Всего новостей: 2550783, выбрано 28 за 0.013 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Фирсов Алексей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыНефть, газ, угольФинансы, банкиЭкологияСМИ, ИТМедицинавсе
Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 9 июля 2018 > № 2667900 Алексей Фирсов

Культура поражения. Выход России из чемпионата не стал общественной травмой

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Когда в момент проигрыша выражается не осуждение, а благодарность, проявляется феномен культуры в ее высоком и личном значении

Уже когда матч давно закончился и стадион в Сочи совершенно опустел, Федор Смолов, неудачно ударивший по воротам соперника в серии пенальти, продолжал одиноко сидеть в центре поля. Мы не беремся реконструировать его состояние в этот момент, интересно другое: проигрыш и выход из чемпионата не стали общественной травмой. Поражение не вылилось в посыпание головы пеплом, в перебранки и критику команды, в поиск и активную персонализацию вины и пляску на костях. Наоборот, в сетевых полемиках регулярно сквозил мотив: «Только не клеймите этого парня. Мы понимаем: нервы, напряжение. Люди сделали все, что смогли».

В целом мы увидели спокойное, почти стоическое принятие результата с искренней благодарностью тем, кто так захватывающе раскачивал сознание и эмоции зрителей, а такие качели полезны, как минимум, для снятия накопленных стрессов. «Вчера произошел национальный катарсис. Миллионы людей объединились и высвободили такие невиданные или давно забытые эмоции как гордость, сопереживание, надежда благодарность, — пишет еще один пользователь соцсетей. — Этот чемпионат сильно продвинул всю страну в развитии эмоционального интеллекта».

Мы становимся normal country, как заметил один из наблюдателей: «Нормальное, реалистичное отношение к своей команде (да, должны выигрывать, но и возможности все понимают), живой контакт с футболистами через практику видеообращений. Поведение на трибунах совершенно цивилизованное — громкое, активное, без уханья, прыганья и кидания предметов. Реакция на проигрыш вполне европейская: без истерики, никто не бросается камнями, ничего не громит. Грустят, но рады, что прошли так далеко; многие матерят Смолова, но без резкой злости».

Иными словами, реакция на чемпионат вписывается в понятие «нормализация». В этот контекст хорошо попадает послематчевая фраза Станислава Черчесова: «Мы сегодня не боролись, а играли в футбол».

Уже несколько раз и я, и другие авторы писали о том, как чемпионат изменил (вопрос, надолго ли?) общее состояние социальной среды, внес на улицы российских городов элементы карнавальной культуры, открытости, сломал перегородки аутентичной замкнутости, стал избавлять нацию от синдрома осажденной крепости. Возник феномен, близкий к понятию «оттепели». Не случайно один пожилой человек заметил мне, что Москва напоминает ему сегодня Фестиваль молодежи и студентов 1957-го года. Субботняя реакция показала, что меняется не только уличная динамка, но и эмоциональное переживания самого сложного момента — поражения на грани победы.

Шумно радоваться победам и впадать в ступор, горевать от неудач, наказывая или презирая их виновников — давно известная архаичная модель. Собственно, культура начинается в тот момент, когда люди вырабатывают нелинейные, сложные линии поведения, выходят из простой зависимости «стимул — реакция». Скажем, возлагают вину не только на чужого, но и на себя. Или вносят в ситуацию мотив понимания. А что такое понимание? Умение стать на место другого, посмотреть на мир его глазами, принять его логику.

Когда в момент проигрыша выражается не осуждение, а благодарность, проявляется феномен культуры в ее высоком и личном значении. Отношение человека к миру становится опосредованным пониманием. А ведь именно в ситуации, когда исход висел на волоске, очень велик был соблазн поиска простого решения: проиграли, потому что вот тот или вот этот повели себя не так.

Конечно, победа — отличный инструмент консолидации. С поражением всегда сложнее. Она может вести к распаду общественных связей, а может создавать собственные формы консолидации для движения «несмотря ни на что». Спорт хорош тем, что он тестирует реакции в мягкой, игровой форме. И для общества тест оказался удачным.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 9 июля 2018 > № 2667900 Алексей Фирсов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 4 июля 2018 > № 2663474 Алексей Фирсов

Бизнес и «вата». Как скандал вокруг «Леруа Мерлен» диагностирует сетевую культуру

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Скандал вокруг теперь уже бывшего PR-директора «Леруа Мерлен» Галины Паниной — это история о кризисе среднего возраста у людей «творческих профессий», встроенных в большие корпоративные системы

История с Галиной Паниной, пиарщицей «Леруа Мерлен», сраженной наповал под огнем общественного сарказма, одновременно и сугубо частная, и очень симптоматичная. Представитель крупного международного ретейлера попал в ловушку публичности: написал в социальной сети несколько личных утверждений, которые вызвали обостренную реакцию в обществе.

Вначале Панина рассказала, что, по ее сведениям, полученным от некой ассистентки, футбольные фанаты после победы сборной России над Испанией сожгли в Подмосковье девушку. Панина определила это событие как мрачное «победобесие», хотя информация о мотивах нигде не подтвердилась: девушка с ожогами вроде бы действительно найдена, но связь ее несчастья с футбольным матчем возникла только в сознании пиарщицы. Затем всех скептиков, не принявших ее позицию, Панина назвала «ватой» и пообещала устроить чистку в своей ленте. Все это вылилось в призывы к бойкоту торговой сети, активные сетевые дискуссии, дальнейшие имиджевые срывы самого ньюсмейкера. Руководство «Леруа Мерлен» решило «временно отстранить» Панину от исполнения профессиональных обязанностей до завершения разбирательств. Позже сама Панина заявила об увольнении из «Леруа Мерлен». «Бизнес занимается только бизнесом и никогда не должен быть вовлечен в политику. Поэтому, если тень от моих действий ложится на репутацию компании, я должна покинуть компанию», — написала она.

Конечно, действия Паниной вряд ли можно назвать адекватными, однако такая неадекватность встречается в социальных сетях на каждом шагу и далеко не всегда приводит к скандалу. Никаких просчитанных закономерностей в возникновении сетевых волн не существует, их природа в значительной степени иррациональна, обусловлена случайным совпадением обстоятельств или тонкой режиссурой. Но, как и говорилось, подобные кейсы выражают больше, чем содержится в прямом их описании.

В значительной степени эта история о кризисе среднего возраста у людей «творческих профессий», встроенных в большие корпоративные системы. В какой-то момент эта прослойка начинает изнывать от собственной недореализованности. В бизнес-структурах мало пространства для творческого маневра. Но пиарщики чаще других воображают себя самостоятельными культурными игроками, носителями идей и смыслов. А взяв эту роль, уже трудно от нее отказаться. Скорее она обладает тенденцией к самовозрастанию. В гуманитарно нагруженной голове регулярно возникает свой комплекс мессианства (сама Панина неоднократно объявляла себя культовым коучем). К сожалению, такой комплекс плохо совмещается с профессиональной функцией.

Рождается опасная раздвоенность: с одной стороны, хочется изрекать истины, с другой — зарабатывать деньги внутри большого бизнеса.

А выбрать современный интеллектуал не в состоянии, потому что ему надо одновременно летать в Рим на биеннале, ужинать в хороших ресторанах, демонстрировать свободу духа и суждений. В такой ситуации он легко может потерять устойчивую связь с реальностью, вообразив себя по ту сторону добра и зла. Конечно, многое здесь еще зависит от чувства такта и интеллекта, однако, как подсказывает опыт, карьерная позиция не гарантирует наличия этих качеств.

В выводах можно идти и дальше. Вообще феномен постоянного доступа к публичности через социальные сети хорошо известен, но слабо изучен. Произошла коренная трансформация социальной реальности: каждый человек в любой момент обладает возможностью публичной самопрезентации. Это ведь совершенно потрясающий факт, впервые возникший в истории цивилизации. Не выйти пьяным на лестничную клетку, чтобы орать на весь подъезд, не высунуть голову в окно, а обратиться к огромной аудитории, которая всегда способна масштабировать авторское сообщение и выразить к нему свое отношение. Эта возможность настольно быстро стала повседневной реальностью, что культурное осмысление феномена не успело за технологией. Человек перестал быть только собой, он стал еще своим цифровым двойником, отношения с которым носят крайне диалектичный характер. Психологически люди еще не освоились в новом пространстве, хотя уверены в обратном.

Другая стороной такой доступности мира — раскрытость самого спикера. Его ценностная позиция теперь с высокой гарантией проявлена. Можно, конечно, считать условные 75% населения (берем для простоты путинский электорат) «ватой», однако как только ценностная установка заявлена публично, ничто не мешает этой самой «вате» выразить встречную реакцию — в форме презрения, иронии или переноса критики автора на корпоративный уровень.

Одна из ключевых проблем в таких случаях — отсутствие навыка в разграничении публичных имиджей. Сами спикеры часто плохо воспринимают дистанцию между персональным образом и функцией корпоративного агента, носителя бренда. Это не частная проблема, такой навык не отточен внутри самой культуры коммуникаций, включая практики других стран. Даже если условная Панина говорит сама себе: здесь мое высказывание носит сугубо личный характер, ведь я в данный момент не на работе и не говорю про торговлю — такая игра статусами не передается аудитории. Происходит феномен совмещения образов, неосознанное пересечение смыслов и ассоциаций. А здесь еще французский бизнес, чей представитель касается достаточно чувствительной национальной темы.

Какого-то простого рецепта в этой ситуации, кроме развития в самом себе чувства такта, пока нет. Провести четкие границы между сферами вряд ли возможно, да и подобная мера недостижима в качестве универсального принципа. Где-то будет работать, где-то нет. Делать постоянный дисклеймер в духе: «данная моя позиция не является позицией моей компании»? Однако общественное сознание далеко не всегда принимает в расчет такие предупреждения, поскольку работает на ассоциативном уровне. Загнать носителей публичных репутаций в строгие рамки корпоративных регламентов, запретить раскрывать позиции по общественным вопросам? В нынешней ситуации ограничения пока в целом работают, но чем дальше, тем больше это будет выглядеть формой виртуальной кастрации.

Социальные сети, в отличие от СМИ, не содержат фильтров достоверности. И обязанность проверять информацию ложится на самого участника сообщества. К этому тоже надо будет привыкать.

Конечно, далеко не каждый представитель профессии обладает своей реальной позицией, в основном происходит воспроизводство штампов. Но если позиция уже найдена, то неизбежно будет требовать своего самовыражения. Отказываясь от людей с позицией, бизнес будет обеднять себя интеллектуально. Остается надеяться, что, как и многие конвенциональные моменты в культуре, баланс будет найден за счет проб и ошибок, осознанных провокаций и неосознанных глупостей, и кейс Паниной сыграет здесь свою небольшую роль.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 4 июля 2018 > № 2663474 Алексей Фирсов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 14 июня 2018 > № 2641911 Алексей Фирсов

Пятьдесят оттенков серого: почему в российских миллиардерах больше нет огня

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Время ярких поступков и эффектных жестов уходит в прошлое — новые реалии требуют от бизнесменов быть как можно более незаметными

В публичном пространстве часто говорят о фактической канве событий, реже делают анализ причин, еще реже — обращают внимание на психологические факторы и личные мотивы, либо упрощают их до совсем примитивного уровня. Человек выносится за скобки, будто все происходит само собой, как запущенный механизм, где движения предрешены пружинками и шестеренками, а люди — всего лишь встроенные в механизм фигурки.

Интересно посмотреть, как за последние 20 лет изменился психологический портрет российского предпринимателя. Ведь сейчас мы имеем дело с другой структурой личности, нежели в середине и конце 1990-х и даже на исходе нулевых. Уже сложно понять, что здесь первично: изменились ли сами люди, а за ними — характер бизнес-процессов и среда, или, наоборот, личные трансформации стали следствием внешнего контекста и новых правил игры.

Но где же знаки перемен? Первое, что бросается в глаза, — почти исчезла субъектность предпринимателей. Вспомните, к примеру, публичные проявления прошлых лет. Да, у ряда фигур были повышенная эпатажность и нарциссическая сфокусированность на своем эго — как у Слободина, Чичваркина или в худшей редакции у Полонского. Но и в менее кипящих натурах чувствовалось, что им интересно проявлять свой характер и стиль. Поэтому журналист в ходе интервью не стеснялся спрашивать, а собеседник — отвечать о сугубо личных вопросах, например о снах, мечтах, хобби, политических вкусах, идеях, фиксациях. Речь обретала собственный стилистический рисунок, а личности — характер портретов. Я, к примеру, помню одно из редких интервью Абрамовича F 11, в котором он признался, что у него есть «чувство потока», который подхватил его и которым он уже не вполне управляет. Кто сегодня скажет о таком потоке?

Субъектность когда-то чувствовалась даже у предпринимателей путинского призыва, сформированных уже в другой политической реальности. Тимченко F 5 мог грустить об оставленных в Швейцарии овчарках, а Якунин — говорить о патриотизме, но таким языком, которым мог владеть только он сам и который своим удивительными речевыми конструкциями обессмысливал все напряжение патриотического пафоса. Ставя в один ряд интервью разных фигур, можно было легко понять: ну конечно же, это Дерипаска F 19, здесь — Швидлер, а здесь Чубайс, Фридман F 8 и так далее. Важно сразу заметить, что субъектность — это далеко не только особенности личного поведения или публичной речи. Речь скорее знак. Это поиск себя в социальном пространстве, стиль ведения бизнеса, степень агрессивности, филантропия. И в значительной мере — характерный стиль управленческих команд. Один, вроде партнера Абрамовича Давида Давидовича, мог сказать: «Нам эта сделка нужна, потому что мы покупаем ситуацию». Просто, цинично, понятно. Другой давил на гуманитарные факторы или общественное благо, причем в значительной степени верил в то, о чем говорил.

А потом вдруг наступила абсолютная закругленность, стерильности речи, будто некие шизофреники-пиарщики решили, что в информационном поле должен быть безукоризненно-клинический порядок, а самое страшное — это острые отличия, индивидуальность и «рискованные высказывания», которые могут быть неверно истолкованы. В конечно счете погубила их мысль о мифических «целевых аудиториях», но это отдельная тема. У нас в общежитии на философском факультете жил один психически не очень здоровый студент, который потом долго лечился. Он каждый вечер в идеальном порядке и на одинаковом расстоянии друг от друга выкладывал на прикроватной тумбочке личные вещи: часы, ручку, блокнот, платок и другие аксессуары. Любое случайное нарушение этой гармонии он воспринимал как катастрофу и впадал в долгий ступор. Примерно такая же стерилизация жизни происходит сегодня в публичной сфере.

Ответы стали превращаться в развернутые цитаты из пресс-релизов, к которым не придерешься, но и делать с ними уже нечего, потому что они бесплодны в отношении раскрытия мысли. Вспомните, давно ли обсуждалась какая-то яркая фраза политика или бизнесмена, если не брать спонтанные афоризмы нашего премьера.

Почему это случилось? Одергивал ли их кто-то, советовал не высовываться, надеть серый пиджак, скучный галстук и слиться с фоном? Наверняка, нет. Разумеется, за счет стирания индивидуальных черт элиты происходило более яркое и четкое выделение контура единственного героя, который на вершине управленческой пирамиды мог проявлять свою индивидуальность во всем размахе: брутально шутить, скакать с обнаженным торсом, искать древние сосуды на дне морей и взмывать к небесам за стерхом. Концентрация субъектности вокруг одной фигуры давала лидеру неоспоримые политические преимущества, но и наделяла грузом повышенных ожиданий не только со стороны населения, но предпринимательского класса. При этом никаких указаний по поводу собственных публичных имиджей элита не получала, каким-то образом она сама считывала и интерпретировала сигнал времени, меняя свои привычки.

Изменение публичных стратегий совпало с развитием чувства фатальности происходящего, зависшим вопросом: «А что, собственно, от меня здесь зависит?» Личность возникает там, где она может открыто и свободно проявить себя, она связана с собственным выбором и активностью. Бессмысленно требовать проявления личного начала в армейской шеренге. Но она также лишена смысла в ситуации, где игровое пространство сужено до предела, правила формируются автономно от участников и крайне подвижны, роли расписаны. Когда-то мир воспринимался бизнесом как большое игровое пространство со множеством участников, что отразилось и в языке. Например, участников рынка было принято называть игроками (почти вышедший из употребления термин). Игра рождала кураж, от которого у некоторых вообще сносило голову — в переносном, но порой в прямом смысле слова. Но теперь мир стал полигоном. Решения должны быть не элегантными, а максимально функциональными, как камуфляжная форма. Вместо портрета возник функциональный инженерный чертеж.

Кстати, синхронно с этим уходит и личное начало в политике. Исчезает демонстрация политиками своих частных особенностей и своего персонального почерка. Символически это отразилось в смене трех заместителей главы Администрации президента по внутренней политике. Постмодерниста, эстета и игрока Суркова сменяет тяжеловесный идеолог Володин (но любая идеология — это еще различие, момент личной определенности), а на смену Володину приходит технократ Кириенко, который обретает индивидуальность именно за счет своей обезличенности и чистой функциональности: таких еще не было, а вот теперь — будут. Рассуждать сейчас о Кириенко как публичном образе — все равно что рассуждать об операционной системе или машинном интеллекте, у которого, конечно, есть свои достоинства и недостатки, но уж точно нет осознания своего «я».

Есть свои плюсы и минусы в подобной деперсонализации российских элит. Начнем с преимуществ. Первое — это отсечение наиболее уродливых, эксцентричных и социально аллергенных проявлений, которые временами трактовались как особенности русского бизнеса в целом. Например, тот же Прохоров F 13 с девушками в Куршевеле, кокаиновые вечера одного известного девелопера, публичная демонстрация роскоши. Второй — усиление мобилизационного потенциала среды, которая в период «осажденной крепости» должна быть максимально управляема, а значит, унифицирована. Третий — снижение персональных рисков. Как-то спокойней, когда ты меньше заметен, не слишком привлекаешь к себе внимание. Конечно, за яркость никто не наказывает, но бывают времена, когда лучше быть не на виду: проще договариваться, проще демонстрировать лояльность.

Но, как и у всякого комплексного явления, здесь есть свои негативные эффекты. Наверное, когда элегантные решения только цель в себе, они становятся чистым искусством, а не бизнесом. Но настоящее развитие, поиск нового, всегда идет через личностные аспекты, связано с проявлением персональной решимости. Творчество индивидуально, креативный человек должен воспринимать себя в качестве уникального субъекта, он стремится к самопрезентации. Мир, который теряет многообразие, необязательно проигрывает на конкретном историческом отрезке. Например, выиграла же суровая Спарта у артистичных Афин в изнурительной Пелопоннесской войне. Однако в целом у сложно организованных обществ преимуществ больше, как и мобильности, гибкости, социальной привлекательности.

Субъектность, потеряв себя в сущностных моментах, сохранила по крайней мере две компенсации. Первая — сверхпотребление, давно ставшее комичным в западных странах, но сохранившее у нас свой размах. Что здесь поделать? Люди, ментально сформированные в советскую эпоху, продолжают компенсировать тесноту хрущевских квартир размером и количеством недвижимости, длиной яхт и суперджетами. В конце концов, это их способ выразить свое «я» в сверкании мира и преодолеть скрытый страх смерти. Но здесь, скорее, вопросы к психоаналитикам, которые любят сравнивать размер демонстративного богатства с нереализованным либидо.

Вторая компенсация — хайп. Если уже сложно стать уникальным, то можно постараться быть суперактуальным. Цифровым, эджайловым. Здесь ты вроде на гребне волны, хотя и далеко не оригинален в своей оригинальности. Можно бежать внутри стада, но ощущать себя в его передовой части. Само направление задается условным пастухом, который вне поля видимости, но есть ощущение, что именно здесь и сейчас ты на пике прогресса. Чем это отличается от подлинной субъектности? Тем, что направление уже задано и, как часто бывает, движение становится догоняющим, вторичным по отношению к глобальному тренду.

Можно также отметить, что все циклично и за периодом нынешней стерильности рано или поздно наступит период персонального своеобразия и конкуренции личных качеств.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 14 июня 2018 > № 2641911 Алексей Фирсов


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 25 мая 2018 > № 2621368 Алексей Фирсов

Дозвониться до Тимченко: почему Греф извиняется перед миллиардерами

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

В критическом отчете аналитиков «Сбербанк CIB» о «Газпроме» говорилось, что главные бенефициары крупнейших строек компании — структуры Геннадия Тимченко и Аркадия Ротенберга

На Петербургском экономическом форуме Герман Греф проводит блестящие презентации по цифровой экономике, представляет гостям индийского мистика Садхгуру, популярного автора «Черного лебедя» Нассима Талеба и топ-менеджеров мировых компаний. А в то же время ему приходится заниматься менее приятными вещами — приносить извинения за своих, уже уволенных аналитиков перед Геннадием Тимченко F 5 и, видимо, другими героями доклада. «Я лично позвонил и принес извинения и Алексею Борисовичу Миллеру (глава «Газпрома». — Forbes), и всем тем людям», — заявил Греф в кулуарах форума.

Историю аналитика Сбербанка Алекса Фэка, бывшего журналиста, который в своем последнем отчете прямой наводкой стал бить по «Газпрому» и его подрядчикам, обсуждают уже несколько дней, и теперь у нее есть все шансы войти в разряд знаковых. Суть открытий Фэка, если кто не знает, сводилась к тому, что никакой экономической эффективности у последних мегапроектов «Газпрома» («Силы Сибири», «Южного потока» и «Северного потока — 2») нет — но если только смотреть на эти проекты с позиций акционеров компании. А если посмотреть на эти проекты глазами подрядчиков «Газпрома» — строительных структур Аркадия Ротенберга F 40 и Геннадия Тимченко, — то для них эффективность очень даже высокая. Поэтому, делает вывод Фэк, все, собственно, для этих уважаемых людей и делается.

Через несколько дней аналитик, как и его начальник Александр Кудрин, были уволены из Сбербанка с напутственным комментарием Грефа, суть которого свелась к формуле: либо идиотизм, либо предательство. Комментарий был написан казенным, скучным языком и явно являлся выстраданным продуктом банковской пресс-службы. Понятна ситуация, в которой оказался Греф. Мало кто на рынке знает этого Фэка, который пишет без серьезных внутренних ограничителей еще с момента своего первого скандального отчета по «Роснефти», выпущенного с названием «Поговорим об Игоре». Но зато в кулуарах стали обсуждать, что Греф объявил войну Алексею Миллеру и группе известных товарищей из питерского круга, которые к тому же с высокой степенью вероятности являются корпоративными клиентами Сбербанка. Или — что тоже неприятно — утратил контроль и бдительность за публичным поведением своего персонала, который под брендом банка, а значит, консолидируясь с ним, стал дискредитировать крупнейшую сырьевую монополию страны.

Фэк в письме в редакцию «Ведомостей» указал, что с выводами бывшего руководства о своем отчете не согласен. Аналитик выразил надежду на то, что те, кто читал его отчет, «согласятся, что он выстроен последовательно и аргументы изложены логично». Греф же заявил, что при подготовке доклада о деятельности «Газпрома» в Фэке возобладало журналистское прошлое. Руководитель Сбербанка также раскритиковал отчет за несоответствие цифр и фактов, из-за чего его можно было воспринять лишь как статью «с множеством допущений».

Как рассказал на Петербургском форуме Геннадий Тимченко, Греф звонил ему лично для объяснения ситуации и принес извинения. В большом бизнесе такие звонки дорого стоят. Мнения в отношении этого жеста главы Сбербанка разделились. Разумеется, сразу появилась версия, что Грефа унизили. Как написал в Facebook известный публицист Борис Грозовский, выражая позицию целого слоя либеральной общественности, «царские сатрапы заставили Грефа извиняться перед Тимченко». Однако ряд экспертов, знакомых с западной корпоративной практикой, говорят о том, что ситуация, когда глава бизнеса извиняется за своего сотрудника, вполне приемлема и допустима. В значительной мере все зависит от контекста истории. «Может быть, это его йог Садхгуру научил жить в мире и гармонии с окружающей действительностью», — высказал догадку один из аналитиков.

Поэтому, собственно, здесь есть целый ряд вопросов не только по сути выпущенного документа, который мало кто из участников дискуссии изучил, а по процедуре его публикации.

Насколько вообще корректно, что аналитики банка ведут прямой огонь по его клиентам? Ах да, сразу скажут про «китайскую стену» между аналитиками и операционным менеджментом. Но ведь все хорошо понимают, что в реальности никакой стены нет, что это просто формула публичной репутации. Уже выпущена масса материалов, которые опровергают реальное наличие какой-либо стены в международных финансовых структурах. И в первую очередь стены нет в ментальной области самого аналитика, поскольку роль банковского аналитика расценивается довольно цинично — повысить стоимость банка, а не заниматься просвещением общества.

Далее, что в отчете Фэка от реального анализа и что от журналистики? Почти все опрошенные эксперты признают, что такой материал никогда не вышел бы в западном банке, где система контроля за исходящими материалами гораздо жестче, а фильтрация и риск-менеджмент носят многоуровневый характер. Сработал известный идеализм Грефа, который всерьез поверил в символическую стену, или проявились проколы в системе Сбербанка — обе версии имеют право на существование. Но в любом случае, если сказалась недоработка системы или специфика подхода самого руководителя, зачем тогда увольнять специалистов? Священная жертва для того, чтобы зарыть топор войны?

Ну а вопрос к «Газпрому» в этой ситуации понятен. Хорошо, Фэка уволили. А по существу его сообщения есть что сказать? Или, как всегда, молчание?

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 25 мая 2018 > № 2621368 Алексей Фирсов


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 21 мая 2018 > № 2613182 Алексей Фирсов

Гости с севера. Чьи интересы представляют новые министры

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Владимир Якушев изначально оценивался как креатура Сергея Собянина, а теперь, с учетом московской реновации, тандем столичного мэра с новым главой Минстроя выглядит еще более оправданным. А Дмитрия Кобылкина принято относить к «группе Тимченко». Но все несколько сложнее

При всей тусклости коллективного образа нового правительства и отсутствии в нем фигур, которые отвечают общественному запросу на перемены, в составе кабинета министров появились фигуры, характерные для сдвига кадровой политики власти. «Рекрутинг» региональных руководителей, имеющих на персональном счету реальные результаты, а не только общую лояльность (Владимир Мединский), личную дружбу с президентом (Виталий Мутко) или родословную (Дмитрий Патрушев), говорит о поиске «новой функциональности» — призыве чиновников, которые могут вносить некоторую подвижность в застывшую систему управления. Иными словами, совмещать лояльность и адаптированность к государственному аппарату с возможностью его постепенного развития.

Через такие назначения система управления пытается маневрировать между двумя моментами собственной осознанности: пониманием необходимости развития и желанием сохранить неизменными базовые элементы своей конструкции. Наиболее явной демонстрацией этого тренда стал переход в правительство руководителей сразу двух субъектов Федерации тюменской «матрешки». Губернатор Тюменской области Владимир Якушев назначен главой Минстроя, губернатор Ямало-Ненецкого автономного округа Дмитрий Кобылкин — главой Минприроды. Если рассматривать эти факты в отдельности, они не вызывают серьезного удивления: за каждым из новых министров есть достаточно весомый личный бэкграунд и внушительные группы поддержки, объясняющие их перемещение. Интересен приход сразу двух фигур.

В принципе объяснений тоже два. Первое: Тюменская область как ресурсно обеспеченный регион-донор дает большие возможности для создания точек и целых направлений роста, которые демонстрируют эффективность глав субъектов. Даже если проекты реализуют коммерческие компании, губернаторы ассоциативно связаны с ними, в том числе за счет инфраструктурной и нормативной поддержки инвестиций. Второе: интеграция в пространство региона интересов нескольких федеральных групп — от остаточного присутствия столичного мэра Сергея Собянина, который был губернатором Тюменской области, до Якушева, до владельцев или управляющих крупнейшими нефтяными, газовыми и нефтехимическими компаниями страны. В России есть небольшое количество регионов, где нельзя быть просто губернатором без участия в федеральной повестке, и Тюменская область входит в этот короткий список.

Экспертный опрос, проведенный в обоих субъектах, демонстрирует реально высокий авторитет их бывших лидеров. У Кобылкина он основан на развитии ряда инфраструктурных и сырьевых проектов. За последние годы Ямал, благодаря активности «Газпром нефти» и «Новатэка», стал плацдармом освоения российской Арктики. В частности, разработка Новопортовского месторождения и строительство терминала «Ворота Арктики» сформировали образ нефтяного крыла «Газпрома» как «северного первопроходца» — организатора одного из самых сложных нефтяных проектов в мире. «Новатэк», в свою очередь, собрал пул инвесторов, включая китайских партнеров и французскую Total, для строительства на севере Ямала завода по производству сжиженного природного газа (общий объем инвестиций — в районе $25 млрд) и морского порта Сабетта. Умение поддерживать проекты, объединяющие производство и инфраструктурные решения, стало серьезным аргументом в пользу главы Ямала, особенно в период, когда, по признанию специалистов, «легкой нефти уже не будет».

В Тюменской области любят сравнивать административный стиль Кобылкина и Натальи Комаровой, губернатора соседнего Ханты-Мансийского округа, которая, по слухам, также рассматривалась на должность главы Минприроды. Оба губернатора были назначены почти одновременно, но в отличие от Комаровой Кобылкин не стал противопоставлять себя местным элитам и проводить активных кадровых «зачисток», то есть проявил способность договариваться и находить компромиссы. В значительной мере он сумел преодолеть имидж «человека «Новатэка» (компании, с которой устойчиво ассоциировался вначале) и выстроить ровные отношения с другими крупными игроками региональной экономики — «Газпромом» и «Роснефтью». В области управленческого стиля Кобылкин расценивается как более проектный и системный руководитель, чем импульсивная и упрямая Комарова.

Для Якушева, который в новом правительстве, помимо прочего, должен будет оправдывать своей работой существование надстройки в виде Виталия Мутко, ключевым аргументом стали реальные успехи в строительстве. Тюменская область, если не считать Москву и Петербург, является лидером по темпам ввода жилья. Как рассказывают местные девелоперы, за последние годы ситуация с получением разрешительных документов и прозрачностью процедур существенно улучшилась; при этом Якушев, подобно Кобылкину в его сырьевой сфере, не выглядит креатурой местного строительного лобби. Разумеется, тюменский юг не дает таких преимуществ, как север, с точки зрения крупных индустриальных проектов, но в Тобольске, в трехстах километрах от Тюмени, «Сибур» ведет строительство одного из крупнейших в мире нефтехимических комбинатов.

В московской политологической среде давно принято «закреплять» министров и губернаторов за неформальными кураторами и встраивать их в группы влияния ближнего окружения президента. Такая модель нам кажется упрощенной и все менее релевантной в текущих условиях, хотя она и позволяет структурно упорядочить существующие команды. В действительности работают, скорее, облачные модели с большим количеством сильных и слабых пересекающихся взаимодействий. Связка Собянин — Якушев кажется очевидной. Тюменский губернатор изначально оценивался как креатура Собянина, а теперь, с учетом московской реновации, тандем столичного мэра с главой Минстроя выглядит еще более оправданным. Но региональные наблюдатели говорят, что Якушев при этом не поддержал ряд собянинских инициатив в регионе после отъезда того в Москву и называть фаворитом московского градоначальника было бы неточно. В любом случае Якушеву придется в гораздо большей степени ориентироваться на Мутко — своего непосредственного куратора.

Экспертная идея встроить Кобылкина через «Новатэк» в некую «группу Тимченко» (Геннадий Тимченко F 5 — второй по значению акционер компании после Леонида Михельсона F 3) также выглядит, скорее, публицистической. Что такое «группа Тимченко» — это вообще большая загадка, поскольку предприниматель держится особняком в кремлевском пасьянсе. Известно о его дружеских отношениях с Сергеем Шойгу и некоторыми предпринимателями «путинского призыва», о взаимодействиях с рядом губернаторов и других связях, но эти линии не образуют устойчивой группы с единым центром. Возможно, ошибочна сама предпосылка конвертировать дружеские отношения с президентом в наличие четко очерченных секторов влияния. Тимченко, помимо собственного бизнеса, скорее выполняет или выполнял инструментальные задачи типа контроля за экспортом российской нефти в прошлом. Поэтому фигура Кобылкина является скорее равноудаленной и поэтому равно комфортной для всех вершин треугольника — Миллера, Сечина и Михельсона с Тимченко.

При этом, с учетом партнерских отношений между самими Якушевым и Кобылкиным, можно построить такое облако взаимодействий в новом правительстве, в которое войдут новые и прежние министры, мэр столицы, главы крупных сырьевых компаний. Внутри этого облака (как и подобных, и пересекающихся между собой облаков) уже существует и возникнет ряд формальных и неформальных связей, которые в условиях относительной стабильности позволят системе поддерживать ресурс жизни. Сложно при этом сказать, насколько продолжится превращение Тюменской области в кадровый ресурс федерального центра. По крайней мере активной миграции в Москву команд бывших губернаторов опрошенные эксперты не ждут.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 21 мая 2018 > № 2613182 Алексей Фирсов


Россия > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 8 мая 2018 > № 2597951 Алексей Фирсов

Молчаливое меньшинство: что стоит за просьбами миллиардеров о помощи

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Российский бизнес потерял свою миссию и стал безъязыким. Невозможно представить ситуацию реальной компромиссной дискуссии государства с предпринимателями при принятии политических решений. Максимум в отношениях миллиардеров с властью — просьбы о помощи

Как и 10 лет назад, в российском бизнесе формируется пул «бедных» миллиардеров — предпринимателей, которым срочно потребовалась поддержка государства. Этот пул отличается особенностями группового поведения — суетливым лоббизмом, ревностным наблюдением за действиями соседей и характерной информационной политикой, суть которой состоит в подаче двух противоречивых сигналов: все плохо («нужны деньги»), но перспективы отличные («мы все вернем»).

При этом, в отличие от кризиса 2008-2009 годов, бизнесмены хотят не столько прямых вливаний со стороны государства, сколько создания льготных условий на рынке, например, роста закупок со стороны госкомпаний или преференций по кредитованию со стороны госбанков. Преимущество нового формата состоит в том, что прямая долговая нагрузка для бизнеса не возрастает, структура владения не меняется, а у правительства появляется большее пространство для маневра в отношении инструментов поддержки. Такие решения перекладывают на внутреннего потребителя те потери, которые возникают у санкционных компаний на внешнем контуре.

Уже заметна особая изобретательность на уровне идей. Предложение Виктора Вексельберга F 9 ограничить продажи продукции под брендами Evian и Perrier, чтобы нарастить объемы продаж питьевой воды «Байкал», говорит и о принципиальной рачительности бизнесмена (доходность этого бизнеса невысока, «Байкал» Вексельберга занимает крайне невысокую долю на рынке), и о готовности нелинейных ответов. Ведь инициатива главы «Реновы» нацелена против европейских производителей, которые не имеют отношения к санкционной политике США. Хотя стратегическое мышление как раз и состоит в том, чтобы учесть даже косвенные факторы и извлечь максимальные возможности из ситуации.

Пока в очереди за господдержкой заметны трое — Олег Дерипаска F 19, Виктор Вексельберг и Алексей Мордашов. F 2 Впрочем, это не тот случай, где первые на ступенях магазина окажутся первыми перед кассиром. Возможно, когда двери откроются, в помещении уже будет вальяжно прохаживаться условный Борис Ротенберг F 83 или Сергей Чемезов. Однако нынешняя волатильность учит предпринимателей действовать внутри сложных вероятностных моделей и пробовать веер всех возможностей одновременно.

О проблемах Дерипаски и Вексельберга известно достаточно хорошо — UC Rusal, в котором оба являются крупными акционерами, оказался фактически отрезан от основных внешних рынков — товарных и финансовых. Кроме того, Вексельберг вынужден был отказаться от контроля в швейцарской Sulzer, выпускающей промышленное оборудование. У Алексея Мордашова возникли сложности с ликвидностью в принадлежащих ему «Силовых машинах», оказавшихся под санкциями из-за крымских контрактов. Все трое стоически, без публичных возражений несут потери, прямо или косвенно связанные с действиями государства. Является ли это свидетельством глубокого патриотизма, присущего этим предпринимателям, решимости, подобно купцам 1812 года, бросить свои ценности на алтарь Отечества? С большей вероятностью их позиции указывают на тот странный симбиоз, сложившийся в отношениях бизнеса и власти: готовность принять любую судьбу, но при этом отойти в сторонку и попробовать договориться.

В этой истории интересны не только стратегии зашиты, которые выбирают предприниматели, но и сопутствующие факторы — трансформация их собственного образа и общественная реакция на эти трансформации. Солидные бизнесмены оказались за рубежом в довольно унизительном положении мужчин для показательной порки. По иронии судьбы самая сложная ситуация возникла у структур, встроенных в глобальные цепочки. Если раньше покупка активов за рубежом или размещения на зарубежных фондовых площадках казались страховкой от внутренних рисков, то теперь страшно уже везде: пострадать с равной возможностью можно и за государство и от государства. Как следствие, происходит расщепление имиджей. Условный Вексельберг внутри страны и Вексельберг за ее пределами — это два разных Вексельберга, по-разному воспринимаемых местными элитами.

Российский бизнес не продемонстрировал в этот момент никакой попытки к консолидации, коллективному осмыслению своих интересов и своей ситуации. Сейчас максимум субъектности в отношениях с государством — сформулировать перечень ходатайств. Публичного диалога не возникло, как и ни одного рефлексирующего интервью или заявленной позиции. Стратегическая пассивность делает предпринимателей той мягкой буферной зоной, которая и будет служить местом терпения в геополитических комбинациях. Невозможно представить ситуацию реальной компромиссной дискуссии государства с предпринимателями при принятии политических решений.

В такой же мере нельзя и представить, что санкции вызовут системный раскол между властью и бизнесом. Различие политических культур России и Америки сильно снижает реальную эффективность санкционной политики, поскольку она исходит из логики взаимодействия, принятой в американской культуре и знакомой российской аудитории в версии «Карточного домика». Но, разумеется, никакая внутренняя фронда здесь невозможна; санкции только стимулируют российский бизнес на усиление симбиоза с государственными институтами.

Отсутствие субъектности, де-факто случившееся после дела ЮКОСа, но принципиально основанное не на репрессиях, а на ресурсном характере экономики, подтверждается сворачиванием публичных позиций как таковых. Еще десяток лет назад предприниматели открыто становились носителями идей и выразителями трендов. Вексельберг и по публичному образу, и по ряду социальных жестов выглядел крупным национальным инноватором, инвестором в научные центры и организатором реэкспорта российских культурных ценностей. Дерипаска увлекся евразийством, искал особую суть России и свою собственную миссию внутри этой сути. Мордашов мыслил стратегически, с позиций государства: шли слухи о его политических амбициях, готовности войти в правительство.

Однако за последние годы произошла решительная деперсонализация бизнеса. Если не брать специфичные случаи, то в целом бизнес ушел из общественной повестки. Он потерял свою миссию и стал безъязыким. Публичные выступления выглядят либо развернутой версией корпоративных пресс-релизов, либо посвящены особым сюжетам вроде сетевой дуэли Алишера Усманова F 10 с Алексеем Навальным. Некоторые исключения в публичной риторике — Анатолий Чубайс, Герман Греф — связаны с политическим капиталом этих фигур, их либеральной закалкой и инновационным характером бизнеса. Что характерно, оба примера не относятся при этом к частному капиталу.

Поэтому, прежде чем говорить о международной изоляции, стоит сказать о внутренней самоизоляции российских предпринимателей. Характерный социологический опыт — наблюдение за реакцией общественной среды на их обращения за господдержкой. По этому поводу было проделано несколько социологических тестов. Как правило, отношение крайне отрицательное. Бизнесу не удалось разыграть информационную партию, которая объяснила бы протекционизм возникшим риском для десятков тысяч сотрудников предприятий или защитой национальных интересов в целом. А население плохо различает деньги как капитал и деньги как личные средства бизнесменов.

Исследования показывают, что в России общество радикально отчуждено от интересов предпринимателей. Их запросы в значительной степени воспринимаются через намерение использовать государство, чтобы спасти личные активы. Если посмотреть на среднестатистического жителя России, сложно сказать, что вызывает в нем больше негативной реакции: Америка или крупный собственник внутри страны. Со стороны бизнеса было бы правильно потратить на решение этой фундаментальной проблемы хоть часть тех ресурсов, которые идут на реализацию лоббистских задач, что в конечном счете помогло бы и самому лоббизму. Но для этого снова требуется консолидация.

Россия > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 8 мая 2018 > № 2597951 Алексей Фирсов


Россия. СФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 26 марта 2018 > № 2544793 Алексей Фирсов

Пожар в системе. Социальные последствия трагедии в Кемерове

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Дистанция между населением и государством станет все более драматичной. Государство все больше будет восприниматься как внешняя, почти обезличенная и недружественная сила, не способная защитить своих граждан, но обладающая репрессивным ресурсом и высокими декларативными амбициями

Кемеровская трагедия повергла страну в эмоциональный парализующий шок. Продолжив и вызвав в актуальной памяти ряд предыдущих массовых катастроф, она получит долгосрочные социальные последствия. Эти тренды в общественных настроениях не охватят, конечно, все население страны, но получат отчетливое, ярко выраженное звучание.

Огромные пластиковые ангары под названием «торгово-развлекательные центры» еще долго будут под подозрением, а их посещение будет долго вызывать устойчивые ассоциации с событиями в Кемерово. Этот вид бизнеса скомпрометирован.

Дистанция между населением и государством станет все более драматичной. Государство все больше будет восприниматься как внешняя, почти обезличенная и недружественная сила, не способная защитить своих граждан, но обладающая репрессивным ресурсом и высокими декларативными амбициями. Россию еще больше станет охватывать волна жесткой критики истеблишмента, которая стала общим местом в современном мире.

Получит подтверждение чувство глубокой нравственной и управленческой коррозии, лежащей в основании системы, которую невозможно ликвидировать отдельными кадровыми замещениями. Усилится разрыв между публичной риторикой и реальными процессами внутри общества.

Публичная картинка победы Владимира Путина в президентской кампании будет вытеснена из общественного поля через хронологическую связь с трагедией. На дальнейший образ президента существенно повлияет форма его реакции на это событие.

Продолжится формирование накопленного эффекта от череды подобных по эмоциональным эффектам историй. Не факт, что именно в этот раз, но еще один или два подобных случая суммарно вызовут последствия, сопоставимые с колоссальной имиджевой катастрофой, которая получит необратимое влияние на ментальное здоровье нации и будущее всей общественной системы.

В комбинации с нарастающим внешним давлением трагедия будет определять отношение к стране как к крайне специфичному политическому пространству. При этом государство будет признаваться недееспособным в работе по снижения репутационного урона. Иными словами, часть социально активного населения будет скрыто (не обязательно при внешних декларациях) стесняться принадлежности к России, что создаст сложный психологический комплекс.

Снизится имиджевый эффект от военных технологических разработок по принципу: зачем нам разящее всех оружие, если нет возможности защищать людей внутри государства.

Очевидно, произойдет, вернее, уже произошла имиджевая катастрофа для региональных властей и чиновников, связанных с пожаром, в первую очередь, для губернатора Амана Тулеева и руководства МЧС.

Повысится уровень социального пессимизма, не столько за счет самой трагедии, сколько за счет ощущения невозможности изменений и отсутствия у государства инструментов канализации настроений в прямое позитивное или даже протестное действие.

Те слои населения, которые имеют возможности выезда за рубеж на постоянное место жительства, постараются этим воспользоваться. Причем ключевым аргументом для них станет следующее соображение: «Мы делаем это даже не для себя, а для своих детей».

Россия. СФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 26 марта 2018 > № 2544793 Алексей Фирсов


Россия > Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 28 февраля 2018 > № 2514625 Алексей Фирсов

Битва лоббистов: как российская энергетика делит триллионы рублей

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

По какому пути будет развиваться энергетика и как будет организована модернизация отрасли, решится в конце марта

Информационное поле российского бизнеса в последнее время крайне наэлектризовано. В коммуникационные практики постепенно возвращается драйв информационной борьбы — явление, почти забытое с начала нулевых. Собственно, прецеденты возникли раньше — прошлый год был также отмечен серией корпоративных конфликтов. Но тогда они строились вокруг трех-четырех игроков, в основном ресурсного сектора.

Хорошо известны конфликты между «Роснефтью» и «Транснефтью», «Транснефтью» и Сбербанком, скрытое, но регулярно выходящее наружу напряжение между «Роснефтью» и «Газпромом» или «Роснефтью» и «Лукойлом». Но теперь во вкус входят новые участники — например, энергетики.

Характерно, что сторонами публичной полемики в основном выступают госкомпании, хотя принадлежность к одному акционерному корню могла бы сдерживать их агрессивный азарт. Объяснять это специфичное явление можно по-разному: исторически высокой концентрацией госсобственности, наличием ресурсов и, следовательно, амбиций, лоббистскими возможностями, принадлежностью к элитным группировкам.

Есть еще один фактор, который часто сбрасывают со счетов, — позиция менеджмента, который постоянно должен доказывать свою эффективность, «зашитую» в его KPI. А в российской бизнес-среде самый весомый аргумент в пользу эффективности — экспансия, поскольку мышление оценщика носит количественный характер. Публичные конфликты внутри госсектора убедительно подтверждают гипотезы о конкретных группах интересов внутри власти с формальными и неформальными лидерами, наличии скрытых трещин в системе управления.

Модель такого конфликта хорошо видна на примере строительства мусоросжигательных заводов (МСЗ). Как известно, тема была актуализирована Владимиром Путиным, который обрушился на практику открытых захоронений отходов в регионах. При этом мало кто знает, что такой завод по своей классификации — электростанция. Технология сжигания мусора ведет к производству электроэнергии, которая затем поступает в сетевую систему.

Но себестоимость энергии здесь очень высока, что делает нерентабельными инвестиции в сектор. Поэтому государство применяет механизм компенсации — так называемый договор предоставления мощности (ДПМ). Этот механизм гарантирует инвестору возврат вложений с гарантированной доходностью 14% за счет надбавки к базовому тарифу для промышленных потребителей. Получается, что промышленники (в первую очередь из энергетически емких секторов, например, металлурги) коллективно окупают данную инвестицию, спасая население от коммунальной катастрофы.

Таким образом, даже при строительстве одного такого завода в одной точке соединяются самые разные, часто противоречивые интересы: территорий с открытыми свалками, общества, инвесторов, промышленных потребителей энергии, экологов. Каждый из участников обладает собственной финансовой и социальной логикой, стратегией и расчетом, ценностными позициями и возможностями в информационном пространстве. Поиск баланса — мучительная, а иногда и опасная процедура. Каждое решение содержит в себе целый блок аргументов pro et contra. Но переработка мусора — только частный пример.

Через инструмент ДПМ сегодня финансируется производство всей «чистой энергии» — строительство солнечных и ветряных электростанций. А в развитии этих «зеленых» сегментов уже включились серьезные игроки — «Ростех», «Росатом», «Роснано» (все компании с характерным корнем «рос») и крупные частные инвесторы, например «Ренова» Виктора Вексельберга F 10.

Понятно, что промышленники являются естественными противниками сложившегося порядка вещей. Ведь они работают в рамках своих корпоративных интересов и не хотят платить дополнительные деньги за «общественное благо». Сталкиваются два подхода. Один из них — развивайте что хотите, но не за мой счет. Второй — за прогресс надо платить, за утилизацию отходов коллективной жизнедеятельности — тем более.

У каждого подхода есть свое внутреннее обоснование. Но такое положение дел вызывает недовольство и среди аксакалов энергетического сектора, представителей традиционной генерации. Они бы тоже хотели найти решения, которые позволят им привлекать дополнительные инвестиции за счет потребителей, отодвинув более слабые, молодые сектора, существенно увеличив при этом масштаб сбора.

При введении ДПМ предполагалось, что после 2022 года компенсационная программа будет свернута и цена на энергию снизится. Но в конце декабря прошлого года правительство решило, что снижения не произойдет, а новые сборы направятся на модернизацию отрасли. Общий объем программы оценивался по-разному. Вначале называлась цифра в 1,5 трлн рублей, затем появились утечки со ссылками на рабочие документы Минэнерго, где эта цифра оказалась удвоенной, а программа продлевалась до 2035 года с фокусом на развитии тепловой и атомной генерации.

Ввиду того, что эти материалы комментируют в СМИ «неназванные источники», подтвердить значимость и достоверность данных не удается, не исключено, что их появление — часть информационной игры. Поэтому вопрос о том, как распределится внутри отрасли гипотетически огромный объем, остается открытым. Что понимать под модернизацией — новые объекты или поддержку старых? Игроков много, дифференциация среди них крайне высокая.

За каждым из направлений внутри отрасли стоит серьезный корпоративный бренд. Диспозиция энергетического лоббизма такова: «Интер РАО» (газ и уголь) — апеллирует к изношенности фондов, «Росатом» — ищет средства на новые энергоблоки, «Роснано» в альянсе с «Реновой» и другими игроками (возобновляемые источники энергии, МСЗ) — наиболее активно лоббирует «зеленый» сектор в качестве глобального мейнстрима, «Ростех» в альянсе с «Роснано» (МСЗ) — думает о расширении программы по переработке мусора, «Русгидро» — также ставит вопрос о дополнительных инвестициях.

При этом вес этих участников разный. Традиционные сегменты обладают серьезным лоббистским и ресурсным потенциалом. Представители «зеленого» сектора выглядят в их глазах как юный и амбициозный нахал, ворвавшийся в собрание грузных мужчин со своими подростковыми притязаниями на место под солнцем. Отсюда желание выставить его за дверь и вернуться к привычному порядку вещей.

Поэтому коммуникационное пространство оказалось насыщенным борьбой амбиций. Каждая из структур упорно ведет свою линию, не слыша аргументы других сторон. «Тяжелые» элементы вроде «Росатома» и «Интер РАО» сдвинуть с позиций очень сложно. Появляются серии публикаций, часть из которых доказывает неактуальность для страны нефти и газа новых секторов, встречные им волны апеллируют к мировым трендам и образу будущего.

В СМИ публикуются рабочие документы, закрытые проекты решений — как это было на этапе становления рынка и первых переделов. Финальное решение правительства ожидается в конце марта, и до этого момента ситуация будет накаляться. Затем, как это бывает в подобных конфликтах, ситуация моментально успокоится: стороны примут сложившиеся правила игры и будут искать возможности уже в новой реальности.

Какие выводы проявились в ходе данной истории? В целом позиции опрошенных экспертов по данному поводу таковы. Первое: отсутствует какая-либо комплексная стратегия, которая позволила бы расставить долгосрочные приоритеты. Какие сегменты нуждаются в ускоренном развитии, какова здесь приоритизация, как она соотносится с мировыми трендами? Раз почти все корпоративные участники дискуссии контролируются государством, то и распределение потоков должно идти в рамках общей политики, внутри стратегической архитектуры рынка, а не через лоббистский потенциал каждого отдельного участника и не через импульсивные решения.

Второе: ощущается явная нехватка качественной экспертной площадки для ведения публичного диалога. Логично, если бы модератором выступило профильное министерство, но Минэнерго традиционно сфокусировано на вопросах ТЭК, а не энергетики. В таких условиях единственным пространством публичного взаимодействия являются СМИ в качестве каналов продвижения корпоративных смыслов. Но здесь есть очевидное ограничение. Государственные структуры обладают высокой степенью резистентности по отношению к информационному давлению. Получается, что ключевым адресатом медийной кампании является уже не власть, а население, которое лишено какой-либо экспертизы в данных вопросах и реагирует только на идеологические схемы. Поэтому сами PR-кампании служат либо попыткой донести хоть какие-то сигналы наверх, либо психотерапией для менеджмента.

Третье: при отсутствии качественной модерации любой вопрос бизнес-уровня содержит потенциал выхода на ценностный уровень и начинает обрастать идеологическим контекстом. А это ведет к скрытой политизации процесса, использованию аргументов и приемов из другого уровня реальности. И даже если в ближайшей перспективе данный вопрос будет решен, сама по себе проблема ручного управления останется. А значит, останется и риск фундаментальных ошибок.

Россия > Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 28 февраля 2018 > № 2514625 Алексей Фирсов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 19 февраля 2018 > № 2502191 Алексей Фирсов

Банкиры за прилавком. Как продажа «Магнита» влияет на восприятие ретейла

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

До сих пор ретейл оставался областью, практически лишенной присутствия государства в роли бизнес-игрока. Теперь ситуация резко изменилась

Переход торговой сети «Магнит» под фактический контроль государственного банка ВТБ может существенно изменить восприятие всей отрасли — российского продуктового ретейла. В результате этой сделки возникает ряд серьезных развилок, выбор внутри которых может вести как в негативную, так и в позитивную для рынка стороны.

Если смотреть на котировки «Магнита», то первоначальное отношение инвесторов к продаже оказалось отрицательным. Акции ретейлера, которые и так последовательно снижались последние месяцы, упали после объявления о сделке еще на 4%. Сама сделка была проведена на высоком конспирологическом уровне: да, слухи о том, что Сергей Галицкий F 18 может продать свой актив, время от времени возникали на рынке, но ВТБ ни разу не фигурировал среди возможных покупателей. Ни одному из деловых изданий не удалось найти хоть какой-то эксклюзив, предвещающий событие. Совсем мало конкретной информации прозвучало и в сам момент его объявления. Но такая таинственность, как и величина проданного пакета, позволяющая банку не делать оферту миноритариям, сыграла против капитализации актива.

При всех падениях в темпах, которые демонстрировала компания до момента сделки, ее основатель оставался лицом отрасли, наиболее заметным выразителем ее интересов. Корпоративный бренд «Магнита» был крепко спаян с личным брендом владельца бизнеса: по большому счету, ни одна другая компания в ретейле не имеет такого сильного персонального идентификатора. В этом и сильная, и слабая сторона бизнеса. Целый пул инвесторов, когда-то поверивших в «Магнит», ориентировался именно на Галицкого — человека, который четверть века назад пришел в этот бизнес, сделав из чистого greenfield отраслевого «единорога». Но этот же пул был крайне разочарован тем, как внезапно основатель компании оставил миноритариев перед крайне туманной перспективой и насколько неопределенно объяснил он свои мотивы.

Рынок и драйв

За несколько докризисных лет Галицкий обеспечил «Магниту» рост по экспоненте, сделав его лидером по ряду позиций и одним из самых привлекательных активов для инвестиций. Что изменилось, почему произошло затухание этого драйва? Как раз судьба «Магнита» позволяет оценить, что значат для российского бизнеса 25 лет истории и как трансформируются контекст, команда, логика развития.

Изменился рынок. Возможности для взрывного роста оказались практически исчерпанными. В середине нулевых ретейл проделал примерно то же, что несколькими годами раньше телекомы, обеспечив серьезный скачок стоимости за счет консолидации, прихода в сектор больших денег и новых технологий. На коротком временном промежутке это дало потрясающий эффект. Однако затем рост с неизбежностью перешел в другую фазу — конкуренцию между федеральными мейджорами, когда дело уже не только в числе магазинов, но в качественной настройке — постоянном контроле за тем, что лежит на прилавке, сопоставлении качества по всей номенклатуре, игре скидками и акциями. А это уже другая модель бизнеса. И хотя «Магниту» перед самой продажей удалось сделать очень перспективный стратегический маневр — войти в плотную кооперацию с «Почтой России» по технологиям доставки продуктов, складывалось ощущение исчерпанности прежней парадигмы.

Скептики неоднократно говорили о том, что запрос потребителей уже превышает качественный уровень сети: магазины застряли в своем образе на уровне 20-летней давности, выглядят слишком провинциальными даже для провинции. Трудно пока судить, насколько эффективной оказалась другая стратегия «Магнита» — построение вертикальной интеграции за счет масштабных вложений в производство продуктов, например, выращивание собственных грибов. У экспертов рынка нет однозначной оценки этой бизнес-идеи. Возможно, сети слишком горизонтальны по своей базовой модели, чтобы создавать вертикальные конструкции. Иными словами, бренд несколько потускнел, хотя репутационный капитал оставался сильным.

Второй фактор — изменилась сама страна, регуляторные условия. 20 лет назад возможности казались практически неограниченными, пространство для разбега было отличным. Теперь мы видим более сложную и более вязкую среду. Отрасль находится под постоянным давлением, что отразилось в ряде ограничительных поправок, инициированных депутатом Ириной Яровой. Периодически возникают сложности в регионах, где местные сети и местные производители требуют ограничить приход федеральных сетей, опасаясь избыточной конкуренции. В этом плане продуктовый ретейл имеет одно из самых серьезных ограничений в стране: конкретная компания не может занимать в регионе более 25% рынка (для других розничных отраслей этот показатель находится на уровне 35%).

И третье, изменился сам Галицкий. Фактор психологической усталости, ощущения исчерпанности прежних идей, сложные внутренние дискуссии, возможные мысли о собственной перезагрузке редко принимаются в расчет при анализе сделок. Внешние наблюдатели могут не видеть, что за бизнесом находится конкретный человек, подверженный настроениям, эмоциям, личным решениям, которые складываются из массы факторов и совсем не обязательно исчерпываются его бизнес-мотивацией. Причем в персонализированных компаниях этот фактор всегда проявляется сильнее.

Как бы то ни было, «Магнит» продан. Что различимо теперь на горизонте? Ключевой фактор — приход на рынок государственной структуры. До сих пор ретейл оставался областью, практически лишенной присутствия государства в роли бизнес-игрока. Теперь ситуация резко изменилась. Станет ли теперь Андрей Костин аналогом Игоря Сечина в нефтяной отрасли?

Зачем сделка ВТБ

Сегодня опрошенные эксперты теряются в предположениях, зачем ВТБ понадобилась эта сделка; при этом они не разделяют конспирологическую версию, по которой банк стал только номинальным держателем акций и «фронтит» реального собственника. Так же не видно каких-либо признаков того, что Галицкий подписал сделку под давлением. Банк, по всей видимости, стал осознанным финансовым инвестором. Остановится ли он на этом или продолжит консолидацию отрасли?

У ВТБ сейчас есть небольшой пакет в «Ленте» (в районе 4%). Теоретически «Лента», как и «Дикси», могут выступить объектами дальнейших поглощений. Помимо хороших активов, «Ленту» хвалят за компетенции менеджмента, что очень ценно с учетом дефицита профессиональных команд. Сеть «Дикси» находится в более сложном положении, но зато у нее хорошая встроенность в рынки Москвы и Петербурга — там, где «Магнит» исторически не имел сильных позиций. Если ВТБ продолжит скупку активов, это может привести к доминированию государства еще в одном секторе экономики. В этом случае ситуация начнет напоминать трансформацию нефтяного или банковского секторов. Причем в финансовом сегменте крупнейшей частной структурой, конкурирующей с госбанками, является Альфа-банк; его же собственники контролируют нынешнего лидера ретейла X5 Retail Group (сети «Перекресток», «Пятерочка», «Карусель»). Такая симметрия становится даже символичной.

Еще одна развилка состоит в том, как поведет себя новый собственник в отношениях с государством: будет ли он лоббировать собственные преференции, усиливая конкурентные преимущества, или станет играть в интересах всей отрасли? История российского рынка не дает однозначного ответа на этот вопрос. Ретейл как целое может серьезно выиграть, если у него появится союзник в лице крупной государственной структуры. Таким оппонентам, как Ирина Яровая, или депутатам от КПРФ будет сложнее апеллировать к тому, что за крупнейшими сетями стоят частные собственники, которые душат производителей, а прибыль выводят в офшоры. Покупка «Магнита» госбанком может подорвать целый пласт мифологии, сложившейся вокруг отрасли. Возникает сильный канал коммуникации между рынком и правительством.

Решение собственника

Однако, с другой стороны, новый собственник может сыграть и на раскол отрасли через выделение в нем государственного сегмента как более привилегированного. Выбор данной стратегии может стать ключевым тестом для определения перспектив рынка. Кроме того, у экономистов возникает сомнение: не будет ли само государство через крупного ретейлера стремиться к более активному влиянию на розничные цены, пусть даже за счет их искусственного сдерживания, что в конечном счете будет вести к потере эффективности бизнеса.

И наконец, еще одна развилка — проблема команды и корпоративной культуры. Сохранит ли ВТБ действующий менеджмент или будет искать новый состав, меняя модель бизнеса. При объявлении о сделке Костин сказал о перспективе качественной трансформации бизнеса, вызванной развитием онлайн-каналов. Кто будет проводником изменений? Готовых команд на рынке нет. Селекционный опыт других ретейлеров показывает, что подбор идет сложно, людей приходится «вынимать» из различных, часто далеко не смежных отраслей и затем подгонять друг под друга. А развитие новых процессов приведет к тому, что все компании пойдут по рынку персонала. Вопрос в том, какие собственные преимущества сформулирует ВТБ в состязании с таким сильным конкурентом, как X5, оставит ли он региональную локацию штаб-квартиры, как будет решать проблему скепсиса креативных IT-специалистов в отношении госструктур?

Вопросов много, поэтому растерянность инвесторов можно понять. И конечно, образцом для них будут не только ближайшие конкуренты, но и прошлое самого «Магнита», в котором были отличная динамика, прорывы и вполне харизматичный руководитель.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 19 февраля 2018 > № 2502191 Алексей Фирсов


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 12 февраля 2018 > № 2494098 Алексей Фирсов

Трансформация брака. Как будут меняться формы совместной жизни

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Расцвет офисной культуры с ее карьерными лифтами и массой новых сервисов, снижающих зависимость от рутинных домашних процедур, повысил индивидуальные возможности и маневренность городского населения. Возник целый класс людей, которые считают брак чем-то ненужным, и либо откладывают его на период позднего деторождения, либо не видят и в самом рождении ребенка основание для формализации отношений

Принято говорить об атомизации общества, распаде традиционных связей, быстроте изменений. В ряде футуристических прогнозов семья выглядит обреченным институтом, пережитком прежних укладов, основанном на дефиците ресурсов. Предполагается, что для людей, у которых нет необходимости кооперировать усилия для выживания, необходимость в семье отмирает, она даже мешает комфорту частного существования. Оппоненты возражают: при высоких скоростях общественных изменений человеку нужна более-менее стабильная среда, которая выступает противовесом такой динамике, не позволяет сознанию полностью перейти в клиповый формат. Иными словами, нужно укрытие.

Как говорят психологи, на биологическом уровне текущую ситуацию можно описать через конфликт дофамина (гормона, отвечающего за удовольствие) и окситоцина, влияющего на чувство привязанности и спокойствия рядом с партнером. Поскольку выработку окситоцина никакой прогресс пока не отменил, люди будут тянуться друг к другу и образовывать стабильные связи, считают адепты семейных ценностей. По их мнению, семья может исчезнуть только после серьезных изменений уже на биологическом уровне, например, за счет резкого роста продолжительности жизни.

Но сохранение семьи в ее номинальном значении совершенно не исключает ее сущностной трансформации. Какие наметились здесь тенденции? Начнем с базового. В семье, как и в обществе в целом, имеет место замена небольшого количества сильных взаимодействий большим количеством слабых. Сильные взаимодействия отличаются тем, что в их основе находятся сверхличностные культурные пласты, связанные с традицией и укорененными в опыте поколений стереотипами. Набор моделей здесь очень ограничен, за счет этой ограниченности они могут описать и зафиксировать все ключевые линии поведения. Коротко это сводится к формуле «все так живут» или, в негативном варианте, «у тебя не как у людей». В качестве ключевого авторитета выступают «люди» — исходящее от обезличенной среды требование. Слабые взаимодействия строятся на личных предпочтениях, подхватываемых из потока, они вариативны и зависят от персонального вкуса, ускользают от типовых обобщений, от «людей».

Ключевые семейные коллизии последних десятилетий, приведшие к существенному росту разводов, связаны с тем, что произошли мощные культурные разломы и, как следствие, стереотипы разных культур наслоились друг на друга. Общество стало активно перенимать новые матрицы поведения, делая это в контексте новой экономической среды, при росте личной мобильности. С одной стороны, сохранялось давление традиционных культурных факторов, агентами которого выступало старшее поколение. С другой, происходило быстрое внедрение новых стереотипов, разрешение традиционных форм.

Сложившийся микс получился очень неустойчивым: люди подхватывали то один, то другой образец и стиль жизни, заявляли о правах, требовали обязательств, копировали какие-то глянцевые рецепты, создавали личные мифологии («если бы не ты, я уже давно летала бы на частном самолете»). Особую коннотацию приобрело классическое семейное выражение «ты мне всю жизнь испортил(а)». В большей мере уже имеется в виду не порча жизни как таковой, а закрытие более выгодных сценариев, упущенные возможности. Все это создавало избыточную хрупкость отношений, да и личной психики. Возрастали истероидность, нервозность, склонность к депрессиям. Фрустрированное сознание билось о нереализуемость фантазийных сценариев, возлагая за это вину на партнера. Особенно эти негативные моменты усиливались необходимостью публичной демонстрации счастья как критерия успеха, например, в социальных сетях.

Кстати, обратите внимание, насколько сложнее стали складываться отношения «родители и дети» внутри одного жизненного пространства. Сохраняя внешнее приличие, люди разных поколений все чаще стали испытывать сильное трение, им все сложнее становится находиться в одном пространстве. Поколенческий разрыв ощущается гораздо сильнее, потому что меняются не просто некоторые ценностные установки, а вся архитектура сознания: падает роль авторитета (не конкретного, а как явления), образца.

Конечно, серьезную роль сыграла скорость социальных изменений, за счет которых внутри семей стали возникать ценностные разрывы. Начиная примерно с одинаковых позиций, за короткий период времени члены семьи могли оказаться внутри принципиально разных ценностей, ориентироваться на принципиально разные жизненные маршруты. Семья становилась все менее замкнутой, защищенной от внешних воздействий, каждый ее член приносил из внешнего мира очередной апгрейд отношений. Даже если не удавалось самому реализовать более «красивый» сценарий, сам его образ, опыт окружающих или медийных персонажей, который мог казаться более успешным, приводил к внутренней травме. Жизнь стала слишком сценичной, ее захотелось именно играть. Человек современности гораздо более актер, чем он сам об этом догадывается.

И еще один базовый фактор — совпадение расцвета офисной культуры с ее карьерными лифтами, новым типом трудоголика и развития массы новых сервисов, снижающих зависимость от рутинных домашних процедур. Этот феномен повысил индивидуальные возможности и маневренность городского населения. Материально независимый офисный слой получил всю инфраструктуру для того, чтобы сделать самостоятельный быт комфортным без участия партнера. Возник целый класс людей, которые считают брак чем-то ненужным, либо откладывая его на период позднего деторождения, либо считая и само рождение ребенка недостаточным основанием для формализации отношении.

Разумеется, все эти особенности времени не привели к тотальному кризису брака. Люди женились, выходили замуж, рожали детей. Но они взрыхлили почву для модификации этого явления, особенно в крупных городах. Период вхождения в новую реальность так или иначе завершается, а с ним — внутренний конфликт культур. Традиция взорвана, пыль улеглась. Молодежь уже не травмирована особенностями переходного периода. Модель семьи, которая пунктирно намечается сегодня, отличается и от консервативной, и от переходной, которую мы видели в последнее время. Итак, что будет происходить с браком в перспективе?

Его значение расщепляется. С одной стороны, для значительной части людей он будет выполнять функцию символизации отношений. Когда отношения доходят до определенной стадии, они могут требовать некоторого ритуала, символической фиксации. Грубо говоря, «он меня любит настолько, что готов даже жениться». Вот это «даже» выступает здесь в роли жеста или манифестации. Такое ритуальное применение характерно для определенного типа сознания, не является повсеместным. Но оно будет всегда, потому что человеку свойственно создавать вокруг себя символический слой жизни.

Второе значение в том, что брак будет становиться платформой, на которой индивиду удобно развивать ряд взаимодействий в его конкретной ситуации. Происходит процесс, который я бы назвал «технологизацией брака». Под этим понятием нужно понимать тренд современной культуры на подхватывание института брака в качестве инструмента для решения текущих жизненных задач, обстоятельств «здесь и сейчас», с возможностью дальнейшего его отпускания, когда обстоятельства изменились. То есть лишение брака сущностной значимости, использование лишь формы, технологии взаимодействий — частное проявление идеологии ситуативности жизни.

Брак становится частным проявлением глобального культурного сдвига, суть которого я обозначил выше: сильные связи истончаются и заменяются большим количеством слабых, на которых человек играет, вроде струнного музыкального инструмента. В этой ситуации семья становится гораздо более открытой системой. Она не требует тотального доминирования в сфере личной жизни, перестает быть целью в себе. Она допускает индивидуальные стратегии своих членов, возможность гибкого сочетания личного и коллективного планов. Вокруг нее выстраивается паутина сетевых взаимодействий, а допусков и компромиссов становится гораздо больше. По сути это семья, которая живет не по принципу «мой дом — моя крепость», а интегрируется в сообщества очень условно, раздельная в себе единица. Например, стандартная дилемма «куда поехать в отпуск» раньше требовала консенсуса всех участников, а теперь допускает свободу выбора: не получилось договориться, каждый поехал туда, где ему нравится; через две недели вернулись на «платформу», обменялись впечатлениями, стали жить дальше.

Такая модель, конечно, лишает брак его привычной формальной оболочки. Но если мейнстрим общества в целом направлен на снижение роли институтов, установление персональных взаимодействий за счет платформ, блокчейна, уберизированных технологий, перехода на облачные, не зажатые жесткими иерархическими связями структуры, то вряд ли какая-то отдельная сфера жизни останется в своих прежних значениях. В этой ситуации человек не встраивает себя в предложенную ему культурную модель, а подбирает саму модель исходя из своего индивидуального вкуса.

Такие изменения могут привести к масштабным появлениям новых форм совместной жизни, совершенно непривычных для традиционной культуры. Семьи «выходного дня», гостевые браки, сложные личные переплетения внутри сообществ и так далее. Человек будет балансировать между свойственной большим городам тяге к одиночеству и попыткам найти комфортные социальные связи, которые необременительны для его психики. Он будет стремиться играть формами жизни так, чтобы не брать обязательств и поддерживать мобильность. Так будет проявлять себя гедонизм, зашитый в ткань современной культуры.

Здесь можно найти ряд преимуществ и ряд сложностей. Отношения становятся более прямыми, честными, искренними. Они не испытывают давления сильного стереотипа, который форматирует поведение в рамках нерациональных представлений: «так надо», «не позорься перед людьми», «всегда так жили» и тому подобное. Снижение давления повысит вариативность жизни. Новые формы разрушают браки пустые, выхолощенные изнутри, лишенные продуктивности, — просто оболочки. Ключевым фактором становится реальная близость, то есть психология отношений. Это, с одной стороны, хорошо, с другой — очень нестабильно.

При этом избыточная индивидуализация разрушает универсальные смыслы, которые являются важным связующим звеном. Не очень пока ясно, как в новой модели выстроить полноценное воспитание детей, распределить совместную собственность или как найти правильные балансы, чтобы отношения не стали соскальзывать в этически сомнительные формы и сексуальные перверсии. Интересно, как модифицируется феномен ревности, ведь новые культурные формы предполагают снижение контроля за партнером. Подобные изменения содержат ряд открытых вопросов. В ситуации развилок очень многое зависит от тех ориентиров, которые будет задавать массовая культура и от того, какие формы эти ориентиры будут принимать в процессе их практической адаптации.

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 12 февраля 2018 > № 2494098 Алексей Фирсов


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 31 января 2018 > № 2483975 Алексей Фирсов

Капиталы под подозрением. «Кремлевский список» меняет восприятие бизнеса

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Американцы могли сыграть на раскол бизнес-сообщества: создать две группы, участники которых волей-неволей косились бы друг на друга. Одни жались бы к Кремлю, другие парили в глобальном пространстве. Но «гуртовой» подход при составлении списка показал, что здесь все равны

Публикация «кремлевского списка» серьезно меняет восприятие и самоощущение российского бизнеса. Уже было много иронии по поводу создания этого продукта: взяли рейтинг Forbes, объединили с АТС-1 или данными на сайте правительства. Без гибкости, без индивидуального подхода, таргетирования. Словно не учились в бизнес-школах. Хотя возможно, именно в таком пренебрежении к индивидуальности и выразил себя жест презрения со стороны американской администрации: неинтересно копаться в ваших историях. Заработали миллиард и, по логике Сергея Полонского, идите... в пул.

Альтернативой этому простому объяснению служат более изощренные версии. Например: такой обширный список обессмысливает сам себя. Включив в него почти всю российскую бизнес-элиту, Минфин США сделал практически невозможной жесткую санкционирую политику. Не в этом ли и состоит замысел Трампа, недовольного тем, что Конгресс отстранил его от контроля за санкционной политикой в отношении России, — спрашивали эксперты-конспирологи.

И хотя более поздние разъяснения американской стороны дезавуировали эту позицию, все же публичный настрой пока не кажется драматичным. Фигуранты списка хранят стоическое молчание, за них говорят эксперты. Самое страшное не наступило, а значит, возможно, и не наступит.

Но как бы там ни было, какие бы детали ни скрывались в секретной части доклада, мир уже не будет прежним. Какое развитие получат теперь персональные бренды российской бизнес-элиты? Подведем предварительные итоги изменениям в картине делового мира.

Бизнес начинает делиться не только по масштабу, отраслям, качеству брендов и своим лоббистским возможностям, но и по месту в сложной иерархии санкционных рисков.

В западной интерпретации появляется простое объяснение сложному явлению. Что такое близость Путину? Это когда у тебя много денег. Следующий вывод: без Путина создать капитал в стране невозможно.

Крупный капитал априори оказывается под подозрением. Кто еще хочет видеть себя внутри Forbes?

Открытость становится признаком уязвимости. Риск-менеджмент по поводу публичной информации в бизнесе существенно вырастает.

Связи с государством и использование инструментов господдержки перестают казаться однозначным конкурентным преимуществом. Теперь они расцениваются в контексте глобальных рисков.

Но и полная нейтральность, создание бизнесов с нуля, провинциальная локация и другие моменты, казалось бы, снижающие уровень подозрений, в данном случае не сработали. Другое дело, эти факторы могут быть учтены в будущем.

Не сработали также серьезные бизнес-инвестиции ряда фигурантов в зарубежные активы, которые должны были обеспечить позиции в западном истеблишменте. Не дали эффекта серьезные репутационные программы на Западе. Лоббистских ресурсов, созданных на их основе, оказалось недостаточно.

Возможно, у ряда предпринимателей была полноценная иллюзия: мы приняли правила игры, проделали большой путь развития, мы уже практически свои в глобальном мире. «Кремлевский список» немного выравнивает эти гиперболы.

Собственная политическая позиция, либеральная риторика и прогрессивное визионерство предпринимателей имеют минимальное значение. Здесь, правда, надо понимать различие западной и национальной логики. В США принято считать, что если ты не согласен с проявлениями курса, то подаешь в отставку. Российский подход более компромиссный: если я уйду, то лучше не станет, а станет, скорее всего, хуже. Поэтому надо стиснуть зубы, но держаться.

Есть заметные различия между первой санкционной волной (2014 года) и новым «набором». Три года назад произошла определенная героизация попавших под санкции бизнесменов: круг их был крайне узок, а мотивом давления являлась крымская история, находившаяся на волне массового энтузиазма. Кроме того, в публичном поле активно говорили об альтернативном пути — развороте на восток, к Китаю, который стал крайне моден в тот период. Теперь подобная реакция вряд ли возможна.

Списочная история демонстрирует высокий уровень уязвимости, нестабильности российской элиты. Элита не смогла выработать встречную идею, сформулировать собственный запрос, выжидая, собираясь нырнуть под волну или занимаясь тихим и бесполезным лоббизмом. Что мы слышали последние месяцы? Разговоры о несправедливости мирового устройства.

Американцы могли поступить тоньше, сыграв на раскол бизнес-сообщества. Для этого — ограничить свой формальный метод и провести изощренную содержательную границу между теми, кто внутри, и вне круга. Так сказать, создать две группы, участники которых волей-неволей косились бы друг на друга. Одни жались бы к Кремлю, другие парили в глобальном пространстве. Однако «гуртовой» подход показал, что здесь все равны и все разобщены без лишних приемов. Разные нюансы, калибровки, имиджевые тюнинги — все это работает только до определенного уровня.

В российском публичном пространстве была запущена лишь одна компенсаторная идея, суть которой сводилась к тому, что напуганные российские бизнесмены заберут деньги с иностранных счетов и вернут их в Россию. Из этого можно сделать неплохую телевизионную картинку. Но насколько эта надежда отражает реальность?

Теоретически можно было бы также допустить, что санкции могут активировать власть на запуск серьезных институциональных изменений, нацеленных на раскрытие внутреннего потенциала страны. Однако заметная часть экспертов считает более вероятным мобилизационный подход. Возможна и реализация обоих сценариев сразу: с одной стороны, возникнет реформаторская стратегия, с другой — ряд силовых акций, призванных продемонстрировать полный контроль над ситуацией.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 31 января 2018 > № 2483975 Алексей Фирсов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 20 ноября 2017 > № 2393630 Алексей Фирсов

Инженер и эстет. Как Чубайс и Авен спорили о либеральных ценностях

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Бывают периоды истории, когда хорошо работают универсальные модели. Их универсальность всегда условна, но в рамках некой конвенции они признаются как глобальные, имеющие общечеловеческое значение. А есть периоды, когда преобладает тяга к индивидуализации

В опубликованном на прошлой неделе фрагменте из книги Петра Авена «Время Березовского» автор долго и умно спорит с Анатолием Чубайсом о ценностной платформе российского либерализма. Полемика крайне характерная. Дискуссия очерчивает смысловые границы ответа на вопрос: как возможна, если возможна в принципе, либеральная модель в России? Если как-то прогнозировать возможную политическую или экономическую дискуссию в стране в рамках повестки 2018 года, то разбор сюжетных линий этого фрагмента кажется полезным мероприятием.

Обозначим основные развилки. Что, если отвлечься от частностей, предлагает Авен? Есть некая идеальная и универсальная модель устройства общественного пространства, с абсолютным приматом ценности свободы. Задачу, которая стояла перед реформаторами 1990-х, можно коротко описать как движение к этому ориентиру. Методом проб и ошибок страна должна была нащупать этот путь, споткнуться и упасть несколько раз, но снова подняться и в результате приблизиться к цивилизованному миру — например, стать похожей на Польшу, которую автор приводит в качестве образца. Однако реформаторы это задание провалили. Как полагает Авен, команда, отвечающая за реформы (в том числе нынешний визави автора), внесла в движение к этой модели элементы авторитаризма, исказила средства, а искаженные средства привели к замутнению цели. Компас оказался разбит, пришли не туда, куда думали. В итоге остается писать книги, фиксировать ошибки и спорить, вызывать духов прошлого в виде покойного олигарха.

Чубайс внутри этой дискуссии ведет более сложную и рискованную партию, заранее ставя себя в позицию человека, под которым нет устойчивой группы поддержки — именно ввиду сложности мыслительной комбинации. В первую очередь он признает, что команда действительно была не готова работать с задачами такого масштаба, обеспечивать трансфер системы сразу по трем направлениям — политической реформы, создания рынка и перенастройки культурного кода от имперской к национальной логике государства. Несоразмерность команды историческому вызову уже определяла ряд вынужденных коррекций.

Второе: он указывает на проблему разрыва коммуникаций между двумя неравномерными группами — носителями идеи и обществом. Не был найден язык взаимодействия, население не считывало предлагаемые цели, не переводило их на язык внутренней аргументации. И третье, к чему приходит Чубайс: реализация модели в ее чистом виде невозможна в принципе. Необходимо брать в расчет реальную почву, делать очень серьезную поправку на исторические, культурные, ментальные особенности. Причем масштаб модификаций может оказаться драматическим, существенно меняя идеальный контур. Довольно неожиданно для своей ключевой аудитории он говорит о православии русского народа как факторе реформ, о влиянии скрытых культурных доминант.

Таким образом, Чубайс фактически предлагает компромисс: давайте согласимся, что пройдена огромная дистанция, создан как минимум рынок, и это уже фантастический результат. Но при этом признаем, что по двум другим направлениям далеко продвинуться не удалось, реформаторы увязли в реальности, которую не смогли даже правильно описать. Тем, кто не согласен с текущим положением вещей, остается лишь изменить стратегию личного поведения — например, покинуть страну, начать жить в том обществе, которое кажется более комфортным. Или работать внутри сложившегося статус кво. В итоге участники дискуссии ставят сами себя перед экзистенциальным выбором: что важнее — Родина или свобода? Иными словами, что должен принимать участник общественного процесса: комплекс национальных характеристик, внутри которого возможна коррекция ряда либеральных ценностей, либо блеск либеральной идеи, которая всей своей энергией нацелена на изменение среды.

Формулировка вопроса кажется избыточно категоричной, в духе самих 1990-х. Условный гражданин, выбирающий Родину, вовсе не обязан считать ее несвободной, то есть смотреть на нее глазами Авена. Этот вопрос крайне сложен и социологически плохо изучен. Человек ведет себя естественно и свободно внутри той картины мира, которая у него сформирована. Разумеется, эта картина может быть дефективной и одномерной. Однако то, что она вышла именно такой, есть следствие проекций того же населения, его исторического опыта. Эта ситуация не статична. В какой-то момент картина может начать отслаиваться от своей основы, терять связь с реальностью, что, похоже, происходит сегодня. Тогда процессы, которые идут внутри общества, становятся совсем трудноуловимыми. Проблема возникшего диалога в том, что он избыточно ретроспективен. Его участники обживают историческое пространство, которое уже закрыто. И читателям приходится прикладывать усилия, чтобы просто не отцепить этот вагон.

Можно предположить, что для значительной части либералов позиция Авена кажется более выигрышной именно благодаря теоретической чистоте и завершенности именно для этой группы.

Кажется, что он не допускает компромиссов, и такая последовательность дает автору хороший ресурс. Это безопасная, но замкнутая модель. Как заметил один из опрошенных нами крупных медийных экспертов, «задача реформатора — давать чистую идею, а общество само найдет способ, как ее освоить и впустить в себя. Если пойти от обратного, формулировать идеи уже с поправкой на различные специфики, это парализует само движение — мы увязнем в реальности, будем интегрированы в среду, которую хотим изменить. Поэтому реформатору следует задать достаточно высокий и стерильный уровень, который начинает подтягивать реальность под себя». Авен здесь оказывается радикальнее своего оппонента вопреки общественному восприятию последнего.

В этой ситуации Чубайс попал в социологическую ловушку. Потенциальная группа его поддержки, сложившаяся исторически, ценностно ближе к идеализму Авена.

Поэтому, смещаясь в сторону условных почвенников, которым могут быть интересны его идеи, он отрывается от своей базы. Это судьба человека с сильным персональным антирейтингом, наличие которого охотно признает сам реформатор. Получается интересный феномен. Там, где сохраняется позитивное или нейтральное отношение к нему как к личности, возникает скептицизм в отношении идей. В том пространстве, где можно найти поддержку текущим идеям, возрастает критика самой личности. Можно ли выйти из этой ловушки? Можно. Но не за счет рефлексии над прошлым, которая будет только воспроизводить сложившиеся стереотипы, а за счет формирования нового образа в контексте XXI века.

Здесь по-своему важен сам бэкграунд полемистов. Авен — банкир, человек стерильного мира финансовых инструментов, математических расчетов. Кроме того, он известный коллекционер, собиратель картин, привыкший иметь дело с эстетически безупречными формами. Социальная материя, как и холст, представляется ему основой, на которую следует нанести чистые линии. Конечно, где-то рука художника дрогнет, основа окажется небезупречной, какие-то наброски безжалостно отвергнутыми, однако само по себе это никак не меняет красоту замысла.

Чубайс по своему раннему опыту — инженер, его ментальный склад напоминает одержимых процессом изобретателей прошлого, которые из разных подручных средств фанатично собирали различные механизмы. В этом процессе сопротивление материалов значительно жестче, надо брать в расчет свойства веществ, как и массу других моментов — аренду эллинга, закладные, скорость (можно не успеть, проиграть конкуренцию), фабрикантов и подмастерьев, риск прослыть неудачником. Интересно, что работая сегодня в венчурным бизнесе, Чубайс, по сути, на новом этапе своей биографии воспроизводит эту схему. Всегда есть свобода выйти из мастерской, закрыть ее на засов, можно начать сборку чего-то другого, но нет возможности изменить само пространство вокруг.

Эта метафора, возможно, неплохо работает, если говорить о различиях на субъективном уровне. Но есть еще цивилизационный аспект. Бывают периоды истории, когда хорошо работают универсальные модели. По своей природе они, конечно, сформированы одной из культур, их универсальность всегда условна, но в рамках некой конвенции признаются как глобальные, имеющие общечеловеческое значение. Например, американская ценностная платформа. А есть периоды, когда универсализм выходит из моды, преобладает тяга к индивидуализации. Есть ощущение, что Россия и мир оказались сегодня в противофазе. В российской экспертной мысли — накопленная усталость от зажатости в собственной автономности чеканки 2014 года, желание осознать себя в более широком контексте. Делать это сегодня сложно, однако запрос явно существует. В глобальном масштабе — тренд на отказ от универсальных конструкций, стремление к национальной самоидентификации. Поэтому, как ни парадоксально, тезисы Чубайса звучали бы сегодня актуальнее в Англии или Америке (не говоря уже о Каталонии), но Авен воспринимается более свежо в России.

Невероятно при этом, чтобы в России вновь появилась управленческая команда, состоящая из идеалистов. Если вдруг сложится маловероятная ситуация, при которой команда Алексея Кудрина или иного либерального политика сможет запустить новый цикл реформ, уже гораздо более скромного масштаба, она будет исходить из реального положения вещей. По сути, этой команде придется протискиваться через крупные блоки традиционалистских идей, самобытных правил игры, особенностей национальных институтов. Ее участники будут сталкерами, а не кавалеристами. Возможно, психологически многим из них будут ближе идеалы, которые описывает Авен. Однако для реальной ориентировки на местности более полезным окажется подход его товарища.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 20 ноября 2017 > № 2393630 Алексей Фирсов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 31 октября 2017 > № 2372566 Алексей Фирсов

Неотвеченный вызов. «Матильда» как общественное явление

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Смотреть «Матильду» стало немодно — словно принимать участие в массовке или политической постановке. На фильм перестали смотреть как на кино, нагрузив его избыточным символическим содержанием, которое интересно далеко не каждому

Фильм «Матильда» не оправдал ожиданий ни одной из сторон бурной публичной полемики. Критический настрой профессионального сообщества и невысокие финансовые результаты вызвали эффект общественного самокодирования: о фильме говорят плохо уже все, поскольку негативный тон начал доминировать на старте показа, и по-другому думать теперь не получается. За первые дни проката, включая уик-энд, сборы составили около 200 млн рублей. С одной стороны, показатель вполне приемлемый для российского кино — по крайней мере, он не сильно отстал от широко рекламируемого «Викинга» (249 млн рублей сборов за первый уик-энд). Однако предпрокатные прогнозы давали вдвое больше. И хотя коллеги Алексея Учителя сообщают о локальных успехах, например об отличном приеме фильма в Германии, общая ситуация получилась смазанной.

Одновременно картина утратила потенциал катализатора общественной полемики — многие фобии и надежды оказались лишь ранними набросками, которые не получили своего развития. Было о чем говорить до выхода фильма — не о чем после. Иными словами, принцип «Скандал — двигатель торговли» в данном случае показал свою ограниченность. Что послужило причиной сбоя? Ведь можно ведь предположить, что общественная критика со стороны условной группы Поклонской работала в обе стороны — как на сокращение спроса со стороны традиционалистской части общества, так и на концентрацию интереса у другого лагеря. Разогретая в течение года почва могла сформировать устойчивый поток зрителей и кэша.

Много творят о художественных слабостях фильма: смешении жанров, ненатуральности сцен и языка, оторванности от реальности и почвы (действие легко перенести в какое-то вымышленное княжество), неровном составе актеров, водевильном характере постановки и проч. Однако помимо режиссерских просчетов сказались и независимые от авторов обстоятельства. Среди них — заранее сформированные оценочные установки, завышенные ожидания, напряженный и необязательный для искусства поиск исторических соответствий — как будто Александр Дюма или Вальтер Скотт делали точные реконструкции. Накопилась усталость от избыточно длинной и сложной дискуссии. Тему слишком «заговорили», стерев эффект новизны. Для определенной аудитории смотреть «Матильду» стало немодно — как бы принять участие в массовке или политической постановке. Если коротко — на фильм перестали смотреть просто как на фильм, нагрузив его избыточным символическим содержанием, которое интересно далеко не каждому.

Правда, режиссер Алексей Учитель находит иные причины, например отсутствие рекламы. Но в эпоху сетевых технологий это слабый аргумент. У многих продуктов, собирающих колоссальные просмотры, нет никаких рекламных бюджетов. Их заменяет волна, сетевое движение смыслов. По сути, у «Матильды» рекламы было с избытком — многие бы позавидовали такой активной раскрутке. Другое дело, оказался упущен момент, когда можно было точно и красиво сыграть эту партию. Стать не просто режиссером, но и драйвером значительной общественной дискуссии, войти активным игроком в ситуацию столкновения идей. Фильм не стал сообщением, чего от него все ждали. И все же, независимо от текущих результатов, сама по себе эта история является крайне интересным общественным явлением. Она вскрыла ряд тенденций и обострила реакции, подтвердив особенности российского публичного пространства. И в этом аспекте фильм оправдывал свое производство.

Отметим вначале бенефициаров и лузеров данного проекта. На позитивный результат могут претендовать: Наталья Поклонская (развитие персонального образа, укрепление своей целевой группы и выход на федеральный уровень), идеологический блок администрации президента (смещение некомфортный дискуссии в отношении 100-летия революции на периферийный уровень), православно-патриотическое крыло общества (консолидация, фиксация вокруг объединительных символов). Наконец, символическим бенефициаром является сама Матильда Кшесинская (в форме сгустка исторической памяти) — благодаря воскрешению из небытия в эстетически привлекательном образе.

Проигравшая сторона: режиссер Алексей Учитель (низкие оценки творческого продукта, слабая общественная линия), либеральная общественность (из-за низких художественных достоинств фильма не удалось представить оппонентов в виде мракобесов), российский кинематограф и министерство культуры (подтверждена версия о глубоком кризисе в кинематографической отрасли). В символическом плане к числу проигравших можно отнести императора Николая Второго — образ его представлен слабо и невыигрышно для исторического прототипа.

Деление на выигравших и проигравших могло бы показаться абсурдным в отношении искусства — но не в России, где фильм сыграл провоцирующую роль. Подтвердилось типичное национальное явление: искусство берет на себя функции консолидации общественных позиций. Фотовыставка, концерт, театральная или кинематографическая премьера, перформанс начинают легко обрастать общественными смыслами, деля аудиторию на «чужих» и «своих», требуя прямого действия — протеста, обращений в прокуратуру и тому подобное. Этот феномен возник в России еще в позапрошлом веке и затем периодически воспроизводился. «Зато делился мир на тех, кто любит и кто не любит, скажем, Пастернака», как писал поэт Александр Кушнер.

Почему происходит такая трансформация искусства в общественные события? Потому что слабо развиты общественные институты, которые могут брать на себя эту функцию. Если, к примеру, у Поклонской нет возможности концептуализировать свою картину мира на политическом уровне (нет признанной структуры консервативного уровня), она делает это ситуативно, следуя политическому инстинкту. Ее сакральной жертвой становится довольно невинная и слабая работа. Однако эта жертва только запускает процесс, который еще непонятно куда выведет.

Характерно различие, которое демонстрировали в полемике различные ее субъекты и которое объясняет фатальные расхождения между ними. Они использовали различные способы описания реальности, принятые в культурной практике, — символический и реалистический. Символический способ — это линия Поклонской. При таком подходе вещи не равны себе, своей эмпирической видимости. Многие детали, которые можно видеть в повседневной жизни персонажа, стерты или вынесены за горизонт восприятия. Сам предмет ценен лишь в той степени, в которой он служит заложенной в него высшей идее. Для такого типа сознания как минимум безразличны, а как максимум отвратительны низовые проявления реальной жизни личности, которой выпало играть роль символа. Любовные истории, разные жизненные шалости, хобби пострелять в ворон (которым отличался последний император), комичная демонстрация спиритических сеансов и многое другое — все это никак не может попасть в поле такого взгляда.

Сама «Матильда» оказалась при этом зажатой между двумя типами мышления, что привело к дезориентации аудиторий. Император в фильме перестал быть символом, но не стал историческим персонажем. Однако нынешнее общественное сознание испытывает тягу к определенности, к точно обозначенным акцентам. Еще одна его характерная особенность — стирание полутонов, желание иметь жесткую систему координат, латентная партийность. «С кем вы, мастера культуры?» Водевильный характер работы, в котором все вращаются в каком-то танцевальном вихре, лишает аудиторию такой фиксации. Наступает явление, которое в психологии называют когнитивным диссонансом (несоответствие ментальных установок наблюдению, конфликт внутренних смыслов).

Если прогнозировать дальнейшие сценарии — уже не в отношении «Матильды», но будущих произведений других авторов, — можно полагать, что будет развиваться две линии. Одна из них — угасание интереса к работам, которые неспособны захватывать широкое пространство общественных смыслов. Публика хочет видеть в кино больше чем кино — выход из ситуации, в которой нет ориентиров и понятной перспективы. При этом исторический ресурс уже практически отработан: не потому что не осталось сюжетов, а потому что возникает усталость от самого концепта — утилизации истории под решение текущих задач. Вторая линия — когда искусство уже всерьез, а не в качестве симуляции, как это случилось с «Матильдой», начнет брать на себя повышенную смысловую нагрузку, компенсируя слабость политического пространства.

И здесь короткое лирическое завершение. Если бы у меня, как автора данной колонки, были призвание и возможности, я бы снял фильм с названием «Революция». Я бы показал, как в человеке вызревают воля к действию, решимость и безоглядность. Как прежние символы теряют свою символичность. Как пространство внезапно расширяется, и в эту широту врываются: людские потоки и вихри, несущиеся тачанки, лязг затворов, перевернутые судьбы, декреты и приговоры. Главная идея —все может быть в одночасье опрокинуто. Мир очень хрупкий, и под ним, как под настом, накоплены совсем другие энергии. Фильм показал бы события столетней давности на уровне энергий, которые не вмещаются в привычную шкалу измерений. Вместо этого нам подсунули балерину.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 31 октября 2017 > № 2372566 Алексей Фирсов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 25 сентября 2017 > № 2325142 Алексей Фирсов

Смещение образа. О чем говорит визит президента Владимира Путина в «Яндекс»

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Прошедшая в тот же день встреча с крупным бизнесом показала, как мало в допущенном круге инновационных компаний. Из более полусотни предпринимателей инновационный сегмент в той или иной мере, очень условно, был представлен лишь тремя — четырьмя фигурами. В целом круг был составлен из капитанов списка Forbes и крупных госменеджеров — людей старой школы

В конце прошлой недели Владимир Путин посетил офис «Яндекса». Казалось бы, вполне протокольное событие, но оно вызвало широкую дискуссию: ведь состоялся визит в компанию, которую можно отнести к инновационному сегменту. Вдруг это сигнал? В экспертном сообществе начали обсуждать последовательный ряд событий. На Петербургском форуме вице-премьер Игорь Шувалов сообщил, что президент буквально «заболел» цифровой экономикой и готов обсуждать связанные с ней темы до глубокой ночи. Затем — встреча с детьми в инновационном центре «Сириус». И вот теперь «Яндекс». Эксперты гадают: это серьезная перезагрузка образа или электоральный ход — заигрывание с молодежью через участие в прорисовке картины будущего. Ведь «картина будущего» — самая модная фишка общественных дискуссий в этом году.

Образ Путина четко ассоциируется с тяжелой индустрией, в первую очередь сырьевой. Консервативный президент — консервативные отрасли. Путин и «Газпром», Путин и «Роснефть» — устоявшиеся ассоциации. Национальный менталитет в значительной степени индустриален. Базовый электорат воспринимает экономическое развитие через строительство промышленных заводов, с ностальгией оглядывается на период «великих индустриальных прорывов». Путин чувствует этот момент, регулярно посещает новые стройки, встречается с рабочими и внимательно беседует с менеджментом. Такой образ дает президенту очевидные преимущества: он встроен в реальные процессы и сам за счет этого приобретает гораздо больше реальности, чем его текущие оппоненты.

Описание российской бизнес-элиты также в значительной степени определяется ее индустриальным масштабом и неформальной иерархией отраслей: нефть и газ неизменно на первом месте, далее в том или ином порядке идут ВПК, металлургия, энергетика, нефтехимия, авиапром. Все это каркас не только реальной экономики, но и символический скелет общества в целом. Скелет этот состоит из сложного переплетения труб и проводов высокого напряжения. В той или иной мере он отражает индустриальную матрицу, созданную в середине XX века. Принято фиксировать колоссальный разрыв между российской элитой и населением. Однако этот разрыв финансовый, ресурсный. Сам тип мышления, способ описания реальности, ценностная основа сохраняют уникальное и характерное для первого этапа накопления капитала единство. По сути на всех этажах социальной лестницы примерно одни и те же люди, мыслящие похожими схемами и шаблонами.

Поэтому объяснимо, что в отношении хай-тека президент до последнего времени не делал, в отличие от Медведева, символических жестов поддержки. Путин, к примеру, скептичен в отношении зеленой энергетики — теме, которую регулярно пытается «продать» ему Анатолий Чубайс. Его невозможно представить с гаджетами, в социальной сети, он не встречался с технологическими предпринимателями и стартаперами. Либо он сам, либо команды, которые до сих пор отвечали за его имидж, видно, полагали, что это серьезно девальвирует статуарный образ главы государства. Люди, находящиеся в прямом контакте с Путиным, часто демонстрируют крайне настороженное отношение к слову «модернизация», считая, очевидно, что президенту оно не близко, — принято считать, что это понятие принадлежит кругу премьер-министра.

Последние события стали менять сложившийся стереотип. Путин как бы нагоняет реальность, которая ушла далеко вперед за последние десятилетия. Рассматривать в этом движении только элементы работы над имиджем было бы сильным упрощением: мир стал принципиально другим, и, наверное, президент ощущает, что прежний язык описания реальности устарел. На короткой дистанции, особенно на горизонте выборов 2018 года, никаких электоральных проблем сложившийся образ не создает. Но неверно видеть в Путине лидера, нацеленного только на ближний электоральный цикл. По своему складу он принадлежит к политикам, которые могут играть вдолгую. В любом случае уже через год, по всей видимости, сразу после своего переизбрания, он начнет решать сложнейшую проблему транзита власти. А в перспективе десятилетия уже не только узкий слой либеральных технократов, но и целые генерации новых поколений перестанут соответствовать рамкам нынешней культуры.

Объясняется ли недавнее смещение его образа этим аспектом? Скорее всего, да, хотя пока работа идет в тестовом режиме. Проблема здесь в том, что новый язык не может быть локальным, работать только в сфере digital технологий. Он требует переосмысления всего комплекса процессов, включая управленческую модель. Ведь что такое образ руководителя индустриальной культуры? Это жесткие связи, четкие иерархические ступени, детальная регламентация процессов. Управленческое пространство разделено на крупные блоки, те — на более мелкие; люди предельно функциональны. С другой стороны, такая система включает в себя глубокие неформальные взаимодействия, которые определяются персональным ресурсом участников, созданием вокруг ключевых фигур силовых полей притяжения и отталкивания. Эти две особенности делают систему и обезличенной, и максимально персонализированной одновременно.

Новая экономика предлагает сетевой концепт. Он делает структуру гибкой и подвижной. Выключается целый ряд фильтров, которые сдерживают коммуникации и поиск новых решений. Происходит размыкание системы, включение в нее широкого поля внешних воздействий. А все это формирует запрос на другую стилистику, существенное изменение правил игры. Вряд ли поэтому модернизация образа Путина станет тотальной. Это вопрос его внутреннего комфорта; кроме того, сильный разрыв создает риск потери цельности образа — можно разрушить старую основу, но не найти новую, зависнуть. Прошедшая в тот же четверг встреча с крупным бизнесом показала, как мало в допущенном круге инновационных компаний. Из более полусотни предпринимателей инновационный сегмент в той или иной мере, очень условно, был представлен лишь тремя — четырьмя фигурами. В целом круг был составлен из капитанов списка Forbes и крупных госменеджеров — людей старой школы.

Однако в целом расширение рамок, экспансия на новые смысловые территории, которую проводит Путин, — позитивное движение. В элитах, которые привыкли «считывать сигналы» и трактовать жесты, такие действия будут расценены как постепенное изменение вектора. Было бы крайне полезно, если бы Путин не ограничивался только компаниями с уже сложившейся историей и брендами, а затронул более широкие сферы технологического предпринимательства — молодые стартапы, венчурный бизнес, стал бы воздействовать на инновационную среду в целом. Ведь будущие технологические прорывы могут возникать где угодно, в любом гараже, переоборудованном под лабораторию. Исследовательский дух дышит, где захочет.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 25 сентября 2017 > № 2325142 Алексей Фирсов


Россия > Медицина. Медицина > forbes.ru, 30 августа 2017 > № 2314578 Алексей Фирсов

Антитабачная кампания перед развилкой: жесткая или мягкая сила?

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Стратегия жестких запретов и нулевой терпимости к курильщикам хорошо сработала на первом этапе антитабачной кампании. Производители сигарет зажаты в крайне узком коридоре маркетинговых возможностей. Но будут ли запреты и дальше работать эффективно?

Отношение регулирующих органов к табачной отрасли оказалось перед сложной развилкой: то ли продолжать завинчивать административные гайки, то ли постепенно менять стратегию: переходить к программам, приоритетом которых станет не столько создание новых маркетинговых ограничений, сколько работа с сознанием самих потребителей. Поскольку в бизнесе нет ни одной другой легальной отрасли, которая испытывала бы на себе настолько сильное административное давление (производители алкоголя, к примеру, имеет гораздо больше преимуществ), найти баланс между hard и soft power в этом сегменте особенно интересно — как возможный ориентир для других отраслей. И разумеется, один из ключевых интерессантов здесь — сами табачные компании, которые работают в постоянно «скользящих» правилах игры.

В августе социологический центр «Платформа» завершил масштабное исследование, в ходе которого были разобраны различные аспекты многолетней антитабачной кампании — как на основе опроса населения, который проводился при поддержке ВЦИОМ, так и через серию экспертных интервью. У российской программы по борьбе с курением есть очевидные успехи. Так, по данным ВЦИОМ, с 2013 по 2017 год число курящих сократилось с 41% до 27% — довольно заметный и эффектный показатель. «Примерно каждый пятый бросил курить. Это огромное достижение, мы этого даже не ожидали», — признает в ходе опроса сотрудник Минздрава.

«Какие меры в наибольшей степени влияют на сокращение курения?» — спрашивали затем социологи население. Оказалось, что на первом месте находится запрет на курение в публичных местах (45% респондентов отмечают ключевое значение этой меры, при возможности выбрать несколько вариантов ответа). Далее идут такие факторы, как запрет на рекламу сигарет — 32%, разъяснительная работа с населением — 28%, закрытые витрины в магазинах — 25% и так далее. Явно до последнего времени доминировали запретительные меры. Однако в перспективе поддержка новых ограничительных мер может снижаться. Наибольший скепсис вызывает практикуемая в некоторых странах мера по введению обезличенной, то есть лишенной индивидуального дизайна, пачки сигарет: эту идею считают эффективной всего 2% граждан.

Полученные данные подтверждают, что стратегия жестких запретов хорошо сработала на первом этапе антитабачной кампании. Однако все низковисящие плоды уже собраны, производители сигарет зажаты в крайне узком коридоре маркетинговых возможностей. Поэтому среди опрошенных экспертов сформировались две отчетливые группы. Одна из них по-прежнему рассуждает в логике «нулевой терпимости». Ее сторонники рассчитывают, что форсирование дальнейших ограничений может еще более снизить долю курящих, раз предыдущие меры дали хороший результат. «Минздрав исходит из трех главных предпосылок: первое — надо следовать рекомендациям ВОЗ (Всемирной организации здравоохранения), второе — стране нужно быть в авангарде международной борьбы с курением, третье — президент у нас не курит, — говорит опрошенный чиновник. — И хотя все рекомендации ВОЗ мы по сути уже выполнили, останавливаться не надо — исходя из еще двух факторов».

Проблема этого подхода заключается в том, что один раз запущенный маховик запретительных мер уже трудно остановить. Возникает синдром потока: если первые административные меры дали эффект, надо постоянно вводить все новые. Здесь легко попасть в ситуацию, при которой запреты становятся самоцелью разработчиков, вне зависимости от эффективности решений. Но жесткие запретительные меры далеко не всегда разрушают стереотипы поведения. Они могут, наоборот, их поддерживать — через неосознанное сопротивления внешнему давлению. На это указывает практика курения среди подростков. И самое главное — они замещают более сложную и более фундаментальную работу по изменению сложившихся стереотипов.

Поэтому вторая экспертная группа выражает опасение, что форсированное административное вмешательство исчерпалось свой лимит и не отвечает ожиданиям населения. По словам социального психолога, принявшего участие в исследовании, нынешняя задача — выстраивать стратегию, которая будет действовать не столько через ограничительные механизмы, сколько через фундаментальную работу по изменению сознания людей, в первую очередь молодежи. Вряд ли такая стратегия должна быть ограничена одним курением. «Это что-то вроде пресловутого образа будущего, о котором все говорят. Но только это образ, взятый не в абстрактных экономических или политических показателях, а в человеческом измерении. Кем и какими мы, собственно, хотим себя видеть? Что является показателем стиля, хорошего вкуса? Есть ли в этой картинке человек с сигаретой, как непременным атрибутом стиля, как это было, например, в американской рекламе 50-х годов прошлого века?» — риторически спрашивает эксперт.

Можно ли совместить оба подхода? В идеальной модели да, а на практике всегда берет верх одна или другая сторона. Иллюстрировать возникшую развилку можно дискуссией по той же обезличенной упаковке. В пользу административного введения этой меры утверждается, что одинаковый дизайн пачки для всех марок сигарет снизит их общую привлекательность и не позволит использовать ее поверхность для рекламы курения. Основные встречные аргументы в этой полемике таковы: потребители начнут уходить в низкий ценовой сегмент, а значит, табачные компании потеряют стимулы для работы над качеством продукта. Сама упаковка, особенно после появления на ней изображений больных органов, служит только местом для нанесения информации производителя, но не рекламы. Кроме того, практика стран, где такая мера уже внедрена (например, Австралии) пока не демонстрирует позитивного эффекта: наличие или отсутствие заметных логотипов влияет на выбор брендов, но не на само решение: курить или не курить.

А что влияет на такое решение? При вопросе о том, что повлияло на первый опыт (при возможности курящими или курившим ранее выбрать до двух ответов), 66% опрошенных связывают это с социальной средой вокруг — «в моем окружении многие уже курили». Для 11% выбранный ответ — «курение соответствовало представлениям о моем личном стиле», 3% указывают на то, что курящих много среди знаменитых людей, еще 1% обвиняет в этом имидж бренда сигарет, который эффективно действовал в времена, когда ковбой Мальборо еще раскручивал в седле свое лассо. Из этих данных видно, что основные мотивы создает не сам по себе товар, его внешняя привлекательность или вкусовые качества, а воздействие социальной среды, давление общественных стереотипов.

Борьба с курением может показаться периферийной темой. По данным опроса, сегодня только 5% называют это направление в числе ключевых приоритетов социальной политики государства (борьбу с алкоголизмом — 15%, а повышение качества медицины — 54%). Но в антитабачных кампаниях раскрывается более глубокая проблема: насколько вообще современные институты готовы формировать образ человека XXI века во всем его объеме, от его отношения к своему здоровью, до этических и эстетических черт? Стандартный запретительный подход будет плохо справляться с новым, «облачным» сознанием молодежи, для которого нет сильных авторитетов и четких иерархий. Просто препарировать существующий тип человека, отсекая от него все лишнее, уже не получится. Задача — создавать осознанные альтернативы традиционно сложившимся привычкам. Но делать это через стилистику блеклой социальной рекламы или новых декретов — не самое эффективное решение.

Россия > Медицина. Медицина > forbes.ru, 30 августа 2017 > № 2314578 Алексей Фирсов


Россия > СМИ, ИТ. Армия, полиция > forbes.ru, 23 августа 2017 > № 2314647 Алексей Фирсов

Взволнованная публика. Об общественной реакции на дело Серебренникова

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Арест режиссера пока не удается раскрыть в публичном поле как этап борьбы с коррупцией — по крайней мере, для целевой группы наблюдателей

Театр — бизнес, в нижнем течении которого общая для всех основа — деньги. Но на своем верхнем уровне этот бизнес оперирует символами, его товар — способность воздействовать на общественные эмоции. Вторжение в эту сферу силовых структур приводит к повышенной символизации самого конфликта, проявляя ряд специфических особенностей. Что и случилось в деле Кирилла Серебренникова.

Первое. В общественной дискуссии репрессивные действия власти против деятелей искусств расцениваются как действия против либеральной фронды. Но Серебренников, строго говоря, оппозиционером не был. Он не выступал на Болотной, не клеймил режим, дружил с серьезными системными людьми и получал дотации от государства. Другое дело — финальная роль, которую играли его постановки. Они особым образом расшатывали «скрепы», делали относительными и подвижными замшелые блоки смысловых форм. Режиссер превращал серьезное в фарс и тем самым дискредитировал идеологию, обесценивал риторику. Поэтому, разумеется, на интуитивном уровне либеральная интеллигенция узнавала в нем совершенно своего — скептика и вольтерьянца. Он так же опасен для официальной системы ценностей, как был опасен Андрей Платонов для сталинской эпохи, когда подрыв реальности осуществляется через сам способ ее описания, хотя по форме все было совершенно лояльно: Платонов изображал красноармейцев, а Серебренников ставил классику. Однако после театральной постановки Гоголь-центра зритель мог выйти на улицу и какое-то время, озираясь, размышлять: что это вообще за чумное место, в котором я оказался.

Вторая особенность — синдром Моцарта. Гений и злодейство, говорил пушкинский Моцарт, несовместимы. Общественное сознание всегда будет на стороне творческой личности. Но, строго говоря, никакого конфликта между гениальностью и преступлением нет. А тем более теневыми финансовыми операциями. В какой ситуации находится творческая структура, которая оперирует бюджетными деньгами? С одной стороны, есть сложная и громоздкая процедура госзакупок. С другой — необходимость принимать оперативные решения, финансировать сотни мелочей: здесь реквизит, там подрядчики — одно, второе, третье. Все это в отдельности стоит копейки, но подо все нужны договора, обоснования, тендеры. Приходится срезать углы. В такой ситуации структуры ищут возможность получения быстрого доступа к кешу и минимизации всех формальных процедур, перехода на уровень гаражной экономики («я у себя мастерю, и не трогайте меня»). Инкриминируемые Серебренникову действия совершались в тот период, когда использование схем по обналичиванию через фирмы-однодневки было обычной практикой малого бизнеса (сейчас, кстати, ситуация заметно изменилась).

Финансовые процедуры «Гоголь-центра» вряд ли сильно отличалась от практик других творческих коллективов театра, кино или концертной деятельности. Другое дело, что деньги после этапа обналичивания уже полностью уходят из-под контроля, распоряжение ими — чистое волевое решение руководителя, вопрос его персональной честности. Насколько они идут в реальный процесс, проверить уже практически невозможно. В этом — слабое звено общественной позиции режиссера. Однако по данному кейсу остаются вопросы. Если практика была повсеместной, почему начали с «Гоголь-центра»? Хорошо, потому что речь идет о бюджетных деньгах, а здесь процедура проверок отличается от обычной — длится дольше и глубже. Но зачем самому Серебренникову — человеку далеко не бедному — обогащаться таким примитивным способом и на такие относительно небольшие суммы?

Поэтому — третье. Арест по делу о выводе нескольких миллионов рублей пока не удается раскрыть в публичном поле как этап борьбы с коррупцией — по крайней мере, для целевой группы наблюдателей. В опыте этой группы найдутся факты коррупции гораздо больших масштабов. По сравнению с ними данное дело выглядит как кража театральных номерков в сравнении с кражей миллиардов. Но зато громкий арест сразу приобретает символический характер, играет на дальнейшую девальвацию национального бренда, становится дополнительным аргументом для миграционных решений. Современное российское искусство не находится на этапе своего расцвета. Талантливые произведения редки, линейка мастеров первого ряда сокращается. От того, что Серебренников проведет какое-то время в заключении без участия в постановках, или от того, что он по выходе уедет за рубеж, атмосфера станет еще провинциальнее. При этом в общественном сознании появится еще один негативный мем. Он будет работать на уровне встроенного вируса, каждый раз влияя на интерпретацию событий, уже никак не связанных с театральной жизнью.

Четвертое — немота власти. По крайней мере требовалось объяснить, почему надо сажать человека, а не взять с него подписку о невыезде. Ведь предсказать такую волну было несложно. Но сказывается типичная ситуация: силовые органы крайне плохо коммуницируют с обществом. То ли от презрения к этому обществу, то ли от искреннего неумения раскрывать позиции, нечуткости к общественным резонансам. Либо отсутствие объяснений как раз и входит в сценарий, причем оснований для такого сценария может быть сразу несколько. В итоге негативная для власти волна набирает свою высоту и скорость, но нет никакого противодействия, никаких встречных движений. Да, несколько консервативных публицистов по мере сил пытаются противостоять этому валу, но масштаба их явно не хватает, чтобы справиться с репутационной проблемой.

Разумеется, творчество Серебренникова не носит массового характера и его судьба — фактор для элит и небольшой прослойки интеллектуальной среды крупных городов. Никаких электоральных последствий это иметь не будет. Речь, скорее, о настроениях в отдельном сегменте общества. Но безо всякого избыточного элитаризма надо признать, что эта среда — проводник больших денег, разработчик интеллектуальных продуктов и создатель объяснительных моделей действительности. Эта среда культивирует и несет в себе идею своей уникальности и ранимости — при общей обеспеченности материального уровня, что, скорее, является условием, а не препятствием для нервной чувствительности. Режиссеры типа Серебренникова для нее — условные коды распознавания своих; поэтому вчера в отношении этого слоя поступил явно негативный сигнал при большом дефиците позитивных.

Россия > СМИ, ИТ. Армия, полиция > forbes.ru, 23 августа 2017 > № 2314647 Алексей Фирсов


Россия > Экология > forbes.ru, 18 августа 2017 > № 2314755 Алексей Фирсов

«Зеленый» лидер: кто из российских бизнесменов мог бы встать на страже экологии

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

В России до сих пор нет ни одной крупной «зеленой» фигуры федерально уровня

В России проходит Год экологии — событие на практике довольно формальное, не оказавшее серьезного влияния на общественную повестку. Однако отсутствие заметного интереса к официальной линии не означает, что тема мертва. В ходе социологических замеров в различных регионах России мы видим заметный рост внимания населения к экологической ситуации, реальную готовность людей к личному участию в акциях, связанных с «зеленой» тематикой. Недавний опрос социологического центра «Платформа» в городах разных типов как в европейской части России, так и за Уралом, показал, что 70-80% граждан осознают проблему загрязнения территорий и выступают за усиление контроля в этой области, например за введение раздельного сбора мусора.

Характерны несколько недавних случаев (например, в Якутии и Челябинске), когда общественные активисты смогли остановить строительство новых предприятий, поскольку бизнес не сумел снять ощущения экологических рисков. Причем если в Челябинске экологическая карта была использована самими властями в борьбе с бизнес-экспансией из соседнего региона, то в Якутии инвестпроект «Ростеха» не встречал, естественно, сопротивления на уровне элит, но был отторгнут местным населением.

Можно было бы предположить, что пробуждение экологического состояния свойственно более зажиточным регионам, жители которых прошли этап первичного насыщения и теперь поднялись на новую ступень пирамиды Маслоу — стали думать об окружающем мире. Однако по факту это не так: жители ряда успешных субъектов Федерации, например Москвы, не отличаются фокусировкой на «зеленой» проблематике. Активность стимулирует не уровень дохода, а переплетение группы факторов, среди которых местные традиции, региональные особенности, наличие очевидных раздражающих обстоятельств, например крупных промзон (хотя по факту основным загрязнителем среды уже давно является автотранспорт). И, конечно, большую роль играет проблема лидерства — наличие фигур, способных обеспечить мобилизацию граждан вокруг экоповестки.

Последний фактор выглядит наибольшей проблемой. В стране не появилось явных «зеленых» лидеров федерального уровня. Речь в данном случае идет не о профессиональных экологических структурах типа Greenpeace, WWF или менее известных российских аналогах, но о формировании полноценных лидеров, способных вести активный диалог с элитами, апеллировать к общественному мнению, заявлять комплексную стратегию — то есть занять условно политическую позицию (что необязательно означает участия в электоральном процессе).

В прошлом было несколько очевидно конъюнктурных попыток создать политическое «зеленое» движение, например собранная банкиром Глебом Фетисовым партия «Альянс зеленых», которую возглавил Олег Митволь. Однако по факту ничего реально экологического в ней не было, Фетисов просто искал удобный нейминг для выхода в политическое пространство.

Сегодня «зеленое» движение распадается на региональные сегменты, в которых микс различных активностей: волонтерские, просветительские или научные формируются как протестные группы. Качество лидерства здесь крайне различается по уровню профессионализма, популистским подходам, вовлеченности в диалог с региональной властью и бизнесом. Есть замечательные активисты типа Асхата Каюмова, который возглавляет экологический центр «Дронт» в Нижнем Новгороде. Есть откровенные рейдеры, которые используют чувствительные экологические темы для давления на бизнес. Но в любом случае уровень активности ограничен у всех региональным потолком, притом что ряд вопросов имеет системный характер.

В общественном поле востребована фигура, которая придаст экологической теме сильное федеральное звучание, выступит модератором для участников процесса: структур власти, бизнеса, общественных центров. Эта фигура должна быть хорошо узнаваема в федеральных институтах (но не являться их составной частью), обладать современным экологическим мышлением, но без отпугивающего экстремизма, уметь работать внутри системы и при этом быть агентом ее изменения. Ниша очевидная, интересная, востребованная, дающая, кстати, хорошие возможности для игры на глобальном уровне (особенно в смычке с климатическими вопросами в рамках Парижских соглашений). Если искать аналоги в западной культуре, ее мог бы занять респектабельный представитель крупного бизнеса, одержимый социальной идеей, готовый вкладывать в нее энергию и консолидировать ресурсы. Но ниша эта зияюще свободна.

А кто мог бы ее теоретически занять? Переберем несколько возможностей в ряду бизнес-лидеров, как наиболее вероятной среде для рекрута такой фигуры. Первая гипотеза несколько неожиданна — Анатолий Чубайс. Как известно, Чубайс активно популяризирует тему чистой энергетики, с которой его связывает ряд проектов Роснано. Кроме того, он является явным лоббистом Парижских соглашений по климату, вступив уже по этому поводу в полемику с основным составом РСПП. У него может быть не только профессиональный, но и экзистенциальный мотив — возможно, что Чубайсу с его привычкой к историческому масштабу деятельности тесно внутри Роснано — компании, которая в качестве портфельного инвестора оперирует относительно небольшим объемом средств. При этом выход в политику в нынешнем статусе для него закрыт. А вот лидерство в экологических и климатических программах, с одной стороны, раскрывает перед ним более широкий общественный горизонт, с другой — оставляет внутри договоренностей с президентом: либо бизнес, либо политика. Новое направление может привести к постепенному апгрейду его публичного образа, замещая наследие 1990-х новым, репутационно бесспорным смыслом. Однако при этом у Чубайса есть ограничения: активное продавливание этой темы может вызвать напряжение с возможными партнерами из тяжелых и условно грязных индустрий. Кроме того, фигура Чубайса слишком обусловлена историческим контекстом, вносит целый ряд идеологических коннотаций и оценочных суждений. Это несколько мешает принципу нейтральности, важному для модерирования процесса.

Определенной альтернативой этому выбору является Олег Дерипаска — наиболее радикальный лоббист Парижских соглашений по климату. Но образ Дерипаски слабо вяжется с общественной деятельностью, автономной от его бизнес-интересов. Например, его активная забота в отношении климатических ограничений по углекислым выбросам связывалась экспертами с желанием создать трудности для китайской алюминиевой промышленности. Этой роли будет мешать и определенная изолированность Дерипаски в российском бизнес-пространстве, слабые коммуникационные линии и консервативность персональной системы ценностей.

Более аутентично такая роль соответствовала бы Герману Грефу, несмотря на его открытый скепсис в отношении чистой энергетики, выраженный на прошлом Гайдаровском форуме. Участие крупного и современного финансиста в «зеленом» процессе — один из наиболее оптимальных вариантов, соответствующий как мировой практике, так и потенциалу главы Сбербанка. Однако Греф с головой ушел в область цифровых технологий, IT-визионерства. Он может быть хорошим союзником, но не ключевым драйвером очередного направления; кроме того, новая миссия может привести к расфокусировке образа.

Впрочем, возможно и принципиально другое решение: роль «зеленого» лидера берет на себя фигура, чей бизнес внушает обществу наибольшие экологические риски, что, кстати, активно применяется на Западе. В России свои программы по «зеленому» волонтерству развивали «Росатом» или нефтехимический холдинг «Сибур». Хотя их активность не стала заметной на федеральном уровне, однако в регионах она имела успех. Риск заключается в том, что общество может воспринимать подобные экологические проекты скорее как желание выравнять репутационный баланс, чем как заявку на реальное лидерство в этой сфере. Кроме того, и глава «Сибура» Дмитрий Конов, и новый руководитель «Росатома» Алексей Лихачев, судя по всему, лишены общественных амбиций, а в обезличенной форме эффективность процесса резко снизится.

Дальнейший перебор фигур в российском бизнесе также не дает безусловных вариантов. Нет их и в политическом пространстве. «Зеленая» тема долгое время считалась бесперспективной среди политиков, уверенных, что основные электоральные симпатии приобретаются в плоскости социальной риторики. Если смотреть в целом по стране, наверное, так и есть — федеральный опрос в «размазанной» форме покажет вторичность экологии по сравнению с проблемами низких зарплат, роста цен или медицины. Однако средняя температура не исключает перегревов в отдельных локальных точках, которые могут становиться звеньями масштабного процесса. Делать из электоральности единственный стимул — плоская и малоперспективная история, особенно в России. Особенность «зеленой» политики в том, что она может формировать общественную повестку вне избирательных технологий, апеллируя практически к вечным ценностям и работая со всеми центрами сил.

Допустим, идеальных фигур и условий для старта в этом направлении сегодня нет. Но ценность лидера как раз в том, что он совершает прорыв в совершенно неидеальных обстоятельствах, которые отпугивают остальных. Проблема в том, что до сих пор «зеленую карту» разыгрывали, но не делали ее своей реальной миссией, ставкой на уровне экзистенциального выбора. Надо ждать, кто почувствует вкус к этому вызову.

Россия > Экология > forbes.ru, 18 августа 2017 > № 2314755 Алексей Фирсов


Россия > СМИ, ИТ. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 7 августа 2017 > № 2267882 Алексей Фирсов

Самоирония и интерактив как способы разрядить обстановку и помириться с клиентом

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Реагировать на проблемы и критику компании могут по-разному. В методе отработки негатива банком «Открытие» видно стремление понять клиентов, а не только отстоять свой корпоративный интерес

Во время работ по благоустройству Москвы экскаватор перебил кабель, который обеспечивал работу датацентра банка «Открытия», застопорив снятие наличных и другие операции в банкоматах. Казалось бы, вполне рабочая ситуация была использована банком в жанре творческого диалога со своими клиентами: им была предложен не только 5-ти процентный кешбэк при посещении ресторанов и кинотеатров, но и конкурс фотожаб по поводу происшествия. Приз традиционный — iPhone.

Несколько ранее такой же прием применил Алишер Усманов, желая разрядить ситуацию вокруг своих видеообращений к Алексею Навальному, в обсуждении которых доминировали черты иронии и критики. Усманов попробовал перевести дискуссию в область «веселых картинок», с аналогичным призом за лучший мем на самого себя, обращая тем самым иронию в самоиронию и приподнимаясь над ситуацией. Поэтому прием «Открытия» выглядит отчасти вторичным, но зато он уже подчеркивает тенденцию.

Реагировать на проблемы и критику компании могут по-разному. В целом здесь есть три подхода. Первый — не замечать проблему и на всю критику реагировать с холодным отрешением. В российской действительности этой стратагемы, к примеру, придерживается авиакомпания «Победа». Возможно, ее маркетологи приняли голливудовский взгляд на негатив, выраженный формулой: «Неважно, что говорят, лишь бы правильно произносили фамилию». При том, что маркетинговая политика «Победы» не отличается принципиально от политики других лоукостеров, коммуникационные сбои приводят к очень серьезной девальвации имиджа. Недавнее извинение авиакомпании перед пресс-секретарем патриарха Кирилла Александром Волковым, чья семья не смогла сесть на рейс даже при наличии билетов, выглядело в общественном поле как уступка влиятельному институту церкви, но не как осознанное признание ошибки. «Победа» — образец корпоративного аутизма в нашей практике.

Образцом второго подхода являются мобильные операторы. В случае серьезных сбоев, как это было недавно с «Мегафоном», следуют формальные, не самые оперативные извинения и признание проблемы. При этом стерильные, выверенные фразы слабо интересуют людей, у которых из-за отсутствия связи срываются деловые переговоры, любовные свидания, встречи в аэропортах, вызовы врачей и масса других важных моментов. Иными словами, бизнес выполняет здесь ритуальный танец, который по сложившимся правилам надо исполнить в таких случаях. Это уже шаг вперед, поскольку такой танец нельзя исполнять постоянно, он предполагает работу над ошибками.

В случае с Усмановым или банком «Открытие» появляется третья идея — попытка разрядить негативную ситуацию форматом интерактива. Его подтекст можно выразить, например, так: «Ну да, все мы ходим под Богом. История неприятная, кто бы спорил. Но разве не забавно при этом, что в перерытой и вскрытой Москве, в азарте тотальной реновации, уже начинают рвать кабель. Так скоро Собянин лишит коммуникаций Генштаб; давайте вместе посмеемся над этим». Такой подход кажется немного наивным, но в нем есть уже зачатки эмпатии — нормального человеческого сопереживания, стремления понять другого, а не только отстоять свой корпоративный интерес. Вернее, реализовать этот интерес более тонким образом, через фазу игры со своим клиентом.

Слабая субъектность в общении с внешней средой и слабая персонализация российского бизнеса — две стороны одной медали. В публичном пространстве мало компаний, которые обладают собственным лицом, стилем, характером, и как следствие — навыком персональной коммуникации. Но аудитория перестает слышать формализованный, стандартный язык корпоративных сообщений. Реальное значение большинства заявлений, исходящих от бизнеса, не в том, чтобы они были прочтены и усвоены, а в выполнении самой процедуры публичного произнесения. Мы, как социологи, редко наблюдаем ситуации, когда компания всерьез стремится оценить, насколько вообще усваивается валовый продукт ее публичной речи, выраженный в бесконечных буклетах, презентациях, корпоративных СМИ, пресс-релизах и комментариях, постах в корпоративных блогах и прочих инструментах. По сути это такой феномен «автоматического письма когда голова уже слабо контролирует движение руки, и текст развивается по своей внутренней, одному ему ведомой логике.

Разумеется, речь не о том, что интерактивные конкурсы как-то всерьез корректируют эту ситуацию. Но в них проявляется легкий симптом смены курса, а именно, простое понимание того, что если ты хочешь быть услышанным, надо как минимум убедиться, что собеседнику интересно все это слышать, интересен сам формат коммуникации и есть минимально достаточная вовлеченность сторон. Иначе синдром корпоративного аутизма будет только усугубляться.

Россия > СМИ, ИТ. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 7 августа 2017 > № 2267882 Алексей Фирсов


Россия. ЮФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 21 июля 2017 > № 2252072 Алексей Фирсов

Судья и психоанализ. Портрет уходящей недели

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Почему людей больше раздражает не Сечин со своей яхтой, а свадьба в семье местного чиновника

Ключевая проблема, которая лежит в основании нынешней модели общества, — это колоссальные социальные диспропорции, нарушение интуитивно понимаемого принципа социальной справедливости. Даже такой популярный сюжет как коррупция приобретает свою значимость именно как причина этих диспропорций; сама по себе коррупция мало кого бы трогала в России ввиду своей тотальности. Но она становится способом для объяснений парадоксов окружающей жизни.

Сюжеты, подобные свадьбе дочери судьи Елены Хахалевой, плохи тем, что они активируют скрытые социальные обиды, дают им символическое выражение, как во фрейдизме сон служит символом скрытых в человеке комплексов. Но, в отличие от психоанализа, никакой внятной терапии государственная идеология сегодня предложить не может, предпочитая просто вытеснять проблему. Ведет это, как известно, к острым неврозам.

Конечно, можно успокаивать себя тем, что техника блокировки социальных неврозов становится все более изощренной: мощные психотропные вещества, хорошо обученные санитары, дозированная картина мира не позволят пациентам буйствовать в палате. Но здесь, возможно, купируются только старые, классические риски. Одновременно со средствами контроля прогресс производит и способы их обойти или использовать в деструктивных целях.

Политолог Глеб Кузнецов описывает нам явление «краснодарской свадьбы» через призму распространенного в регионах социального цинизма:

«Так называемый простой человек в любом субъекте федерации постоянно сталкивается с условной Хахалевой: местечковыми олигархами — судебными, административными, из бизнеса или политики. Показная роскошь региональных элит вызывает огромный отклик и большое возмущение — это истории из обычной жизни. Наши элиты не понимают, в каком мире они живут, они, в отличие от Запада, не научились жить изолированно. Семейные кланы, сочетающие экономические возможности, присутствие в политике и в судебной власти, — обычное дело в западном мире, но там люди научились жить своей жизнью, не выставляя ее напоказ. Наша элита не ощущает, что не надо показывать себя обществу, что надо контролировать показное потребление. Раздражает людей не условный Сечин со своей супругой и яхтой, а местный чиновник, с которым в своей жизни взаимодействует каждый человек. Сечин — это сказка, а Хахалева — соцреализм».

Особенность подобных резонансов состоит в том, что они, создавая информационную волну, достигают гораздо реального результата по дискредитации сложившегося порядка вещей, чем осознанные усилия оппозиции. Тусклые дебаты Алексея Навального и Игоря Стрелкова вызвали в целом скепсис и снисходительное пожимание плечами. Судья Елена Хахалева, вернее, волна ее имени, сделали гораздо больше для поддержки общественного разочарования в элитах.

Хотя на это дело можно смотреть ровнее и спокойней, как это делает Александра Архипова, культуролог из РАНХиГС:

«Сейчас свадьба — это обряд перехода, в котором человек резко меняет свой социальный статус. Кроме того — это завязывание отношений одной группы людей с другой. Это значимый повод показать, что с группой выгодно иметь дело: есть смысл заключать контракты, торговать, вступать в военные союзы. Поэтому должны быть продемонстрированы все богатства. Свадьба — яркий пример феномена «демонстративного потребления». На нее тратится заведомо больше денег, чем группа имеет. Краснодарская история на самом деле следуют традициям российских свадеб — это тип купеческого демонстративного поведения, что очень распространено на юге России.

Хорошая свадьба «по понятиям» никогда не будет играться соизмеримо с доходами родителей жениха и невесты; я знаю ситуацию, когда люди занимали денег на свадьбу, а потом всю жизнь отдавали. Проблема в том, что традиция демонстративных праздников умирает. Современная свадьба в городских кругах столицы — это сдержанное мероприятие ровно по доходам. Поэтому любая богатая свадьба воспринимается как демонстративное поведение не для своих: посмотрите, какие мы богатые, какие вы бедные. И это вызывает сильную социальную вражду».

Россия. ЮФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 21 июля 2017 > № 2252072 Алексей Фирсов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 4 июля 2017 > № 2231551 Алексей Фирсов

Не хватило ресурса: почему гендиректор «Почты России» не вписался в поворот

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Бизнес без GR-функции, особенно в России, — нонсенс. В первую очередь это справедливо в отношении активов, которые обладают символическим капиталом, то есть не просто зарабатывают деньги, но формируют структуру социальных связей

Когда замена руководителя «Почты России» стала реальностью, ее теперь уже бывший гендиректор Дмитрий Страшнов дал интервью РБК, в котором изложил причины своего кадрового поражения. По его мнению, на отставку решающее значение оказало отсутствие сильной политической поддержки. «Не удалось встретиться с Путиным», «Не получилось принять решение о приватизации», «Не был принят закон о почтовой связи» и в конечном счете «Не хватало политического спонсорства» — на эти причины жаловался Страшнов.

Таким образом, публике была предложена следующая версия: Страшнов — очень эффективный менеджер, но слабый джиарщик. Ведь в балансе успеха крупных компаний работа с государственными органами дает не менее 50%. Собственно, организовывать думские слушания, лоббировать поддержку первых лиц государства, обеспечивать политический ресурс поддержки — это такая же профессиональная задача, как и операционное управление самим активом. В отличие от массы сервисов GR — это не та функция, которая может быть просто делегирована профильному подразделению, это — ключевая компетенция первого лица.

Бизнес без GR-функции, особенно в России, — нонсенс. В первую очередь это справедливо в отношении активов, которые обладают символическим капиталом, то есть не просто зарабатывают деньги, но формируют структуру социальных связей. А «Почта России», пронизывая своей инфраструктурой всю страну и формируя огромный народный трафик, относится к таким компаниям. Это не просто бизнес — это функция, которая обеспечивает единство территорий и является составляющей национального бренда, как и РЖД, «Аэрофлот», Сбербанк. Вторая сторона этой масштабной роли состоит в том, что почта — это огромный объем недвижимости под контролем местных начальников, которые слабо контролируются из Москвы.

В своей ролевой функции Страшнов выступил в качестве технократа: он решал задачу быстрой модернизации актива, но не особо брал в расчет весь этот символизм. Бизнес как бизнес, с тяжелой и инертной средой, слабо поддающейся реформированию, — на эти свойства корпоративной культуры любит обращать внимание прогрессивный менеджмент. В этом, кстати, в значительной роли скрыта природа бонусного скандала Страшнова: он исходит из чисто менеджерской логики, по которой совершенно неважно, сколько получает в среднем работник почтового отделения и какая дистанция в доходах возникает между обычным работником и руководителем компании. Потому что руководитель здесь не почтальон, а «прогрессор». Он совсем в другой плоскости деятельности — не мимикрирует под среду, а меняет структуру всего актива, проводит его радикальную перезагрузку.

Это мотивирует, помимо прочего, не идентифицировать себя с текущим положением бизнеса, смотреть на него как на сырье, материал, из которого надо сделать что-то совершенно новое, например аналог китайского ретейлера Alibaba. Ну или как минимум грефовский Сбербанк. В такой оптике совершенно теряются из вида тысячи людей, работающих за небольшую зарплату в деревнях и райцентрах, в допотопных почтовых офисах, от которых московское руководство требует выполнять все эти HR-мантры про вовлеченность, корпоративную верность, общие ценности и до которых доходят слухи о фантастическом, по их меркам, бонусе руководителя.

С точки зрения силовиков, выдвинувших свои претензии Страшнову, статус руководителя «Почты России» мог выглядеть совсем иначе: ему была доверена символическая ценность, и его задача — стать интегрированной частью этой структуры, быть почтальоном всех почтальонов. В такой логике руководитель должен был брать на себя все сложности и тяготы положения и уж точно не получать бонусы на уровне директора успешной коммерческой структуры, но при этом за счет государственных дотаций.

Страшнов совершенно справедливо говорит, что для переформатирования актива ему нужен был мощный политический ресурс, который закрывал бы все эти вопросы и освобождал бы поле для управленческого азарта. Ему не на кого было опереться в этой игре. Опрошенные эксперты по GR из Российской ассоциации по связям с общественностью связывают политический ресурс Страшнова с именами Аркадия Дворковича и косвенно — Дмитрия Медведева.

В нынешней ситуации слабеющего правительства возможностей Дворковича и министра связи Николая Никифорова было недостаточно, чтобы обеспечить реформатору серьезное политическое прикрытие и тем более — прямой контакт с Владимиром Путиным. Должен был найтись человек из ближнего круга президента, который напрямую мог бы интерпретировать главе государства действия реформатора. А вот прицепиться к такой фигуре, что стало бы стратегическим решением проблемы, Страшнов не сумел, да и вряд ли собирался. Скорее, он смотрел на эту ситуацию по-технократически высокомерно: «Чего вы от меня хотите, я делаю свою работу, это вы во мне заинтересованы».

Вполне возможно, еще одним инструментом решения проблемы стала бы практика постоянных улучшений социальной среды за счет ресурса «Почты России». Это дало бы козырь, который можно предъявлять как ресурс электорального влияния. Иными словами, использовать тот трафик населения, который формирует компания, для более качественной организации социального пространства, «включить» ту же стратегию управления социальным пространством, которую демонстрируют Сбербанк, крупные торговые сети или РЖД. Тогда бы «Почта России» стала уже фактором внутренней политики.

Но такая задача потребовала бы от Страшнова еще большего — включенности в политический контекст, осознанного повышения собственного веса в линейке бизнес-лидеров. В развилке — прицепиться к локомотиву или, что гораздо сложнее, самому попытаться стать им — Страшнов не выбрал ни одного варианта, поэтому просто оказался отставленным менеджером с репутацией человека, у которого большие бонусы на фоне мизерных зарплат его подчиненных.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 4 июля 2017 > № 2231551 Алексей Фирсов


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 30 июня 2017 > № 2227157 Алексей Фирсов

Портрет недели: «Телеграм», «Роснефть» и мусорные свалки

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Самые обсуждаемые события последней недели июня — в специальном обзоре Forbes

Информационный контур уходящей недели формировали различные приключения российского бизнеса, каждое из которых претендует на отражение серьезных трендов российской общественной жизни.

По уровню резонанса в российских СМИ лидирует битва Павла Дурова и главы «Роскомнадзора» Александра Жарова за «Телеграм». Формально всем участникам этой истории удалось сохранить лицо, однако среди наблюдателей больше распространена версия о моральной победе Дурова. Дело выглядит так, что при достаточных волевых усилиях, желании играть на чувстве личной безопасности можно удержать позиции даже при сильном административном давлении.

Интересно смоделировать ситуацию, при которой бы год назад тройка больших операторов тоже собралась в один пул и заявила, что «антиконституционной пакет Яровой мы выполнять не будем», как это сделал сегодня основатель «Телеграма». Такая картина кажется фантастической, хотя еще лет 15 назад она была вполне реальной: сегодня российский бизнес напрочь утерял навык какой-либо консолидации в случае системных угроз.

Для внешних наблюдателей, впрочем, кейс Дурова так и остался загадкой: «Что это вообще было?» Если речь идет, как считают некоторые, об инициативе лично Жарова, решившего утвердить свои позиции, то непонятным выглядит запуск целой машины давления — с подключением центральных ТВ-каналов, ФСБ и пр. Кажется, что одного ресурса «Роскомнадзора» недостаточно, чтобы привести в действие этот механизм. Если это было решение верхнего уровня, в котором сам Жаров оказался инструментом реализации, то можно было бы ожидать более жесткого и последовательного импульса. Похоже, что консолидированной позиции в отношении «Телеграма» не было и в самих институтах власти, возможно, ввиду собственной вовлеченности ее представителей в этот ресурс.

Леонид Давыдов, политолог, автор популярного Telegram-канала «Давыдов. Индекс», замечает: «Значение Telegram относительное. Это то, что человек читает, как лично к нему обращенное послание. Это окрашивает информацию некоей сакральностью. Безусловно, чиновники читают политические каналы сами, в обзорах или их советники и помощники читают. Влияние таких каналов опосредованное, но становящееся все больше».

Как это часто бывает, скандал вокруг «Телеграма» способствовал активной раскрутке ресурса. Притом что по уровню популярности среди российских пользователей «телега» (сленговое название) находится только на четвертом месте, она стала очевидным лидером по скачиванию за последние дни. Такой успех родил даже ироничные подозрения, что весь сценарий конфликта был изначально спроектирован Дуровым в качестве громкой промоакции своего продукта.

«Ведь в итоге все пошло исключительно на пользу Telegram, и он побил все рекорды скачивания в России. Зачем привлекались федеральные СМИ, руководство РКН и даже ФСБ — совершенно непонятно и за гранью реальности. Возможно, кто-то близкий к Кремлю просто хочет купить Telegram или уже имеет в нем долю. Вот и повышал капитализацию», — строит догадки директор Института политической социологии Вячеслав Смирнов.

Менее удачно ситуация складывалась для владельца АФК «Система» Владимира Евтушенкова, который находится в титаническом противоборстве с Игорем Сечиным. В канун суда по иску «Роснефти» к «Системе» в качестве обеспечительной меры был арестован ряд активов Евтушенкова, включая крупный пакет МТС. Тональность трансляции темы в СМИ для АФК «Система» негативна, для «Роснефти» — скорее позитивна, поскольку фиксирует силовой перевес компании, относительно Кремля – нейтральна. Однако для общего понятия «инвестиционный климат» тема, безусловно рискованная, так как влияние административного ресурса здесь является, по мнению ряда опрошенных экспертов, определяющим фактором.

«Конфликт «Роснефти» и «Системы» совершенно рационален, но, чтобы его понять, надо реконструировать образ мыслей главы «Роснефти» Игоря Сечина и его логику. Я не вижу здесь никакой конспирологии. Дело в принципе ведения бизнеса «Роснефти», — говорит в нашем обзоре руководитель Фонда энергетической безопасности. — «Роснефть» не может отказаться от своих целей, иначе начнут думать, что что-то произошло, что компания дала слабину».

Одни скандалы разгораются, другие идут на убыль. Теряет свой информационный эффект история с балашихинской свалкой — мусорным Эверестом Подмосковья. Между тем здесь также можно сделать долгоиграющий вывод. На фоне экологической катастрофы сжигание отходов не выглядит критической проблемой и даже, более того, кажется социальным благом. Бенефициаром здесь становится в первую очередь «Ростех» с его проектом строительства четырех мусоросжигающих заводов в Московской области и одного в Татарстане. Кстати, миноритарным дольщиком проекта намерено стать «Роснано», так что Анатолий Чубайс при желании также мог бы оседлать этот ресурс. А экологические активисты оказались в сложном положении: при возможных протестах против таких проектов им сразу же предъявят козырь: ужас Балашихи и позицию Путина по данному вопросу.

В своем обзоре мы также ввели так называемый «индекс Путина» — отношение упоминаний имен основных ньюсмейкеров недели в СМИ по отношению к упоминанию имени президента России. Для Павла Дурова этот индекс составил 14,2%, для Игоря Сечина — 6,6%, для Владимира Евтушенкова — 1,5%.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 30 июня 2017 > № 2227157 Алексей Фирсов


Россия > Нефть, газ, уголь. Финансы, банки > forbes.ru, 22 июня 2017 > № 2218459 Алексей Фирсов

Не по понятиям: эксперты исследовали конфликт «Роснефти» и АФК «Система»

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Компанию «Роснефть» часто описывали в терминах военного лагеря, каждый сотрудник которого — солдат, скованный жесткой дисциплиной и иерархией. Игорь Сечин, который, по слухам, начинает рабочий день в 5 утра, держит весь этот механизм на полном ручном контроле

Корпоративные конфликты, как, впрочем, и любая ссора, лучше всего отражают характер участников и общее состояние среды. В этих спорах стороны демонстрируют свои бойцовские качества и ресурсный потенциал, и, что более важно, через конфликт мы можем оценивать качество институтов, которые должны регулировать правила игры. Поэтому наша исследовательская команда регулярно изучает кейсы, связанные как с общественными противоречиями, так и с бизнес-войнами.

Для того чтобы понять, как экспертное сообщество оценивает природу и перспективы конфликта, связанного с иском «Роснефти» к АФК «Система» на сумму 170 млрд рублей, якобы выведенных из НК «Башнефть» в предыдущие годы, мы опросили около 30 экспертов — чиновников, экономистов, юристов, политологов, редакторов изданий. Никто из них не был стороной конфликта и поэтому мог претендовать на беспристрастную позицию. И вот какую картину мы наблюдаем в целом.

Первое, что бросалось в глаза, — это сложность самого интервьюирования. Значительная часть респондентов чувствовала серьезное внутреннее напряжение, когда их просили высказаться по поводу «Роснефти», даже на условиях анонимности. Складывалось ощущение, что «Роснефть» приобрела имидж совершенно замкнутого пространства, обнесенного оголенным эклектическим проводом, который лучше не трогать. Получалось так, что в большинстве своем ответы респондентов характеризовали не бизнес-структуру, а закрытый силовой центр.

Компанию «Роснефть» часто описывали в терминологиях военного лагеря, каждый сотрудник которого — солдат, скованный жесткой дисциплиной и иерархией. Игорь Сечин, который, по слухам, начинает свой рабочий день в 5 утра, держит весь этот механизм на полном ручном контроле.

Основное количество опрошенных оценивало конфликт с «Системой» с понятийной позиции: присутствие юридических аргументов в этом конфликте респонденты подвергали сомнению.

У «Системы» был актив, которым прежний собственник управлял из своих представлений об эффективности: что-то реорганизовывал, продавал, заключал контракты. В общем, эти действия и гарантированы правом собственности; результат его управления закладывался в стоимость актива при покупке его «Роснефтью». Но, по логике экспертов, Игорь Сечин исходит не столько из правовой стороны дела, сколько из понятийных моментов: нефть изначально считалась его сферой влияния, «Система» не должна была входить в эту область. «Он покупает не компанию, а ситуацию и пытается из этой ситуации выжать все, что возможно, постоянно поднимая ставки», — говорит эксперт из области корпоративного права. Этим, кстати, объясняется и странная симметрия: размер претензий близок к сумме дивидендов, полученных «Системой» за период управления «Башнефтью».

Впрочем, как уверял нас ряд источников, для Владимира Путина действия «Роснефти» стали неожиданностью. Специалисты по внутриэлитным конфликтам отмечали, что у главы государства не осталось персональных претензий к Владимиру Евтушенкову. В качестве подтверждений они указывают на участие Евтушенкова в совместных с президентом мероприятиях. В околокремлевских кругах распространен апокриф, по которому Владимир Путин попросил Игоря Сечина найти мягкий выход из ситуации; якобы, именно с этой просьбой была связана реплика главы «Роснефти» на Петербургском форуме — «все возможно». В любом случае эксперты отмечают, что «Роснефть» превратилась в слишком мощный и самостоятельный центр силы, который несет риски для баланса внутри политической системы.

«Не уверен, что Путину нужен такой ресурсный перевес в сторону одного человека из своей команды», — говорит известный политолог.

Влияет ли данный конфликт на инвестиционный климат страны в целом? Как известно, точки зрения на этот вопрос разные. На этой неделе независимые члены совета директоров «Системы» направили Владимиру Путину письмо, в котором утверждали, что создается угроза для снижения инвестиционной привлекательности национального рынка. Кремль ответил словами Дмитрия Пескова, который заявил, что не ощущает подобной угрозы. Наши респонденты разделились на три части. Одна из них, в относительно небольшом числе, утверждает, что история будет локализовала в пространстве отношений между двумя субъектами и не затронет среду в целом. Как частный случай этой гипотезы, опрошенные представители государства утверждают: все, что касается «Роснефти», надо рассматривать отдельно от остальной экономики. «Это особый случай, давайте выносить его за скобки», — говорит сотрудник одного из профильных министерств.

Две другие группы формально различаются, но, по сути, сходны. «Конфликт никак не повлияет на рынок, так как инвестиционный климат находится на предельно низком уровне», — говорят оптимисты. По их мнению, в Россию приходит только исключительный экзотический тип инвесторов, например катарских, для которых единственный индикатор — цена на нефть. На все остальное они уже не обращают внимания. Однако пессимисты настаивают, что создан плохой прецедент. «Мы обязательно будем учитывать этот фактор при приватизационных сделках», — говорит опрошенный инвестбанкир. По его словам, нет уже желания разбираться, что сейчас по понятиям, а что нет: «Можно вступить в игру и уже по ходу игры видеть, как судья меняет в ней правила».

Оценка перспектив конфликта в экспертной среде также разнится. Оценивается она не с позиций юридического состязания, а в контексте внутриэлитных договоренностей и решений, которые сформируются в Кремле. «Конфликт может оказаться очень долгим; вполне возможно, что стороны придут к мировому соглашению, по которому Сечин все же получит что-то из нефтесервисных активов «Системы», которые находятся за контуром «Башнефти», — говорит отраслевой эксперт. Но делать точные прогнозы, по его словам, не возьмется никто: это не тот случай, когда можно судить по открытым данным».

Оценка данного кейса позволила описать публичный образ «Роснефти» на инвестиционном рынке. Компания воспринимается через логику постоянной, неудержимой экспансии, в которой цена вопроса уже не имеет принципиального значения. «Роснефть» поглощает каждый раз новый актив, часто более эффективный по качеству менеджмента (ТНК-ВР, «Башнефть»), поднимает за счет него свои показатели и движется к новому расширению. Когда мы составили карту корпоративных конфликтов в нефтяной сфере за последние 10 лет, то увидели, что с «Роснефтью» связана большая часть сюжетов. Нужна ли такая концентрация ресурсов с экономической точки зрения? Единого ответа также нет.

«Мы видим, что целый ряд проектов «Роснефти» — Арктика, покупка НПЗ в Индии, Венесуэла — не содержит под собой явной экономической эффективности, — говорит нефтяной эксперт. «Конечно, можно смотреть на компанию как на инструмент геополитики. Игорь Сечин хочет сделать из «Роснефти» второй «Газпром», отсюда и его конфликт с «Транснефтью» за контроль над трубой, в котором победа пока осталась за Николаем Токаревым. Значительную роль играет персональная конкуренция Игоря Сечина с Алексеем Миллером перед лицом президента», — поясняет ведущий политолог.

Эксперты в значительной степени сходятся во мнении, что выбор стратегии «Роснефти» — частный случай выбора стратегии самого государства. Либо оно будет развивать мобилизационную модель, которая требует предельной концентрации ресурсов и ручного управления, либо приоритет будет отдан институциональному развитию. Нефтяная сфера, как основной ресурс страны, будет служить наиболее точным индикатором этого выбора.

Россия > Нефть, газ, уголь. Финансы, банки > forbes.ru, 22 июня 2017 > № 2218459 Алексей Фирсов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 13 июня 2017 > № 2207789 Алексей Фирсов

День расходящихся тропок: как праздник переиграл протест

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Сам по себе протест еще не есть оппозиция. Протест — это лишь активное несогласие, выброс негативной энергии с непредсказуемым исходом, улица

В истории 12 июня все стороны играли на грани фола, и каждый шаг содержал ряд развилок. Алексей Навальный проиграл партию. Этот случай, действительно, представляет неплохой кейс для тактического разбора, хотя он ничего не меняет в стратегической позиции игроков.

Решение Навального двинуть свою аудиторию с проспекта Сахарова на Тверскую имело эстетическую аргументацию, но содержало фатальную ошибку — избыточную уверенность в управлении открытыми (неконтролируемыми) ситуациями. Аргументы «за» могли быть примерно таковы: федеральный праздник, гулянье на центральной улице страны — и во все это вклиниваются автозаки, ОМОН, задержания. С учетом того, что в праздничном пространстве Тверской скрещиваются локально-городская и федеральная повестки, эффект мог оказаться нелинейным. Навальный — человек новых медиа, он понимал, что сражаться надо не за клочок земли, а за поле дальнейших интерпретаций и за картинку.

Однако стилистка такого решения выглядела как нервически-спонтанная реакция, срыв. Построить надежные сценарии в такой ситуации невозможно. К каким последствиям могло привести масштабное вклинивание протестантов в толпы гуляющих и расслабленных горожан, как разворачивались бы события при дальнейшей эскалации? И насколько продуктивной в целом была логика: «сначала намечались торжества, потом — аресты, а потом решили совместить»?

Сочувствующая протесту аудитория оказалась дезориентирована. Куда идти? На Сахарова, на Тверскую, вначале на Сахарова, а потом уже на Тверскую или вообще не рисковать? Четкого сценарного плана предложено не было. Идея митинга совершенно потерялась за деталями его организации: ряд участников даже не мог сказать, против чего конкретно проходит акция. Группы, которые все же собрались на Сахарова, оказались без единой повестки: одни выступали против коррупции, другие — против реновации, третьи — просто за Навального. Отсутствие положительной и обновленной идеи сузило базу акции до наиболее последовательных сторонников, а организационные сбои отсекли еще часть. В итоге ощущение массовости было полностью потеряно.

Те, кто попадал на Тверскую вне протестного ядра, сразу подхватывались и абсорбировались расслабленной атмосферой праздника. Сценаристы гуляний традиционно использовали ресурс исторической реконструкции при довольно артистичном исполнении. Звучали военные напевы, бойцы раздавали кашу с тушенкой по 200 рублей порция, девушки в форме стучали по клавишам морзянку, а некие обыватели, одетые в стиле сталинского быта, пили самогон и резались в карты. Даже допетровские стрельцы с мушкетами пошли в дело. Мешки с песком, перегородившие Тверскую, и обилие военной формы, возможно, неплохо легли бы в видеоряд протеста, однако добраться до них у активистов уже не хватило энергии. На отдельных участках возникали характерные перепалки. «Вы мешаете нам протестовать», — говорили одни. «А вы мешаете нам праздновать», — отвечали другие.

То обстоятельство, что Алексей Навальный мог стать единственным центром сборки протестующих, если бы не предварительный арест, подчеркивает зависимость всей структуры от судьбы одного человека. На него, разумеется, играет уникальность положения: после разрушения политического пространства в стране он практически монополизировал протест. Но в структуре Навального практически не видно второго звена. Фокусировка всего общественного внимания только на лидере может быть симпатична ему самому, но делает всю систему неустойчивой. В ситуации, когда любая критика в адрес Навального расценивается как игра на стороне власти, лидер начинает превращаться в вождя.

Конечно, действия московской мэрии (если это было на самом деле), лишившей Навального акустики для разрешенного мероприятия, похожи на иезуитство сельского уровня. Не зная, как работать с протестом, решили просто выключить звук. Но, с другой стороны, можно отметить вот что: многие революции прошлого происходили без средств акустики. У Мирабо и Дантона в Париже, у Ленина на броневике в Петрограде никаких усилителей не было. Да, от штаба Навального требовалась креативность, чтобы выйти из ситуации: переиграть внутри легальной ситуации. Но в итоге стал доминировать образ священника Гапона. В протестном движении исчез драйв, чувство потока. Невеселые люди шли от Сахарова к центру Москвы, словно их лидер потребовал жертвы. А жертвой в этот теплый летний вечер быть не хотелось.

Резюме таково. Сам по себе протест еще не есть оппозиция. Протест — это лишь активное несогласие, выброс негативной энергии с непредсказуемым исходом, улица. Алексей Навальный управляет протестом, но не оппозицией. Оппозиция — построение системы ценностей, стратегий, программ, вовлечение масс не только на спонтанно-эмоциональном уровне, но на уровне рационального выбора. Оппозиции в стране нет. Возможно, такая ситуация удобна власти. Но место оппозиции будет в этом случае заменять бунт, с которым невозможно спорить, вести диалог и находить компромиссы.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 13 июня 2017 > № 2207789 Алексей Фирсов


Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 мая 2017 > № 2191787 Алексей Фирсов

Идеология потребителя: как торговля влияет на политическую стабильность

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Консюмеристская модель общества выгодна политической системе, потому что создает понятные инструменты управления социальной средой. Что делать оппозиции в симбиозе потребления и власти?

Резонансная идея запретить крупным торговым сетям работу в выходные дни натолкнулась на ожидаемое неприятие населения. Замер ВЦИОМ, сделанный для экспертного центра «Платформа» по программе изучения потребительских стереотипов граждан, так описывает отношение к этой инициативе: 15 % опрошенных ее поддерживают, 82 % настроены негативно. При этом 68 % респондентов указывают, что такая инициатива создаст личные неудобства, а 39 % прогнозируют рост цен в небольших магазинах за счет снижения конкуренции.

Напомним, что обоснований у подобного запрета было несколько. Одно из них сформулировал сенатор Лисовский, и по своему существу оно апеллировало к поддержке малого бизнеса и сельхозрынков; по мысли сенатора, они получили бы в этом случае конкурентные преференции. Второй аргумент, выдвинутый митрополитом Илларионом, больше касался духовных аспектов: людям по воскресеньям пристойней молиться и заниматься внутренним развитием, чем торговать или совершать покупки.

Оба этих подхода не учитывают, что за последние десятилетия продуктовый шопинг перестал быть простым этапом в пищевой цепочке населения. Как и торговля не является примитивным посредником между заводом и холодильником. Сформирована «вселенная» потребления, внутри которой люди не просто утоляют голод и не только расширяют линейку вкусовых ощущений. Для них это момент реального выбора, мучительных сомнений и обретения себя; выбор между двумя видами соусов заставляет их рефлексировать не меньше, чем на избирательном участке, — в этом выборе консьюмерист обретает свободу. Он, возможно, потому так легко и отдает право выбора в политике, что ему есть куда этот выбор сублимировать.

Шопинг — это инструмент обретения индивидуальности и социальной маркировки. Как философски заметил мне во время экспертного опроса топ-менеджер крупной ретейловой структуры, «в природе нет двух одинаковых чеков и, тем более, нет одинаково заполненных холодильников». Если супермаркет для потребителя — это большая вселенная, то персональный холодильник — ее отражение в микрокосмосе. Складывая в корзину банки и упаковки, гражданин формирует свой характер, свой стиль и свой химический состав. Члены партии ЗОЖ гордо (пусть и волевым усилием) обходят стороной кондитерские отделы. Ценители грубых, но сильных удовольствий формируют архитектуру из пачек пельменей. Гурманы и эстеты хмуро оглядывают прилавки с российскими сырами. Они помнят то время. Да, то время. Они ничего не забыли и не простили.

Сыры, кстати, любопытный индикатор настроений активной части социума. Потеря импортных поставок европейского сыра в ходе российских контрсанкций болезненно отозвалась в среде креативного класса. Сыр стал символом либерального сопротивления. Конечно, люди не выходили на улицы с требованием вернуть им сыр (это было бы слишком по-мещански), но они понимали, что в этом запрете все коварство власти. Ширилось подозрение, что именно через сыр власть мстит интеллигенции за митинги на Болотной и проспекте Сахарова. Символическая ценность этого продукта определялась через связь с Европой и мировой культурой, в которой голубой рокфор, хорошее вино, европейская премьера, посещение выставки, курорта Форте-дей-Марми и вечерняя беседа интеллектуалов слились в один образ. Но было бы ошибкой думать, что такое влияние на life style касается только элитарного потребления. Подобное происходит во всех классах общества за исключением наиболее бедных слоев, где стоит вопрос физического выживания. Меняются бренды, но не игра ими.

Характерная фигура потребителя: человек пристально вглядывается в мелкий шрифт, который описывает состав продукта. Нет ли там ГМО? Нет ли пальмового масла, иных вредных добавок? Потребитель становится одержим мифом «всего натурального». Задняя часть упаковки с текстом — эта штука посильней «Фауста» Гете, вот где пульсирует интерес к жизни. Отсюда все большая акцентуация на качестве продуктов. Когда социологи спрашивали, на каких вопросах в области продовольствия должна сосредоточиться власть, первую позицию занимает поддержка отечественного производителя (58 % от опрошенных), а на втором месте — контроль качества — 52 %, на третьем — поддержка фермерства. Низкие в качестве ключевого приоритета называют меньше трети — 27 % респондентов.

Консюмеристская модель общества выгодна политической системе, потому что создает понятные инструменты управления социальной средой. Внутри культуры упаковки человек не будет предъявлять избыточных требований на политическом уровне. Потребитель — не человек баррикады. Его протест не нацелен менять строй привычных вещей. Даже экономический кризис сам по себе не создает угрозы для этого универсама потребления. Товары ведь остаются; да, дистанция до них увеличивается, уже не все, что раньше, потребитель может взять с полки. Но пока еще работает настрой: «нужно больше напряжения, надо крутиться». Хуже будет, если регулирование пойдет по венесуэльскому варианту и начнет исчезать сам предмет вожделений. Вот это уже может привести к сильной социальной фрустрации.

Хрупкий мир потребления можно сломать ради быстрой тактической выгоды: например, зафиксировать цены или ценовые надбавки, что приведет к вымыванию целой группы товаров с прилавков. Интуитивно чувствуя это, потребитель скептичен в отношении государственного регулирования. Так, задавая вопрос об отношении к ограничению цен с целью поддержки малообеспеченных слоев, мы получили такую картину: только 14 % являются сторонниками жесткого ценового регулирования, еще 32 % выступают за смешанные меры рыночного и административного характера и 50 % против всякого вмешательства в ценовую политику. Альтернативой, по мнению и населения и экспертов, кажется стимулирование крупных торговых сетей к гибкой социальной политике: расширение системы скидок, специальных акций, развитие инструмента социальной продовольственной карты. Иными словами, негласный социальный договор, который предполагает таргетированную поддержку малообеспеченных социальных групп.

Однако при всем лоялизме потребителя для власти здесь есть свой риск: для консюмериста она тоже становится объектом потребления. Гражданин постепенно начинает относиться к ней как к сервису, а не как к сакральной сущности. При таком восприятии чиновник это уже кто-то вроде продавца, функция по обслуживанию населения, которая оплачивается через налоговую систему. И точно так, как потребитель выставляет требования к сервису в магазине, он начнет выставлять их к институтам власти.

А что делать оппозиции в описанном симбиозе потребления и власти? — Играть на этом же поле. Учиться связывать свою программу с миром повседневности, миром комфорта. Антропологически типаж консюмериста не очень симпатичен, но он состоялся, он доминирует в обществе. Тот слой, который мы называем элитой, является таким же потребителем, только в большом масштабе, а значит, можно говорить о ментальном совпадении всех слоев общества. Все хотят потреблять. Возможно, когда-то мир вернется к эпохе больших мобилизующих идей. Но в его высокой, холодной и разреженной атмосфере прежний мещанский быт может показаться нежным и трогательным воспоминанием.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 мая 2017 > № 2191787 Алексей Фирсов


Россия. ЦФО. СЗФО > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ. Недвижимость, строительство > forbes.ru, 15 мая 2017 > № 2174307 Алексей Фирсов

Рассерженные горожане: как локальные конфликты меняют общество

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Часто раздражает не само действие, а тональность и способ коммуникации. Потеря контакта с аудиторией — чувство, знакомое людям, которые работают в жанре публичных выступлений

Кем были тысячи людей, которые собрались вчера в Москве на проспекте Сахарова? Оппозицией? Как показывает наш замер, далеко не в основной своей части. Просто оппонентами реновации? Но это скользкое и чужое слово далеко не исчерпывает всей сути протеста. Скорее, участники митинга стремились опрокинуть тот порядок социальной инженерии, который превращает население в объект проектирования, ни финальные цели которого, ни средства и механизмы не понятны. «За нас все решили» — вот это сквозное настроение внутренней обиды определяет логику социального действия. Население (разумеется, не 100%, но весомая доля) чувствует себя объектом манипулирования, которое затрагивает непосредственные жизненные интересы, и на уровне коммуникаций московское правительство не может пока изменить это представление.

В последнее время исследовательская группа, созданная на базе Центра социального проектирования «Платформа», внимательно изучала феномен российских локальных конфликтов — то есть конфликтов, ограниченных местной повесткой. В массовом сознании эти конфликты часто представляются в самом общем виде: возникла общественная коллизия, некие люди вышли на митинги, власть ответила им так-то, те остались неудовлетворенными и т. п. Для социологов интересна механика протеста: кто и как организовал движение, как устроено протестное ядро (мы называем его «резонансная группа»), какие причины ведут к эскалации конфликта и его возможному выходу на федеральный уровень публичности; какие способы блокировки, сдерживания конфликтов наиболее оптимальны.

С разной степенью интенсивности в стране за последние годы были перебраны все возможные типы подобных конфликтов: связанные с жилой застройкой, экологическими проблемами, инфраструктурным строительством, памятниками культурного наследия, региональными политическими коллизиями. В последнее время эти конфликты возникают довольно часто, наслаиваясь друг на друга. Питерский Исакий, дагестанские дальнобойщики, екатеринбургский «храм на воде», московские хрущевки и геттообразная застройка Московской области — целый набор подобных кейсов формирует ощущение пузырящейся конфликтами топкой почвы, реальные процессы внутри которой еще слабо изучены. «Локальность» может казаться смягчающим понятием. Однако именно на местном уровне затрагиваются непосредственные жизненные интересы людей, и на улицы выходит не оппозиция, а население в широком смысле слова, и основной риск заключается в том, что сознание этих людей стало подвижным, вышло из-под контроля. Февральская революция в России, к примеру, началась с вполне локальной истории.

В ходе таких конфликтов появляются альтернативная общественная повестка, альтернативные лидеры, альтернативное видение социальной реальности. Если наложить карту протестной активности в регионах на карту выборов в Государственную думу 2016-го года, то мы увидим, что практически во всех зонах повышенной общественной сейсмики процент явки был крайне невысок. Область реальных интересов перестает совпадать с теми программами и декларациями, которые озвучивают представители системных институтов. Возникают как бы две социальные вселенные. На вчерашнем московском митинге вообще не было политического истеблишмента, но от этого он не утратил своей остроты. Можно утверждать, что именно локальные конфликты будут определять политический ландшафт ближайшего периода.

Характерно, что в нашем экспертном рейтинге локальных конфликтов первая тройка регионов — Москва, Петербург и Московская область — казалось бы, обладает наибольшим потенциалом для снижения напряженности за счет социальных инвестиций, политического ресурса и контролируемых медийных инструментов. Однако картина получается обратной. Здесь сказывается целый комплекс объективных и субъективных причин. Возьмем совсем субъективный фактор — тип руководителей этих регионов. Как правило, эти фигуры выглядят крайне дистантно по отношению к социальной среде своих регионов. Дело не в том, что они пришли со стороны: это не фатальная причина. Проблема в том, что они подчеркнуто сохраняют эту инаковость и в своем самовосприятии они выше своего региона, видят в нем этап политической карьеры. Регион оказывается средством собственной проекции на федеральный экран. Таким руководителям нужны мегапроекты, нужна поддержка ключевых фигур федерального истеблишмента, нужно не просто звучание, а звон колоколов. Ключевой аудиторией является уже не население региона, а несколько фигур политической элиты, вернее даже, одна фигура. Ну а недовольство на местах, так «лес рубят — щепки летят».

Все это приводит к явлению, которое я называю «потерей социальной чувствительности». Есть схема реализации проекта, которая в кабинетном варианте выглядит совершенно убедительной. Однако ее разработчикам не хватает осознания гуманитарных факторов, которые схватывают уникальность и сложность ситуации. Например, учитывают повышенную символичность некоторых объектов. Или позволяют поймать верное чувство стиля для взаимодействия с аудиторией. Ведь часто раздражает не само действие, а тональность и способ коммуникации. Потеря контакта с аудиторией — чувство, знакомое людям, которые работают в жанре публичных выступлений. Но самое плохое, что в окружении руководителя, как правило, нет фигуры, способной сообщить ему об этом сбое. Внутренние взаимодействия в управленческих структурах не предполагают реальной критики происходящего.

Приведу несколько известных примеров. Питерский Исакий. Губернатор Полтавченко, как принято считать, глубоко верующий человек, и поэтому он искренне хочет передать собор в распоряжение РПЦ. Он может принимать данные многочисленных опросов, которые указывают на высокий авторитет института церкви в обществе, а также на естественность положения вещей, при котором культовое строение принадлежит религиозной структуре. Но это слишком простая схема. Она, к примеру, не берет в расчет повышенного символизма собора для городской среды в целом. А если предмет становится символом, его нельзя просто взять и переложить с одного места на другое. Такая позиция не учитывает и менталитета городской интеллигенции, для которой грубое продавливание решений будет вести к упругому и активному сопротивлению. Не учитывает опыта городского сообщества по сопротивлению непопулярным архитектурным проектам вроде «Охта-центра». Не видит, что позитивное отношение к церкви распределено неравномерно: в кругу интеллигенции — той группы, которая задает основное поле интерпретаций, — гораздо более развит критический настрой к церковной администрации.

Похожую ситуацию мы наблюдаем в Москве. Можно привести массу аргументов в пользу реновации даже в ее изначально пещерном варианте. Но качество сообщений, которые исходили от мэрии, оказалось слабым. Какой-либо диалог на уровне человечного, а не бюрократического и не директивного языка с экспертным сообществом и населением не был выстроен. Эксперты «отомстили» своей базовой интерпретацией: реновация связана не с интересами москвичей, а с коммерческими интересами крупных застройщиков. Эта версия была стремительно подхвачена и стала доминирующей на прошедшем митинге. Мэрия совершенно не учла трудноуловимую из кабинетного пространства категорию «уклада жизни», «социальной привычки», исторических связей внутри городского пространства. И одна из наиболее типичных ошибок — не был сформирован образ будущего. Хорошо, хрущевки снесут, а что взамен? Шанхай, набор безвкусных типичных новостроек, разрушающих экологию пространства? Или что-то, отвечающее современной архитектурной стилистике? В итоге тема «Собянин превращает город в Шанхай» стала одной из ключевых в воскресных событиях.

Региональная власть часто видит свое преимущество в наличии подконтрольных медиахолдингов. Однако этот ресурс создает, скорее, ощущение защитного кокона, оболочки, которая экранирует все внешние воздействия, не пропуская их внутрь. Внутри кокона среда кажется совершенно комфортной. Она убеждает его обитателей в отсутствии рисков, в высокой степени лоялизма граждан и контроле за ситуацией. При этом она лишает навыка коммуникации в открытых системах, когда имеешь дело не с одновекторной схемой «власть — население», а со сложными переплетениями различных позиций и комбинациями различных игроков, а исход процесса не поддается точному прогнозированию. Проще говоря, власть лишается навыка публичной полемики, которая предполагает живую стилистику, проработку аргументаций и поиск внешних союзников, эстетику игры, высокую степень мобильности.

Медийная стратегия часто сводит протест к упрощенной схеме. Участники делается на две группы: провокаторы и введенная в заблуждение масса. Природа провокаторов объясняется через различные теневые факторы: хотят власти, работают на гранты, выполняют заказ неведомых олигархов, используют доверчивое население для политических задач, питают ненависть ко всему русскому, не понимают интересов прогресса и тому подобное. И дело не только в осознанном манипулировании. Представители власти часто искренне верят, что такой образ совершенно адекватен реальности. Медиа и чиновники как бы экранируют позиции друг друга. Такая модель описания оппонента, по нашему мнению, уже перестает работать, теряет свою убедительность, хотя PR-менеджеры продолжаю «продавать» ее руководству. Но лишение оппонента субъектности приводит к тому, что диалог становится невозможен, а значит, сторонам не остается ничего другого, как эскалировать ситуацию. Вообще есть два возможных подхода работы с оппонентом: инклюзивный, когда ищутся способы включения всех сторон в переговорный процесс, идет поиск компромисса и понимания, и второй — эксклюзивный, когда вторая сторона воспринимается исключительно как внешний объект, выносится за скобки и расценивается только как угроза. В российской действительности, как правило, преобладает второй подход, который лишает конфликт позитивного потенциала — через полемику, сопоставление позиций запускать мотор социальных инноваций.

Вся архитектура конфликта невозможна без третьего компонента — федерального уровня. Традиционно федеральный центр избегает сильной интеграции в местные истории, балансируя между позицией наблюдателя и арбитра. Однозначные сигналы, как правило, отсутствуют. Поэтому конфликтующие стороны, поймав редкий сигнал из Кремля, начинают схватку за его интерпретацию. Сообщения могут быть при этом совершенно невнятными. Например, что следует из утечки «Полтавченко не согласовывал с Кремлем передачу Исаакиевского собора»? Возможны разные варианты. Например, Кремль против передачи либо Кремль делегирует этот вопрос местной власти, либо простая констатация — разбирайтесь в своих проблемах сами. В истории с реновацией такое же поле догадок создала инициатива Володина по переносу второго чтения закона на более поздний срок. Но внешняя пассивность центра не всегда является нерешительностью; за ней может стоять практика управляемых конфликтов, которая позволяет тестировать и контролировать региональную власть. И, конечно, такие конфликты дают возможность удерживать недовольство на местном уровне, управлять выбросами социальной энергии.

И наконец, о том, что оптимально делать на фоне роста локальных конфликтов. Первое — разрабатывать диалоговые (инклюзивные) формы работы с оппонентами. В большинстве случаев это пойдет только на пользу авторитету местной власти и повысит ее компетентность. Второе — создавать эффективные каналы обратной связи с обществом. Нынешние, как правило, на совершенно устаревшем либо манипулятивном уровне. Третье — менять стилистику и содержание коммуникаций в сторону большей модерновости. Четвертое — расценивать локальные конфликты не только через негативные стороны, но видеть позитивные моменты: формирование ответственного гражданского общества. А изменение оптики восприятия изменит и отношение к процессу в целом.

Россия. ЦФО. СЗФО > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ. Недвижимость, строительство > forbes.ru, 15 мая 2017 > № 2174307 Алексей Фирсов


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 10 апреля 2017 > № 2138339 Алексей Фирсов

Made in Russia: об особенностях национального бренда

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Медийная культура Запада транслирует последовательный образ России как «отморозка» с заточкой в кармане и специфичными понятиями о добре и зле, поддерживающего режим в Сирии, который, по мнению международной аудитории, использует химическое оружие

«Биография» страны, как и человека, — это сумма сделанных выборов, решений, каждое из которых — контур незавершенного рисунка. Условная линия, проходящая через точки ключевых решений, чертит сложную фигуру — то, что становится сжатым образом страны, ее национальным брендом. Бренд может казаться статичной и жесткой конструкцией, но именно потому, что в его основе — момент выбора, он на деле открыт и подвижен, продукт социального творчества.

Одной своей стороной бренд обращен внутрь, к своему населению. Другой — к внешнему миру. Ни в том, ни в другом случае национальный бренд России сегодня не описан и не стал осознанным сообщением. Он формируется либо стихийно, либо, в худшем случае, искусственно, но не нами и вместо нас.

«Стихийное формирование бренда сродни отсутствию миссии, что в результате не позволяет формулировать стратегические цели, — говорит директор Национального института конкурентоспособности Андрей Шестопалов. — Как следствие, становится невозможным сформировать эффективную структуру и сфокусировать ресурсы на главном. Возвращение к архаике и консерватизму не может дать сильной идеи. Идеи, которые сегодня движут миром, — это освоение планет и дальнего космоса, кратное увеличение возможностей человека через интеграцию с искусственным интеллектом, излечение от сложных болезней и значительное продление жизни. Это территория принципиально новых смыслов». Шестопалов хочет этим сказать, что описание бренда в понятийной сетке прошлого грозит неизбежным регрессом.

События, которые определяют сегодня восприятие России, представлены во внешней среде критически негативно. Крайние точки, по которым проходит линия рисунка, примерно таковы: брутальная фигура Владимира Путина, малайзийский Boeing и украинский конфликт, олимпийский допинг, сложные репутационные кейсы ряда чиновников и представителей крупного капитала, ситуация с либеральными свободами, коррупционный шлейф, предстоящий чемпионат мира по футболу с призывами его бойкота; Сирия — поддержка режима, который, по мнению международной аудитории, использует химическое оружие. По значению, интенсивности каждого из этих моментов можно было бы составить полезную карту рисков; возможно, этим кто-то и занимается.

Иными словам, медийная культура Запада транслирует последовательный образ «отморозка» с заточкой в кармане и специфичными понятиями о добре и зле. Его принято бояться и сторониться. И хотя порой романтичные девушки влюбляются в хулиганов (в нежном и хрупком мире осталось слишком мало субъектов, которые умеют по-настоящему драться), в целом возникла ситуация, когда общение становится дискомфортным. Такая ситуация может казаться внутри России тупиком, но она — тупик, если сводить репутацию только к набору PR-технологий и надеяться, что проблему может решить очередной Ketchum (PR-агентство, представлявшее в прошлом интересы России за рубежом).

Структура национального бренда более сложная, чем поток последних событий. Помимо текущих событий в нем есть более фундаментальные черты, которые могут «излучать» целый диапазон инвариантов. Например, С-400 и мощное ядерное оружие — это тоже своя, «тяжелая» часть бренда. Нефтяная труба и газ. Драматическая история прошлого века. Огромное пространство, которое кажется пустым. Понятие «отсталости», свойственное оценочным критериям Запада или понятие «возможности», созданное ситуацией постоянного выбора. Для интеллектуалов — русская литература или балет. Это более глубокий слой, но он связан с первым: либо поддерживает его, либо вступает с ним в конфликт.

Отдельный, автономный слой бренда — это набор лубочных картинок: медведи, икра, водка и т.д. Или доведенные до лубочного шаблона образы национальной культуры: телеканал «Царьград», мужской клуб «Распутин». Эти втянутые в структуру бренда комичные образы, кстати, могут выполнять позитивную роль «ложной мишени» — они часто помогают выйти из затруднительных положений в коммуникациях. «О, русский — водка, Достоевский», и разговор уходит в область периферийных значений, блокируя неуместную серьезность.

И наконец, эмоциональная оболочка бренда, которая окружает его содержание. «Непредсказуемость», «безоглядность», «покорность», «жертвенность» и т. п. — эти шаблонные черты «национальной личности» тоже входят в структуру образа, становятся приправой его восприятия, которая определяет не состав ингредиентов, но акценты вкуса. В итоге получается сложная композиция: смысловое ядро как набор ключевых стереотипов, «политический уровень» — повестка текущего момента, уровень эмоциональных реакций. Есть еще уровень персонального опыта. Но это не все и не главное. Собственно, отсутствующий элемент и показывает, почему национальный бренд России не сформирован.

Бренд описывается прошлым, подтверждается настоящим, но его смысл и задание — нацеленность в будущее. Рисунок потому и открыт, что в нем есть обещание, свобода и направление нового штриха, приглашение присоединиться к рисованию. Но текущая идеология не стала ценностным предложением для будущего. Она объясняет настоящее, в котором в ней есть место пятой колонне, вражескому поясу, объяснению текущих трудностей. Но нет того мессианского импульса, который был сильным козырем Советского Союза.

СССР давал миру не только сибирскую нефть и не только страх ядерного возмездия. Он пытался сформулировать универсальное предложение. Оно могло шокировать, пугать, но и магнетически притягивать. Конечно, не все страны и культуры формируют свою ценностную платформу. Но тогда они присоединяются к тем, кто это сделал. Россия, в силу своей традиции и амбиций, не может согласиться на эту вторичную роль, но в силу внутреннего ценностного раскола не может выработать свою. Отсюда — обреченность на непонимание и отсутствие реальных союзников. Геополитическое одиночество.

«Евразия», «Русский мир», «Православная цивилизация» — эти идеологические субстраты хороши для того, чтобы посылать сигнал внутрь контура, мобилизовывать внутреннюю среду, пусть и с угасающим уже эффектом. Однако в них нет достаточного ценностного потенциала для экспорта. Вот пример. Допустим, в наших домашних заготовках западный мир структурирован через категории общества потребления, разрушения традиционных ценностей, гегемонизма, сексуальных перверсий и тому подобное. Однако страна, образ которой в свою очередь описан через систему коррупционных связей, ушедшую в космический отрыв элит и колоссальные социальные диспропорции, не может выступать равнозначной альтернативой, даже если критика признается справедливой.

Почему отлаженная, эффективная на тактических уровнях идеологическая машина государства буксует в этом направлении? Отчасти потому, что не создана интеллектуальная команда, которая, с одной стороны, может решать эту задачу, с другой — имеет доступ к механизмам ее решения. Но это технический уровень. Непростой, но решаемый. Сложнее с более фундаментальным уровнем проблемы.

Задача не в том, чтобы составить очередной документ и интегрировать его в большую концепцию внешних коммуникаций. А в том, чтобы преодолеть раскол между декларацией и реальностью. Успех христианства был обеспечен не текстом евангельской проповеди, а практикой первых общин, ее подтверждающих. Точно так же кризис католичества накануне Реформации возник не потому, что проповедь устарела, а потому что церковная элита вступила в фазу этического распада. То есть вопрос не в тексте сообщения, а в его подтверждении своими действиями.

Поэтому причина внутреннего раскола — в несоответствии двух уровней: ценностного предложения населению и ценностных критериев элиты в отношении себя. Здесь наступает момент социального диссонанса. Как диссонирует пол из мореного дуба в кабинете руководителя компании с журчащим сортиром из прошлого века в цеху его предприятия. Это обстоятельство фундаментально блокирует возможность контр-игры в отношении отвратительного образа России в мире — формирования собственной глобальной идеи.

У страны есть возможности ее качественно прорисовать, но нет социального лифта для ее носителей. Это стимулирует население «отслаиваться» от репутационных проблем государства, переходить на уровень автономного существования. То есть вокруг институтов власти все шире формируется круг людей, которым по большому счету «все равно».

При этом ниша для новой идеологической платформы существует. Классические модели бренда, созданные в прошлом веке, отстают от реальности. Ни западная, ни китайская, ни исламская платформы в нынешнем виде не создают уже функцию мирового интегратора. Собственно, сбои в политическом проектировании последних лет, ошибки расчетов и зияющая непредсказуемость будущего, из которого начинает сквозить ужас катастрофы — свидетельство нового запроса.

Известный маркетолог, директор Института территориального маркетинга и брендинга Андрей Стась, отмечает здесь со скепсисом в отношении нынешних моделей: «Бренд России, как и других стран, играющих ключевую роль в современной геополитике (США, Великобритании, Китая), находится под одновременным разнонаправленным воздействием нескольких сил. Это и внутренние политические процессы, и восприятие внешней политики населением других стран, и публичная дипломатия стран-конкурентов-оппонентов. В этом потоке сообщений образ непосредственно страны, ее людей, природы, достижений, культуры теряет свои очертания.

Поэтому мы видим успешные целостные кампании по развитию брендов Сингапура, Хорватии, ЮАР, Уганды, Гонконга и других малых и средних государств, но практически не видим целостности брендов России, США, Великобритании, Китая. Что бы ни говорили о себе сейчас россияне и американцы, их усредненное восприятие человечеством как целевой аудиторией все равно будет строиться вокруг С-400 и «томагавков» соответственно. Впереди долгий и сложный процесс восстановления образа, сбора его отдельных фрагментов, поиска подходящего места для каждого из элементов национальной идентичности», — говорит Стась.

Поразительно, что у России — при ее сжимающейся экономике, слабости институтов и энергетической истощенности — здесь есть шанс. Потому что есть опыт авангардных решений, есть необходимость внутренней трансформации и сильный культурный слой. В каком-то смысле ситуация напоминает конец николаевской эпохи 19 века, когда в обществе уже накапливалась и сжималась энергия будущих изменений. Чтобы освободить эту энергию, надо вывести мысль из шаблонных решений, которые формируют современная публицистиках, система грантов, идеологическая разметка и главное — освободить процесс социального творчества, стимулировать ротацию элит.

Конечно, шансов на такой прорыв мало. Но их всегда очень мало. И тем не менее прорывы происходят.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 10 апреля 2017 > № 2138339 Алексей Фирсов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 3 апреля 2017 > № 2126741 Алексей Фирсов

«Эффект Навального»: лидер оппозиции как «продукт» социального проектирования

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

У элит не выработан на сегодня эффективный механизм защиты от атак Навального. Защита строится по классической схеме прошлого века, хотя игра идет уже по-новому и на другой доске

Алексей Навальный — «лидер оппозиции», «проект», «инструмент клановых войн», «революционер»... Теперь еще лоялистами вброшено — «поп Гапон». Определений слишком много, образ получается сложным и мотивирует к социологическому разбору этой фигуры.

Тактика Навального опрокидывает классические партийные модели прошлого века. Линейно-иерархичные партии теряют свою эффективность, их лидеры неинтересны. Навальный создает структуру сетевого типа. Он предлагает не программу, не партийную платформу, не набор лозунгов. Он создает сеть сторонников, связанных моральной ценностью — неприятие коррупции. Инструмент развития сети — качественно упакованный информационный продукт, который обеспечивает огромное вирусное распространение (16 млн просмотров ролика о Дмитрии Медведеве на YouTube).

В общих чертах его тактика может быть описана так. Шаг первый — исследовательская часть, которая проводится узким организационным ядром в закрытом режиме. Исследование призвано обнаружить шокирующие факты о представителях власти. Обнажить объект разоблачения. Результат этой фазы упакован в отличную медийную оболочку, становится снарядом. Шаг второй — взрыв-презентация с моментальным распространением в социальных сетях. Волна-дискуссия вокруг продукта с нарастанием эмоционального напряжения. Шаг третий — переход от медийности к чистому действию: выход на улицу, протест. Этот цикл с различными вариациями повторяется не раз, не два, не три. Это уже технология. Работает индустрия по производству компромата.

Для внешнего наблюдателя ключевой эффект такой деятельности — дискредитация элит. Кажется, что Навальный перебирает звенья управленческой цепи и тестирует каждое звено. Это аналог рефлексотерапии, точного иглоукалывания. Если укол чувствителен и весь организм дернулся — эффект достигнут. Насколько случаен выбор звена, почему именно здесь и сейчас? У аудитории нет ответа на этот вопрос.

Навальному интересны личности, а не процессы. Он больше похож на народовольцев и левых эсеров, которые стреляли в царей, губернаторов и министров, чем на большевиков, которые воевали с классами. В среде индивидуальных террористов было много провокаторов, специалистов по двойной игре. Возможно, оппоненты Навального скоро вбросят термин «азефовщина».

Однако компрометация элит ведет к компрометации всей системы, которая всегда персонализирована. Найдя болезненные места, он ставит под сомнение всю цепочку. Но звенья находятся в сложном отношении друг к другу, некоторые из них могут использовать «эффект Навального», чтобы укрепить свои позиции за счет ослабления других. Этот факт рождает гипотезу, что Навальный нужен как инструмент создания искусственных точек напряжения в цепи. Сторонники этой версии спорят: проект «Навальный» изначально создан в качестве такого инструмента или его просто используют в отдельных моментах межклановых войн.

У элит не выработан на сегодня эффективный механизм защиты от атак Навального. Ее представители не мыслят себя как часть общей конструкции и дистанцируются от проблемы «соседа». Они не обладают техническими навыками отражения подобных атак. Защита строится по классической схеме прошлого века, хотя игра идет уже по-новому и на другой доске.

Традиционные методы хороши в условиях контролируемого пространства, где тактика игнорирования может оказаться оправданной и где можно уйти от содержательной стороны вопроса. Но контроля уже нет. Отсутствие ответа — скорее слабость. Однако как отвечать? Здесь слишком много развилок, и каждое решение выглядит ненадежным. Наступает зависание. Навальный — игрок, который умеет создавать зависания системы, в этом его сильная сторона.

Чуть ли не единственный пример реальной полемики с Навальным — теледуэль, которую провел с ним год назад Анатолий Чубайс, выиграв этот раунд. Но довольно слабая линия защиты — привлечение к атаке на Навального таких изношенных «адвокатов», как ведущий Владимир Соловьев, критика которого только усиливает моральные позиции оппонента («Субботний вечер» с Сергеем Брилевым на канале «Россия», впрочем, показал технологически гораздо более умный и тонкий подход. Открытый вопрос, является ли это личной инициативой Брилева или сменой общей линии по отношению к оппозиции, с признанием «перегибов на местах»).

В процессе разрушения морального доверия к элитам Навальный не выдвигает позитивной программы. Это логично. Любая программа есть сужение поля поддержки: здесь всегда есть место для критики. Можно серьезно увязнуть в дискуссии. Зато Навальный предлагает простой ответ на вопрос «кто виноват?». «Да вот он виноват», — говорит политик. Это близкая и понятная значительной части аудитории логика. Российская политическая культура носит очень личностный характер — обратная сторона слабости институтов.

Медийный продукт-снаряд, который запускает Навальный, обладает особой поражающей силой в рамках феномена «клипового сознания». Этот тип сознания предполагает быстрое чередование сообщений, их высокую эмоциональную насыщенность, перескок через логические ступени, концентрированное воздействие и образность. Политический «клип» нельзя опровергнуть рационально, его может вытеснить только другой клип. В свое время таким условным клипом была «Крымская весна» или военная операция в Сирии, но сейчас очевидных идей нет.

Характерна еще одна черта: продукт Навального — это по форме «дорогой клип». Он вызывает устойчивое ощущение — за его автором кто-то стоит, не может ведь команда энтузиастов сделать такой продукт в одиночку. «Ну как могут дроны Навального свободно кружить над резиденциями премьера?» — спрашивает себя обыватель и не находит ответа. Подозрение в серьезном ресурсном обеспечении совсем не обязательно создает негативный эффект у аудитории. Оно демонстрирует, что герой «в большой игре», у него есть «крыша», а это говорит об устойчивости.

Молодежь может стать постоянно растущим активом Навального, его электоральным ресурсом. Связано это не только с сетевым характером его политики. В последнее время, вопреки обывательским настроениям, социологи отмечают рост гражданской позиции среди молодых поколений. Эта позиция неизбежно сталкивается с отсутствием образа будущего или инициирована этим отсутствием. Возникает поколенческая фрустрация — разочарование, которое ищет выхода. Для кого-то киты, для кого-то — Навальный. Он дает сообщение: «Надо прорваться в будущее», рождает романтику уличной борьбы-прогулки. Это фан, это интересно, это тусовка, селфи и чекин.

В новом, облачном типе сознания меняется восприятие социума. Уходит понятие общественного авторитета, жесткие иерархичные связи и привычные ценностные платформы разрушаются. Для молодежной среды не имеет никакого смысла игра против Навального через «брендирование» его сомнительными образами прошлого типа «попа Гапона». Зато у нее обострены требования справедливости, развит идеальный фактор; они еще не прошли через массу компромиссов, которые взрослые часто прячут за словами «опыт» и «с мое поживи». А образ Навального построен по такой же модели — «человек без компромиссов». В этом смысле он для своей целевой группы более ровесник, чем многие ровесники.

Стратегию борьбы с Навальным бессмысленно ограничивать только его фигурой. Он не причина, а симптом проблемы. Какая-либо форма его устранения из общественного поля не решит проблему накопления негативной энергии в обществе. Элита действительно слаба, нет ни одной области (кроме, возможно, армии), где ее представители служат для общества моральными ориентирами.

Понятие общественной элиты сводится сегодня к уровню доступности административного и экономического ресурса; но совершенно упущен основной индикатор — элита должна формировать образцы для населения, выражать на уровне персонального поведения встроенные в общественное сознание идеалы. Ослабление элит формирует в обществе запрос на их ротацию.

Навальный обращается к публике: «Текущее положение вещей несправедливо. Нужна чистка». Справедливость — базовая ценность российского общества. Однако императив справедливости совершенно выпадает из официальной повестки или работает декларативно. «Скромнее надо быть», — говорит Владимир Путин в адрес Игоря Сечина, по сути предлагая всего лишь не выпячиваться. Этого обществу мало. Навальный подхватывает понятие справедливости, потому что никто другой его не держит.

Для власти проектировать встречную по отношению к Навальному стратегию сложно. У различных проектировщиков могут оказаться разные задачи: кому-то он нужен в одном качестве, кому-то в другом. Но вот несколько общих идей, которые могут существенно ослабить «эффект Навального»:

Переформатировать центры, занимающиеся идеологическим обеспечением власти, под реальности новой среды. Уйти от морально устаревших подходов к описанию общества.

Дать обществу реальную дискуссию по стратегии развития страны и образу будущего. Этот уровень — не конек Навального, здесь он будет слабее ряда других игроков.

Выдвинуть серьезную контрфигуру, способную предложить альтернативу: институциональные решения, которые выравнивают общественные перекосы, повышают социальную чувствительность власти и модернизируют правила игры.

Девальвировать исключительность образа Навального путем создания целой серии маленьких «навальных». Иными словами, усилить возможности для общественных расследований.

Вернуть власть к реальному диалогу с обществом по наиболее острым вопросам местной повестки, вроде судьбы Исаакиевского собора или градостроительной политики Москвы. Тупики в локальных решениях выносят общество на уровень федеральной политики.

Изменить медийную ситуацию. Пока государственные СМИ будут существовать в формате, заточенном под контекст событий 3-х летней давности, общество будет развивать альтернативные решения. При этом особенность сетей — отсутствие каких-либо фильтров достоверности, что обеспечивает продуктам Навального наиболее благоприятную среду.

Самое фундаментальное — формирование стратегического образа развития страны, модификация системы, работающей на этот образ и включение механизма ротации элит.

Список можно продолжать, но понятно, что одними технологиями проблема не решается. В структуре поддержки Навального есть три уровня. Есть ядро сектантского плана, преданное своему лидеру. Есть более широкий, но без глубокого вовлечения, круг общей поддержки. И есть ситуативные сторонники, которым сам Навальный не особо важен, но интересны ситуации, которые он создает. Теоретически отсечение третьей и второй группы возможно. Если дать этим людям реальную альтернативу, а не набор симулякров.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 3 апреля 2017 > № 2126741 Алексей Фирсов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 27 марта 2017 > № 2117166 Алексей Фирсов

Общественная полемика в России: разговор глухих и «голос улицы»

Алексей Фирсов

социолог, основатель ЦСП "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Чем короче дистанция по отношению к президенту, тем мощнее силовое поле вокруг. Возрастает взаимодействие различных центров сил, конкурирующих групп, у каждой из которой есть свой ресурс

Вчерашние несанкционированные митинги и массовые задержания в Москве еще раз показали: одна из характерных черт российского общества — это фатальное отсутствие публичной дискуссии. Как следствие, возникает ощущение клинча. Вроде бы все полемисты давно на сцене. Вот условные консерваторы — суровые и чтущие традицию люди — с тревогой наблюдают за ловушками модернизма. А вот воспрявшие либералы — умные, ироничные и одинокие на этих северных просторах. Костюмы хорошие, но помятые. Или левые, в восхищении озирающие валуны прошлого.

Мизансцена разработана, актеры расставлены. Но разговаривают они только сами с собой, в режиме монолога. Общий сценарий разорван их принципиальным нежеланием слушать и слышать друг друга. Еще меньше удается поговорить с властью, которая с холодным любопытством в бинокль наблюдает за мизансценой, делая короткие режиссерские пометки. Когда тебя не слышат, остается улица.

Деление на три группы условно и морально устарело. Каждая из них обладает повышенной дробностью, и если обстоятельства бросают «событие-провокацию» внутрь каждой из групп, она распадается на конфликтующие фракции уже внутри себя. Недавним примером стало обсуждение недавних выборов нового редактора «Ведомостей».

Эмигрантская попытка Михаила Слободина запустить в этой связи дискуссию об изменении всей структуры медийного поля, перестройке информационных потоков, новых вызовах для СМИ была отвергнута в медийной среде по принципу «не твое дело». Татьяна Лысова, нынешний главред газеты, ответила через РБК, что ей «глубоко по*** мнение Слободина». Полемика была исчерпана. Характерно, что ее фигуранты находятся в одном ценностном поле и совершенно не являются антагонистами. Они просто не умеют разговаривать.

Возникнет ли подобная проблема публичной речи в более значимой ситуации — предстоящей (если до этого дойдет дело) конкуренции двух экономических платформ, которые, по мысли разработчиков, должны вывести страну из тупика роста «#околоноля»? Одна из стратегий готовится внутри Центра стратегических разработок под руководством Алексея Кудрина, другая представлена «Столыпинским клубом» под курированием Бориса Титова.

Социологический центр «Платформа» исследовал, на основании 25 интервью с крупными общественными экспертами, как формируются общественные ожидания к конкурирующим стратегиям. Надо сразу отметить, что программа ЦСР еще не завершена, поэтому общественная реакция проверялась на предварительных идеях и общих подходах разработчиков. Однако собранного материала достаточно, чтобы оценить готовность среды к серьезной экономической дискуссии.

Первое, данная полемика носит ярко выраженный персонализированный характер, спаяна с именем лидера. Соответственно, на стратегию переносится весь репутационный багаж, собранный им к данному моменту. В случае с Кудриным это, с одной стороны, образ финансового суперпрофи, чуть ли не спасителя отечества в кризис 2008 года. Однако он же испытывает давление образа жесткого монетариста и сложность отношений с премьером Дмитрием Медведевым (последнее, впрочем, не поддается сегодня однозначной оценке).

У Бориса Титова сильный отрицательный потенциал провального выступления на выборах 2016 года, отсутствие практики экономического стратегирования и дефицит личных идей, но при этом — более заметная нейтральность фигуры, в целом формально неплохая позиция бизнес-омбудсмена, которая быть выгодно спроецирована на средний и малый бизнес.

Понятно, что такая персонализация является условной. За ЦСР стоит большой блок либеральных экономистов, курирующих отдельные направления внутри программы. За «Столыпинским клубом», помимо Титова, видны фигура Сергея Глазьева (отошедшего, правда, от участия в заседаниях СК в прошлом году) и экономиста Якова Миркина. Но для общественного сознания принципиальны лишь первые лица, образы команд выглядят затертыми.

Важно, что в рамках самопрезентации действующие лица вынуждены проецировать себя не столько на общество, сколько на власть. А власть у нас также крайне персонализирована, что обостряет личностный фактор в конкуренции. Поэтому успех каждой из сторон ставится в зависимость от близости к Владимиру Путину.

Однако здесь не все так линейно. Чем короче дистанция по отношению к президенту, тем мощнее силовое поле вокруг. Возрастает взаимодействие различных центров сил, конкурирующих групп, у каждой из которой есть свой ресурс. Движение становится более сложным, сопротивление среды возрастает. В этом очевидный риск для Кудрина. Находящийся на дистанции и не состоящий в доверительных отношениях с президентом Титов может позволить себе более свободную и в каком-то смысле более безответственную игру.

Второе, это сводимость программ к шаблонным определениям, уходящим в историю прошлого века. В отношении ЦСР полемисты используют выражения типа «фридманианцы», «монетаристы», для СК характерны — «кейнсианцы», «консерваторы-промышленники». Понятно, что вся эта терминология выглядит устаревшей. К примеру, насколько известно, в основе стратегии ЦСР лежат институциональные реформы и технологическая конкуренция, а не жесткие монетарные схемы.

Называть участников «Столыпинского клуба» консерваторами тоже бессмысленно; идеология здесь строится вокруг темы «прорыва», который не предполагает возвращения к традиционному фундаменту. Стилистически мы чувствуем большую разницу между двумя группами: ЦСР — более «хайтековские», модернистские, а СК — ближе к старым индустриальным моделям. Но терминологический аппарат становится все более условным, и для точного описания текущей реальности нужна дополнительная лингвистическая работа.

Третье, в широкой дискуссии, как правило, сталкиваются два психологических начала. Одно — сухое, рациональное, другое — эмоциональное, мифологическое. Так и в этот раз. ЦСР — это институт с рабочими группами, массой экспертов, тестированием идей и всеми процедурами рационального процесса. СК опрокидывает эту «скучную» последовательность, предлагает миф быстрого прорыва, формирует ожидание чуда. Казалось бы, шансов всегда больше у рациональной стороны, левого полушария социального мозга. Но далеко не всегда так.

Миф глубже осознанных моментов, уходит своей основой в архетипическое «коллективное бессознательное». Поэтому его мобилизационный потенциал может оказаться сильнее. Другое дело, насколько «зажигательны» лидеры для активизации этого потенциала и как настроена система по отношению к таким эмоциональным порывам. Вопрос ведь не только в мифе, но способе и стиле его трансляции.

Аудитория, которая вовлекается в обсуждение программ, редко интересуется детализацией предмета полемики. Как правило, происходит вычленение небольшого количества базовых тезисов, которые быстро находят своих симпатизантов. Этот ограниченный набор идей и определяет весь спектр отношений к платформам. Люди спорят не о концепциях, а об универсуме собственной веры, которая появилась на основе их опыта и убеждений.

В случае с ЦСР и «Столыпинским клубом» такой точкой фиксации стал вопрос о денежной массе. «Бизнесу надо больше кислорода (денег), инфляция не так принципиальна», — говорят сторонники СК. «Снижение инфляции до 4% — ключевой момент, принципиально другая реальность, которая последовательно снижает стоимость кредита и позволяет бизнесу заняться долгосрочным планированием», — утверждают сторонники ЦСР.

Остальные пункты в «слепой» зоне. Поэтому задача любого технолога — найти самый эффективный, самый цепляющий момент коммуникации. Как мне кажется, вопрос о денежной накачке оказался здесь не самым удачным решением с точки зрения линейной идеологии. Но он интересен именно для полемики, поскольку демонстрирует интеллектуальный потенциал каждой из сторон.

Характерно, что в ряде случаев мы видим, как позиции сторон начинают сближаться, хотя и без публичного признания этого факта. Так, вначале СК ориентировался на возможность роста ВВП в фантастические 9-10%, а ЦСР считал реалистичным не более 4%. Однако в последнее время столыпинцы существенно снизили свои амбиции и фактически согласились с показателем своих оппонентов.

Насколько готово сегодня общество к диалогу по каждой из стратегий? Как говорилось вначале, каждая среда замкнута. Хотя сегодня стране нужна именно дискуссия, реальное тестирование и профессиональный выбор идей, а не самоутверждение сторон. В ситуации, когда рост ВВП в два раза отстает от среднемирового, иными словами, с каждым годом реальное экономическое, технологическое, социальное пространство страны сжимается, вопрос идет не о PR-позиционировании, а о статусе страны в условиях глобальной конкуренции.

Реальная полемика может произвести из себя стратегический образ будущего, без которого у населения (особенно молодежи) будет оставаться ощущение тупика. И попыткой вырваться из этого тупика будут становиться уличные марши.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 27 марта 2017 > № 2117166 Алексей Фирсов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter