатов (за закон о запрете на усыновление российских сирот американцами). В январе 2013 года Госдума демонстративно одобрила в первом чтении законопроект о штрафах за нецензурные выражения в интернете, несмотря на отрицательное заключение правительства. В 2013 году принимается и крайне болезненное для Медведева решение по ликвидации Высшего арбитражного суда и уходе Антона Иванова – ближайшего соратника премьера. Тем самым Медведев лишился важнейшей опоры в своей карьере – на судебную корпорацию.

Именно в тот момент, когда казалось, что от медведевского президентского наследия, равно как и от Медведева-политика, не осталось практически ничего, происходит кардинальный разворот в отношениях Путина и Медведева. Сейчас трудно сказать, что именно было причиной этого разворота: какое-то особое событие или, возможно, откровенный разговор между бывшим и действующим президентами, но начиная с 2014 года конфликтная атмосфера между Кремлем и Белым домом полностью уходит в прошлое. Владимир Путин прекращает публичную критику министров и начинает политическое сближение с правительством.

Нельзя исключать, что на смену тренда повлияла геополитическая ситуация: украинский кризис, обострение отношений с Западом могли стать одним из аргументов в пользу примирения Путина с Медведевым. Не могло не сыграть своей роли и то, что Медведев за все время политических унижений не проявил ни капли неуважения или недовольства в адрес президента, покорно принимая все удары растущей армии своих противников и безропотно сдавая одну позицию за другой. Эта исключительная преданность и готовность Медведева бесконечно проигрывать не могла не тронуть Путина.

Конфронтация 2012–2013 годов сменилась мирным сосуществованием президента и премьера. Правительство постепенно восстановилось политически, министры приобрели больше влияния, а Кремль не позволял внешним игрокам злоупотреблять слабостью кабинета министров и действовать в обход него (например, Игорь Сечин так и не сумел сделать президентскую комиссию по ТЭКу параллельным механизмом лоббирования интересов отрасли).

Накануне президентских выборов Медведеву пришлось пережить лишь два сильных удара: арест министра экономического развития Алексея Улюкаева, павшего жертвой конфликта с Игорем Сечиным, и арест братьев Магомедовых – бизнесменов, близких к окружению Медведева. Премьер не сделал ни одного жеста, не сказал ни одного слова, которое продемонстрировало бы наличие у него политической позиции по этим критично значимым для него вопросам.

Токсичный пост

В 2017 году появляются первые слухи о том, что Медведев может остаться на посту премьер-министра после 2018 года. К президентским выборам такая перспектива казалась уже безальтернативной. Есть три главные причины, по которым Владимир Путин в итоге принял именно это решение.

Причина первая – девальвация политической значимости поста премьер-министра за последние годы. Российская Конституция закладывает сильные противоречия в отношения между правительством и администрацией президента. С одной стороны, российский политический строй принято считать полупрезидентским: глава государства утверждает правительство по представлению премьер-министра. Но с другой стороны, президент не является главой исполнительной власти, а для утверждения главы кабинета министров требуется согласие Госдумы.

В ситуациях политической слабости действующей власти, отсутствия прочного большинства у партии власти в парламенте появление противоречий между премьером и президентом становится весьма вероятным, что не раз случалось во время правления Бориса Ельцина (постоянная конкуренция между администрацией и правительством, недоверие премьерам). Но при Путине эти институциональные противоречия нейтрализуются прочностью властной конструкции.

В политическом режиме Владимира Путина, построенном на доминировании партии власти и единстве вертикали, должность премьер-министра стала технической (за исключением тех лет, когда этот пост занимал сам Путин). Однако при премьере Медведеве появились и другие факторы, девальвирующие политическую роль правительства, – это усиление за пределами вертикали крупных групп влияния, располагающих значительными ресурсами и имеющих возможность решать свои вопросы напрямую с президентом.

Госкорпорации, госкомпании, крупный бизнес, завязанный на соратниках Путина и существующий за счет сложных схем распределения благ через госзаказы, инфраструктурные проекты и прочее – все это значительно сузило реальные полномочия исполнительной власти. Правительство оказалось политически парализовано. На протяжении последних шести лет правительство не приняло ни одного крупного управленческого решения. Амбициозный план по приватизации был фактически сорван из-за сопротивления приватизируемых компаний, а работа в этом направлении закончилась посадкой одного из министров.

Как бы часто сейчас ни писали про борьбу за пост премьер-министра, на деле этот пост оказался политически не востребован: ни один серьезный игрок сегодня не захочет возглавить правительство, у которого политически связаны руки, а на плечах – гигантская социальная ответственность. Ни один серьезный игрок внутри российской элиты не захочет возглавить кабинет, министры которого прослушиваются ФСБ и отправляются в тюрьмы, попадают под критику партии власти и оппозиции, но при этом отвечают за все системные проблемы в экономике и социальной сфере.

«Не дай бог!» – воскликнул Сергей Чемезов в ответ на вопрос о его премьерской перспективе, от которой он, совершенно искренне, бежит как от чумы. Гораздо комфортнее работать с правительством, в котором есть твои представители, и глава «Ростеха» тут особенно преуспел.

От противного

Тем не менее Владимир Путин легко нашел бы замену Медведеву: если им не могут быть политические назначенцы, то это вполне мог быть технический премьер, особенно с учетом тренда последних лет – прихода во власть молодых технократов. Но тут появляется вторая причина, сыгравшая, пожалуй, ключевую роль в принятом решении, – опасность отдаления Медведева от Путина.

Дмитрий Медведев не только один из ближайших соратников Путина. Это фигура, которой президент доверил власть на четыре года, с уверенностью, что тот вернет пост президента спустя четыре года без малейших колебаний. При этом Медведев не был местоблюстителем: это во многом поразительный опыт, при котором Путин действительно позволил своему преемнику реализовывать свою собственную повестку, иногда не соглашаться и даже критиковать себя.

Однако это исключительное доверие совершенно не означало бесконечное единодушие – к середине 2011 года Медведев превратился в амбициозного политического лидера, действующего вразрез с путинским курсом и определенно настроенного на второй срок. Можно не сомневаться, что для Путина период возвращения (с августа 2011 по март 2012 года) был настоящим политическим кошмаром, ведь в случае срыва операции проигрыш мог быть тотальным и необратимым.

Против Путина была не только история (кто добровольно отказывается от власти под данное когда-то честное слово?), но и значительная часть элиты, настроенная на продолжение президентства Медведева. Протесты, падение рейтинга власти, сложные думские выборы – все это было психологическим испытанием для Путина, который хорошо запомнил, как быстро его близкий и абсолютно зависимый от него соратник превратился в относительно самостоятельного политика, способного огрызаться.

Сейчас часто можно услышать, что Медведев остается премьером, потому что Путин ему доверяет. Более справедливо сформулировать иначе: Медведев остается потому, что Путин не доверяет тому, как поведет себя Медведев, если окажется за пределами ближнего круга президента. У нынешнего премьера, несмотря на весь его непростой опыт, есть оппозиционный потенциал, способный раскрыться в условиях удаленности от Путина. Выкинутый из власти, он, безусловно, представлял бы непосредственную опасность и для Путина персонально, и для единства путинской элиты. Именно изнутри власти рождается процесс ее разложения, и Путин это хорошо понимает.

В то же время Дмитрий Медведев, безусловно, мог бы получить неплохое место внутри или при власти: возглавить объединенный Верховный и Конституционный суд, например, или стать руководителем «Газпрома» (в свое время он был близок к газовой монополии, считался неформальным лидером газпромовской группы). Но и здесь есть психологически труднопреодолимое препятствие: опасение конфликтности Медведева и его постепенной автономизации. Его переход в «Газпром» неизбежно привел бы к перетряхиванию команды, а также усилению противоречий с «Роснефтью» и Игорем Сечиным (прежде всего по вопросам доступа независимых производителей газа к трубе). Назначение главой объединенного суда было чревато рисками политизации судебной власти.

Поэтому Медведев остается премьер-министром во многом от противного: слишком сложно подобрать ему политически безопасное место, чтобы избежать его обособления и появления новых политических центров внутри системы.

Но это еще не означает, что Медведев превращается в вечного премьера: четвертый срок Путина будет поделен на две части. На первом этапе будут решаться вопросы социально-экономического и институционального развития страны, на втором – проблема транзита власти. Именно на первом этапе и востребован Медведев, берущий на себя всю полноту политической ответственности за социально болезненные решения (например, повышение пенсионного возраста).

Что ожидает Дмитрия Медведева на втором этапе, сейчас сказать трудно. Но как бы впоследствии ни сложились кадровые пасьянсы, Владимир Путин будет обречен на вечное политическое сожительство со своим бывшим преемником, когда-то познавшим вкус власти после Путина.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 мая 2018 > № 2598634 Татьяна Становая


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика. Приватизация, инвестиции. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 19 апреля 2018 > № 2575972 Татьяна Становая

Олигархи и санкции. Как давление Запада изменит отношения крупного бизнеса и власти

Татьяна Становая

Как бы дальше ни менялся санкционный список лиц и компаний, российское государство будет вынуждено разделить появляющиеся риски, минимизируя социально-экономические последствия для соответствующих отраслей и регионов. А это приведет к новому витку перераспределения собственности от тех, кто токсичен, в пользу тех, кто имеет больше инструментов для решения текущих задач, то есть в пользу близких к государству игроков, но вовсе не обязательно путинских друзей

Новые санкции США, затронувшие не только чиновников, но и крупных российских бизнесменов, включая Олега Дерипаску и Виктора Вексельберга, стали одним из самых болезненных ударов для России с самого начала санкционного противостояния. Их последствия затронут многие сферы российской действительности: бюджетную и налоговую политику, процессы распределения собственности, отношения власти и бизнеса, макроэкономические параметры, а также окажут влияние на социальное самочувствие населения. Однако помимо этих прямых последствий, введенные санкции, как, впрочем, и вся санкционная политика США, будут иметь косвенные политические последствия, которые окажут сильнейшее влияние на перегруппировку сил внутри российской элиты.

Новый олигархат

Показательно, что именно сейчас, когда российский бизнес столкнулся с санкционными рисками, в обиход и российских, и зарубежных наблюдателей вернулся термин «олигарх». Как известно, Владимир Путин начал войну с олигархами еще в первые годы своего правления: в 2000–2003 годах были установлены негласные правила игры, по которым крупный бизнес должен был стать не просто политически лояльным, но и добровольно отказаться от влияния на политически значимые для Кремля темы.

Обсуждать с властью можно было вопросы налоговой и бюджетной политики, преференции и прочие «рабочие вопросы», но категорически запрещалось поднимать такие сюжеты, как конституционная реформа, отношения России и Запада, права человека, свобода слова и прочее. Все, что имело отношение к перераспределению власти, а не собственности.

Дело ЮКОСа должно было продемонстрировать всю серьезность намерений Кремля добиваться так называемой социальной ответственности бизнеса – еще один известный термин из первого срока Путина, означающий готовность предпринимателей признать примат политических (государственных) интересов над своими собственными.

С тех пор с олигархами, то есть фигурами, которые имели возможность и волю к использованию своего финансово-экономического ресурса для влияния на политические процессы, в России было покончено. Все выходцы из 90-х годов, сформировавшие свое состояние при Борисе Ельцине, превратились в обычных предпринимателей, вынужденных сохранять дистанцию от власти.

Но процесс оказался сложнее: адаптация бизнеса 90-х к новой реальности привела к заметной дифференциации внутри предпринимательского сообщества и параллельной кристаллизации нового типа уже путинского олигархата. Сегодня в России можно с уверенностью говорить о принципиально ином качестве и составе олигархии, чем в 90-е, а американские санкции вместе с внутриполитическими трендами могут дать импульс новым процессам перераспределения собственности, в основе которых окажутся уже приоритеты государства, а не экономики.

Только бизнес

Значительная часть российского бизнеса, сформированного в 90-е годы, с наступлением эры Путина предпочла выполнить требования новой власти дословно: политикой не заниматься, вести себя тихо, но при этом не проявлять излишней «патриотичности». Когда вставал вопрос о выделении финансовых ресурсов на политически значимые проекты (например, на молодежную организацию «Наши»), деньги выдавались без дополнительных вопросов. Воспринималось это как своеобразная форма политического оброка, платы за стабильное положение и минимизацию рисков конфликта с государством. Такую стратегию избрала большая часть бизнеса, включая и весьма крупных предпринимателей, таких как Владимир Потанин, Михаил Фридман, Владимир Лисин, Вагит Алекперов и так далее.

Для путинской власти эта категория предпринимателей остается своего рода балластом 90-х годов, избавиться от которого невозможно, но и доверять им Кремль не торопился. Тут стоит подчеркнуть одну важную особенность восприятия Путиным и его, прежде всего силовым, окружением проблемы «первоначального накопления капиталов» олигархами из 90-х: приватизация считалась процессом несправедливым, а получение госсобственности горсткой бизнесменов – непоправимым следствием исключительной слабости российского государства ельцинского периода. Сам президент неоднократно выступал против пересмотра итогов приватизации, что, однако, вовсе не означает в его понимании автоматическую легитимность владения полученными активами.

Между этой категорией бизнеса и условным «коллективным Путиным» сложилось устойчивое взаимное недоверие: первые всегда опасались отъема собственности, а «коллективный Путин» – нелояльности. Бизнесмены из 90-х, генетически не связанные с текущими стратегическими интересами государства, видятся консервативному окружению Путина потенциальным союзником Запада.

Во время нарастающего санкционного давления именно эта категория оказывается самой уязвимой внутри страны. Во-первых, у этих бизнесменов нет прочных опор внутри путинского режима. Во-вторых, они располагают ресурсами и возможностями для активной коммуникации с западной аудиторией, пытаясь минимизировать для себя риски (достаточно вспомнить громкое предновогоднее интервью Михаила Фридмана). В-третьих, эта группа бизнесменов ведет себя как классический прагматичный «капиталист», цель которого – максимизация прибыли, а не подстраивание под политические нужды.

В результате получается опасное сочетание: когда есть много ресурсов, но мало политического влияния. В мирное время это было бы чревато разве что локальными последствиями, однако в военное время (а с точки зрения путинской элиты, страна находится в состоянии геополитической войны) у власти неизбежно возникает соблазн «восстановить справедливость» и мобилизовать ресурсы, которые, как ей кажется, пару десятков лет назад были распределены без учета государственных приоритетов. Это не значит, что начнется процесс пересмотра итогов приватизации, но условный режим осажденной крепости снижает барьеры на пути тех, кто «в интересах государства» может инициировать более эффективное, с их точки зрения, использование активов, оказавшихся под санкциями.

Союз капитала и власти

За последние 18 лет среди олигархов 90-х выделился особый слой предпринимателей, которые в качестве стратегии выживания избрали не только дословное следование правилам игры, но и формирование коалиций с близкими соратниками президента Путина. Тут можно назвать два ярких примера. Первый – Алексей Мордашов, который вместе с Юрием Ковальчуком и «Сургутнефтегазом» стал участником крупнейшей в России медиаимперии Национальная медиа группа. НМГ появилась в 2008 году и стала не просто влиятельным игроком во внутрироссийской информационной политике, но и примером эффективного союза капитала 90-х с путинским политическим ресурсом.

Еще один пример – Леонид Михельсон – единственный частный крупный предприниматель, уцелевший на газовом рынке России, где с приходом Путина к власти начался процесс поглощения и выдавливания «Газпромом» всех независимых производителей. «Новатэк», чья сделка по продаже блокпакета акций французской Total сорвалась в 2005 году, попытался приспособиться ко все более агрессивной среде с помощью частичной сдачи «Газпрому», получившему в 2006 году 19,9% акций независимого газового производителя. Однако гарантий сохранности не дало и это. Следующий шаг был сделан в 2009 году, когда партнером Михельсона стал товарищ Путина по кооперативу «Озеро» Геннадий Тимченко. С тех пор и отношения с иностранцами выстроились, и бизнес был выведен из-под политических рисков.

Такие бизнесмены сейчас тоже оказываются уязвимыми, но уже не из-за давления околовластных игроков, а из-за токсичности их политических партнеров. Тот же Тимченко был вынужден выйти из «Новатэка» (сохранив, правда, свою долю через Volga Group), минимизируя возможное влияние санкционного режима на работу компании.

Положение Мордашова в этом смысле, с одной стороны, лучше – Ковальчук не участвует в его металлургическом бизнесе. Но с другой стороны, сложнее – администрация Трампа выбирает мишени с учетом не только политических факторов. Главная жертва последних санкций – Олег Дерипаска – не имел крупных бизнес-партнеров из путинского окружения, но попал под удар из-за роли «Русала» на рынке алюминия в США.

Наличие политически влиятельного, приближенного к президенту партнера снижает интерес со стороны силовиков и помогает расширяться внутри страны (последний пример – покупка «Новатэком» госкомпании «Алроса»: сделку удалось провести, несмотря на сопротивление самого Игоря Сечина). Но чем сильнее будет санкционное давление, тем жестче будет проверяться на прочность союз друзей Путина с олигархами 90-х и тем уязвимее будет их бизнес-модель в глазах конкурентов и иностранных инвесторов.

Бизнес на службе

Еще одна наиболее интригующая группа российских крупных собственников – это ельцинские олигархи, ставшие путинскими бизнесменами: Олег Дерипаска, Роман Абрамович, Алишер Усманов и некоторые другие, кто сумел не только остаться частью бизнес-элиты, но и отличиться какими-то заслугами перед Кремлем. Всех их объединяет опыт совместного с Путиным урегулирования того или иного кризиса, решения каких-то общих задач.

Олег Дерипаска еще много лет назад, оказавшись в остром конфликте с США, досрочно встроился в антиамериканский тренд, гармонично совпав с настроениями в Кремле. Попытки достучаться до американской элиты (например, в вопросах получения визы) создавали проблемное поле, пересекающееся с президентским, и содействовали сближению политических и корпоративных интересов.

Свои заслуги перед Путиным имеет и Роман Абрамович. В свое время он сыграл политическую роль в деле ЮКОСа, в качестве особой политической повинности брал на себя развитие Чукотки, проявлял особый уровень патриотизма, финансируя российский футбол.

Привилегированное положение занимает и Алишер Усманов. Под его контролем находятся важные коммуникационные ресурсы внутри России (прежде всего «ВКонтакте»), отобранные когда-то у несговорчивых предпринимателей.

Эти бизнесмены имеют определенную политическую значимость персонально для президента, а значит, внутри страны они, вероятно, застрахованы от худших сценариев типа насильственного отъема собственности и тем более посадки. Однако определенная политическая значимость не равнозначна устойчивым благоприятным условиям. В психологии путинской элиты готовность предпринимателей оказывать услуги или участвовать в разрешении сложных политических проблем – разновидность государевой службы, а тут могут как помиловать, так и разжаловать.

Как Кремль будет спасать эту категорию бизнесменов, попавших под санкции, мы узнаем очень скоро на примере Олега Дерипаски. В любом случае потенциальный масштаб такой помощи весьма ограничен: чем больше будет компаний, попавших под санкции, тем сложнее будет применять его универсально, в отношении всех.

Обсуждаемые сегодня механизмы создания внутренних офшоров, освобождения от налогов, предоставления кредитов не могут применяться в масштабах всей экономики. Поэтому и появляется альтернатива – перераспределение собственности в пользу государства или хозяйствующего субъекта – условного агента государства. Политическая значимость таких бизнесменов, как Дерипаска, может гарантировать учет их базовых интересов, но вовсе не сохранность и тем более успешность бизнеса после санкций.

Олигархи по-путински

Все упомянутые бизнесмены в той или иной степени – выходцы из 90-х. Тот самый ельцинский олигархат, который при Путине превратился просто в крупных собственников, пытающихся приспособиться к новой политической реальности, сохранить и приумножить свои активы, выведя их из-под внутриполитических рисков. В этом плане пресс-секретарь президента Дмитрий Песков прав, когда говорит, что в России больше нет олигархов, ведь под олигархами, как правило, понимают именно бизнесменов ельцинской эпохи.

Однако за последние 18 лет в России сформировался и новый олигархат, представленный близкими соратниками президента, которые получили в управление крупные активы, фиксирующие их особое положение внутри российской элиты. Этот тип олигархов функционирует в весьма ограниченных условиях. Как правило, они не владеют активами, а лишь управляют ими (Игорь Сечин в «Роснефти», Сергей Чемезов в «Ростехе»). А если и владеют, то их доходы все равно полностью зависят от близости к государству и госкомпаниям, от обслуживания их интересов, выполнения госзаказов (Ротенберги, Тимченко, Ковальчуки).

Смена власти означает для них угрозу потерять активы и экономические возможности. Такая зависимость также подразумевает и ограниченность политического влияния. В отличие от олигархата 90-х годов, когда крупный бизнес прямо участвовал в принятии политических решений и даже определял их (например, при переизбрании Бориса Ельцина в 1996 году), нынешний окологосударственный олигархат имеет влияние лишь по ограниченному кругу вопросов и находится по отношению к власти в подчиненном положении.

Для путинских олигархов санкции могут стать даже не угрозой, а возможностью теснее прижаться к государству. Ключевой актив для этой категории не сами компании, которыми они управляют, а подключение к системе распределения благ со стороны власти. А там логика работает иначе: чем сильнее давление Запада, тем глубже может быть их интеграция в политические и государственные процессы. При этом для государства приоритетом будет оставаться не самочувствие путинских олигархов, а состояние крупных предприятий, неблагоприятное положение которых может привести к тяжелым социально-экономическим последствиям регионального или даже федерального масштаба.

Как бы дальше ни менялся санкционный список лиц и компаний, российское государство будет вынуждено разделить появляющиеся риски, минимизируя социально-экономические последствия для соответствующих отраслей и регионов. А это приведет к новому витку перераспределения собственности от тех, кто токсичен, в пользу тех, кто имеет больше инструментов для решения текущих задач, то есть в пользу близких к государству игроков, но вовсе не обязательно путинских друзей.

Не менее важным процессом, чем спасение отдельных компаний, станет для государства купирование макроэкономических рисков: нестабильность на валютных рынках, инфляция, падение уровня доходов населения и прочие системные вызовы санкционного периода.

Главная дилемма будет заключаться в том, нужно ли либерализовать экономику и дать больше свободы хозяйствующим субъектам или передать все в руки государства. Логике экономического развития будет противопоставлена логика геополитического противостояния, запросу на реформы – приоритеты безопасности и контроля. Все это создает сильный соблазн поставить президента перед отчасти искусственным выбором между экономикой и государством. И если такой выбор в итоге будет обозначен, значит, по сути, он уже сделан и логика войны победила логику развития.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика. Приватизация, инвестиции. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 19 апреля 2018 > № 2575972 Татьяна Становая


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 марта 2018 > № 2535284 Татьяна Становая

Ни выборы, ни референдум: кого и зачем победил Владимир Путин

Татьяна Становая

Главной целью прошедших выборов было безусловно и неопровержимо подкрепить посткрымскую политику электоральными результатами. И речь уже шла не о расширении путинского большинства, а о желании продемонстрировать миру, что прогрессивное, некогда разгневанное меньшинство с хорошим образованием и в норковых шубах добровольно и убедительно присоединилось к большинству, не оставляя противникам режима никаких аргументов для спекуляций на тему «когда все развалится»

По итогам президентской кампании Владимиру Путину, кажется, удалось решить все поставленные задачи: получить максимальное число голосов избирателей за всю историю правления (56 млн), добиться относительно высокого уровня явки, полной деморализации как системной, так и внесистемной оппозиции, получить «электоральный мандат» на продолжение противостояния с Западом. Подобная оценка кажется более чем убедительной. Однако нынешняя кампания интересна тем, что многие в ней вовсе не то, чем кажутся.

Выборы за Путина? Выборы для Путина

Тема подготовки к президентской кампании 2018 года возникла в Кремле еще в сентябре 2016 года, сразу после завершения парламентских выборов. Тогда успешно проведенная кампания («Единая Россия» значительно расширила свое присутствие в Госдуме, потеснив системных оппонентов) стала определенной чертой, за которой началась подготовка к главному политическому испытанию – переизбранию президента.

Управлять кампанией был приглашен Сергей Кириенко, которому, как гласит легенда, Владимир Путин поставил вполне конкретную задачу – выйти за пределы своего ядерного электората и максимально расширить базу поддержки. Тут можно долго спорить о том, что такое ядерный электорат Путина и насколько корректно использовать этот термин по отношению к президенту, но сигнал со стороны главы государства был достаточно прозрачный – получить больше, чем когда-либо.

Возникает вопрос: зачем Владимиру Путину при столь прочных позициях и на пике популярности так активно требовать расширения и без того огромной электоральной базы?

Выдвинем предположение, что никакого непосредственного электорального значения (с точки зрения определения доли пропутинских избирателей) на самом деле нынешние выборы для власти не имели. Владимир Путин вошел в избирательную кампанию с убеждением, что акт политической поддержки проводимого им курса был совершен ровно четыре года назад: сразу после аннексии Крыма и с началом геополитической эскалации в отношениях России и Запада.

Именно с марта 2014 года для Путина начинается отсчет некоего нового срока с кардинально другой легитимностью президента, когда экстремальные геополитические условия требуют расширенного мандата на отстаивание национальных интересов и обеспечение безопасности страны. С того момента Владимир Путин начинает постепенно превращаться из политического лидера в политического вождя, что должно было придавать исключительную легитимность его действиям.

Однако все это накладывалось на одну техническую проблему: легитимность путинского вождизма была лишена практического, количественного подтверждения. Зарождается растущая потребность Путина безусловно и неопровержимо подкрепить свою политику электоральными результатами. И речь уже шла не о расширении путинского большинства, а о желании продемонстрировать миру, что прогрессивное, некогда разгневанное меньшинство с хорошим образованием и в норковых шубах добровольно и убедительно присоединилось к большинству, не оставляя противникам режима никаких аргументов для спекуляций на тему «когда все развалится».

Выборы 2018 года приобрели для Путина исключительный смысл для сакрализации его посткрымской России, лидером которой политически он был негласно избран весной 2014 года. Выборы 2018 года стали долгожданной возможностью предъявить Западу «заработанный на галерах» электоральный бонус за Крым, Донбасс и Сирию, за годы стойкого сопротивления политике сдерживания, несправедливого давления, бесконечных унижений.

Выборы 2018 года оказались вопросом не его отношения с народом, а вопросом отношений его и народа с враждебным окружением России. Именно поэтому так нужна была явка: продемонстрировать не только наличие того самого электорального ресурса поддержки президента, но и высокую степень готовности общества к быстрой провластной мобилизации.

Удивительным подходом в нынешней кампании стала и ориентировка не на процентное, а на абсолютное выражение уровня поддержки Путина: впервые успешность кампании неофициально измерялась миллионами проголосовавших. В этом – особое желание дистанцироваться от всех остальных выборных циклов России и вписать голосование за Путина в масштаб страны, а не в контекст результатов конкурентов.

Этим объясняется и то, что все попытки найти «образ будущего» были заброшены, так толком и не начавшись: контекст кампании укладывался в логику легитимации прошлого и настоящего. Сама задача формулирования «образа будущего» предполагала наличие выбора между обсуждаемыми в элите сценариями развития страны, в то время как инерция кампании по умолчанию диктовала совсем другую логику – исключение самой возможности вариативности будущего.

По итогам кампании убедительную победу одержал не Владимир Путин, а сформированная им реальность 2014–2018 годов, получившая мандат на то, чтобы распространять свою логику и дальше – за пределы посткрымской мобилизации с конечной целью интегрировать все идеологические лагеря в единый механизм функционирования государства. В этой перспективе понятнее становится логика конкурентов Путина, которые надеются преобразовать свою электоральную роль в политические или административные дивиденды внутри режима. Прошедшая встреча Путина с кандидатами – яркое тому подтверждение.

А что народ?

На сегодня самым простым объяснением того, почему население выстроилось в очереди, чтобы проголосовать за Путина, стало влияние напряженного геополитического фона, логики осажденной крепости. Добровольная или пусть немного принудительная, но относительно чистая мобилизация, казалось бы, демонстрируют протест населения против несправедливости внешнего мира, бесконечных унижений российских спортсменов, военных, журналистов. У этой логики есть свои основания, но есть и важные оговорки.

Прежде всего, это беспрецедентная роль корпоративного подхода к мобилизации сотрудников крупных компаний. На нынешних выборах власти не понадобилось ни каруселей, ни тысяч автобусов. Изменилась сама логика корпоративной мобилизации. В прошлые годы руководство компаний (государственных или зависимых от государства) находилось за рамками политического механизма управления явкой. Тогда кнутами и пряниками большие и малые начальники загоняли нерасторопных избирателей на участки с четко сформулированной задачей – отдать свой голос конкретному кандидату.

В этот раз руководство крупных компаний оказалось частью не внешнего, а внутреннего механизма мобилизации явки, с гораздо более структурированной системой управления, работоспособной не только в контексте выборов, но и за их пределами. Провластная форма существования сотрудников крупных компаний становится задачей, решаемой в повседневном режиме, требующей корпоративного патронажа и хорошей организации не только до, но и после выборов. Это должно гарантировать власти перманентную готовность корпораций обеспечить режим массовостью, если потребуется.

Прочтение смыслов нынешней кампании населением и властью сильно расходится. Для заметной части избирателей голосование стало административным шагом, который совершался на базе сложной мотивации, часто не имеющей никакого отношения к желанию проголосовать за Путина. Власть же воспринимает такое голосование как проявление политической воли народа, поддержавшего Путина. Однако условный избиратель «за Путина» и условный избиратель, проголосовавший за Путина, – два разных электоральных типа, где первые составляют лишь часть гораздо более масштабного числа последних.

Именно с этого начинается расхождение поствыборной повестки проголосовавшего за Путина избирателя и власти. Для Владимира Путина итоги голосования снижают барьеры на пути ужесточения внутренней и внешней политики, снимают вопросы о целесообразности какой-то там либерализации или поиска диалога с Западом, читаются как «народный ответ» всем паникерам, рассуждающим об опасности и тупиковости выбранного Россией пути. Иными словами, 76% – это однозначная победа мобилизационного тренда во внутриэлитной дискуссии.

Однако готовы ли под этим подписаться 56 млн россиян, отдавшие свой голос за Путина? Для них нынешние результаты вовсе не мандат на будущее, а форма реакции на сложившийся в последние годы геополитический дискомфорт в ситуации, когда альтернативы маргинализованы, а внешний мир выглядит все более враждебным.

Главным вызовом четвертого срока Путина станет борьба в общественном сознании двух несправедливостей: давления Запада на Россию и распределения благ властями. На сегодня первая закрепила свой однозначный примат, но вторая никуда не исчезла. Население наградило президента электоральным бонусом за геополитическое сопротивление. Но это вовсе не означает готовности подписаться под использованием этого бонуса как безграничного и безмолвного ресурса в геополитической игре.

Ключевая ошибка власти в интерпретации итогов выборов заключается в том, что они подменяют свершившуюся легитимацию прошлого народным карт-бланшем на будущее. То самое будущее, о котором власть не захотела и не смогла говорить с обществом, окончательно отведя ему роль заложника нарастающего геополитического хаоса.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 марта 2018 > № 2535284 Татьяна Становая


Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 1 марта 2018 > № 2515978 Татьяна Становая

Консервативная технократия неограниченной дальности. Что хотел сказать Путин в послании

Татьяна Становая

Путин предложил модель развития четвертого срока, которую можно условно обозначить как консервативная технократия: сочетание государства-спецслужбы, новейших IT-технологий и технократизованной политической системы

Ежегодное послание Владимира Путина все ждали с особым нетерпением: это исключительная ситуация, при которой ключевое выступление главы государства совпало и с избирательной кампанией, причем кампанией, в рамках которой фаворит так и не представил свою предвыборную программу. Вопреки всем ожиданиям не представил он ее и в послании. Вместо этого ежегодное обращение президента России к Федеральному собранию превратилось в ультиматум мировому сообществу, с которого Путин, по сути, запустил отсчет своего нового срока. Голосование 18 марта после такого выступления окончательно превращается с техническую формальность.

Все послание, которое составило рекордные два часа, очень четко делится на две совершенно разные и даже на первый взгляд противоречащие друг другу по тональности части: внутриполитическую (технократическую, рутинную) и геополитическую (стратегическую).

Проблема-2024: отложенный вызов

С содержательной точки зрения первая часть послания кажется во многом традиционной и инерционной, но это только видимость. Тут можно заметить несколько ключевых политических новаций, указывающих на новые подходы Путина к управлению и его оценке существующих вызовов.

Одна из них – это ощущение абсолютной завершенности политики построения политического режима, отвечающего изначальным запросам Путина. Фраза «мы утвердились как демократическое общество» – деактуализация вопроса о политической институциональной реформе. Так широко обсуждаемые слухи о вероятных конституционных преобразованиях выведены за скобки предвыборного дискурса о параметрах функционирования системы четвертого срока Путина. Это не значит, что реформ не будет: полное отсутствие вопроса о политической системе в послании лишь означает, что этот вопрос президент отложил на более отдаленную перспективу, вписав это в более узкий контекст решения проблемы-2024. Это также означает, что все будущие институциональные трансформации, если и будут иметь место, будут носить исключительно конъюнктурный характер, призванный адаптировать режим к статусу Путина после 2024 года (и, вероятно, этот статус еще только предстоит проработать).

В этой связи важно отметить и еще один нюанс: послание было встроено в сдвоенные временные рамки: часть задач обозначалась на шестилетний срок президентского мандата, часть – на десятилетнюю перспективу (например, увеличить ВВП страны в полтора раза). В этом – подчеркнутая демонстрация желания Путина расширить горизонты планирования за пределы конституционного срока своих шестилетних полномочий и минимизировать риски превращения в хромую утку. Тем самым он как бы сообщает, что вопрос, останется ли он на лидирующих позициях внутри или при власти после 2024 года и как это будет реализовано, на сегодня подвешен до тех пор, пока сам Путин не вернется к его решению.

Цифровизация всей страны

Одной из главных интриг послания был вопрос, продемонстрирует ли президент способность к структурным переменам в экономике и государственном управлении в преддверии нового срока, и если да, то по каким направлениям. Надо отдать Владимиру Путину должное, он в полной мере ответил на этот вопрос, обозначив цифровизацию как панацею, универсальное средство решения сразу всех институциональных, структурных или иных вызовов, стоящих перед страной.

Для преодоления всех проблем, накопившихся в социальной сфере, медицине и образовании, госуправлении, частном секторе, предложено совершить технологический рывок. Рассуждения Путина на эту тему могут создавать впечатление некоторой либерализации риторики: президент предложил освободить бизнес от излишнего давления и проверок, гарантировать защиту прав частной собственности, декриминализировать преступления в экономической сфере, дать больше свобод. Однако для достижения всех этих из года в год повторяемых целей предлагается фактически единственный механизм – перевод всей системы хозяйствования и регулирования в виртуальное пространство.

Тут важно отвлечься от самого послания и вспомнить, откуда вообще исходит это увлечение президента цифровыми технологиями. В публичном пространстве тема стала активно обсуждаться лишь в 2017 году: в мае первый вице-премьер правительства Игорь Шувалов говорил, что Путин «заболел цифровой экономикой». Но в реальности началось все задолго до этого: с развитием крымского кризиса и его последствий цифровые инструменты стали активно применяться во внешней политике и вопросах безопасности. Это касается массовых коммуникаций, использования big data, социальных сетей, цифровых медийных средств информации, киберинструментов сбора информации не только в целях разведки, но и для влияния на общественное сознание и политические силы. Все это в совокупности формировало вокруг Путина новую киберреальность, в которую президент погружался на протяжении 2015–2017 годов. Приставку «кибер», как потом оказалось, легко можно подставить под любой вид государственной деятельности, расширив горизонты возможностей, и Путину, до какого-то момента считавшегося слишком далеким от технологий, это начинало нравиться. Иными словами, «цифровые технологии» – это новый инструмент, возможности которого Россия стала опробовать на практике с началом геополитического кризиса на самом высоком уровне и преимущественно в вопросах внешней политики и безопасности.

Для россиян это будет иметь очень амбивалентное значение. С одной стороны, наличие политической воли к развитию цифровых технологий, их распространению может содействовать унификации и упрощению взаимодействия граждан с властью в самых разных сферах, облегчению доступа к услугам в таких сферах, как образование и здравоохранение. Для предприятий это также позитивный знак, означающий надежду на более прогрессивные и прозрачные отношения с надзорными и контрольными органами, снижение коррупционных рисков и административного давления. Однако, с другой стороны, цифровизация как процесс остается и будет оставаться инициативой, реализуемой не просто государством, а государством с опорой на спецслужбы, играющие критично большую роль в регулировании цифровой сферы, в обеспечении ее безопасности, защиты от внешних угроз, законодательного регулирования. Цифровизация в таком смысле будет означать и одновременное усиление контроля над всеми сферами гражданской частной, государственной и экономической активности со стороны спецслужб.

Путинский курс четвертого срока станет курсом на формирование подконтрольных власти киберпространств во всех сферах человеческой жизни, создание механизма наращивания государственных кибермускул. Вы хотели образ будущего? Он очерчен предельно ясно: робототехника, искусственный интеллект, большие данные, цифровые платформы, технологии распределенного реестра (тот самый блокчейн), – все это обозначается как практическая задача, выполнение которой ляжет исключительно на государственные или околовластные структуры, крайне редко исходящие из приоритетов конкуренции или развития частной инициативы.

Геополитика и новый вождизм

Прослушав послание, можно легко ответить на вопрос, собирается ли Владимир Путин возвращаться к внутренним проблемам и снижать свое внимание к вопросам мировой политики. Для этого вовсе не обязательно дожидаться второй части послания. Первая вполне дает основания утверждать, что президент намерен делегировать все вопросы оперативного укрепления своим подчиненным, сосредоточившись лишь на обозначении целевых долгосрочных показателей развития.

Владимир Путин уже давно стал превращаться из менеджера в геополитического стратега. Но нынешнее послание вводит в его образ яркие элементы политического вождизма. Он не опускается до мелких управленческих задач, но ставит амбициозные, красивые цели. Он не обременяет себя вопросом, откуда брать деньги (его он тут же переадресовал правительству, предложив менять налоговую систему), или задачами, как в итоге достигать поставленных целей. Путин провел жирную линию между тем, чем он готов заниматься в ежедневном режиме (безопасность, геополитика, мировые отношения, глобальное целеполагание в вопросах общего развития), и тем, что он намерен оставить правительству и собственной администрации. Все вопросы обеспечения роста ВВП, повышения средней продолжительности жизни, борьбы с бедностью и прочее обозначены жирными штрихами, в нюансах которых Путин разбираться не хочет.

Эта новая форма вождизма, ставящая Путина выше всех земных проблем, проявилась и в другой новой тенденции: впервые за 18 лет своего нахождения у власти он прекратил сравнивать свое правление с разрушительными и кризисными девяностыми годами и поставил путинскую Россию на уровень выше достижений Советского Союза. Рекордный урожай, прорыв в военных технологиях, мощность портов – Владимир Путин предстал перед своим народом как политический лидер на голову выше лидеров советской эпохи. Такая советизация Путина, которая, наверное, в какой-то степени была процессом ожидаемым, оказалась гораздо более откровенной и стремительной. И это важно учитывать при анализе будущих решений четвертого путинского срока.

В этой связи стоит обратить внимание и на следующий важный нюанс – исключительное доминирование коллективной логики в послании над индивидуальной. Оговорившись лишь в самом общем виде о правах человека и гражданском обществе, о свободах и демократии, Путин все выступление построил на защите и продвижении коллективного интереса и приоритетов государства. «Мы обязаны сконцентрировать все ресурсы, собрать все силы в кулак, проявить волю для дерзновенного, результативного труда», «наша сплоченность – самая прочная основа для дальнейшего развития. В предстоящие годы нам надо еще больше укрепить свое единство, чтобы мы работали как одна команда», – говорил он, неоднократно повторяя «мы», подчеркивая примат общего над индивидуальным.

Коллективизация логики государственной политики будет вести (а на самом деле уже ведет) к усугублению политического раскола внутри российского общества на тех, кто за Путина, и всех остальных (не обязательно при этом быть против). Достаточно привести один из комментариев главного редактора телеканала Russia Today Маргариты Симоньян, которая во время второй части послания опубликовала гневный твит: «А у нас в комментах полно нытья и возмущения – на хрена нам это оружие, что за агрессивное послание и проч. Да валите уже, в самом деле». Повалят, вероятно, многие, но далеко не всегда из-за того, что они против Путина, а лишь потому, что оказались не за.

Принуждение к переговорам?

Вторая часть послания в определенной степени полностью перечеркнула и затмила первую, став прямым ультиматумом мировому сообществу: во время обращения были показаны видеофрагменты, демонстрирующие готовность и способность России уничтожить своих противников в любой точке мира без риска минимизации наступательного потенциала средствами ПРО или ПВО. В этом смысле выступление президента оставило далеко позади (с точки зрения своей исторической роли) знаменитую мюнхенскую речь, о которой, наверное, как о вехе будут вспоминать сегодня аналитики. Это первое выступление Путина за всю историю его нахождения у власти, когда он публично проигрывает сценарий ядерного удара по западным странам.

В этом смысле обращение президента к Федеральному собранию окончательно выпало из предвыборного и внутриполитического контекста, вписавшись в логику десятилетий противостояния с Западом. Тут можно обозначить несколько ключевых тезисов.

Первый: закрытие темы ПРО как потенциальной основы для восстановления нового стратегического сотрудничества между Россией и США. Впервые Владимир Путин заявляет это в столь однозначном, безапелляционном виде. Идея взаимодействия по ПРО как проект, годами продвигаемый с разной степенью безнадежности, утрачивает всякое геополитическое значение для России. Это, пожалуй, главный результат геополитического кризиса 2014–2016 годов.

Второй: разочарование Путина в коллективной ответственности США и России за ядерную безопасность в мире. Послание президента означает лишь одно – с этого момента Россия намерена действовать в одностороннем порядке без оглядки на возможные последствия для уровня коллективной безопасности. «Каждый сам по себе» – таков посыл Путина, дающего понять, что, если мировое сообщество что-то не устраивает, меняйтесь сами, а к нам никаких требований больше не предъявляйте. И, даже несмотря на оговорку, что Россия намерена соблюдать все взятые на нее международные обязательства, нет больше никакой уверенности в том, что Москва не захочет в один прекрасный день эти обязательства с себя в одностороннем порядке снять, посчитав, что это отвечает ее стратегическим приоритетам. «Сдержать Россию не удалось», – заявил президент, давая понять, что проблемы, как восстанавливать отношения с Западом, нет и не будет. Это момент, в котором Россия, являющаяся частью мировой системы коллективной безопасности, пытается обособиться от нее.

Третий тезис – возвращение политики двойного дна. Надо признать, но Путин очень долго (вплоть до конца 2014 года) в той или иной степени пытался убедить Запад в ошибочности его стратегии в отношении России. Его выступления были достаточно откровенны, позиция прозрачна. По мере развития геополитического кризиса 2014–2016 годов, по мере обрушения последних надежд выстроить хоть какой-то механизм стратегического взаимодействия с Западом Путин начинает выстраивать геополитические ширмы, призванные снять с России ответственность за ее действия в самых разных уголках мира. Примерами таких ширм являются «вежливые люди» в Крыму, добровольцы в Донбассе, наемники в Сирии, а также весь комплекс оправданий за действия троллей и хакеров в США и странах Европы.

В нынешнем послании была представлена еще одна геополитическая ширма, касающаяся ядерной стратегии. «Не нужно создавать для мира новых угроз, а нужно, наоборот, садиться за стол переговоров и вместе думать над обновленной, перспективной системой международной безопасности и устойчивого развития цивилизации… Россия к этому готова», – заявил Путин после демонстрации ядерной мощи России. Эта фраза, неоднократно в той или иной форме повторенная в прежние годы, сегодня звучит по-другому. Верит ли в это Путин сегодня? В послании не прозвучало ни одного признака, указывающего на то, что российские власти оценивают такую вероятность как существующую. «Принуждение к переговорам», как ширма, становится одной из форм оправдания, легитимации политики по развитию сил ядерного наступления.

В заключение хочется обозначить лишь один вопрос: возможно ли развитие цифровых технологий и их успешное распространение во всех сферах гражданской, экономической и государственной жизни в условиях логики «осажденной крепости», фактически задающей рамки для любых государственных решений в России? Представляется, что такое возможно только в единственном варианте – когда цифровые технологии обслуживают в приоритетном порядке государство, а не частные или автономные субъекты общественной или экономической жизни. Владимир Путин предложил модель развития четвертого срока, которую можно условно обозначить как консервативная технократия: сочетание государства-спецслужбы, новейших IT-технологий и нейтрализованной (технократизованной), зачищенной политической системы. Выборы больше не имеют значения. Путинский режим начинает новый отсчет.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 1 марта 2018 > № 2515978 Татьяна Становая


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 февраля 2018 > № 2512309 Татьяна Становая

Интеграторы как вид технократов. Кто станет демиургом четвертого срока Путина

Татьяна Становая

Вайно, Турчак, Шмелева могут считаться представителями нового типа технократов, замещающих высокие должности в путинской системе. В отличие от технократов они не просто менеджеры, а наделены политическими функциями; в отличие от политических назначенцев – лишены собственных амбиций и политической нейтральности: они скорее посредники, чем игроки

С 2016 года российские эксперты и журналисты не прекращают говорить о новом типе кадровых назначений внутри российского режима: притоке молодых технократов, не имеющих за плечами ни политического опыта, ни амбиций. Представители нового типа путинских менеджеров заполняют места в администрации президента, силовых структурах, правительстве, в губернаторском корпусе. Однако наряду с этим новым явлением в кадровой политике обнаруживается и нечто особенное, пока мало изученное (или даже совсем незамеченное) наблюдателями: среди новых назначенцев вырисовывается обособленный тип управленцев, имеющих характерные черты как технократов, так и политических назначенцев. Условно их можно назвать «интеграторами» – отдельный тип путинских менеджеров, с особым эксклюзивным функционалом.

Новые риски высоких должностей

На тему, кто такие технократы, написано уже немало текстов. Процесс их прихода во власть начался с исключительных эпизодов в 2015 году (например, отставка главы ОАО «РЖД» Владимира Якунина и приход на его место Олега Белозерова) и стал очень выпуклым в 2016-м: тогда волна перестановок затронула практически все уровни власти. В 2018 году, на фоне президентских выборов и ожидаемого обновления кабинета министров, неизбежна новая волна, при которой число таких технократов значительно вырастет уже в системе исполнительной власти, а также, что особенно интересно, в силовых структурах. Вопрос, почему вдруг резко вырос спрос именно на такой тип менеджеров, тесно связан с особенностями трансформации всего путинского режима: наблюдается девальвация значимости официальных постов, снижение их политической цены, но при этом растет ответственность.

Места чиновников становятся и местами повышенных уголовных рисков: официальных лиц подслушивают, их подставляют, с них спрашивают строже, чем с тех, кто не занимает никаких постов. Система внутри себя оказывается все более и более обезличенной: для режима с политической точки зрения (то есть с точки зрения устойчивости и вопроса самосохранения) не важно, кто занимает пост министра или замминистра, начальника той или иной службы. Механизм власти самопроизвольно работает так, что ничего антипутинского в нем появиться больше не может, а значит, и вопросы лояльности перестают иметь какое-либо значение: режиму требуются исполнители. А это ведет к тому, что важность осуществления кадрового выбора с политической точки зрения резко падает и режим допускает приток технических, политически «никаких» фигур, легко подверженных замене и быстрой ротации. Кстати, именно поэтому сейчас появляется шанс на успешную реализацию проектов по трудоустройству во власть победителей различных конкурсов управленцев, вырастет востребованность и фигур из обновляемых кадровых резервов. Тяжеловесы во власть не торопятся, а им на смену приходят своеобразные политические нейтрино – их очень много, но «их влияние на вещество (политические решения. – Т.С.) практически никак не ощущается».

На этом фоне возникает вполне закономерный вопрос: как же так – политически мощные группы влияния не только сохраняются, но и ведут экспансию, но их представительство внутри официальной структуры власти падает. И почему эти самые группы влияния не продвигают на ключевые посты своих собственных представителей?

Способы влияния

На самом деле было бы ошибочно искать универсальную схему отношений власти с крупными игроками, часто имеющими самые разные форматы взаимодействия и учета своих приоритетов в системе государственного управления. Можно выделить как минимум два типа механизмов отношений, один из которых как сохранял свою востребованность, так и будет оставаться актуальным – это прямое инкорпорирование своих людей на ключевые посты. Достаточно привести примеры близости министра промышленности и торговли Дениса Мантурова к «Ростеху» Сергея Чемезова или помощника президента Алексея Громова к Юрию Ковальчуку. Есть и примеры прямой инкорпорированности: например, когда глава «Роснефти» Игорь Сечин одновременно является и ответственным секретарем комиссии при президенте РФ по ТЭКу. Как правило, такая модель отношений складывается в ситуациях, когда интересант стремится получить своеобразное (очень условное) право вето на решения в критично значимой для него сфере или когда такая модель отражает высокий уровень влияния в сопряженной отрасли (будь то СМИ или промышленность и ВПК).

Другая, более гибкая и менее формализованная модель – это отношения через околовластные структуры, которых может быть великое множество: банк «Россия», Ночная хоккейная лига, Русское географическое общество, «Иннопрактика», центр «Сириус» и прочие проекты, появившиеся на свет как результат особого интереса Путина к вопросам более частного порядка и к фигурам, приближенным к президенту в силу дружеских или родственных оснований. В отличие от предыдущей модели тут вовлеченные в ее функционирование часто не имеют государственнических амбиций, а сосредоточены на решении конкретных вопросов делового характера через неформальные механизмы. Иными словами, разница между первой и второй моделью заключается в том, что в первом случае у ее представителей есть амбиции, связанные с государственным управлением и вообще государственным регулированием целых отраслей (а это политические функции и форма своеобразного государственного олигархата), а во втором случае в основе всего – бизнес-приоритеты и конкретные проекты. Первые претендуют на функции соуправления, вторые – на капитализацию своих связей с властью.

Однако приток технократов стал оказывать влияние на функционирование этих моделей. В тех областях, где технократы заняли ключевые посты, образовывался определенный политический вакуум, нейтральное политическое пространство, открытое для лоббирования со стороны разных групп влияния. Именно на этом фоне и вырисовывается новый тип управленцев, которых можно условно обозначить как интеграторы.

Интеграторы в лицах и функциях

Первым видным интегратором стал глава президентской администрации Антон Вайно. «Он не играл в политику, он администратор», – говорили в августе 2016 года анонимные источники в СМИ, позиционируя сменщика Сергея Иванова как фигуру деполитизированную и нейтральную. Однако Вайно оказался необычным технократом: будучи близким к группе Сергея Чемезова (через отца Вайно), он стал своим и для дипломатов, и для охранителей, и для силовиков, и даже для либералов. Экс-сотрудник администрации президента, бывший заместитель полпреда президента РФ в УрФО Андрей Колядин в разговоре с обозревателем «Федералпресс» особенно подчеркивал способность Вайно находить компромиссы: «Он не коррумпирован, всегда ставил интересы дела выше всех остальных и способен искать компромиссы. Он уверен, что война хуже компромиссов, так как все разрушает и потом все приходится выстраивать заново».

Интегратор, в отличие от технократа, не простой исполнитель. Система наделяет его политической функцией координировать работу с учетом интересов разных групп, находить компромиссы и при этом исходить исключительно из интересов президента. Отличие же интегратора от политического назначенца (фигуры с собственным политическим бэкграундом и амбициями) заключается в персональной политической нейтральности первого: как управленческая единица он практически не обладает субъектностью и скорее является посредником, чем игроком.

Особенностью четвертого срока Путина может стать увеличение числа таких интеграторов: ранее маловлиятельные и на федеральном уровне не очень заметные фигуры вдруг оказываются на управленческих вершинах с неожиданно широкими прерогативами и замкнутостью на обслуживание Путина. Так, еще одним таким примером менеджера-интегратора становится Андрей Турчак, не так давно занявший пост секретаря генсовета партии «Единая Россия». Двоевластие в управлении сферой внутренней политики после перехода Вячеслава Володина на пост спикера Госдумы и назначения на пост помощника президента Сергея Кириенко привело к полицентричности в управлении партией власти. Путин предпочел не выбирать между двумя оказавшимися в ситуации конкуренции центрами, а сделать ставку на третью силу, обреченную играть роль политического интегратора, в той или иной степени автономного как от Кириенко, так и от Володина.

Наконец, еще одним примером реализации интеграторской функции представляется подъем такой до сих пор мало известной фигуры, как Елена Шмелева: в конце прошлого года она возглавила инициативную группу по выдвижению Владимира Путина в президенты, а затем стала одним из трех сопредседателей путинского избирательного штаба. Как писали СМИ, Шмелева хорошо знакома с Катериной Тихоновой (считается дочерью Путина) по инновационным проектам в МГУ, близка к виолончелисту Сергею Ролдугину (учредитель «Сириуса» и друг Путина), Аркадию Ротенбургу (по проектам АСИ). Некоторое время (2006–2007) она также работала в «Единой России» в команде Бориса Грызлова. В конце 2016 года несколько чиновников говорили «Ведомостям», что Шмелева очень влиятельна – на совещания в Сочи, где находится «Сириус», к ней по первому приглашению приезжают министры и руководители крупнейших компаний.

Пока эти примеры появления внутри власти новых функционалов в лице интеграторов скорее единичны, но, вероятно, их число и роль в системе принятия решений, а точнее, согласования интересов и их выстраивания в некую единую линию будет расти. Важно также понимать, что выбор в пользу интегратора на политически или государственно значимый пост – это вовсе не сознательная и годами выстраданная новая тактика Путина. Это неосознанное стремление к внутреннему политическому делегированию прерогатив в условиях, когда политическим тяжеловесам трудно доверять (слишком много у них собственных интересов, которые не всегда равнозначны интересам государства в понимании президента), а молодым технократам (исполнителям) может не хватить политического опыта и веса. Интеграторами фактически становятся те назначенцы, которые сочетают в себе одновременно и технократичность, и персональную связь с Путиным. К этому добавляется и поставленная особая политическая задача, требующая маневрирования и гибкости. Вопрос лишь в том, как скоро эти фигуры сами по себе могут превратиться в самостоятельные центры политического влияния, причем гораздо более динамичные и амбициозные, чем многие часто демонизированные путинские друзья и соратники.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 февраля 2018 > № 2512309 Татьяна Становая


Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > carnegie.ru, 22 декабря 2017 > № 2435895 Татьяна Становая

Скачок через формацию. Возможна ли в России цифровая демократия

Татьяна Становая

Технократизм, внеидеологичность, управленческая эффективность в сочетании с цифровыми технологиями могут стать базой для формирования новых институтов, позволяющих компенсировать слабости традиционных демократий. Причем уже не важно, каковы причины таких слабостей: будь то кризис доверия к традиционным институтам и партиям, как на Западе, или авторитарные тенденции, как в России

При всей своей спорности тезис о необходимости развития в России промежуточных институтов может помочь решить проблему, которую прямо в политических кругах не называют, – найти способ создать институциональные условия для движения страны к более развитой демократии, несмотря на жесткий консерватизм влиятельной (или даже доминирующей) части элиты.

Иными словами, промежуточные институты могут помочь преодолеть сопротивление политического класса, заинтересованного в сохранении статус-кво, так, чтобы не развязать с ним войну и при этом добиться конкретного результата. Задача амбициозная и в чем-то даже наивная. Тем не менее некоторые тенденции, которые наблюдаются сегодня в общественном развитии, дают надежду на то, что политические модели и механизмы возможно глубоко переформатировать даже в условиях полуавторитарных режимов.

Политические реформы как табу

За последние 15 лет тема политических преобразований в России превратилась в запретную. Ее обсуждают исключительно в среде внесистемной оппозиции. Системные силы не рискуют обсуждать столь чувствительные для Кремля вопросы.

Причин для этого несколько. Во-первых, внутри правящей элиты сложился консенсус относительно того, как должна функционировать российская демократия. Сильный политический лидер опирается на доминирующую партию власти, а системная оппозиция поддерживает власть по ключевым сюжетам, типа национальной обороны, суверенита и внешней политики.

Главным демократизатором тут становится само государство, потому что Кремль не доверяет ни институтам, ни автономным политическим субъектам. С этой точки зрения построение идеальной демократии в России завершено, причем давно. Вертикаль эффективна, политическое поле предсказуемо и консолидировано вокруг государственных (читай путинских) приоритетов, риски дестабилизации и революции сведены к минимуму.

Существует лишь один небольшой недочет: в Госдуме не хватает представителей либеральных (или, если угодно, прогрессивных) политических сил. Но этот недочет в Кремле всегда считали некритичным, искренне веря, что честное голосование минимизирует представительство либералов внутри российской власти. Ну не дозрели российские реформаторы до понимания народных нужд. Не вина Кремля. А попытки выстроить какую-то модерируемую правую партию результата не дали: подобные структуры слишком быстро норовят выскользнуть из-под контроля, да и народ за них не очень охотно голосует.

Вторая причина аллергии российской власти на политические реформы состоит в том, что в последние годы Кремль слишком увлекся созданием декоративных структур, призванных компенсировать дефицит демократии и возможностей для гражданского общества. В 2005 году появилась Общественная палата, в 2011-м – Общенародный российский фронт (ОНФ). Кремль также активно развивал механизмы распределения грантов для поддержки НКО и уделял особое внимание таким площадкам, как Совет по развитию гражданского общества и правам человека.

Можно, конечно, иронизировать на тему демократичности всех этих усилий, но нельзя не признать, что Кремль инвестировал в формирование хотя бы таких площадок для диалога власти и общества. Ведь и ОНФ, и Общественную палату тоже с оговорками можно назвать промежуточными институтами – это тоже попытка заполнить демократические лакуны в политическом режиме так, как это понимал Кремль. Их тоже вполне можно описать как «ставку на нестандартные ходы», «конструирование переходных институтов там, где сразу получить институты, свойственные порядкам открытого доступа, невозможно в силу совокупности институциональных, социокультурных и субъективных причин».

Третья причина табу на обсуждение политических реформ состоит в противоположных подходах к ним потенциальных реформаторов и власти. Системные либералы, как Алексей Кудрин или Герман Греф, видят препятствия для развития «институтов открытого доступа» в консерватизме элит. А власть, наоборот, создает ОНФ и Общественные палаты, потому что считает, что это российское общество еще не созрело для демократии.

Владимир Путин неоднократно высказывался на тему опасности чрезмерной свободы слова, когда контроль над СМИ перехватывают олигархи; говорил, что слишком большая конкуренция на выборах ведет к власти криминал. «Он полагает, что Россия еще не готова к полноценной демократии. По его мнению, это дорога к хаосу», – на условиях анонимности говорил друг Путина еще в 2007 году.

Такое недоверие к электорату, который воспринимается как объект манипуляции, и ведет к тому, что даже ограниченные послабления сопровождаются институциональными якорями: например, в 2012 году выборы губернаторов вернули, но сопроводили это муниципальным фильтром, работающим как право вето губернатора на регистрацию своих соперников.

Наконец, четвертая причина связана с тем, что Кремль в самих тезисах о необходимости демократизации видит инструмент ослабления режима, который может быть использован в интересах условного Госдепа. В такой ситуации любое предложение демократизировать режим в глазах кремлевских начальников автоматически выглядит как антироссийский рычаг влияния.

Конкуренция на выборах, независимость СМИ, независимость судебной власти, парламентский контроль и реальная оппозиция – все это для Кремля является повесткой внесистемной оппозиции, то есть оппозиции, чья деятельность направлена на свержение режима.

Реформаторская политкорректность

В такой ситуации Центр стратегических разработок, которому было предложено заняться стратегией развития страны (и, вероятно, проектом президентской программы), оказался в непростой ситуации, когда, с одной стороны, есть запрос на перемены и сопротивление модернистски настроенных слоев консервативному тренду, но, с другой стороны, все, что касается политических преобразований, табуировано.

Вы можете рассуждать об Общественной палате, эффективности муниципального фильтра, повышении авторитета судов и поддержке гражданского общества. Но вы станете политическим трупом, если предложите отменить муниципальный фильтр, вернуть выборы мэров, потребуете начать расследование дел о коррупции и не использовать антиэкстремистское законодательство как инструмент борьбы с оппозицией.

Все это означает, что окно возможностей для продвижения идей, способных повысить качество российской демократии, остается очень узким и тезис о промежуточных институтах оказывается тем самым политкорректным термином, который не будет слишком сильно раздражать власть, но сможет малыми шагами обеспечить хоть какое-то движение к более зрелым формам демократии. Это своего рода технократизация политической реформаторской повестки, которая сохраняет в России актуальность, но встречает сильнейшее сопротивление значительной части влиятельных групп.

Прообраз новой демократии

На самом деле в вопросах политических преобразований в России все не так уныло, как может показаться. Да, Кремль не хочет никакой демократизации, а народ не любит реформаторов. Это было справедливо 15 лет назад, это верно и сегодня. Но к этим константам сегодня добавляется новая реальность, тренды, которые наблюдаются не столько в России, сколько в глобальном масштабе.

Для анализа темы промежуточных институтов будут важны два новых явления, способные коренным образом изменить функционирование традиционных механизмов власти, а также отношений власти и общества. И эти новые явления позволяют иначе трактовать политические преобразования, не провоцируя раздражение власти и страха перед оппозицией.

Явление первое – это комплексный кризис традиционной демократии, системных элит, размежевания на левых и правых, а также пока труднопонимаемый запрос снизу на что-то совершенно новое в институциональном и ценностном контексте. Победа Дональда Трампа в США или Эммануэля Макрона во Франции – яркий пример прихода к власти политиков вне традиционного политического контекста.

При анализе этого явления приходится возвращаться к одной знаковой публикации, вышедшей в апреле этого года в «Ведомостях». Созданный по инициативе Сергея Кириенко Экспертный институт социальных исследований (ЭИСИ) пытается анализировать новые тренды и давать Кремлю рекомендации, как избежать нестабильность в условиях непонятных глобальных пертурбаций.

ЭИСИ перечисляет меры, позволяющие оседлать волну популизма: привлечение аполитичных граждан, внеидеологичность, критика и делегитимизация политического класса, формирование надежд на изменение к лучшему и простые решения социально-экономических проблем. По большому счету, авторы призывают сделать ставку не на политические приоритеты (левые или правые, либеральные или консервативные), а на управленческие, технократические механизмы, где нет ценностных дискуссий о распределении благ или соотношении справедливости и свободы.

По сути это технократический подход, который противопоставляет себя политическому и опирается не на защиту интересов тех или иных социально-политических слоев, а на решение конкретных управленческих задач. Но ЭИСИ, кажется, пошел по ложному пути, предложив Владимиру Путину самому стать популистом. В то время как новый тренд не имеет ничего общего с традиционным популизмом, это запрос на то, чтобы институционально переформатировать структуру функционирования политических режимов.

Технократизм, внеидеологичность, аполитичность, управленческая эффективность – все это может стать базой для формирования новых институтов, позволяющих компенсировать слабости традиционных демократий. Причем уже не важно, каковы причины таких слабостей: будь то кризис доверия к традиционным институтам и партиям, как на Западе, или авторитарные тенденции, как в России. Политики превращаются в менеджеров – возможно, именно в этом кроется главный тренд трансформации государств.

Само по себе это не означало бы ничего революционного, если бы не второе критично важное явление – развитие цифровых технологий, создающих новые модели взаимодействия граждан. Социальные сети, big data, цифровые платформы для краудсорсинга, государственные услуги через интернет, создание и хранение массивов разного рода информации. Это новый век формирования, если угодно, коммуникационной демократии. Спустя сотни лет общества вернули теперь уже технологическую возможность прямого взаимодействия с контрагентами, в том числе и с государством.

Эта возможность прямого взаимодействия снова делает актуальными институты прямой демократии, прямого участия. Тут речь не о том, чтобы заменить представительную демократию на прямую, а о возможности дополнить традиционную демократию новыми технологическими механизмами прямого участия граждан в функционировании государственной власти.

Цифровые технологии создают условия для лучшего анализа общественных настроений, для прямой связи власти и общества, где представителей народа – партии и политиков – будут теснить цифровые платформы. Цифровая революция, таким образом, чревата переформатированием не только мирового рынка труда, но и политического мира – профессии политика, института политических партий.

На сегодня заложены все основы для трансформации моделей взаимодействия государства и общества: для этого есть растущий запрос снизу (кризис доверия к традиционным институтам и политическим силам), а технологии предлагают решения – открывается цифровое окно возможностей для связи власти и общества без посредников. Технократизация политической среды будет вести к тому, что коренным образом изменятся традиционные механизмы контроля, те самые сдержки и противовесы, придуманные великими мыслителями прошлого, чтобы ограничить злоупотребление властью.

Дополнением к ним становятся механизмы, обеспечивающие цифровой контроль и прозрачность при реализации решений, общественный контроль, народная законодательная инициатива, экспертиза решений, цифровизация работы органов власти, интернет-голосование и электронные референдумы, краудсорсинг, особенно для вопросов местного самоуправления и так далее.

У России уже есть определенный опыт – интернет-обсуждение законопроектов, системы электронного голосования при формировании Общественной палаты, московская платформа для голосования «Активный гражданин». Конечно, сегодня это лишь периферийные пробы новых возможностей, прощупываемых властью без создания для себя серьезных политических рисков. Но в то же время это первые шаги в направлении цифровой революции, способной с годами полностью переформатировать механизмы взаимодействия власти и общества.

Именно такая цифровизация взаимодействия, построенного на принципах максимальной прозрачности, доступности и массовости, а также прямого контакта общества и власти, будет формировать базу для рождения промежуточных институтов, ведущих в итоге к новой модели функционирования не только политических систем, но и государств.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > carnegie.ru, 22 декабря 2017 > № 2435895 Татьяна Становая


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 октября 2017 > № 2360575 Татьяна Становая

Несистемная элита и безличное государство. Как друзья Путина проигрывают новой бюрократии

Татьяна Становая

Одна из ошибок несистемной элиты в том, что она по инерции разделяет в своем сознании Путина и формальное государство. Но наступает новая эпоха, где несистемная, мощная и амбициозная элита столкнется с кондовой, технократичной и бесчувственной вертикалью, напичканной «маленькими людьми». И либо путинским соратникам придется учиться подстраиваться, либо их дело плохо кончится

В России прочно утвердился термин «несистемная оппозиция», к которой принято относить ту часть политического сообщества, кого Кремль не допускает к участию в выборах и прочей легитимной политической жизни страны. То есть, с одной стороны, функционирует официальный государственный механизм формирования органов власти и принятия решений, с другой – эволюционирует несистемная оппозиция. Однако наряду с ними существует еще один класс несистемных сил, которые можно условно назвать «несистемной элитой». Они, пусть и с оговорками, тоже функционируют где-то в параллельной административной реальности, оказываясь внешними по отношению к формальной вертикали. И этот класс до последнего времени, несмотря на свою «несистемность», играл ключевую роль в развитии страны.

Надгосударственная ветвь власти

Парадоксально, но, посвятив всю свою политическую жизнь построению вертикали власти, Владимир Путин, невольно, оказался в такой реальности, где вся основная власть сконцентрирована за пределами этой вертикали. Нефтяная компания «Роснефть» – де-факто государственная, но ее руководство считает иначе, и не без юридических оснований: «прямая доля государства (в лице Федерального агентства по управлению государственным имуществом) в ПАО «НК «Роснефть» составляет 0,000000009%», – говорится на официальном сайте НК.

Есть набор путинских соратников, многие из которых состоялись в сфере частного бизнеса, – Юрий Ковальчук, братья Ротенберги, Геннадий Тимченко. И почти все важнейшие инфраструктурные или энергетические проекты государства – это проекты, в которые глубоко вовлечены «друзья» Путина, не имеющие никаких официальных постов.

На сегодня никто по большому счету не скажет, как именно эти «большие люди» решают свои вопросы, как выстраивается механизм их взаимодействия с президентом. Ходит ли Путин с ними в баню? Или встречается в свободное время? Кто кому звонит и кто у кого просит советов? Являются ли эти отношения относительно равными или установилась некая субординация? Как часто Путин видит своих соратников и насколько доверяет им? Ответы на эти вопросы могли бы в значительной степени раскрыть специфику функционирования путинской власти.

Несмотря на закрытость отношений Путина с несистемной элитой, очевидно, что вовлеченность президентских соратников и друзей в процессы принятия решений – не просто глубокая, а решающая. В этом процессе они участвуют в обход формальных государственных процедур, используемых лишь для последующей легитимации уже принятых решений. Один из примеров – договоренность в 2014 году Путина с Чемезовым о поставках турбин Siemens в Крым, затем это решение было внесено в формальный механизм легитимации для исполнения через Минэнерго и Минпромторг. Точно так же решались вопросы о строительстве Крымского моста или инфраструктуры для чемпионата мира по футболу.

Многие стратегические решения государственной власти последних лет в сфере экономической политики принимались по инициативе кого-то из окружения Путина: например, введение системы «Платон» или приватизация Башнефти. Именно окружение Путина, получившее в управление крупные куски госсобственности, на протяжении многих лет блокировало и блокирует так называемую «большую приватизацию», которую безуспешно пытался запустить еще Дмитрий Медведев в период своего президентства.

Путинский режим в итоге сформировался таким образом, что, с одной стороны, выстроена формальная легитимная вертикаль с ее чиновниками и депутатами, а с другой – параллельное пространство с игроками с неформальными прерогативами в вопросах государственного развития. Если обозначить вертикаль понятием «система» (формальные институты власти), то все это неформальное сообщество оказывается «несистемной элитой».

По своему функционалу она напоминает специальную ветвь власти, оказывающуюся над государством и замкнутую персонально на Владимира Путина. Президент в такой ситуации становится промежуточным звеном между неформальным политически заряженным полем (настоящими субъектами управленческих инициатив) и формальным механизмом функционирования государства. Ведь никто внутри самого государства не достиг пока такого уровня влияния, чтобы предлагать решения, которые принимались бы «системой». Сразу стоит оговориться, что речь идет о сфере управления богатствами страны – например, политуправление или социальные вопросы тут стоят особняком.

Вертикаль и путинские олигархи

Как эта несистемная элита выстраивает отношения с государственным легальным механизмом? До 2008 года все работало достаточно просто – через Путина. Путин возглавил государство и ввел внутри вертикали условную политическую монополию, что эксперты также называли моноцентризмом. Чтобы принять то или иное решение, соратникам было достаточно прийти к президенту и обо всем договориться.

Так было реализовано «дело ЮКОСа», так образовали к 2007 году ключевые госкорпорации. Тот же Сергей Чемезов, например, в 2006–2008 годах столкнулся с негативной реакцией всего правительства на инициативу создать корпорацию «Ростехнологии», но решение все равно было реализовано.

Тогда Путин лично занимался тем, чтобы решения проводились на административном уровне. Он их вел и курировал, что создавало меньше трений между соратниками, остающимися в тени, и государством, чьи формальные институты постепенно крепчали.

В период президентства Дмитрия Медведева вход в систему госуправления через Путина переместился на уровень правительства. Для Путина было принципиально важно дать Медведеву определенную автономию, право реализовывать собственную повестку, поэтому три года друзьям Путина пришлось пересиживать, особенно не высовываясь. Более того, путинское правительство было ярким примером глубокого проникновения интересов приближенных к Путину олигархов внутрь формальной вертикали.

В стране установилась тандемократия, существенно ограничивающая возможности путинских друзей. Вспомним вызывающее решение Медведева вывести из советов директоров госкомпаний чиновников, что было крайне болезненным для вице-премьера Игоря Сечина, вынужденного покинуть совет директоров Роснефти в 2011 году.

В 2012 году сложилась уникальная ситуация: с одной стороны, Владимир Путин вернулся на пост президента, избавившись от остатков тандемократии. С другой, правительство – главный орган исполнительной власти – оказалось под контролем Дмитрия Медведева и его технических министров. Первый массовый приток технократов во власть начался именно с формированием кабинета министров Дмитрия Медведева.

Технократичность в данном случае нужно понимать как деполитизированность и внеидеологичность – это был типичный пример «власти специалистов», причем без большого личного политического опыта. Технократизация власти, о которой сейчас так много пишут, – это следствие политической сушки, когда ключевые структуры лишаются политической субъектности и становятся лишь инструментальными, экспертными или механическими частями государства. Так было с Госдумой начиная с 2003 года, так произошло с правительством начиная с 2012 года, а затем и президентскими структурами с 2016 года. В 2017 году это затронуло губернаторов.

Такая политическая сушка означает, что действительно влиятельные силы дистанцируются от формальных органов власти. Но это и кризис ответственности: получение высокого поста обязывает брать на себя политическую ответственность, чего многие избегают. В итоге официальные посты заполняются «маленькими людьми», о которых мало кто прежде слышал в большой политике. Казалось бы, это должно нравиться несистемной элите. Но происходящее, напротив, создало крупную проблему.

Технический не значит слабый

Чем отличается министр правительства периода 2004–2007 годов от министра правительства 2012–2017 годов? Первый – это путинский ставленник. Если кому-то из соратников президента удавалось «решить вопрос», то дальше все было делом техники. Раз Путину надо, значит, так тому и быть. Нынешнее же правительство, да и администрация президента – другие. Если вам нужно решить вопрос, то, во-первых, вы вряд ли дойдете до Путина, который слишком занят глобальной политикой, а во-вторых, далеко не факт, что этот условный министр медведевского правительства вообще захочет шевелиться.

Каждый представитель несистемной элиты в такой ситуации выбирает из нескольких стратегий. Стратегия первая – самая успешная – чемезовская. Глава Ростеха оказался единственным, кому удалось встроиться внутрь государственной вертикали. Лояльные ему чиновники наполняют Минпромторг, Минздрав (крайне важно для медицинского подразделения Ростеха), а решения проводятся в полной гармонии между корпоративными интересами Ростеха и государством.

Вторую стратегию, гораздо менее успешную, выбрал для себя Игорь Сечин. В 2012 году он попытался собрать под крышей Роснефтегаза все плохо лежащие энергетические активы, тем самым добиваясь своеобразного перераспределения собственности между формальным государством и несистемной элитой, которую он представлял, в пользу последней. Решение было блокировано правительством Медведева, а поддержки Путина в этот раз оказалось недостаточно.

Сечин также пролоббировал создание президентской комиссии по ТЭКу – тем самым институционализируя свою прямую связь с президентом в обход правительства. Но и этот инструмент не сработал. За пять лет существования комиссии она не приняла ни одного просечинского решения (да и вообще ни одного значимого), несмотря на все усилия главы Роснефти (например, добиться лишения Газпрома монополии на экспорт газа).

Игорь Сечин остался один на один с правительством. К чему это привело – все прекрасно видят. Когда Сечину не удалось получить однозначную поддержку Путина в покупке Башнефти, главе Роснефти пришлось продавливать решение через кабинет министров, что закончилось арестом министра экономического развития Алексея Улюкаева. Арест министра – не просто следствие разногласий по вопросу, в пользу кого приватизировать нефтяной актив. Это также и следствие кризиса в отношениях части несистемной элиты с формальной вертикалью, которая не прогнулась в той степени, в которой этого хотелось бы Игорю Ивановичу.

Наконец, третья стратегия – более гибкая и менее амбициозная. Она не так продуктивна, как тактика Чемезова (которому просто повезло), но и не так рискованна, как линия Сечина. Это стратегия договоренностей по мере появления актуальных задач. Такой стратегией пользуются Ротенберги и Ковальчуки, Тимченко и Шамалов.

Во многом именно из-за неспособности выстроить отношения с правительством рухнула «империя» Владимира Якунина – еще одного представителя несистемной элиты. Недооценка формальной роли кабинета министров, а также государственных интересов стала причиной его падения.

Вертикаль: контролировать или обходить?

Тут мы подходим к главному: последние два года технократизация российской власти набирает обороты. Политическая сушка затрагивает практически все уровни, а Владимир Путин продолжает фокусироваться на более глобальных вопросах. Как в такой ситуации несистемная элита будет строить отношения с государством и как проводить в жизнь свои интересы?

На самом деле приход на ключевые посты тихих исполнителей, не обладающих собственными политическими ресурсами и опытом публичной деятельности, способен привести к тому, что вертикаль начнет демонстрировать признаки стойкости. Ответ на вопрос – кто был влиятельней как глава администрации президента: Сергей Иванов или Антон Вайно – не так однозначен. Или кто институционально менее уязвим: Алексей Улюкаев или Максим Орешкин?

Нейтральные технические фигуры нового поколения более прагматичны. К этому стоит добавить, что из-за их технократичности и нейтральности Путин им больше доверяет. Они априори не ангажированы в той степени, как системные либералы или путинское ближайшее окружение, от амбиций и бесконечных просьб которых Путин устал.

Вайно гораздо сильнее вовлечен в ежедневную работу Путина, чем Иванов, который в силу своего «величия» не опускался до оперативной рутины. Или Орешкин – молодой профессионал без либеральных замашек очень нравится Путину. Такие симпатии, близость, исполнительность, нейтральность – это все, что нужно для того, чтобы получить больше автономии при реализации тех или иных решений, а возможно, даже для проявления инициативы.

Поэтому можно выдвинуть предположение, что новые технократы, заполнившие власть снизу доверху, укрепят вертикаль и со временем станут более значимой опорой президента, чем его неформальное окружение, его несистемная элита.

Друзьям Путина придется адаптироваться и искать новые стратегии выстраивания отношений с государством. Это может быть стратегия условной приватизации (пример Чемезова) части вертикали или выстраивание параллельных структур, либо мягкая интеграция на уровнях министерств, что уже происходит очень активно, даже можно сказать – технократично.

Однако добиваться продвижения своих интересов, особенно в кризис, становится все сложнее. Достаточно вспомнить неловкие и бесперспективные попытки Игоря Сечина через Путина заставить энергетиков обеспечить судостроительный завод «Звезда» заказами. Президент качает головой в знак согласия, но ничего не происходит.

Главное в новой ситуации – это то, что с обновленной технократической вертикалью нельзя воевать, как это попытался сделать Сечин, противопоставив интересы Роснефти (доказывающей, что она является подходящим покупателем Башнефти) интересам правительства (которое так не считало). Сечин изначально был в позиции сильного, но спустя год оказывается в позиции более слабого: уголовный процесс против Улюкаева пошел далеко не так, как ему хотелось бы, а в рамках этого процесса серьезно затронуты корпоративные интересы Роснефти.

Поведение Сечина как яркого представителя несистемной элиты заставляет вспомнить о судьбе Бориса Березовского или Михаила Ходорковского. Олигархи 90-х годов, очутившиеся в 2000 году в новой реальности, пытались действовать по-старому, считая именно себя источниками реальной власти. Они недооценили тот факт, что в какой-то момент наряду с их приоритетами, приоритетами крупного бизнеса, действующего на фоне кризиса государства, появились внутригосударственные интересы. Готовность пойти на прямое столкновение закончилась для многих плачевно.

Одна из ошибок несистемной элиты в том, что она по инерции разделяет в своем сознании Путина и формальное государство. Полученное предварительное согласие президента на тот или иной проект (что не всегда означает согласие окончательное) рассматривается ими как автоматическое согласие с этим «Системы». Но если государство недооценивается с точки зрения его институциональной значимости для президента, то тут конфликты неизбежны.

Новое технократическое чиновничество уже таково, что колбасками его не спровоцируешь. Не потому что честные, а потому что живут по другим правилам, где все заведомо провокационное обходится за километры. Наступает новая эпоха, где несистемная, мощная и амбициозная элита столкнется с кондовой, технократичной и бесчувственной вертикалью, напичканной «маленькими людьми». И либо путинским соратникам придется учиться подстраиваться, либо их дело плохо кончится.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 октября 2017 > № 2360575 Татьяна Становая


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 сентября 2017 > № 2324386 Татьяна Становая

Трансформация-2018. Что меняет рутинное переизбрание Путина

Татьяна Становая

Выборы 2018 года зафиксируют новую легитимность Путина, становящегося не столько народным лидером, сколько правителем, желающим вписать свое имя в историю. Также это будут смотрины новой технократической модели управления, попытки наладить работу системы без оперативного участия Путина. А институциональная перестройка режима станет плавным продолжением политического процесса после переизбрания

Хотя Владимир Путин еще не объявил о своем намерении принять участие в президентской гонке, Администрация президента, кажется, уже активно приступила к подготовке его переизбрания. Российская пресса на протяжении последних месяцев выдала немало кулуарных подробностей: о том, что баллотироваться Путин будет как самовыдвиженец, а кампания пройдет в два этапа. Всегда неплохо информированный главный редактор «Эха Москвы» Алексей Венедиктов вносит свою лепту: в телеграме он раскрывает тайны борьбы сторонников и противников партийности будущего фаворита президентской кампании.

Однако общественность на все это смотрит с кислой миной: выборы 2018 года, похожие на рутинные выборы 2004-го, кажутся слишком простыми, слишком предсказуемыми. Две ключевые интриги – какой будет явка и кто станет спарринг-партнерами Путина – и те вызывают у наблюдателей зевоту. Подобное отношение во многом справедливо – от этой кампании действительно сюрпризов ждать не стоит. Но на нее нужно взглянуть иначе: как на политтехнократическое испытание системы в переходный период. В период, когда закладывается основа для последующей трансформации путинской России в постпутинскую.

Кто кого избирает

Особенность текущего подготовительного этапа состоит в изменении роли Владимира Путина, который, в отличие от всех предыдущих кампаний, постепенно исчезает как активный актор, собственноручно кующий свою политическую судьбу. Задачу своего избрания он делегировал новым кремлевским политтехнологам. Теперь не президент готовится к выборам, а администрация готовит президента к выборам в ситуации, когда последний предпочитает не опускаться до мрачных политических будней.

Сам Путин последние годы стал более механически подходить к вопросам политического управления. Известно, что еще во время работы в мэрии в Санкт-Петербурге он крайне брезгливо относился к вопросам взаимодействия с парламентом, считал политическую конкуренцию и дискуссии лишней демагогией, лицемерием, напрасной тратой времени и сил.

В подобном стиле Путин высказывался неоднократно. Так и к собственной предвыборной активности он относится как к неизбежному бремени. В логике Путина время делится на периоды, когда можно спокойно работать, и выборы. «У нас как только предвыборную кампанию объявляют, сразу все перестают работать… Сразу начинают думать о том, что будет после выборов, кто где будет работать, и так далее», – говорил он совсем недавно на саммите БРИКС в Китае.

Но подобное отношение к выборам у Путина было всегда. А в нынешней ситуации есть особенность: новая посткрымская психология дает ему как бы моральное и историческое право относиться к выборам более пренебрежительно. Свое собственное переизбрание он воспринимает как вопрос технический: Путин не просто привык к наличию высокой общественной поддержки, но и считает ее исторически справедливой, заслуженной.

Пройдя через новые геополитические вызовы (санкции, Украина, Сирия), актуальность электоральной повестки еще больше снизилась, выдвинув на первый план более глобальные вопросы. Это очень важный момент: после многих лет правления президент иначе отвечает на вопрос, перед кем он как лидер великого государства несет ответственность – перед историей или перед народом. Кажется, особенно после Крыма баланс стал меняться в пользу первого: политическая ответственность им воспринимается все более абстрактно (то есть дальше от проблем пенсий-зарплат), исторические горизонты для оценок собственных действий расширяются (какая инфляция, если Россия границы Европы меняет?), а «народная повестка» превращается в фактор не то что менее значимый, но вполне прикладной.

А значит, и роль общества, и роль выборов становится более вспомогательной, а не самоценной. Народ перестает быть источником легитимности Путина, теперь она исходит от него самого. Возвращение Крыма сыграло тут ключевую роль: именно из-за этого низы стали утрачивать свою субъектность в глазах президента.

В президентской администрации это явно чувствуют. С новой политической психологией начальства важно предложить Путину и достойное переизбрание именно в роли исторического лидера, не зацикленного на мелких обстоятельствах.

В таком случае президент, теряющий интерес к политуправленческим вопросам, оказывается объектом избрания, обездушенным «историческим завоеванием», сохранность которого гарантирует системе стабильность. Администрация, если понимать под этим всю конструкцию государственной власти, переизбирает президента в режиме наименьших политических издержек, пока тот «творит историю»: именно такой режим Путину наиболее комфортен.

На протяжении последних месяцев можно было наблюдать процесс политической рефлексии Кремля на тему, как минимизировать издержки системы при ее репродукции через выборы, когда сам лидер уже не играет активную роль в решении этих вопросов. Причем все это в ситуации, когда Путин держал свое окружение в неведении относительно своих планов, что прочитывалось его технологами как готовность баллотироваться по умолчанию.

В комплексе эта новация означает, что вся кампания, равно как и последующая тактика политического управления будет выстраиваться исходя из оперативных интересов системы и ее технократов, а Путин станет играть более пассивную, но при этом и более глобальную роль.

Легальность вместо легитимности

Новые кремлевские кураторы неслучайно противопоставляют легальность легитимности, делая ставку на первое. Это было хорошо видно по прошедшим выборам 10 сентября. Меняется баланс в системе приоритетов власти: снижается важность институтов в пользу важности процедур (того, насколько чисто эти институты функционируют).

Это очень интересное и в какой-то степени инновационное свойство текущего положения: выбор в пользу процедур поднимает значимость технократов, отвечающих за реализацию решений, и снижает роль политиков (губернаторский корпус, системная оппозиция, партия власти, парламент), а также значимость всего политического (конкуренция, выборы как институт).

Судя по всему, кремлевские технологи убеждены, что легитимность – это следствие легальности. Если провести выборы чисто, без явных приписок, к их результатам не будет вопросов у реальной оппозиции, у либеральной общественности, у Запада. К ним труднее будет придраться. Отсюда вырастет и легитимность результатов.

Логика прежних кураторов была другая: на первый план ставился очень дозированный допуск к выборам внесистемной оппозиции, и именно это поднимало уровень легитимности, где легальность становилась уже скорее объектом политического творчества (например, когда губернаторы были вынуждены делиться подписями муниципальных депутатов со своими конкурентами).

В данном случае важно не то, какая тактика лучше или эффективнее, а то, чем объясняется смена тактики. А объясняется это еще одной особенностью: приоритет легитимности и технократичность политического управления ведет к деполитизации политической сферы в целом и выборов в частности.

Именно поэтому появилось и столь странное на первый взгляд разведение политического и юридического этапов кампании Путина (заявление о готовности баллотироваться и официальное выдвижение), о чем писал «Коммерсантъ». Для путинского режима всегда было удобно раскрывать главную интригу президентских выборов в последний момент. То есть де-факто политическая часть совмещалась с юридической. Исключением были лишь выборы 2012 года, когда о возвращении Путина на пост президента было объявлено заранее – в сентябре 2011 года, на съезде «Единой России». Такая преждевременность объяснялась сложностью момента: в то время Путин пытался как можно скорее вернуться с поста премьера в политическое пространство как полноценный лидер на фоне консолидирующего вокруг себя элиту Медведева.

На выборах 2004 года о выдвижении Путина было объявлено всего за три месяца до дня голосования, можно сказать, в последний момент. Такая же схема была использована и в отношении Дмитрия Медведева в 2007 году – имя преемника Путин назвал за три месяца до выборов, удерживая напряжение максимально долго.

В этом году многие наблюдатели склонялись к тому, что Путин будет действовать в той же логике – откладывать момент старта кампании на конец года. Но в логике его администрации правильнее было бы стартовать как можно раньше. Интерес администрации стал тут более рельефным, играющим собственную роль.

«Невозможно до декабря тянуть с этим вопросом, иначе будет восприниматься неестественно», – пояснил собеседник «Коммерсанта». Но никто не задался вопросом: почему в 2003, 2007 годах это было естественно, а сегодня – нет? Но и это еще не все: хотя тянуть с выдвижением источники «Коммерсанта» считают неправильным, проведение самой кампании они намерены начать только в декабре – «в самые поздние сроки, чтобы официальная избирательная кампания оказалась максимально сжатой».

Получается, что кампанию, с одной стороны, стремятся начать пораньше, перенося новость о выдвижении с декабря на ноябрь, а с другой – наоборот, отодвигают активную фазу как можно ближе к дню голосования. В чем же логика? В разделении приоритетов кремлевских политтехнологов и президента. Первые хотят запустить кампанию де-факто как можно скорее, убрать интригу, снять тем самым напряженность в элитах, сделать ситуацию более предсказуемой и управляемой, менее подверженной неприятным сюрпризам. А у Путина, уставшего от всей этой демократии, другой интерес – максимально снизить персональные издержки кампании.

Партийный или беспартийный

Еще одна важная интрига кампании – пойдет Путин на выборы от партии «Единая Россия» или как самовыдвиженец, что потребует сбора двух миллионов подписей. В июле источники РБК заявили, что приоритетный сценарий второй. То же самое подтвердили в сентябре источники «Коммерсанта». Алексей Венедиктов, раскрывающий тайны двора, утверждает, что решение пока не принято, а борьба вокруг этого развернулась нешуточная.

Для российской системы выбор между двумя этими опциями будет очень важным. Самовыдвижение в большей степени вписывается в новый тренд на деполитизацию, технократизацию политической сферы. Однако это сделает положение партии власти, равно как и ее роль на выборах более противоречивыми. Система поддержки Путина будет выстраиваться на базе более плюрализированных, более сложных общественно-партийных механизмов, а роль «Единой России» может оказаться менее эксклюзивной. Выбор такого сценария выгоден именно нынешним кураторам Управления внутренней политики, испытывающим дефицит влияния и контроля над «Единой Россией».

Выдвижение не от партии власти также сделает кампанию Путина более миссионерской и позволит рельефнее дистанцироваться от элит. А это формирует большой потенциал для последующих кадровых ротаций – на политическом, государственном, корпоративном уровнях.

Как и все предыдущие президентские кампании путинской эпохи, нынешняя становится важной вехой в развитии режима. Самая первая кампания, 1999–2000 годов, была мостом из летящего в пропасть ельцинского режима в сторону путинской России. Выборы 2004 года стали полноценной легитимацией новой системы власти с ее «вертикалью» и «равноудаленностью» олигархов. Выбор в пользу преемника в 2007 году и отказ от правки Конституции (снятие ограничения на два президентских срока подряд) показали наличие авторитарных ограничений. 2012-й внес свою коррекцию и очертил другую границу – возможностей системы к либерализации.

Нынешние же выборы, намеченные на март 2018 года, зафиксируют новую легитимность Путина, становящегося не столько народным лидером, сколько правителем, желающим вписать свое имя в историю. Также это будут смотрины новой технократической модели политуправления, попытки автоматизации власти – налаживание работы системы без оперативного участия Путина в текущих делах. Институциональная перестройка режима в таком случае станет плавным продолжением политического процесса после завершения президентской кампании.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 сентября 2017 > № 2324386 Татьяна Становая


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 июля 2017 > № 2257038 Татьяна Становая

Трансформация путинских элит: 2014−2024

Татьяна Становая

Спустя четыре года после избрания Владимира Путина на третий срок внутри политического режима начался процесс кардинальной кадровой перестройки. Волны перестановок затронули администрацию президента, губернаторов, силовые структуры, госкорпорации. В 2017−2018 годах ожидается новая волна: в связи с президентскими выборами неизбежна перетряска правительства. Режим и прежде переживал крупные кадровые перестановки, однако никогда еще они не были отражением глубоких внутриполитических и даже психологических трансформаций элиты. Если кадровые изменения 2004, 2007 или 2011−2012 годов можно было бы назвать управляемой адаптацией, то аналогичные процессы, наблюдаемые в 2016−2017-м, свидетельствуют о существенном изменении системы правления.

Кадровые перестановки путинской эпохи и их особенности

Политический режим Владимира Путина, отсчитывающий свой срок с 2000 года, уже проходил через крупные кадровые пертурбации, однако на нынешнем этапе речь идет о чем-то совершенно новом.

Первые крупные перестановки, на которые решился президент Путин, состоялись лишь в 2003−2004 годах и касались окончания «переходного периода». В конце 1999 года Путин взял на себя негласное политическое обязательство сохранить кадровый состав администрации президента и правительства до конца своего первого срока, тем самым гарантируя преемственность политики и безопасность Бориса Ельцина и его семьи.

Перестановки, однако, произошли несколько ранее обещанных четырех лет вследствие «дела ЮКОСа» и общей политики «равноудаления» олигархов от государства. Жесткая линия в отношении политически влиятельного крупного бизнеса послужила одной из первых причин концептуального конфликта новой путинской власти с либералами ельцинского периода и ускорила кадровую ротацию. В конце 2013-го — начале 2014 года были сформированы новое правительство и новая администрация, однако это было скорее легитимизацией уже идущего процесса. Например, главой администрации президента в 2003 году стал Дмитрий Медведев, де-факто уже бывший правой рукой Путина в неформальной иерархии административной системы управления. В целом перестановки 2003−2004 годов подвели определенную черту под процессом кадровой экспансии Путина и «питерских», как их тогда называли: президент создавал комфортную для себя среду управления, отталкиваясь преимущественно от принципов лояльности назначенцев и их личной преданности. В те годы это было связано с политическими задачами режима: укреплением «вертикали»; политическим контролем над ключевыми позициями, институтами, процессами. Такая экспансия продолжалась вплоть до 2007 года, когда близкие к Путину соратники занимали позиции на всех уровнях госуправления, а также в госсекторе экономики (или в компаниях, связанных с государством).

Вторая волна кадровых перестановок наблюдалась в 2008 году в связи с реализацией операции «преемник»: главой государства был избран Медведев, премьер-министром стал Владимир Путин. Несмотря на значительное число кадровых перестановок того периода, о формировании концептуально новой природы режима речи не шло. На протяжении 2008−2011 годов наблюдалась ограниченная экспансия людей Медведева, но все это было частью временной, обратимой схемы перераспределения власти.

Наконец, третью волну можно было наблюдать в 2011−2012 годах. Путин был снова избран президентом России, Дмитрий Медведев стал премьером. Многие министры ушли вслед за Путиным в администрацию президента, а кабинет министров принял более технократический вид. Это был период разложения медведевского наследия, консервативных реформ и даже реакции. Кадровая политика тогда, вслед за упразднением тандема, была почти полностью монополизирована главой государства.

На кадровые перестановки того времени повлияли не столько президентские выборы, сколько массовые акции протеста конца 2011-го — начала 2012 года, ставшие одной из главных причин ухода в правительство куратора внутренней политики в администрации президента Владислава Суркова и назначения на его место Вячеслава Володина. Это было одним из редких концептуально значимых решений Путина, связанных с его персональным отношением к вопросам управления. Володин, как главный политтехнолог кампании Путина, оказался на тот момент более востребованным, чем Сурков, утративший в глазах будущего президента политическую однозначность (сближение с Медведевым, симпатии в отношении «разгневанного городского класса»).

Как можно заметить, все три волны были привязаны по времени к президентским выборам и в определенной степени запрограммированы режимом. Это был период управляемой адаптации к институциональным и политическим изменениям, исходящим из потребностей власти.

Кадровые перестановки 2016−2017 годов начались задолго до президентских выборов и не были напрямую привязаны к будущей трансформации правительства. Кроме того, они стали во многом вынужденными для режима, так как были вызваны не столько новыми потребностями, сколько нарастанием управленческого кризиса. Поэтому перестановки 2004, 2007 или 2012 года так же похожи на нынешние, как спокойное течение вод — на цунами. И правильнее было бы говорить не о перестановках, а о кадровом переломе 2016 года.

Предпосылки кадрового перелома

Можно выделить две главные причины, которые привели к глубокой кадровой пертурбации 2016-го. Одна из них носит инерционный характер и была изначально заложена логикой развития режима. Вторая стала следствием внешнего шока и сыграла роль катализатора кадровых перестановок.

Вернувшись на пост президента в 2012 году, Владимир Путин запустил процесс «реставрации», в действительности начавшийся еще в сентябре 2011-го (пересмотр всего медведевского наследия, силовой реванш, консервативные реформы) и, по сути, подменивший собой государственное управление. Роль правительства сократилась до инерционных, локальных, технических полумер. За 2012−2013 годы кабинет министров не принял ни одного крупного управленческого решения, в экономике наблюдался спад, а все дискуссии сводились к проблеме выполнения (точнее, невыполнения) «майских указов» Путина, подписанных сразу после избрания и построенных на его предвыборных обещаниях. Одновременно возвращалась старая логика управления, применявшаяся в 2006−2007 годах: создание госкорпораций (корпорация «Роскосмос», корпорация управления Сибирью и Дальним Востоком, жилищная корпорация) и ручное управление.

Таким образом, медленно, безо всяких потрясений внутри режима создавались предпосылки к его износу, что выражалось в высокой степени коррупции, крайне низкой эффективности, неспособности принимать важные управленческие решения (даже долгосрочная стратегия развития страны в начале третьего срока Путина так и не была принята окончательно). Этот износ режима подобно процессу старения кажется малозаметным, но проявляется в снижении работоспособности, динамизма, готовности к обновлению, страхе перед переменами. На конец 2013 года можно было говорить о признаках управленческой импотенции государства, сопровождаемой также и накоплением противоречий между президентом и правительством (слухи об отставке Медведева тогда широко обсуждались). Такая управленческая импотенция могла бы длиться очень долго, ведя к обновлению режима или к его гибели. Управленческая недееспособность и стала первой причиной, заложившей основу будущих кадровых пертурбаций.

В 2013 году казалось, что до существенного обновления режим может инерционно существовать еще много лет без заметных колебаний. Запас прочности выглядел очень убедительно. Но в 2014 году произошел тяжелейший для России перелом, ставший следствием геополитического кризиса. Новая украинская революция; последовавшая за ней аннексия Крыма; первая волна санкций; затем сбитый Boeing-777 и вторая, гораздо более болезненная волна санкций; сильнейшее и затяжное падение мировых цен на нефть; умеренная изоляция и отрезанный доступ к мировым финансовым рынкам — все это оказалось для России настоящей катастрофой.

Трудно сейчас говорить, что было бы, если б не Крым. Однако можно с уверенностью утверждать, что события 2014 года значительно повысили управленческую нагрузку на режим и требовали большей эффективности. Беспрецедентное испытание для государства и политического режима было осложнено еще и сокращением ресурсов. Надежды на восстановление мировых цен на нефть и отмену санкций не оправдались, а плохая внешнеэкономическая и внешнеполитическая конъюнктура стала перманентным фактором и новой реальностью.

Владимиру Путину понадобилось полтора-два года на то, чтобы «переварить» эту новую реальность, смириться с новым положением России и в значительной степени изменить собственные принципы кадровой политики. В 2014−2015 годах страна перешла на новые рельсы, «военные», оказавшись вовлеченной де-факто сразу в две кампании — на Востоке Украины и в Сирии. Это потребовало не только большей динамики, но и мобилизации всех сил, а также поиска более адекватных механизмов и площадок для обсуждения и принятия решений. Вместо правительства ключевыми вопросами управления начал заниматься Совет безопасности. ФСБ значительно расширила свою роль в законотворческом процессе. Кардинально выросла роль Минобороны, и военные даже в какой-то степени стали вытеснять дипломатов из внешнеполитической сферы. «Большая политика» для Путина жестко сконцентрировалась на Украине и Сирии, за счет чего образовался вакуум во внутренней политике. Госуправление рутинизировалось, Путин все реже вмешивался в споры или уделял внимание вопросам управления. Постепенно на протяжении 2014 и 2015 годов сформировались управленческое «ядро» и управленческое «болото». Первое ежедневно и динамично занималось вопросами безопасности, внешней политики — во втором накапливались проблемы.

Все это привело к крупнейшему кадровому перелому, который начался в 2016 году и затронул практически все уровни политического и государственного управления. Кадровые перемены 2016−2017 годов можно разделить на три типа: конфликтные, клановые и технократические.

Конфликты — новая движущая сила перемен

Особенность политики Владимира Путина в 2000−2014 годах состояла в том, что он не любил выносить сор из избы, предпочитая улаживать конфликты внутри элиты без особого шума и часто при личном участии. Такие стычки, нередко крайне острые и опасные (например, силовые войны в 2005−2006 годах или столкновение прогрессистов и консерваторов в 2011-м), имели место на всем протяжении его правления. Однако группы влияния не торопились злоупотреблять конфликтами для политической экспансии, а президент всегда старался выполнять роль арбитра и лишь в ситуациях, когда разногласия между группами интересов заходили слишком глубоко, наносил удар или ослаблял обе стороны. При этом конфликты прежних лет часто носили горизонтальный характер, то есть касались игроков относительно равного внутривластного положения («газпромовская группа» против «сечинских», ФСБ против ФСО и т.д.).

Особенностью нового периода стал значительный рост конфликтов вертикального характера, что связано с образованием структурного внутрирежимного дисбаланса в пользу силовой части государства, прежде всего спецслужб. Кроме того, ФСО, которая на протяжении многих лет была в политическом смысле противовесом ФСБ, утратила свой прежний статус и была «нейтрализована». Из нее были выведены все влиятельные, связанные с Путиным кадры, а ФСБ в определенном смысле получила политическое преимущество.

Значительная часть конфликтных кадровых перестановок 2016 года была связана как раз с усилением активности 6-й службы Управления собственной безопасности ФСБ, инициировавшей многие расследования, которые касались прежде всего контрабанды и таможенных дел. Так, уголовное дело против крупного питерского бизнесмена Дмитрия Михальченко ускорило отставку главы ФСО Евгения Мурова, который, согласно многочисленным утечкам в СМИ, откровенно покровительствовал его компаниям. «Таможенное дело» послужило одной из главных причин обысков и у главы Федеральной таможенной службы Андрея Бельянинова, вынужденного затем покинуть свой пост. Наряду с этим крупные перестановки были произведены и внутри самой ФСБ: уволены влиятельные сотрудники, включая руководителя Службы экономической безопасности, которых подозревали в «крышевании» контрабандного бизнеса, в частности компании ULS Global. Глава УСБ Сергей Королев занял пост главы СЭБ, тем самым фактически поглотив конкурирующую структуру внутри ФСБ.

Конкуренция групп влияния внутри ФСБ также привела к громкому уголовному процессу против влиятельных следователей СКР (дело, связанное с вором в законе Шакро Молодым), что стало сильнейшим ударом по однокурснику Путина Александру Бастрыкину. Ряд генералов был арестован, а официальное лицо СКР Владимир Маркин перешел на работу в компанию «РусГидро», находящуюся в сфере влияния главы «Роснефти» Игоря Сечина. В «Роснефть» — правда, всего на несколько месяцев — в августе 2016 года перешел и куратор 6-й службы УСБ, заместитель директора УСБ генерал Олег Феоктистов.

Наконец, именно политическая «нейтрализация» ФСО привела к выходу оттуда целого набора кадров. В 2015 году ФСО покинули первый замдиректора Александр Беляков и замдиректора Александр Лащук. Выходец из ФСО Александр Колпаков сменил Владимира Кожина на посту начальника управления делами президента РФ. Бывший адъютант Путина Алексей Демин пришел на пост главы Тульской области через Минобороны (вероятно, с министром не сработался). Еще один представитель ФСО Дмитрий Миронов некоторое время проработал заместителем министра внутренних дел, а затем перешел на пост губернатора Ярославской области. Наконец, еще один адъютант Путина из ФСО, Евгений Зиничев, побывавший некоторое время в должности главы калининградского ФСБ, был назначен губернатором Калининградской области. Правда, продержаться там не смог и перешел затем в руководство ФСБ.

Кадровый исход из ФСО, ошибочно принятый многими за экспансию «силовиков», это не что иное, как расформирование прежней команды Мурова — Золотова в ситуации значительного роста влияния и экспансии конкурента ФСО — ФСБ. Для кадровой политики Путина это означает, что имеет место не продвижение опытных управленцев, а трудоустройство людей, оказавшихся ненужными после ослабления и расформирования ФСО периода Мурова. Такое «расформирование» носило добровольно-принудительный характер и форсировалось «чекистами».

Институционально-кадровым следствием длительного конфликта между ФСО и ФСБ стало появление в апреле 2016 года Росгвардии во главе с бывшим главой Службы безопасности президента и бывшим главкомом внутренних войск МВД России Виктором Золотовым. Назначение Виктора Золотова начальником Федеральной службы Национальной гвардии казалось закономерным: на протяжении двух лет он уже руководил внутренними войсками, ставшими основой для Росгвардии. Золотов считается одним из самых приближенных к Путину силовиков. В 1990-е годы он работал в охране мэра Санкт-Петербурга Анатолия Собчака, где познакомился с вице-мэром Владимиром Путиным, с которым они также вместе занимались дзюдо. Золотов затем был начальником охраны влиятельного предпринимателя Романа Цепова, владельца охранной компании «Балтика-эскорт», предоставлявшей соответствующие услуги органам власти. На посту главы Службы безопасности президента (СБП), где он состоял с 2000 по 2013 год, Золотов запомнился участием в межклановых войнах силовых структур: в середине 2000-х развернулась острая конкуренция между ФСО (Евгений Муров), СБП, ФСКН с одной стороны — и ФСБ и Генпрокуратурой с другой. Также Золотов считается аппаратным союзником Рамзана Кадырова.

Золотов сформировал новый силовой центр влияния, который постепенно замещает ФСО в ее прежней политической роли противовеса ФСБ (понятно, что в функциональном плане Росгвардия и ФСО не заменяют друг друга). Это стало одним из примеров редких для зрелого путинского режима политических назначений: речь идет о формировании нового силового ресурса, по сути контрреволюционной структуры, чьи полномочия пересекаются и с МВД, и с ФСБ. В определенном смысле это чрезвычайные войска на случай массовых протестов, беспорядков, терактов или иных силовых атак, причем подчиненные напрямую Путину. Таким образом, экспансия силовиков дополняется и институциональными изменениями, позволяющими режиму мобилизовать свои ресурсы на случай дестабилизации.

Конфликтными также можно назвать и отставки губернаторов, ставших фигурантами уголовных дел. Губернатор Сахалинской области Сергей Хорошавин, глава Коми Вячеслав Гайзер, губернатор Кировской области Никита Белых, глава Удмуртии Александр Соловьев, глава Марий Эл Леонид Маркелов… Еще никогда в России не было столько уголовных дел, заведенных в отношении действующих или только что снятых губернаторов. Если в прошлые годы подобные случаи носили исключительный характер и были следствием какого-то локального конфликта, то сейчас можно смело говорить о тренде: губернаторский пост оказывается одним из наиболее уязвимых для потенциального уголовного преследования. А рост числа таких преследований означает, что проблема престала быть локальной и получила федеральное значение. За каждым из уголовных дел в отношении губернаторов, как правило, стоит ФСБ, а сами процессы нередко носят демонстративный характер.

Активность ФСБ сопровождалась медийной кампанией, где представители службы на условиях анонимности говорили СМИ, что в преддверии выборов получили карт-бланш на борьбу с коррупцией; что им предстоит показать всем «правила игры», которые будут действовать по крайней мере до президентских выборов. ФСБ стала представлять себя эксклюзивной силой, способной помочь главе государства навести порядок. В действительности речь идет о попытках ФСБ занять тот самый управленческий вакуум внутри страны, образовавшийся после начала геополитического кризиса. И эта активность не была пресечена президентом, а возможно, даже получила его санкцию.

Одной из важных причин роста конфликтности внутри элиты стала слабость институтов государственной власти, прежде всего федерального правительства, которое на третьем сроке Путина снизило свою управленческую дееспособность. Инициатива по принятию ключевых решений в вопросах экономической политики перешла к другим структурам и площадкам — ЦБ, Совету безопасности, ФСБ, президентским совещаниям и советам.

В этом смысле неслучайным оказывается арест действующего министра экономического развития Алексея Улюкаева в ноябре 2016 года — случай исключительный для современной России. Дело, инициированное по заявлению исполнительного директора «Роснефти» Игоря Сечина, показало глубокую политическую уязвимость и премьер-министра, и его подчиненных перед неформальными возможностями близких к Путину фигур. Причем в данной ситуации важно обращать внимание не только на факт ареста, но и на подготовку уголовного дела: как сообщала российская пресса, и министр, и другие его коллеги, а также высокопоставленные руководители администрации президента прослушивались ФСБ более года.

Арест Улюкаева выявил целый комплекс конфликтов, основанных на идеологических и институциональных противоречиях. Первые заключались в концептуальном расхождении между сторонниками и противниками огосударствления экономики России. Улюкаев, как и правительство в целом, выступали против продажи «Башнефти», считая это мнимой приватизацией (ведь «Роснефть», по сути, остается госкомпанией, хотя контроль у государства косвенный — через «Роснефтегаз»). Сечин же настаивал на формальном подходе и праве «Роснефти» выкупить актив. Поводом для уголовного преследования Улюкаева стало, согласно версии следствия, вымогательство у «Роснефти» взятки за положительное решение вопроса о приватизации «Башнефти». Однако в реальности атака Сечина лишь подчеркнула недееспособность правительства как института власти.

Отставка Улюкаева служит ярким примером конфликтного кадрового решения и свидетельствует о росте внутри режима структурных и идеологических дисбалансов, когда формальные полномочия и прерогативы преодолеваются более мощными игроками силовым способом. А мотивы таких игроков стимулируются резко обострившейся потребностью в сокращаемых ресурсах.

Институциональные противоречия в этом случае проявились в соответствующих перекосах, когда легитимный орган власти, реализующий государственную политику, политически утрачивает свои функции и девальвируется. Глава кабинета министров и члены правительства оказываются под мощнейшим давлением со стороны игроков, имеющих прямой выход на Путина и обладающих доступом к силовому ресурсу.

Все это ведет к росту кадровой нестабильности и провоцирует ускорение ротации там, где кадры наименее политически защищены (губернаторский корпус и правительство), или там, где сильна конкуренция за полномочия и ресурсы (войны между силовиками).

Ротация в ближнем круге

Наряду с общим ростом конфликтности внутри государственной власти в последние два года появился еще один мощнейший фактор ротации элит, который, скорее всего, сохранит актуальность и в ближайшее время. Это новая тенденция — уход приближенных к Путину соратников с влиятельных постов на позиции, формально гораздо более слабые.

Первым таким поистине исключительным событием стала отставка Владимира Якунина с должности главы ОАО «РЖД» в 2015 году. На тот момент это казалось чем-то невероятным: до сих пор Владимир Путин не увольнял своих друзей подобным образом. Более того, Якунин, как сообщил «Коммерсант», не сумел получить и удовлетворяющую его компенсацию — пост вице-спикера Совета Федерации (якобы против этого выступила Валентина Матвиенко). Место простого сенатора бывшего главу «РЖД» не устроила. После отставки Якунин сосредоточился на своем институте «Диалог цивилизаций», однако из большой политики он практически выпал.

В 2016 году число отставок персон, близких в той или иной степени к Путину, выросло: глава ФСО Евгений Муров (правда, его уход давно планировался), руководитель ВЭБ Владимир Дмитриев, директор ФТС Андрей Бельянинов, глава администрации президента Сергей Иванов… Ко всем из них по разным причинам Владимир Путин имел претензии, которые приобрели свою решающую актуальность именно на рубеже 2015−2016 годов. Муров был снят по возрасту (отставка ожидалась еще в 2015 году), но уход чиновника был обставлен так, что исключал его участие в подборе преемника, а в самой ФСО произвели кадровую расчистку. Владимир Якунин был уволен на фоне длительной борьбы с правительством за субсидии, притом что экономическое положение «РЖД» оставалось удручающим и Кремль был вынужден искать более эффективного руководителя. Смена главы ВЭБ стала следствием слишком рискованной политики этого института развития, выдававшего заведомо невозвратные кредиты, как правило, под политически значимые проекты (например, строительство спортивных объектов для Олимпиады в Сочи). Наконец, Андрей Бельянинов был вынужден покинуть свой пост главы ФТС, когда развитие получило громкое уголовное дело, связанное со злоупотреблениями на таможне.

Как видно, в каждом из этих случаев Кремль имел существенные претензии к отставникам, это касалось преимущественно крайней неэффективности или запущенности критично значимых проблем в профессиональной сфере. Однако нет оснований говорить, что такая неэффективность появилась лишь в 2015−2017 годах. Вопросы в отношении качества менеджмента президентских ставленников возникали и были одной из самых обсуждаемых тем на протяжении всего путинского срока. Это означает, что пересмотр отношения Кремля к своим назначенцам связан не столько с качеством их работы, сколько с трансформацией потребностей Кремля, точнее даже — персонально Путина. Впервые за долгие годы эффективность стала для него важнее лояльности.

Причина такой трансформации тоже в целом понятна и связана с достижением путинским режимом своеобразной зрелости. Если на протяжении 2000-х годов Путину было важно проводить кадровую экспансию и задачей номер один было занятие позиций внутри системы, обеспечение ее лояльности (это требовало расстановки своих, предельно надежных в персональном плане кадров), то к его третьему сроку эта задача была уже полностью решена. Система в кадровом, политическом смысле была гомогенизирована, став полностью «путинской». Лояльность в такой ситуации задается уже не персоной, а системой.

В такой ситуации и статус «друзей» Путина меняется вместе с персональным отношением к ним с его стороны. Соратники президента утрачивают свою исключительность и незаменимость, равно как и политическую ценность. В прежние времена увольнение «друга» Путина всегда требовало значительной компенсации, а также публичных почестей. Сейчас уход происходит не только рутинно, но и унизительно: Владимир Путин не прилагает усилий к тому, чтобы защитить своих соратников, попавших под давление (как, например, это было с Бельяниновым). Деполитизация статуса друзей приводит и к их большей уязвимости в конфликтных ситуациях: уголовные дела, заведенные ФСБ летом прошлого года против подчиненных Александра Бастрыкина — однокурсника Путина, оказались сильнейшим ударом по позициям главы СКР.

Особняком в этом ряду стоит отставка в августе прошлого года главы администрации президента Сергея Иванова, получившего формально гораздо менее влиятельный пост спецпредставителя президента РФ по вопросам природоохранной деятельности, экологии и транспорта. Официальная причина отставки — усталость Сергея Иванова, который, по словам Владимира Путина, просил «держать» его на занимаемой должности главы АП не более четырех лет. Неофициально в СМИ фигурировали две версии. Первая — негативное влияние на работоспособность Иванова трагической гибели его сына в 2014 году. Вторая — украинская диверсия в Крыму: тогда ФСБ поймала нескольких граждан Украины, якобы готовящих провокации на территории Крыма. Согласно источнику «Газета.Ru», Иванов убрал из Крыма Олега Белавенцева, который сначала был полпредом Путина в Крыму, а в 2016 году был назначен полпредом в Северо-Кавказский федеральный округ. Собеседник издания сообщил, что «Иванов прикрывал управление ФСБ по Крыму, но ни во что толком не вникал».

В действительности отставка главы администрации президента Иванова объясняется проще: его реальный политический статус одного из ближайших соратников Путина перестал соответствовать должности, которая все больше теряла фактическую значимость, становясь рутинной и технической. Работать на таком посту Иванову было откровенно скучно, что приводило к сбоям, снижению качества принимаемых решений, локальным провалам в работе.

И это крайне важный феномен: наблюдается рутинизация и технократизация госмашины. Из «вертикали» вымываются ресурсы, для госслужащих критично растут политические риски и риски уголовного преследования, снижается уровень защищенности, но возрастает персональная ответственность. Это касается и администрации президента, и правительства, и губернаторского корпуса. Вследствие такой политической эрозии внутри государственной вертикали Кремль подбирает на значимые посты фигуры политически слабые, технические. Влиятельные же игроки предпочитают оставаться вне формальных компетенций и ответственности.

Пример Иванова идеально демонстрирует силу этого феномена: близкий соратник президента предпочел специально созданный под него статус спецпредставителя с прямым доступом в Кремль и членством в Совете безопасности должности главы администрации президента, реальная значимость которой оказалась низкой. Сам Иванов при этом сохранил заметное влияние — он курирует работу кремлевской рабочей группы по отношениям бизнеса и правоохранительных органов, лоббирует крупные промышленные проекты «Ростеха» (строительство мусоросжигательных заводов), соприкасается с такими вопросами, как освоение Арктики или политика России в вопросах климата.

Здесь важно отметить тенденцию: реальная власть и влияние концентрируются за пределами формальных институтов власти, при этом роль последних снижается. Так, ближний круг Путина, сохраняющий или увеличивающий свое влияние, формируется все больше вокруг, а не внутри власти, где места занимают скорее технические исполнители.

Соратники Путина, не желающие брать на себя риски государственного управления, находят более комфортную форму существования в новой реальности: управление в госкорпорациях (Сергей Чемезов), провластные медиа (Юрий Ковальчук), всевозможные благотворительные фонды и частные компании (братья Ротенберги и система «Платон»). Но важно подчеркнуть, что и Кремль в такой ситуации предпочитает технических работников политическим тяжеловесам.

Новые технократы — основа зрелого путинского политического режима

После отставок влиятельных путинских назначенцев на их место приходят фигуры технические, неравнозначные предшественникам по политическому весу.

Кризисы 2014−2015 годов заметно сказались на отношении Путина к кадровой политике. Погрузившись в решение крупных геополитических вопросов, президент стал прохладнее относиться к местным управленческим вызовам. На фоне Украины и Сирии возникла острая потребность резко снизить управленческие издержки внутри страны в целях экономии сил, времени, ресурсов. Прежняя модель управления — вместе с соратниками — требовала слишком много внимания для улаживания междоусобиц, отнимала больше энергии на обсуждение и принятие решений, а сами решения давались сложнее. Президент действовал в рамках субъект-субъектных отношений с теми, кто также претендовал на статус неформальных советников. Геополитический кризис привел к тому, что встречи с соратниками стали проходить реже, зато контакты со спецслужбами — в ежедневном режиме.

Сформировалась новая модель обсуждения решений — вертикальная, гораздо более комфортная для президента, а ближний круг главы государства стал наполняться уже не соратниками, а идущими им на смену исполнителями, которые не задают лишних вопросов и не устраивают дискуссий. Меняется психология: между Путиным и его подчиненными больше нет эмоциональной связи и десятков годов, проведенных вместе, часто на равных. Путин сближается с теми, кто ему служит, и отдаляется от тех, кто в силу своих ресурсов претендует на функцию соправителей. Президент больше не нуждается в советах, он нуждается в информации и в тех, кому можно без лишней траты энергии раздавать директивы.

Этот процесс наблюдается практически по всей вертикали власти и даже в околовластных структурах. Так, в ВЭБ Владимира Дмитриева сменил молодой менеджер из Сбербанка Сергей Горьков, которому предстояло провести болезненную расчистку банка. Ранее политического тяжеловеса Владимира Якунина в «РЖД» сменил замминистра транспорта Олег Белозеров. Даже в ФСО и СБП востребованы фигуры, далекие в персональном плане от Путина. На важнейшие посты пришли молодые полковники (правда, быстро получившие генеральские звания) Дмитрий Кочнев — глава ФСО, Олег Климентьев — первый заместитель главы ФСО, Алексей Рубежной — глава СБП. А новым главой администрации вместо Сергея Иванова стал его заместитель — неприметный молодой Антон Вайно, курировавший ранее протокол.

Приходу более технических фигур способствует и упомянутая выше политическая девальвация официальных постов. Так, после ареста авторитетного и хорошо известного деловым аудиториям Алексея Улюкаева подобрать ему преемника было непросто: правительству предстояло либо значительно расширить прерогативы министерства, сделав пост привлекательным для тяжеловесов, что было непросто, либо искать заведомо более слабого менеджера. Проще оказалось пойти по второму пути: Улюкаева сменил известный лишь специалистам заместитель министра финансов — 34-летний Максим Орешкин.

Особым кейсом в процессе замены политических назначенцев технократами стала отставка первого заместителя главы администрации президента Вячеслава Володина, перешедшего на пост спикера Госдумы. Его место при этом занял глава госкорпорации «Росатом», реформатор ельцинской эпохи Сергей Кириенко.

Эта кадровая ротация выглядит исключительной и, на первый взгляд, не вписывается в последние тенденции. Так, опытного и влиятельного Сергея Кириенко трудно назвать технической фигурой, особенно если учитывать и его политический опыт (активная партийная деятельность в конце 90-х, работа в СПС, близость к ельцинским либералам), и его адаптацию к путинскому режиму. А Вячеслав Володин, вопреки всем трендам, начал проводить гигантскую работу по политизации работы нижней палаты парламента, росту авторитета Госдумы. Однако, несмотря на кажущуюся исключительность, оба кадровых решения скорее подтверждают описанные тенденции.

Сергей Кириенко, при всем его выраженном политическом бэкграунде, за последние годы превратился из политика ельцинской эпохи в одного из значимых менеджеров путинского режима, сумевшего сработаться как с силовиками, так и с влиятельными группами из окружения президента (например, с Юрием Ковальчуком). В Кремль его позвали не в качестве бывшего сопредседателя СПС, а как успешного управленца в одной из госкорпораций. Выраженной стилистикой его работы стало стремление снизить конфликтность по всем направлениям работы администрации: отношения с губернаторами, гражданским обществом, экспертным сообществом, «прогрессивным классом». Если, например, созданный по инициативе Володина ОНФ в определенной степени противопоставлял себя бюрократии, губернаторскому корпусу, партии власти, форсируя конкуренцию за властный ресурс, то Кириенко меняет модель с противопоставления на кооперацию, что снижает управленческие и политические издержки в системе управления внутренней политики. Он также взял линию на деидеологизацию работы Управления внутренней политики, уход от консервативной и охранительной риторики.

В то же время Володин, напротив, политизирует работу парламента. Вступив в новую должность, он практически сразу начал активно менять не только стилистику, но и механизмы работы Госдумы. Считалось, что парламент должен уйти от своей прежней репутации «бешеного принтера» и «не места для дискуссий». С целью повысить качество законотворческой работы была заново выстроена экспертная работа парламента, введены механизмы более тщательной экспертизы законопроектов. Была проведена и реформа аппарата Госдумы, повышены требования к нормотворчеству кабинета министров.

Таким образом, политика вместе с Володиным перешла на уровень парламента, который, однако, сохраняет инструментальную роль в системе принятия государственных и политических решений. Получается размежевание: изнутри исполнительной вертикали политика вытесняется, а за ее пределами оказывается допустимой.

Технократизация наблюдается и на уровне глав российских регионов. Так, большая волна перестановок в начале 2017 года показала, что востребованы уже не политические назначенцы, а нейтральные бюрократы. На пост губернатора Пермского края, например, пришел начальник одного из департаментов Москвы Максим Решетников. Губернатора Бурятии Вячеслава Наговицына сменил замминистра транспорта Алексей Цыденов. Руководителем Новгородской области вместо Сергея Митина стал глава Агентства стратегических инициатив — молодой Андрей Никитин. А главой Карелии вместо скандального и конфликтного Александра Худилайнена был назначен глава Федеральной службы судебных приставов (ФССП), однокурсник премьер-министра Дмитрия Медведева по юридическому факультету Ленинградского госуниверситета Артур Парфенчиков.

И если в прежние годы губернаторов продвигали главы крупных госкорпораций или фигуры из ближнего круга Путина, то сейчас это в лучшем случае сами губернаторы, к советам которых Кремль прислушивается. Так, главой Рязанской области вместо Олега Ковалева стал депутат Госдумы от «Единой России» Николай Любимов, проработавший несколько лет в Калужской области и рекомендованный ее губернатором Александром Артамоновым.

Таким образом, востребованными оказываются фигуры, не имеющие большого опыта публичной политики, а также серьезного самостоятельного политико-аппаратного веса. Происходит деполитизация губернаторского корпуса, но одновременно растет социально-политическая ответственность губернаторов при одновременном снижении их статуса в системе власти.

В ожидании новых кадровых потрясений

В 2016 году путинский режим, достигнув определенной зрелости и пройдя через испытания геополитического кризиса, начал адаптироваться к новой реальности, пытаясь найти возможности для снижения управленческих издержек и повышения эффективности. Однако в 2017-м появляются новые вызовы, предвещающие новую волну кадровых и структурных изменений.

Завершается третий президентский срок Путина, после которого у него останутся последние шесть лет на подготовку страны к транзиту власти (при условии отказа от правки Конституции). Российский истеблишмент — в самом широком смысле — хорошо понимает, что Путину в ближайшие год-два придется принимать решение о формате своего будущего. Проблема 2024 года оказывается гораздо сложнее аналогичной ситуации 2007-го, когда у Путина в силу и возраста, и общей конъюнктуры была убедительная возможность вернуться через четыре года.

Это означает, что, каким бы ни было решение, режим придется серьезным образом трансформировать, не дожидаясь конца нового срока. Сразу после избрания, если Путин все-таки будет баллотироваться, ему придется вплотную заниматься вопросом своего будущего. Возникают три главных сценария, каждый из которых имеет свои подсценарии: остаться и после 2024 года, сняв конституционное ограничение на количество сроков правления; уйти с поста президента, но сохранить свою роль, произведя конституционную реформу; передать власть полноценному преемнику (не местоблюстителю). Все эти сценарии потребуют глубокой кадровой ротации.

Трансформация режима априори будет происходить в условиях снижения значимости, ценности для Путина конституционных основ политической системы. Геополитический кризис привел к резкому повышению ставок и изменению положения России в мире, росту рисков. Менять Конституцию в таких «военных» условиях, в логике идеи «осажденной крепости», нарастающего внешнего давления и хаотизации мировой политики психологически проще. Россия также выпала из числа стран «Большой восьмерки», вошла в ценностное противостояние с Западом, а значит, и репутационные издержки жестких политических реформ снизятся. Уйти в конфликтной обстановке для Путина будет гораздо сложнее, рискованнее.

Но каким бы ни был ход изменений в 2018-м и последующих годах, постепенно будут формироваться условия деперсонализации путинского режима. Авторитарная роль личности будет вытесняться институционализацией, при которой за «стабильность» будет бороться уже не президент в личном качестве, а созданная им система. Новая волна трансформации будет неизбежно готовить эту систему к самосохранению после больших кадровых и институциональных потрясений.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 июля 2017 > № 2257038 Татьяна Становая


Россия > Образование, наука. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 22 июля 2017 > № 2251860 Татьяна Становая

Ботаники и динозавр. Концептуальные проблемы диалога Путина и школьников

Татьяна Становая

Новый формат задумали, чтобы показать, как молодежная элита выбирает Путина: президент должен был продемонстрировать свой политический талант на фоне блистательной молодежи. Но вышло наоборот: интересней оказались сами дети. Привычная стилистика общения правителя с простым народом не сработала, в зале ботаников, президент явно не был своим

21 июля президент России Владимир Путин впервые провел большую встречу с детьми из образовательного центра «Сириус», три часа отвечая на их вопросы, по своему формату это напоминало его традиционные прямые линии. Сама по себе программа, получившая название «Недетский разговор», транслировалась на НТВ и в социальных сетях. Практически сразу стало понятно, что Кремль таким образом взялся за молодежную политику, а точнее, за «школьников» именно на фоне мартовских протестов и с прицелом на президентскую кампанию 2018 года. Задумка понятна и проста: общественности собирались презентовать президента и правильных детей, формирующих будущую ответственную национальную элиту. Но вышло не совсем так, как хотелось бы.

Мотивы Кремля заняться детьми очевидно связаны с протестом 26 марта, лицами которого в публичном пространстве стали молодые люди 14–16 лет. Тему «школьного протеста» информационно подпитывали и разного рода слитые в ютьюб дискуссии учеников и учителей, когда последние пытались унять неожиданно политизированную молодежь, рассуждающую о коррупции. Большой резонанс в преддверии 26 марта получила история в Брянске, где директор школы отчитывала учеников за распространение фильма о Медведеве, проводя воспитательную беседу в духе советского времени. Уже после акции одним из самых обсуждаемых персонажей стал преподаватель ОБЖ и истории в Томске, обвинивший, например, своих учеников в фашизме и обозвавший их «холопами англосаксов» за критичность в отношении власти.

В Кремле на условиях анонимности отвечали, что школьная проблема надуманна, спекулятивна и сознательно раздувается внесистемной оппозицией для придания самой себе большей значимости и поиска отсутствующей социальной опоры. Но работа в молодежном направлении явно началась, и нынешнее общение Путина стало, безусловно, частью такой работы.

Не в полном контакте

Сравнение «Недетского разговора» с прямыми линиями верно не вполне. Путин говорил непосредственно с теми, кто находился в зале, а аудитория в масштабе страны была представлена не просто школьниками, а выдающимися учениками и спортсменами: на встречу были приглашены около девятисот воспитанников центра «Сириус» – уникального проекта. Центр появился по инициативе Владимира Путина в 2014 году и призван не только создать условия для молодых талантов, но и поддержать жизнеспособность олимпийского города Сочи и его объектов. В центр приглашают победителей конкурсов, имеющих собственные научные проекты, дети проводят тут 24 дня, занимаясь с лучшими умами России. Формат встречи подразумевал относительно свободное общение: тут не было президентского пресс-секретаря, который часто выбирает, кто задаст вопрос, Путин мог перемещаться по залу, чтобы посмотреть на изобретения, не было и каких-то специально заданных тем.

Однако именно такой свободно-расслабленный формат и создал трудности, а сама идея позвать президента на общение с «ботаниками» оказалась весьма смелым решением. Владимиру Путину пришлось, пожалуй, впервые за многие годы говорить с аудиторией, представленной действительно выдающимися детьми, многие из которых неплохо говорят, уже имеют заслуги в спорте или науке, не злоупотребляют любезностями (хотя без этого, конечно, не обошлось) и ставят непростые вопросы. Обделенные, часто несправедливо обиженные участники традиционных прямых линий с их глубоко местными или очень частными, личными вопросами, видящими в Путине последнюю надежду, – полный контраст с молодыми, амбициозными юношами и девушками, которые при всем понимании правил игры искренне говорили о наболевшем.

Общение Путина в такой новой аудитории сразу выявило несколько концептуальных проблем, касающихся его непосредственного предвыборного позиционирования.

Проблема первая: слишком выраженная консервативность и, если угодно, «отсталость» Путина на фоне аудитории. Почти с самого начала общения стало ясно, что президент выглядит олицетворением прошлого века: он смотрит фильмы на кассетах, не пользуется социальными сетями, не понимает смысл использования никнеймов, представая перед современными детьми вымирающим политическим динозавром. Так, он совершенно не понял, для чего пользователи сети пользуются псевдонимами (хотя речь шла о никнеймах, что все-таки не одно и то же). «Чего прятаться-то? Если человек делает что-то достойное, интересное, то, чем он может гордиться… надо сказать, кому это принадлежит. Зачем прятаться за псевдонимом? Мне чего-то не очень понятно. Но во всяком случае я, по-моему, вам ответил», – неуверенно говорил Путин. Было видно, что ему очень трудно не только говорить на одном языке с интернет-пользоваятлями, но вообще воспринимать действительность как новую технологическую эру, где жизнь в сети не противопоставление реальности, а ее неотъемлемая часть.

Тут же добавляется и второе противоречие: глобалистски мыслящая молодежь (Путина дважды попросили помочь с привлечением в центр иностранных школьников и молодых ученых), нацеленная на развитие контактов с внешним миром, столкнулась с антиглобалистской, консервативной позицией Путина, решившего, что «Сириус» должен стать непременно национальным достоянием, закрытым для иностранцев. Такая повернутая внутрь страны охранительная позиция президента выглядит безнадежно регрессивной.

Охранительная риторика была выражена и в тезисах о консолидации нации (рассуждения об истории), и в очевидно эмоционально значимых для Путина сюжетах войны (тема готовности погибнуть за Родину), притом что говорить ему приходилось не с армией, а с теми, кто представляет индивидуальную, исключительную ценность для страны и заинтересован в поисках личностных возможностей для развития.

Третья проблема – крайне сложно выступать моральным авторитетом и давать уроки нравственности тем, кто уже добился блистательных результатов. Идея Кремля формировать образ «мудрого старца», с высоты своих лет готового делиться опытом, оказалась неудачной именно в этой аудитории. Путин, который не демонстрировал серьезных успехов в школе воспитывался улицей (как он сам и заметил), позволял себе неоднократное некорректное поведение в отношении противников, вряд ли может давать тут уроки. Своеобразное (с точки зрения достижений) преимущество аудитории тяготело над Путиным. «Вы хотите, чтобы я на вашем фоне выглядел так себе? Мало того, что Ваня подтягивается 25 раз, унижает меня, а вы еще хотите, чтобы я выглядел как утка на льду», – бросил он, добавив, что, конечно, шутит. Эта оговорка казалось не столь риторической.

Не смог президент внятно ответить и на вопрос, будет ли в России внедряться программа «по утилизации и переработке бытовых стеклянных отходов с автоматизированным использованием средств», о чем спросил шестнадцатилетний школьник из Тулы. «Не знаю. Вот ты загнул вопрос», – ответил Путин, напомнив про уже существующую программу утилизации отходов, не имеющую никакого отношения к тому, о чем говорил школьник.

Было задано немало личных, психологических, пусть и по-детски наивных вопросов, но это давало Путину возможность поделиться своими чувствами и эмоциями не как президенту, а как человеку. В полной мере такая возможность не была использована из-зв того, что раскрывать себя Путин оказался не готов. В аудитории он чувствовал себя неуютно, а вопросы воспринимались без интереса и получали скучные и рутинные ответы. За рядом исключений (например, история про гребешки), президент демонстрировал почти полное отсутствие желания говорить о себе, своих переживаниях, хотя именно этого ждали дети (как и молодые аудитории в целом).

Парень с улцицы у ботаников

Далеко не детскими были при этом вопросы, актуальные не только для присутствующих в зале, но и для оппозиции: эффективность использования олимпийских объектов, нефтяная зависимость России (вопрос об энергетическом будущем страны), цензура в интернете, зависимость от импорта и прочее. По политическим вопросам (вероятно, срежиссированным) были даны дежурные ответы (например, об оппозиции и борьбе с коррупцией); по серьезным, концептуальным темам – поверхностные отговорки. Трудно было президенту вести себя и в привычной стилистике – немного хамоватой, вызывающей, с провокативными шутками и нередко пренебрежительным отношением к собеседникам. В этом зале «ботаников» Путин пытался показаться своим, но таковым он не был.

Возможно, одна из ошибок этого формата заключается в том, что он был использован, чтобы показать, что молодежная элита выбирает Путина: президент должен был выпукла продемонстрировать свой политический талант на фоне блистательной молодежи. Но вышло наоборот: интересней оказались сами дети с их фантастическими, может, где-то утопичными проектами. И тут же возник главный вопрос: а что государство во главе с Путиным готово предложить той самой прогрессивной молодежи, задающей вопросы о векторе развития, о возможностях, о перспективах будущего? Один из главных выводов, который напрашивается из общения Путина, – он пришел к молодежи без специально подготовленного послания, без того самого образа будущего, критично важного именно для присутствующих.

Природа детской аудитории отличается и тем, что поднимаемые в ней вопросы часто плохо и неточно сформулированы, но подразумевают сложные и важные сюжеты. Однако Путин предпочитал говорить на том же языке, не поднимая особенных детей до своего президентского уровня, а опускаясь до среднего школьного. Астрономы еле-еле сводят концы с концами? Есть на это программа. Сокращение бюджетных мест в вузах? Это неправда. Отношение к феминизму (явно завуалированная тема прав человека)? Не надо извращений. Отрицательный прирост населения? Вранье (хотя на самом деле и правда). И никаких подробностей, никакого погружения в проблему.

Странным был и формат диалога в столь продвинутой аудитории: попытка заставить Путина тянуть вопросы, как на школьном экзамене, или вставать на место участника «Своей игры». Все это явно смущало президента и придавало неловкости: к чему все эти сложности, когда вокруг так много желающих задать вопросы лично?

Кажется, с организацией диалога президента и представителей самой умной и молодой социальной базы поддержки явно перестарались: талантливые участники встречи своим изобретательством как будто подчеркивали, что добились многого не благодаря, а параллельно политической и экономической реальности. Сам центр «Сириус», которым явно гордятся и его воспитанники, и Владимир Путин, выглядел исключением, оторванным от остальной России. Эта оторванность тоже бросалась в глаза: несколько раз заданный вопрос, что делать с проектами, запущенными в рамках центра, так и не получил удовлетворительного ответа. Проекты без будущего – кажется, что именно это и было презентовано в рамках «Недетского разговора», только лишний раз подтвердившего, что ничто в России не решается без вмешательства президента, который безотчетно предпочитает видеть будущее в прошлом.

Россия > Образование, наука. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 22 июля 2017 > № 2251860 Татьяна Становая


Россия. Франция > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 мая 2017 > № 2193184 Татьяна Становая

Новые амбиции. Что строит Макрон на российском направлении

Татьяна Становая

Приглашение Путина в Версаль – это заявка президента Франции на роль нового геополитического лидера Западной Европы. Решение было принято не только в контексте двусторонних отношений, но и отношений Франции с Западом и ЕС. Макрон, таким образом, пытается показать способность говорить с «плохими парнями», очерчивать для них красные линии, разделять прагматические задачи и ценностные приоритеты

29 мая президент Франции Эммануэль Макрон принял в Версале своего российского коллегу Владимира Путина. Это был рабочий визит, но исключавший возможность официальных переговоров в Елисейском дворце. Таким образом, французская сторона демонстрировала свое желание сохранить определенную дистанцию по отношению к иностранному гостю, а также его политике.

Это были одни из самых напряженных, но при этом продуктивных переговоров: пожалуй, еще никто так жестко не отчитывал российские СМИ за пропаганду и вранье в присутствии Путина. В то же время никто из западных лидеров не позволял себе настолько далеко продвинуться в двусторонних отношениях вопреки политике сдерживания. Такая геополитическая двойственность Макрона может стать для России как благом, так и новыми кризисами.

Сам факт, что Макрон пригласил Путина в Версаль, вызвал во французской политической элите противоречивую реакцию. Республиканцы, с которыми у президента сейчас крайне конкурентные отношения накануне парламентских выборов, не могут хвалить этот жест, даже если среди них многие считали важным восстановить отношения с Москвой. Для социалистов решение Макрона стало настоящим ударом: нового президента обзывали «новым Фийоном», критиковали за готовность прогнуться перед русским медведем. Его место не в Версале, а в Гааге, говорили противники Путина.

Макрон своим приглашением, с одной стороны, расширил свои возможности в международной политике как лидер одной из ключевых европейских держав, но с другой – взял на себя внутриполитические риски, связанные с негативным отношением французской элиты к российскому лидеру. Международные, проевропейские амбиции Макрона берут верх над внутриполитическими приоритетами.

Кремлевские цели

Что хочет российское руководство от Франции – вопрос более простой. Мечта России – условный Жак Ширак, готовый торговать и зарабатывать вместе с Россией, по-тихому договариваться по сложным геополитическим вопросам, обходя острые углы и прагматично подстраиваясь друг под друга. Трудно сейчас сказать, какова была бы политика Ширака в условиях украинского кризиса, но Путин, по крайней мере, прекрасно знает, какой он хотел бы видеть «разумную» внешнеполитическую линию Парижа.

По Украине – наращивание давления на Киев в плане выполнения Минских соглашений и признание правоты Москвы, утверждающей, что все свои обязательства она прекрасно выполняет. По Сирии – готовность присоединиться к антиигиловской коалиции (во главе с Россией), причем на правах младших партнеров: логика Москвы заключается в том, что только Россия имеет легитимное право и официальный мандат Дамаска на ведение боевых операций в стране. В идеале было бы неплохо продумать постепенную отмену санкций, замораживание проблемы Крыма, восстановление всех институтов и площадок двустороннего сотрудничества.

Понятно, что всех этих шагов никто от нового президента Франции в Москве не ждал. Перед российской стороной пока стояли предварительные задачи. Во-первых, изучить психологический портрет Макрона, его лидерские качества, понять уровень профессиональной компетентности по международным вопросам и экономике. Владимир Путин, называвший себя когда-то «специалистом по общению с людьми», нередко использует свое умение находить подход к собеседникам.

Этот особый талант, создающий у партнеров чувство обволакивающего понимания и теплоты, а также предельной откровенности (что и подкупает), должен был помочь выстроить особые личные отношения с Макроном. «Я убежден, что фундаментальные интересы России и Франции гораздо важнее текущей политической конъюнктуры», – заявил Путин на итоговой пресс-конференции, фактически призывая выбросить всякие ценности и сосредоточиться на чистом прагматизме.

Вторая задача визита, более рутинная, решалась уже самим фактом встречи: показать Вашингтону и Берлину, Лондону и Брюсселю, что с Россией можно и нужно вести диалог, санкционная политика не должна означать прекращение сотрудничества, а политика сдерживания ошибочна и ведет в никуда. Макрон первым это понял, как бы говорит Путин Западу своим приездом.

Проблема обеих задач заключается в том, что сейчас очень сложно сформулировать условные дорожные карты, по которым Москва и Париж могли бы выйти из кризиса в отношениях и восстановить прежний уровень сотрудничества. Взаимное недоверие и опасность внешней политики Кремля в глазах Запада в последние три года только увеличиваются.

План Макрона

Приглашение Путина в Версаль стало громкой заявкой президента Франции на роль нового геополитического лидера Западной Европы. Решение было принято не только в контексте двусторонних отношений, но в контексте отношений Франции с западным миром, и прежде всего с ЕС.

Макрон пришел на пост президента вместе с большим европейским проектом: укрепление франко-немецкого альянса, реформа ЕС, трансформация трудовых отношений внутри Европы и умеренный протекционизм в отношении французских производителей. Очень амбициозный проект, прохладно встреченный Ангелой Меркель, тем не менее подразумевает совершенно новую роль Франции не только внутри ЕС, но и на международной арене, прежде всего на антитеррористическом направлении. Три кита внешнеполитической доктрины Макрона: Африка, Ближний Восток и Европа – будут задавать новую динамику внешней политики Парижа.

Пригласив Путина, Макрон продемонстрировал своим западным партнерам способность и готовность прямо говорить с «плохими парнями», очерчивать для них красные линии, диктовать условия и разделять прагматические задачи и ценностные приоритеты. Российский президент в такой ситуации оказался не столько субъектом, сколько инструментом реализации нового внешнеполитического подхода Макрона.

Пригласив Путина в Версаль, Макрон одновременно отстроился от своего предшественника Олланда, в близости к которому его обвиняли на протяжении всей избирательной кампании. Олланд, отказавшийся принимать Путина в октябре прошлого года по предварительно проработанной программе, спровоцировал срыв визита, добавив аргументов тем, кто указывал на слабость внешней политики Франции. Макрон своим шагом подчеркивает ошибочность подхода своего предшественника, однозначно выбиравшего ценности, а не прагматизм. Макрон, судя по итогам визита, выбирать между двумя подходами не намерен: президент Франции готов отстаивать и ценности, и прагматичные интересы, требующие иногда большей гибкости.

Новый прагматизм

Сотрудничество с Россией нужно Макрону прежде всего для того, чтобы продвинуться в урегулировании сирийского конфликта. Предварительно пока мало что известно, но Париж предлагает Москве создать рабочую группу и «в практическом плане наладить взаимодействие по борьбе с террористической угрозой». У России пока не было подобной площадки по Сирии ни с Францией, ни с Германией, а ключевым западным партнером оставался Вашингтон и лично госсекретарь Джон Керри.

Макрон, судя по всему, пытается перехватить сирийскую эстафету у Вашингтона. Цель рабочей группы – анализ потенциала сотрудничества России и Франции по Сирии, создание новой площадки для диалога. Но коридор возможностей кажется крайне узким: Париж не признавал легитимности Башара Асада (что не исключает переговоров с ним), требовал расследования его военных преступлений, осуждал апрельскую химическую атаку, однозначно обвиняя в ней режим.

Москва попытается втянуть Францию в свою сирийскую кампанию на собственных условиях. Макрон на пресс-конференции заявил, что любые химические атаки со стороны режима будут тут же получать жесткий ответ. Однако он также признал важность сохранения целостности сирийского государства – ключевой аргумент Москвы в пользу более гибкого подхода к Асаду и его судьбе.

Если Франции удастся сформулировать собственный сирийский проект, да еще и заручиться поддержкой Германии, сотрудничество с Москвой рискует обернуться новым витком геополитической конкуренции.

Еще одна противоречивая инициатива – идея создать франко-российский гражданский форум: площадку для взаимодействия между гражданским обществом России и Франции. Инициатива интересная, но оставляет много вопросов. Например, Кремль вполне может (и справедливо) опасаться, что новая площадка будет использована для «ценностных нравоучений» со стороны более «продвинутого» западного партнера по вопросам демократии, защиты прав человека, свобод. Есть риск и для Парижа, которому вряд ли понравится «системное» российское гражданское общество и диалог с дистиллированными конструктивными НКО, выращенными в кремлевских пробирках.

По итогам встречи Макрон предложил активизировать и нормандский формат – еще одна скользкая тема, по которой у Москвы и Парижа пока слишком разные позиции. В ценностном плане политика Макрона вряд ли будет существенно отличаться от жесткой линии по Украине Олланда или Ангелы Меркель. Оба убеждены, что Россия несет ответственность за восточноукраинский конфликт и напрямую вовлечена в боевые действия в Донбассе, нарушая суверенитет независимого государства.

России встреча с Макронам принесла две хорошие новости. Первая – Париж отказывается от политики сдерживания в отношении России, что подразумевало, в числе прочих ограничителей, замораживание институтов «стратегического экономического диалога», как выразился Макрон. Сейчас будут предприняты усилия к их размораживанию, что действительно кажется концептуальным пересмотром прежней линии Парижа.

Вторая новость – публичный отказ Макрона поднимать болезненную для России тему прав человека в нравоучительном формате. «Что касается вопроса прав человека и других, мы об этом говорили. Да, мы упоминали конкретные случаи, но мы не будем публично упоминать эти частные случаи. Я не думаю, что это поможет продвижению дел в этих вопросах», – сказал президент Франции, не пожелав политизировать проблему, в том числе острую тему преступлений против геев в Чечне. «Мы будем вместе отслеживать эту ситуацию», – сказал Макрон, не противопоставляя себя Путину, а объединяясь с ним. В то же время сигнал Москве о недопустимости таких преступлений все же был послан: в день визита Путина Франция дала первое политическое убежище одному из пострадавших от гонений в Чеченской Республике.

Холод Версаля

Итоговая пресс-конференция Макрона и Путина, где оба лидера говорили о необходимости сотрудничества и совместных интересах, была испорчена ложкой дегтя: глава Франции отчитал франкоязычные RT и «Спутник» за распространение клеветы, что звучало и как косвенное обвинение в адрес присутствовавшего Путина. Речь президента Франции по этому сюжету была настолько эмоциональной и жесткой, что во многом перечеркивала весь тот позитив, который был представлен публике по завершении успешных на первый взгляд переговоров.

Макрон дал понять, что не сомневается в скоординированной информационной кампании против него, запущенной по указанию Кремля и как минимум с ведома российского президента. «Нам придется работать с Россией», – неоднократно говорил Макрон. Но своей критикой российских СМИ он также продемонстрировал, что и Путину, хочет он того или нет, придется теперь работать с тем президентом Франции, которого избрал французский народ.

То, что сегодня происходит между Россией и Францией, напоминает начало сентября прошлого года: тогда, после крайне напряженных переговоров США и России по Сирии, был наконец достигнут компромисс, который провалился на практике всего несколько дней спустя. И Россия, и США, полные политической воли и желания договориться, стали в очередной раз жертвами глубочайшего взаимного недоверия, усугубившегося за последние несколько лет.

Россия и Франция на сегодня тоже полны решимости не только к нормализации отношений, но и к практическому, скрупулезному сотрудничеству по самым острым темам, прежде всего по Сирии. Восстанавливается и инфраструктура двустороннего диалога: гражданский форум, гуманитарное сотрудничество, экономические проекты.

Но нынешний задел кажется очень хрупким. Сказываются и особенности текущего положения Франции: удастся ли Макрону сформулировать геополитическое предложение от имени Европы, или это будет страновая инициатива? Как это будет соотноситься с хаотичным и непредсказуемым поведением Трампа? Как новая прагматично-амбициозная линия Парижа будет воспринята сдержанной Германией?

Владимир Путин ответно пригласил Эммануэля Макрона в Россию, предложив, по примеру Петра Первого, погостить несколько недель. Дипломатические команды обеих стран получили первые очертания для будущих дорожных карт и основу для большой тяжелой подготовки к наверняка планирующемуся визиту французского лидера в Россию. В отличие от Обамы у Макрона еще есть впереди пять лет, способные изменить ход истории.

Россия. Франция > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 мая 2017 > № 2193184 Татьяна Становая


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 марта 2017 > № 2125924 Татьяна Становая

Премьерский пасьянс. Как президентские выборы становятся борьбой за пост председателя правительства

Татьяна Становая

Акции протеста, равно как и общая активность внесистемной оппозиции, формируют нарастающее давление на власть снизу, что повышает градус политической напряженности и ужесточает условия, в которых Путину придется принимать решение о судьбе премьера. Само же решение будет состоять из двух частей: рамочная – убирать ли Медведева, и концептуальная – выбор адекватного кадрового ответа новым политическим вызовам

Через год в России пройдут президентские выборы, результат которых для наблюдателей выглядит предрешенным: на них убедительную победу в первом туре одержит Владимир Путин. Однако через год или даже ранее Владимир Путин должен будет принять одно из самых ожидаемых решений – об отставке премьер-министра Дмитрия Медведева. Борьба за премьерский пост, будущий экономический курс, а значит, и его кадровое обрамление, равно как и общую политическую повестку вступает в активную фазу. Приближение политической жары чувствуется и с прошедшими 26 марта первыми за пять лет акциями протеста: оппозиция навязывает власти борьбу с коррупцией как ключевую тему политического сезона, образуя с подавляющей частью элиты причудливую конъюнктурную антимедведевскую коалицию.

Разогрев политического сезона

Несмотря на предсказуемость и рутинность предстоящей президентской кампании, и элита, и оппозиция ощущают наступление политического зноя: режим дрейфует то ли к своему закату (с учетом последнего срока Путина), то ли к большой трансформации в нечто совершенно новое, а значит, наступает время перемен. Повышение динамики при одновременном постепенном исчерпании посткрымского эффекта и ухудшении социально-экономического положения населения провоцирует группы влияния к большей активности, борьбе за расширение своих политических возможностей.

В этой связи и выпущенный Навальным фильм против Медведева, и акции протеста в крупных городах России – отражение этой политической весны. Все понимают, что грядет перестройка (правительства, курса, возможно, политической системы в связи с ограниченностью срока пребывания Путина у власти), а значит, важно действовать на опережение. Неслучайно Навальный впервые пошел на акцию, не получившую согласование властей: до сих пор он не решался на прямое противостояние, способное привести к массовым жертвам.

Все это оживление закрутилось вокруг имени Медведева, хотя сам фильм ФБК и протесты бьют не столько по нему, сколько по Путину и его режиму. Но эффект для премьера будет разнонаправленным. С тактической точки зрения, с позиции отношений власти и оппозиции, Путину придется придержать премьера, ни в коем случае не принимая кадрового решения под давлением снизу. Однако с другой стороны, персональное отношение к Медведеву может ухудшиться, ведь фильм формирует образ главы правительства не столько как коррупционера и махинатора, сколько как гедониста и шопоголика, а у Путина ведь впереди кампания, успех которой в значительной степени зависит и от оценок работы кабинета министров. И можно не сомневаться, что найдется кто-то, кто подскажет президенту, что именно премьер формирует тот самый балласт, от которого было бы неплохо избавиться перед пиком избирательной гонки.

Акции протеста, равно как и общая активность внесистемной оппозиции, формируют нарастающее давление на власть снизу, что повышает градус политической напряженности и ужесточает условия, в которых Путину придется принимать решение о судьбе премьера. Само же решение будет состоять из двух частей: рамочная – убирать ли Медведева, и концептуальная – выбор адекватного кадрового ответа новым политическим вызовам.

Премьер без ручки

Принято считать, что Владимир Путин пообещал Дмитрию Медведеву в августе 2011 года, что после возвращения на пост президента он гарантирует своему преемнику сохранение должности председателя правительства до окончания срока правления. Убежденность значительной части наблюдателей в достоверности этой истории ведет к тому, что Медведев за год до окончания этого срока неизбежно превращается в хромую утку. Давление на премьера растет, а в отношениях с Путиным появились признаки похолодания. На сегодня слишком высоки ожидания, что Медведев очень скоро должен будет покинуть свой пост.

При этом до последнего момента Путин и Медведев неплохо между собой ладили. Прошло шесть лет после рокировки: за это время премьеру пришлось пережить сильнейшие потрясения и унижения, которые, однако, не привели к конфликтам с Путиным. Заметная напряженность между двумя лидерами в первые два года сменилась конструктивным взаимодействием начиная с 2014 года, когда на фоне нарастания геополитического кризиса Путин вдруг изменил свою стилистику и стал всячески защищать кабинет от нападок, поставив точку в спорах, когда Медведеву как премьеру наступит конец.

Однако в последний месяц впервые с тех пор появились первые симптомы возвращающейся напряженности. Косвенным сигналом об усилении путинского раздражения работой правительства стало последнее заседание Совета по стратегическому развитию и приоритетным проектам: это площадка, созданная по инициативе Медведева в пику Алексею Кудрину, вернувшемся в президентский Экономический совет. И именно дружественный Медведеву совет и стал местом для критики в адрес министров. Двадцатого марта Владимир Путин отчитал Веронику Скворцову за формальный подход к социально значимым проблемам, а правительство – за неэффективную работу в вопросе сведения стандартов оказания медуслуг населению. Тема, незаслуженно обойденная журналистами.

Критику можно было бы списать на рабочий процесс, но к интриге добавляется история с несостоявшейся болезнью Медведева. «Не уберегли» Дмитрия Анатольевича, посетовал Путин 14 марта на совещании с членами правительства, уточнив, что у премьера грипп. «Да я и не болел», – вдруг отвечает Медведев спустя почти 10 дней на встрече с представителями малого и среднего бизнеса. Кто-то из них явно врет – напрашивается в этой истории, явно указывающей, что между двумя руководителями складывается странное рассогласование.

Вопрос, будет ли отставка Медведева, меняется на вопрос, когда именно она состоится (за несколько месяцев до выборов, в преддверии дня голосования, как Путин это сделал с кабинетом Михаила Касьянова в 2004 году, или через некоторое время после выборов). И именно поэтому в преддверии мартовских выборов и нарастает антимедведевская игра, призванная подтолкнуть президента «сдать» главу кабинета министров, получив при этом наибольшее число политических дивидендов. Если анализировать ситуацию именно с точки зрения максимизации «прибыли», то осень 2017 года выглядит наиболее комфортной для смены правительства. Это традиционно депрессивное время для россиян, а за оставшееся до марта 2018 года время Путин вполне мог бы провести своеобразный ребрендинг власти.

Все это и рождает совершенно исключительную предвыборную интригу: как аккуратно и без политического вреда избавиться от премьера, включенного в работу Совета по стратегическому развитию (а на его базе разрабатываются и идеи, призванные войти в предвыборную программу Путина) фактически на правах одного из ключевых идеологов кампании Путина и одновременно сохраняющего статус лидера партии «Единая Россия»? Медведев превращается для Путина в чемодан без ручки, бросить который не только жалко, но и опасно. Поэтому если Медведеву удастся проявить себя и занять заметное место в числе соавторов программы Путина, то уволить его, по крайней мере до выборов, будет непросто.

Сценарий второй: премьер-реформатор

Этот сценарий на сегодня кажется настолько же маловероятным, насколько и востребованным, прежде всего в бизнес-среде, а также в либеральном сообществе. Сценарий может носить разные имена – Алексея Кудрина, Германа Грефа, Эльвиры Набиуллиной или (в определенной степени) Игоря Шувалова. Мечта либералов – приход в правительство сторонников жесткой монетарной политики, структурных реформ в экономике, идеологов борьбы с коррупцией, повышения независимости судебной системы, демократизации и плюрализации как экономики, так и, очень осторожно, политической системы (например, в такой безобидной сфере, как работа Общественной палаты).

Либеральный сценарий – это не столько реальный вариант, сколько элитный запрос, сформированный после переизбрания Путина в марте 2012 года. На него были надежды и как на инструмент нормализации отношений с Западом на фоне геополитического кризиса и политики сдерживания. Однако важно понимать, что, сохраняя свою актуальность, этот сценарий остается не управленческим, а политическим.

О том, почему в путинской России не может быть либерального правительства, написано уже немало страниц. У Кремля нет политической воли к реформам, Путин не доверяет либералам, воспринимаемым идеологическими союзниками Запада (а на фоне геополитического кризиса это важно), Путин не готов предоставлять правительству автономию и боится либеральных (читай – социально непопулярных) реформ. Все это верно, но с одной лишь поправкой – Владимир Путин был и остается убежденным в том, что именно он и есть главный либеральный реформатор России. Зачем реформатору помощь реформаторов – вопрос риторический. Место системных либералов определилось и устоялось за последние годы: Алексей Кудрин и Герман Греф – авторитетные путинские консультанты, чьими услугами президент пользуется тогда, когда нуждается в альтернативной оценке. На этом можно было бы поставить точку, если бы не несколько обстоятельств, вносящих в президентскую кампанию свою «либеральную интригу».

Как консультанты Путина системные либералы, институционализирующие свою работу (например, через Экономический совет), вовсе не готовы оставаться в стороне от избирательной кампании и активно включились в войну проектов развития России. Причем это единственная группа, фактически имеющая идеологическую монополию (или как минимум доминирование) в формулировании финансово-экономической части курса Владимира Путина. Политика поддержания ключевой ставки на высоком уровне, борьба с дефицитом бюджета (как и общая жесткая бюджетная политика), реформы здравоохранения и образования, таргетирование инфляции, отказ от регулирования ставок кредитования реального сектора – все это красные линии, очерченные условной «партией стабильности», теми, кто выступает за макроэкономическую стабильность как более важный приоритет, чем экономический рост. И именно поэтому будущее содержание предвыборной программы Путина будет отражать и будущее место «системных либералов» в поствыборном раскладе сил.

Сценарий третий: премьер-дирижист

Если игра системных либералов по большей части кажется политико-идеологической, то игра дирижистов – аппаратно-политической. Первые ищут пути либерализации курса, вторые – аппаратные позиции для более жесткого регулирования экономики.

Первого марта уполномоченный по правам предпринимателей и лидер Партии роста Борис Титов представил окончательный вариант программы «Стратегия роста» Столыпинского клуба и не исключил своего участия в президентских выборах. Главная идея программы – заметное смягчение кредитно-денежной политики, ужесточение валютного регулирования, использование суверенных резервов на поднятие реального сектора. У Титова есть покровитель – помощник президента Андрей Белоусов, собственно, обеспечивший Титову удобную площадку для продвижения идей на базе того же Экономического совета, а Кудрину тут становится не очень комфортно. Идеи Столыпинского клуба находят поддержку у Путина и Медведева, бизнеса и патриотов. А сам Титов, неудачно выступив на выборах в Госдуму, теперь попытается использовать для презентации кампанию по выборам президента.

«Шансы победить в борьбе очень небольшие, вернее, мизерные. Участие в президентской кампании – это возможность прежде всего еще раз сказать, что нам нужна экономика роста», – заявил он 1 марта. Титов уже все продумал: претворять в жизнь реформы будет штаб – президентский Совет по стратегическому развитию и приоритетным проектам, секретарем которого является Медведев. Исполнительный директор штаба должен занять должность первого вице-премьера по развитию. Нетрудно догадаться, что на этом посту Титов видит себя.

Программа Титова – большой, развивающийся уже несколько лет проект, в основе которого интересы «реального сектора», заинтересованного в расширении доступа к государственным ресурсам в условиях санкций и общего кризиса. У этого лобби, вероятно, есть и свой кандидат на пост премьера – Андрей Белоусов, ставший одним из самых активных за последнее время участников обсуждений экономических стратегий. Титову предстоит обеспечить электоральную поддержку программе «партии роста» на выборах президента, а значит, продвинуть не только идеи, но и их авторов.

«Партия роста» (абстрактная, а не титовская) может быть представлена и другими кандидатурами, такими как Сергей Чемезов, Денис Мантуров или кто-то из губернаторов- крепких-хозяйственников. Путину в таком случае придется учитывать и риски, связанные с возможными последствиями для макроэкономической стабильности.

Сценарий четвертый: технический премьер

Технический премьер – пожалуй, один из наиболее напрашиваемых сценариев разрешения «проблемы-2018». Волшебным образом он решает для Путина сразу все проблемы. Во-первых, психологически проще уволить Медведева, для которого отставка будет не такой болезненной: на смену придет не злостный конкурент или идеологический противник, а маленький и незаметный чиновник.

Во-вторых, назначение технического премьера вписывается в тренд 2016 года, когда политических тяжеловесов заменяли на молодых технократов: Антон Вайно, новые главы ФСО, СБП, ФТС, Максим Орешкин, сменивший Алексея Улюкаева на посту министра экономического развития, а ранее – новый руководитель ОАО «РЖД» Олег Белозёров, занявший место «динозавра» Владимира Якунина. Та же тенденция наблюдается и в губернаторском корпусе. Путину комфортно работать с теми, кто ощущает себя с ним не соратником или другом, а верным исполнителем, готовым браться за поставленные задачи, не задавая лишних вопросов и не злоупотребляя близостью.

Наконец, в-третьих, технический премьер – идеальное решение, позволяющее не выбирать между идеологами различных стратегий – либералами или дирижистами, популистами или реформаторами. Технический премьер автоматически выводит споры о стратегиях за рамки дискурса о кадровом вопросе и позволяет регулировать ситуацию в ручном режиме в зависимости от обстоятельств – именно в такой стилистике привык управлять Путин. С таким можно и реформы провести, если ситуация прижмет, и предприятия побаловать, ежели деньги лишние появятся. С технического премьера легче спросить, отчитать. Он не ввязывается в политические интриги и, как правило, персонально и беззаветно предан Путину.

Технический премьер оказывается главным конкурентом системных либералов и условной «партии роста», готовых включиться в президентскую гонку через борьбу за представительство своих идей в программе Путина или электоральный результат своего кандидата, если он будет выставлен. К этой большой игре могут подключиться и системные партии, для которых кампания станет не возможностью выдвинуть своих кандидатов, а шансом презентовать идеи на референдуме о доверии Путину. КПРФ возьмет на себя роль двигателя популистских идей и антиамериканизма, ЛДПР – национал-патриотизма, а «Справедливая Россия» – тезисов о социальной справедливости. И даже может быть, что кто-то от них получит министерский портфель или пост губернатора. Кажется, именно за распределение мест в позднепутинском режиме и развернется борьба системных сил разных мастей в контексте стартующей кампании по переизбранию Путина.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 марта 2017 > № 2125924 Татьяна Становая


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 21 февраля 2017 > № 2104483 Татьяна Становая

Что ждет системную оппозицию во время и после президентских выборов

Татьяна Становая

Из-за кризиса системной оппозиции президентские выборы превращаются в конкурс «путиных» разных идеологических оттенков, что отражает борьбу за баланс рыночных, социально ориентированных, национал-патриотических идей в будущей политике Кремля. Получит кандидат от КПРФ чуть больше – значит, курс сдвинут немного влево. Если же прорвется прогрессист, влияние вырастет у либерально-рыночной платформы

До президентских выборов в России остается чуть более года. В центре внимания экспертов и журналистов одна интрига – как поднять легитимность кампании, несмотря на падающую электоральную активность и низкую явку. За этой интригой скрывается институциональная проблема сложившейся в России политической системы – глубокий, усугубляющийся кризис системной оппозиции. В этом – одна из причин рутинизации президентской кампании, а также – один из рисков морального износа самого режима в будущем.

Оппозиция и Система

В целом оппозиция для сложившегося в России режима – понятие внепартийное. Уже само по себе это играет против становления института политических партий. Оппозиция – это все, что направлено против той управленческой стратегии, которая реализуется высшей властью, прежде всего в вопросах государственного строительства и внешней политики. Ни экономика, ни социальная сфера в такой степени не волнуют Кремль, как построение вертикали и внешнеполитический курс, где от всех системных (то есть неоппозиционных) сил требуется консенсус.

В этом контексте все институты, структуры, силы, которые не разделяют линию Кремля в вопросах госстроительства и внешней политики, автоматически становятся «оппозицией». В разные периоды это мог быть бизнес (ЮКОС), губернаторы (главы национальных республик или крупных регионов-доноров), политические силы (начиная с «Другой России» и заканчивая сегодня Навальным и ПАРНАСом) или даже НКО, правозащитники или СМИ.

Постепенно, примерно к середине 2000-х годов сложилась Система, за пределами которой оставались все те, кто не разделяли установочных принципов власти в упомянутых выше двух ключевых темах. Тогда же стали проявляться и первые очертания внесистемного поля – появилась организация «Другая Россия», куда вошли и либералы, и националисты, отвергающие возможность партнерства с Кремлем (в отличие от системной правой оппозиции, всегда мечтавшей оказаться партнером власти «справа»).

Это разделение всегда было весьма динамичным, а дистанция между системной и несистемной оппозицией зависела от политической линии Кремля и устойчивости позиций власти. Во время медведевской «оттепели» грань между системной и несистемной оппозицией стала более размытой. КПРФ, «Справедливая Россия» позволяли себе гораздо больше, чем при Путине. Достаточно вспомнить, например, удивительную критичность Сергея Миронова в отношении на тот момент премьера Путина. Одновременно несистемная оппозиция, напротив, приближалась к системному полю. Речь идет не только о политических силах, но и о либеральном движении в целом, куда можно отнести и либеральную прессу, и правозащитников, и НКО.

Грань между системной и несистемной оппозицией стала очень прозрачной на пике протестов конца 2011 – начала 2012 года, когда на Болотную и Сахарова приходили не только соратники Навального, но и респектабельные справедливороссы или коммунисты. Перед протестующими выступали Алексей Кудрин и Михаил Прохоров, пытавшиеся взять на себя роль арбитров.

Но как только для Кремля настала политическая определенность, а протесты пошли на спад, ситуация была взята под контроль. Осторожная плюрализация сменилась жесткой консервативной волной и новыми ужесточениями. А в стане системной и несистемной оппозиции, к тому времени заметно сблизившихся друг с другом, началась быстрая поляризация. Кремль требовал самоопределения и исключал полутона или попытки заигрывания одного лагеря с другим. До 2013 года несистемная оппозиция оставалась на пороге системного поля (допуск Алексея Навального к выборам мэра Москвы), однако затем она была далеко от него отброшена.

С тех пор несистемная оппозиция практически никак не влияет на процессы внутри системы, ставшей более замкнутой и укрепленной (информационно, институционально, процедурно). Процессы ротации в институтах власти организованы так, что исключают случайное попадание туда представителей несистемной оппозиции. Вопрос, например, участия или неучастия Навального в президентских выборах будет решаться исключительно в кремлевских кабинетах. Иными словами, пока Кремль может позволить себе блокировать политическую активность несистемной оппозиции, это будет делаться исходя из логики четкого разделения легитимной (в понимании власти) и нелегитимной политической активности.

Два кризиса системной оппозиции

Сама система, мобилизовавшись в течение 2013–2015 годов, пришла к такому состоянию, что практически полностью изжила из себя даже умеренную оппозиционность. Сегодня тезис о кризисе системной оппозиции стал общим местом. Однако этот кризис следует диагностировать не только с точки зрения функций классической оппозиции в демократических режимах. Это также кризис оппозиции как института управляемой демократии.

В первом случае мы имеем дело с ограниченными возможностями системной оппозиции, которая вынуждена заключать с Кремлем негласный договор о правилах игры: доступ к распределению мандатов на федеральном и региональном уровнях, отсутствие информационной блокады в обмен на умеренность и конструктивность, гарантии политической неприкосновенности первого лица (отказ от персональной критики Путина) и так далее.

Этот кризис был заложен уже тогда, когда произошло деление оппозиции на несистемную и системную, то есть ту, чья деятельность получила санкцию Кремля. Этот неформальный институт санкции или права вето постепенно расширял свой функционал, но оставлял системной оппозиции определенное пространство для проявления ограниченной инициативы.

Кризис системной оппозиции как института управляемой демократии связан с тем, что оппозиционная активность меняет свою природу: принцип «разрешено все то, что не является антипутинским» вытесняется принципом «разрешено все, что является рамочно путинским». Больше патриотизма, антиамериканизма, консерватизма, традиционных ценностей и духовности: эта квазигосударственная идеология становится внепартийной, консенсусной для всего системного партийного поля. Сторонники рынка и либерализма, типа Партии роста, закрывают для себя политический блок вопросов по принципу «о мертвом либо хорошо, либо никак».

В этом контексте новый кризис системной оппозиции заключается не только в деградации функции контроля над властью и пристраивании партий к Кремлю, но и в постепенной идеологической консолидации всех системных сил. Системное партийное поле становится идеологически гомогенным, что затрудняет обслуживание электорального спроса. А новый состав Госдумы по итогам выборов 2016 года становится выраженно консервативным.

Дефицит политического предложения

Дисбаланс между политическим спросом и предложением в отсутствие выраженного протестного потенциала ведет к образованию электоральной «черной дыры». Часть избирателей продолжает голосовать по инерции (не важно, за власть или за системную оппозицию), часть остается дома. Такое инерционное голосование не несет в себе политического смысла. Эти избиратели, с которыми нет никакой обратной связи, полностью поглощают все исходящее от власти, но не готовы к ответным действиям. Это настоящая электоральная «черная дыра», покрывающая весь спектр политического спроса. И системные партии проваливаются в эти «черные дыры», утрачивая способность к идеологической коммуникации.

На сегодня Госдума и правительство походят на одну большую фракцию «Единая Россия», где роль левого крыла играет КПРФ, национал-патриотов – ЛДПР, как рудимент прошлой жизни сохраняется «Справедливая Россия», а правительство становится «правовым отделом» во главе с директором Медведевым. Замыкается же все это на президента Путина, ставшего для всей этой конструкции безальтернативным лидером и идеологом.

Внутри системы сложился рабочий консенсус по вопросам государственного строительства и внешней политики. Голосование за любую системную силу автоматически легитимирует всю систему и становится поддержкой президента Путина. Последствия были хорошо видны по итогам выборов в Госдуму: значительное падение явки (до 48% с 60% в 2011 году), отсутствие у избирателей интереса к кампании, политическая апатия.

На президентских выборах проблема только усугубляется. Допустить на выборы внесистемных политиков рискованно – нельзя легитимировать несистемную оппозицию. А конкуренция внутри системы несовместима с внутриполитической консолидацией. Выборы президента превращаются не столько в референдум о доверии Путину, сколько в соревнование «путиных»: главный Путин, Путин-коммунист, Путин-националист, Путин-социалист. К этому, вероятно, попытаются добавить и Путина-рыночника, специально для вечно обделенных прогрессистов.

Все, что остается Кремлю в такой ситуации, – это устроить конкурс «путиных» разных идеологических оттенков, что отражало бы борьбу за баланс рыночных, социально ориентированных, государственнических, национал-патриотических идей в будущей политике Кремля. Получит кандидат от КПРФ чуть больше, чем ожидалось, – значит, курс сдвинут немного влево. Если же прорвется прогрессист, социальная база вырастет у либерально-рыночной платформы путинизма. Вероятно, эта пока не до конца отрефлексированная элитами идея конкуренции идеологических кренов и начинает определять характер будущей кампании. Но в такой ситуации девальвируется роль персональных факторов: пойдет ли на выборы от КПРФ Зюганов или дублер, принципиального значения уже иметь не будет.

2016 год стал годом внутриэлитной ротации, при которой политиков стали заменять технократы. В 2017 году мы наблюдаем те же процессы на региональном уровне. Системные партии тоже встроены в единую властную вертикаль, а значит, и их может затронуть процесс обновления сходного характера. Может быть, не в самое ближайшее время и не к будущим выборам президента, но в обозримой перспективе системные партии России ждет своеобразная деполитизация и замена стареющих тяжеловесов молодыми прагматиками-функционерами. Им будет проще ходить на совещания в администрацию президента, они будут технологичней подходить к решению партийных задач. Система с годами, при наличии достаточных ресурсов, будет стремиться к наращиванию политической гомогенности, помешать чему может лишь моральный износ всей конструкции.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 21 февраля 2017 > № 2104483 Татьяна Становая


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 8 декабря 2016 > № 2003308 Татьяна Становая

Контрэлита России. Из кого будет состоять обновленный правящий класс

Татьяна Становая

В режимах, где нет легитимной ротации элит через выборы, ключевым фактором стабильности остается способность к самовоспроизводству. Но такая способность прямо пропорциональна возможности абсорбции потенциальной контрэлиты. Сейчас такие возможности сужает сама власть, делая ставку на чистку, а значит, формируются условия для латентной кристаллизации контрэлиты внутри элиты правящей

Будущую ротацию элиты в России часто анализируют исходя из деления политической элиты на правящий класс и оппозицию, где последняя также размежевывается на системную и внесистемную. Системную оппозицию все чаще причисляют к действующей власти – она воспринимается как ее вольный или невольный союзник или просто инструмент. В этом контексте именно внесистемная оппозиция воспринимается как контрэлита, которой суждено рано или поздно прийти на смену нынешней. Однако гораздо более перспективные источники формирования будущей контрэлиты находятся не вне, а внутри правящего класса.

Смены элит на постсоветском пространстве, бывало, делались руками радикалов, но в интересах части уже состоявшейся элиты, которая на определенном этапе приняла решение противопоставить себя власти. Виктор Ющенко, до того как возглавил революцию 2004 года, был премьер-министром у Леонида Кучмы. Курманбек Бакиев в Киргизии, до того как взять в 2005 году президентское кресло смещенного Аскара Акаева, также руководил некоторое время кабинетом министров. За сменщиками часто стоит крупный бизнес, региональные лидеры, видная часть политического класса, образовавшегося задолго до ротации элиты.

Также и в России ротация, скорее всего, будет происходить в пользу тех, кто сегодня уже занимает высокие посты, неплохо интегрирован во власть или имеет достаточно ресурсов, чтобы взаимодействовать с ней на уровне взаимовыгодного партнерства или умеренной конкуренции. Эти завтрашние фавориты, как некогда ельцинские и «семейные», быстро и плавно смогут адаптироваться к новым правилам и новой пирамиде ценностей. При этом речь вовсе не идет о крахе режима Путина: для кристаллизации контрэлиты достаточно лишь его заметного ослабления.

Технократы-бюрократы

Часто при описании политической ситуации в России правящий слой делят на технократическую и политическую часть. Технократами называют тех руководителей, которые, как правило, в системе исполнительной власти отвечают за техническую реализацию принятых политических решений, не имея собственных выраженных политических амбиций. Это стабильная бюрократическая прослойка плюс нанятые профессионалы, не относящиеся к крупным группам влияния или кланам. Это безальтернативные рычаги государственной управленческой машины, своего рода бюрократические монополисты. От начальников отделов до министров, от рядовых депутатов до руководства комитетов обеих палат парламента. Не все они, безусловно, остаются чистыми технократами – среди них много и политических назначенцев, но это именно тот уровень, где технократы обрастают спящими политическими перспективами. Практически все нынешнее правительство, несмотря на свою низкую эффективность, является технократическим в отличие от правительства Путина 2008–2012 годов или правительства Касьянова 2000–2004 годов.

Технократы часто остаются вне большой государственной политики, при этом имея критично большое влияние на ход ее реализации. Этот нейтралитет и позволит им быстро и безболезненно перестроиться под контрэлиту, когда придет время, и даже стать ее частью. Сейчас это особенно интересно с учетом того, что технические фигуры на протяжении последних месяцев стали вымещать политических тяжеловесов, генезис которых тесно связан со становлением Путина как чиновника, политика и правителя. С другой стороны, мы видим и контрудары по технократам, что подтверждает тезис: их, ни на что особенно не притязающих, воспринимают как соперников.

Это совсем другая психология элиты, обслуживающая, но не несущая вассальных обязательств чести. В отличие от тех, чье будущее (безопасность и сохранность состояний) зависит от благополучия Путина, технократы более свободны в своем выборе. Как опытные аппаратчики, они чувствуют, когда есть возможность высказываться более или менее свободно, а когда стоит придержать язык. Ротация элиты может сопровождаться высокой внутренней конкуренцией, политической дестабилизацией и ослаблением вертикали, что будет провоцировать квазиполитическую активность технократов. При такой дестабилизации неизбежно появление лоскутного политического вакуума, и именно у технократов, которые ближе всего к государственным механизмам, появится соблазн заполнить этот вакуум, определившись в пользу тех или иных политических трендов.

Вырастет число внутриправительственных споров о пути развития, конфликтов между ведомствами, снова появятся выраженные группы влияния (сейчас такое размежевание во многом выхолощено), ориентированные на различные политические силы. Подобный весьма богатый опыт России уже удавалось пережить в 1990-х, когда правящая элита находилась в состоянии перманентных, подвижных расколов и группы влияния активно играли в «большую политику», например, делая ставку на различных потенциальных преемников Бориса Ельцина (можно вспомнить, например, как пресс-секретарь Сергей Ястржембский поддерживал Юрия Лужкова, за что, собственно, и был потом уволен). Те, кто сегодня преданно служит Путину, скрупулезно реализуют поставленные президентом задачи – придерживаться политкорректной риторики, завтра могут оказаться оппонентами Кремля внутри власти.

Когда декорации оживают

Политический режим в России нередко называют декоративной демократией, и для нашего исследования удобно использовать термин «декорации», говоря об армии политических, партийных, парламентских функционеров, обеспечивающих работоспособность внешне демократических процедур. Работа такого декоратора несложная, хотя уже и не очень приличная, скорее рутинная. Декораторами можно назвать всех, кто так или иначе вовлечен в обеспечение функционирования парламентских институтов, системных партий и выборов (включая и членов центральной и региональных избирательных комиссий).

Среди декораторов много обиженных. Это, пожалуй, самое слабое место режима. Нынешняя власть с ними особенно не церемонится, ценится их труд низко, а вышвырнуть могут в любой момент, если момент того потребует. Кремль сегодня решил, что Госдуму нужно обновить, более половины нынешних депутатов вылетели в никуда. Куда им податься? Неслучайно одной из главных проблем праймериз партии власти была проблема перетекания единороссов к системным оппозиционным силам. Те, кто был снят на пути к победе из-за того, что требовалось расчистить кому-то дорогу, те, кто получил вторые-третьи места или проиграл нечестно, – все они отбрасываются на периферию, невзирая на чины и звания, но сохраняя при этом ресурсы (узнаваемость, рейтинг, связи), амбиции и желание занять более высокое место в политической иерархии.

С новым думским набором ситуация, кажется, еще страшнее: неопытные, с минимальным персональным политическим багажом, но идеологически заряженные и не совсем осторожные думские новички готовы проявлять себя, не спрашивая лишний раз старших товарищей. Наталья Поклонская уже пишет запросы в Генпрокуратуру с требованием защитить чувства верующих от оскорбляющих их фильмов, которые пока никто не видел. Новоизбранный вице-спикер Петр Толстой защищает патриотизм от сарказма, призывая «жестко пресекать» (интересно, как?) мемы, высмеивающие «традиционные ценности».

Формируется новый слой элиты, для которой «традиционные ценности» могут оказаться важнее президента, которая ощущает себя легитимно избранным проводником истинных интересов «российской нации». Что помешает «Ночным волкам» сегодня поставить на место президентского пресс-секретаря Дмитрия Пескова, а завтра усомниться в правильности курса главы государства? Альтернативность путинизма без Путина, кажется, становится реальностью провластного пространства.

Как может происходить размежевание внутри системной оппозиции, было хорошо видно на примере «Справедливой России», где во время массовых протестов 2011–2012 годов выявилось либеральное крыло, поддержавшее митингующих. В 2010 году размежевание наблюдалось и в КПРФ, что было хорошо видно по ситуации вокруг Владимира Уласа. Внутри партии в период протестов или оттепели всякий раз обострялись споры о том, стоит ли и дальше идти на поводу у Кремля, или следует ужесточить торг и начать собственную политическую игру. Протесты 2011–2012 годов быстро затухли, но более длительный период политических волнений мог привести к громким конфликтам и расколам в системных партиях, где часть прогрессивного актива изучала перспективы присоединения к антипутинским акциям.

Наконец, весьма хрупкой выглядит и избирательная вертикаль – система избиркомов – в условиях гипотетического ослабления политического режима. Фальсификации, манипуляции на выборах – преступления, которые совершаются под негласные гарантии режима. Когда режим ослабевает, гарантировать непреследование уже никто не сможет. Буквально каждый участник избирательных механизмов будет вынужден взвешивать «за» и «против»: идти ли на сомнительные с точки зрения закона манипуляции или выйти из игры. Кстати, известный барвихинский прецедент, когда избирком был вынужден самораспуститься после скандально проведенных выборов, еще сыграет свою непоследнюю роль в осуществлении этого будущего выбора.

Предприниматель – снова олигарх

Ротация элит неизбежно будет определяться настроениями в бизнес-среде: в крупных финансово-промышленных группах и банках. Так же как и в политической сфере, мы привыкли к тому, что бизнес-среда практически полностью лояльна власти. Путину понадобился один год (конец 2003 – начало 2004), чтобы олигархов, открыто инвестирующих в политику, превратить в простой бизнес, инвестирующий туда, куда разрешит или попросит власть.

Однако исключительно путинским, преданным президенту бизнес-сообществом является не такая большая его доля. Значительную часть предпринимательства продолжают составлять те, кто сформировался в 1990-е годы и собственно президенту ничем не обязан. Путинские финансовые ресурсы, «кошельки» – это либо топ-менеджеры, не имеющие права собственности на крупные активы («Ростехнологии», «Роснефть» и т.д.), либо бизнес, построенный на близости к государству и госкомпаниям (госзаказы, госпроекты). Зависимость такого бизнеса от политической дееспособности власти – критическая, в то время как независимый от власти бизнес, сформированный в 1990-е, при политических колебаниях не только не утратит, но скорее усилит свое политическое влияние.

Бизнес прагматичен. Если при консервативном тренде в политике власть пополняется носителями охранительной идеологии, то в бизнесе подобных трансформаций не происходит. Любой капитал вынужден анализировать и понимать происходящее, ориентироваться на тренды развития страны и, главное, готовиться к разным сценариям, включая и естественную ротацию элит. Бизнес был бы не бизнесом, если бы не задавался вопросами: что будет в случае падения рейтинга Путина; кто может составить конкуренцию нынешним элитам; в пользу кого будет происходить будущая ротация, мирная или насильственная; на кого ориентироваться в случае политических пертурбаций и вообще – за кем в России будущее? Это профессиональный вопрос выживания, а не политических предпочтений.

Вспомним, насколько вырос интерес инвестиционных компаний к фигуре Навального на рубеже 2011–2012 годов. Тогда же Навальный впервые раскрыл имена своих спонсоров, среди которых были топ-менеджеры крупных российских компаний. Подобный интерес нельзя назвать исключительно результатом политической оттепели: тогда говорить можно было свободнее, а интерес, вероятно, не исчезает и сейчас. Так кто же в такой ситуации потенциальная контрэлита: Навальный или финансирующий его крупный бизнес? Вопрос оставим открытым.

Как бы ни стремился Кремль не пущать бизнес в проекты, связанные с оппозицией (самый громкий пример из последних – признание фонда «Династия» иностранным агентом из-за поддержки ФБК), запретить интерес к оппозиционным проектам невозможно. Любой крупный капитал будет внимательно следить за судьбами потенциально перспективных оппонентов власти, изучать их и, возможно, если позволит ситуация, поддерживать, прагматично диверсифицируя свои риски. Можно очень долго играть по самым плохим правилам, пока они тебе не мешают зарабатывать. Но как только диктуемые властью правила начинают исчисляться миллиардами неполученной прибыли и сотнями нереализованных возможностей, прагматичное отношение сменяется мечтами о смене режима.

Малая знать в большой политике

Если на федеральном уровне политическое поле относительно зачищено, то на региональном режимы остаются очень разными, от управляемых демократий до диктатур. Найти для каждого региона своего надежного лидера Кремлю не только трудно, но и опасно: сильный политик с устойчивой электоральной базой будет менее управляем. Нужны эффективные менеджеры (даже не крепкие хозяйственники), которых можно быстро и безболезненно снять, если что-то пойдет не так. На них можно свалить ответственность за кризис, демонстративно ставить на место. Но такая ситуация подразумевает гораздо более проблематичное управление региональным политическим пространством: строить партию власти, системные силы, бизнес таким губернаторам сложнее, чем популярным лидерам путинского образца.

Новая кадровая политика Кремля в отношении губернаторов, в которые не стремятся «эффективные менеджеры» и «крепкие хозяйственники», но выводятся на стажировку чекисты и президентские охранники, будет снижать качество и эффективность губернаторского корпуса. И не только в управлении социально-экономическими и государственными вопросами, но и политической средой. Солдат проявлять инициативу не заставишь, хотя приказы они часто понимают по-своему. Стремление Кремля упростить и ужесточить губернаторскую вертикаль будет вести к росту числа ошибочных, стратегически опасных решений на региональном уровне.

На региональном политическом поле в отличие от федерального множество конфликтов, самые традиционные из которых – это конфликты между федеральной и региональной партией власти, между партией власти и системной оппозицией (которую, как правило, финансирует часть местного истеблишмента), а также между губернатором и мэром региональной столицы. Яркий пример – противостояние мэра Владивостока Игоря Пушкарева и губернатора Приморского края Владимира Миклушевского: у каждого была своя команда на праймериз «Единой России», своя команда на выборах в региональный парламент. Существующие политические механизмы не позволяют Кремлю эффективно разруливать подобные конфликты: приходится принимать радикальные решения, что в данном случае закончилось арестом Пушкарева.

С одной стороны, через праймериз партии власти для региональных нотаблей Кремль открывает путь наверх по партийной вертикали. С другой стороны, рост конкуренции провоцирует появление большего числа проигравших, чем победителей. Конкуренция за места на первых рядах кардинально выросла. Региональная элита при этом и политически более гибкая: можно находиться в жесткой оппозиции по отношению к губернатору, но оставаться системным по отношению к Кремлю. Но если завтра федеральный центр не сможет больше гарантировать стабильность вертикали, то те, кто вчера был в оппозиции губернатору, но лоялен Кремлю, превратятся в оппозицию и по отношению к федеральной власти, ведь ценность соблюдения политических приличий резко снизится.

Ослабление федеральной власти может привести к тому, что подавляющая часть политического истеблишмента регионального уровня окажется в противостоянии с федеральным центром, причем компанию им могут составить и правящие региональные круги, ведь у них появится соблазн проявить самостоятельность. Поэтому буквально вся региональная элита, за исключением тех, кто персонально имеет отношение к президенту, формирует потенциальную базу для контрэлиты.

Добро пожаловать в систему

Как ни парадоксально, но внесистемная оппозиция – последнее, откуда будет формироваться контрэлита, несмотря на то что в периоды политической нестабильности и массовой уличной активности именно она обеспечивает значительную часть сдвигов в политическом пространстве. Уличные акции можно назвать мотором перемен, но востребованность этих акций резко снижается после того, как ротация элит завершается. Нынешние лидеры оппозиции интересны тем, кто строит сценарии будущего и распределяет свои риски. Однако для обладателей ресурсов – капиталов и власти – лидеры протеста слишком опасны и непредсказуемы. Улица дает легитимность новой смене политиков, но лидеры улицы за редкими исключениями остаются на периферии истории.

Тем не менее нынешняя внесистемная оппозиция, несмотря на разобщенность, конфликты, скудность социальной базы и полный провал на выборах, тоже источник формирования правящего класса будущей России. И условиями успеха выходцев из внесистемной оппозиции будут вовсе не коллективные заслуги, вроде гипотетических (хотя пока и нереальных) 5% на выборах в Госдуму, складной программы или способности к коалициям, а индивидуальный опыт каждого из активистов. Вероятно, именно такой логикой определяет свои действия Михаил Ходорковский, назвавший малоуспешное участие своих кандидатов в думских выборах кастингом для будущей элиты. Новая эра наступит тогда, когда внесистемная оппозиция станет системной и не пустить ее на выборы Кремль, кто бы в нем ни был, не сможет себе позволить, опасаясь политического взрыва.

Совы не то, чем кажутся

Сегодня российское политическое поле выглядит консервативным. Так, наблюдатели попадают в ловушку, ища будущую контрэлиту среди идеологических, но системных оппонентов Кремля, включая все тех же либералов. Кудрина – Грефа только ленивый не противопоставляет власти, в числе потенциальных альтернативных центров в окружении президента называют и Чубайса. Однако даже самый последовательный идеологический противник Путина, но из числа его приближенных, в действительности в переломный момент может оказаться более пропутинским, чем самые видные сегодня охранители.

Начало ротации элит приведет к эрозии пропутинских идеологических клише, консерватор больше не будет синонимом охранителя, ура-патриотизм, «крымнаш» и георгиевская лента утратят свои функции идентификаторов для политического класса по линии свои – чужие. Раздел может пролегать между «людьми Путина», не решившимися отречься от своего лидера, и остальными; между «истинными» и «ложными» «патриотами»; между сторонниками статус-кво и партией «назад в прошлое». Идеология в выборе политического лагеря, возможно, будет играть последнюю роль, уступая место чисто прагматичным «генетическим» связям политических фигур с автором системы. Системные либералы вполне могут оказаться охранителями, а рьяные патриоты и адвокаты режима – в числе последовательных оппонентов власти.

В режимах, исключающих легитимную ротацию элит (прежде всего через процедуры выборов), ключевым фактором стабильности остается способность к самовоспроизводству. Но такая способность прямо пропорциональна возможности абсорбции потенциальной контрэлиты. Сейчас такие возможности сужает сама власть, делая ставку на чистку, а значит, и самовоспроизводство в среднесрочной перспективе будет задачей более сложной, чем прежде. Условия для латентной кристаллизации контрэлиты внутри правящей постепенно формируются, система самопрограммируется на перемены, которые могут вывести страну как к либерализации, так и к более жесткому и чистому авторитаризму.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 8 декабря 2016 > № 2003308 Татьяна Становая


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter