Всего новостей: 2661876, выбрано 5 за 0.004 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное ?
Личные списки ?
Списков нет

Чекунков Алексей в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыФинансы, банкиНедвижимость, строительствовсе
Россия > Металлургия, горнодобыча. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 19 ноября 2018 > № 2797851 Алексей Чекунков

Смогут ли бриллианты стать лучшими друзьями инвесторов

Алексей Чекунков

генеральный директор Фонда развития Дальнего Востока и Байкальского региона

Растущий дефицит алмазов может превратить бриллианты в популярный защитный актив для инвестиций, который потеснит золото на мировом рынке

Октябрь этого года стал худшим месяцем для глобального рынка акций за семь лет: падение капитализации мировых фондовых индексов превысило $5 трлн. Экономические циклы неумолимы, и после десяти лет энергичного роста инвесторы готовятся к встрече с новым финансовым штормом.

Кризис 2008 года был благополучно преодолен благодаря действиям центробанков, которые опустили процентные ставки до нуля и вкачали триллионы долларов в финансовые рынки. Однако здоровье крупнейших экономик остается хрупким, что осложняется высоким уровнем долговой нагрузки, скромными темпами роста производительности труда и демографией. Процентные ставки не успели вырасти до прежних высоких уровней, а значит, следующий финансовый пожар центробанкам и правительствам придется тушить «огнем» — под тем или иным соусом печатая деньги. И инвесторы снова будут искать защиту в антиинфляционных активах.

Традиционным защитным активом является золото. В 2008-2011 годы стоимость драгоценного металла выросла с $746 до $1892 за унцию, но в 2013 году — после того как страх отступил — она застряла в диапазоне $1200-1300 за унцию.

Потолок цены на золото обусловлен громадным объемом драгметалла в хранилищах центробанков и на руках у населения. Как только золото достигает очередного ценового рекорда, на рынке появляется множество продавцов. После каждого взлета в цене во время кризиса котировки золота отступают, и диапазон отступления составляет от десятков до нескольких сотен процентов. Неудачный выбор момента инвестиций может принести покупателям драгоценного металла, ищущим защиту от инфляции, крупные убытки.

Тихая гавань

Интересной альтернативой золоту могут стать инвестиции в бриллианты. Драгоценные камни пока остаются скорее эмоциональной покупкой, чем объектом для инвестиций. Однако уже в ближайшем будущем технологические и финансовые инновации сделают бриллианты полноценным инвестиционным активом.

Бриллианты обладают особой магией. Трудно представить себе что-то, несущее в себе большую ценность на единицу объема и веса. Кристалл размером с ноготок стоит как новый «Роллс-Ройс». Бриллианты уникально тверды не только физически, но и финансово. Стоимость эталонного камня (1 карат, высший уровень огранки, чистоты и цвета) выросла с 1960 года с $2700 до $21 000 за карат.

Сто долларов, вложенных в такой бриллиант в 1960 году, сегодня обернулись бы $774, тогда как покупательная способность самой этой банкноты с тех пор упала на 88%. Бриллианты показали динамику, превосходящую показатели доллара США в 66 раз: в то время, как американская валюта теряла в среднем по 3,7% в год, бриллианты дорожали на те же 3,7% на протяжении почти 60 лет.

Бриллианты драгоценны, вожделенны и стабильно растут в цене. Почему же тогда камни так и не приобрели популярность у инвесторов? Не из-за того ведь, что «бриллианты — лучшие друзья девушек», в то время как управляющие инвестициями — в основном мужчины?

Вложение для избранных

«Лучше бриллиант с изъяном, чем камешек без них», — говорил Конфуций. Действительно, каждый бриллиант имеет свои уникальные черты — оттенок цвета, микроскопические вкрапления и так далее.

В ювелирных бриллиантах такие особенности нельзя рассмотреть невооруженным глазом, а лучшие из камней выдерживают испытание микроскопом. Но именно тот факт, что каждый бриллиант уникален, и предопределил место драгоценных камней на женских пальцах и в ушах, а не в инвестиционных портфелях.

Бриллианты не являются легко взаимозаменяемыми, их непросто оценить и продать. Крупные экземпляры стоимостью в миллионы долларов живут по законам эксклюзивных предметов искусства и продаются на аукционах Christie’s и Sotheby’s.

Традиции также играют важную роль. Золото было синонимом денег на протяжении столетий — суверены предпочитали собирать налоги в золотых монетах, и тем, кто платил налоги, приходилось подстраиваться. Центробанки продолжают закупать золото для национальных резервов и по сей день, что автоматически делает его привлекательным активом для частных инвесторов. Бриллианты, наоборот, до недавнего времени оставались прерогативой королевских особ, недоступной для широких слоев населения.

Наконец, бриллианты значительно более редки, чем золото. 95% природных алмазов (сырья для производства бриллиантов) добывается всего четырьмя компаниями. Две трети производства приходится на «Алросу» и De Beers, значение которых для бриллиантового рынка эквивалентно роли Boeing и Airbus для авиации.

Годовое производство ювелирных бриллиантов не превышает $10 млрд, это ничтожно мало относительно размера рынка финансовых активов, достигающего $100 трлн. Алмазно-бриллиантовый рынок жестко сбалансирован между добытчиками алмазов, огранщиками и ювелирами. Когда возникнет дополнительный спрос со стороны финансового рынка, «бриллиантов для невест» может не хватить.

Путь на рынок

Трудности оборота, традиции и узкий рынок ограничивали привлекательность бриллиантов в качестве объекта для инвестиций — до настоящего момента. Информационные и финансовые технологии, а также растущий дефицит добычи алмазов в ближайшем будущем превратят бриллианты в популярный инструмент для инвестиций.

Транзакционные сложности уйдут в первую очередь. Помните бумажные письма и телефонные звонки через оператора? Современные технологии уже решили транзакционные проблемы во множестве отраслей, в том числе и в бриллиантовой. Драгоценные камни хорошо чувствуют себя в интернете (более 20% продаж в США происходят онлайн), а также одними из первых проявились в блокчейне — достаточно вспомнить b2b-платформу Tracr для отслеживания происхождения бриллиантов.

Традиции на финансовом рынке меняются очень быстро. Активы котируемых золотых фондов (ETF) выросли с $1 млрд в 2005 году до $100 млрд всего за пять лет. Бриллианты идеально подходят для таких инструментов, как ETF, поскольку инвесторы получают профессионально сформированный портфель и избавлены от хлопот по индивидуальному отбору камней.

И хотя у бриллиантов отсутствует историческая роль денег, у них есть другой сильный козырь — репутация главного символа вечной любви. Кольцо с бриллиантом означает начало новой семьи и служит катализатором в важнейшей эволюционной традиции, обеспечивающей воспроизводство человечества. Около 80% невест в развитых странах получают кольцо с бриллиантом.

Китай и Индия только начинают движение по этому пути. По мере роста спроса на гигантских рынках Азии основным фактором, влияющим и на цену, и на инвестиционный спрос на бриллианты, станет дефицит предложения.

Дефицит — полезное состояние для любого защитного актива. «Покупайте землю, ее больше не производят», — советовал Марк Твен. Мировое производство алмазов подходит к истощению. По оценке Bain & Co, при сохранении органического темпа роста спроса на бриллианты (не учитывая новый инвестиционный спрос), к 2030 году разрыв между спросом и предложением превысит весь текущий годовой объем производства. Это запустит рыночный механизм регулирования дефицита: цены вырастут, а размер и качество камней в ювелирных изделиях понизится.

Одновременно с сокращением производства происходит проникновение новых технологий в бриллиантовую отрасль. Потребителю больше не предлагают купить просто красивый кристалл с сертификатом его оптико-физических качеств. Скоро каждый бриллиант будет нести в себе всю историю происхождения от добычи до продажи, в том числе точную дату рождения после миллиарда лет в недрах. Представьте маркетинговый потенциал этих данных на рынках Азии, помешанных на нумерологии.

Рост цен на все более дефицитные и технологичные бриллианты вызовет спрос на возвращение в оборот камней, находящихся в собственности у населения. Бриллианты вечны, и после несложного осмотра и сертификации могут быть заново выставлены на продажу достаточно просто. Современные онлайн-платформы и умные технологии индивидуализации, наконец, сделают процесс перепродажи бриллианта таким же простым, как и первая покупка. Это и станет поворотным моментом для рынка, когда бриллианты станут лучшими друзьями не только девушек, но и инвесторов.

Россия > Металлургия, горнодобыча. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 19 ноября 2018 > № 2797851 Алексей Чекунков


Россия. ДФО > Приватизация, инвестиции. Госбюджет, налоги, цены > amurmedia.ru, 3 ноября 2017 > № 2451571 Алексей Чекунков

Алексей Чекунков: Люди хотят жить со смыслом

О настоящем и будущем инвестиционного климата на ДВ в интервью с гендиректором Фонда развития Дальнего Востока и Байкальского региона

Цикл публикаций о роли Дальнего Востока в современной России и в ее будущем продолжает ИА AmurMedia. В интервью агентству генеральный директор Фонда развития Дальнего Востока Алексей Чекунков рассказал о специфике финансирования региона, глобальных проектах Фонда и инвестициях в малый и средний бизнес.

— Алексей Олегович, в нашей беседе хочется оставить экономику где-то в стороне, о ней уже очень много сказано…

— Вы о политике хотите поговорить?

— Отнюдь, политику мы затрагивать не будем. Вопрос такой — кто тот человек Алексей Чекунков, который управляет деньгами Фонда развития Дальнего Востока? Меня, кстати сказать, попросил его задать совладелец компании "ДНС" Константин Богданенко

— Прекрасно знаю Константина… Что называется, это вопрос из зала. Моя восьмилетняя дочка называет меня "инвестор — путешественник". Я до сих пор помню момент, когда на первом курсе МГИМО решил, что хочу стать инвестором и попытался понять, что это такое. И мне повезло, я никогда в жизни больше ни чем другим не занимался. Я знаю многих людей, которые были немножко консультантами, побывали банкирами, аудиторами, оценщиками. Я же все свои профессиональные 17 лет занимаюсь инвестициями.

Инвестор – это распорядитель капитала. На самом деле, в мире это большая проблема — когда есть какие-то сбережения, мы держим их спокойно в банке, знаем, что там прирастает процент. Мы всю жизнь сдаем деньги на социальные пенсии и думаем, что через 30 лет нам будут платить. Но деньги просто так не работают, они теряют свою покупательную способность. Инвестор – это основа профессии, я вам сейчас про ремесло говорю, не про должность. А ремесло – это сохранение долгосрочной покупательной способности денег. И уже на этой шкале есть такие спринтеры, которые хотят, как можно быстрее, максимально заработать. А есть марафонцы, которые работают с долгосрочными инвестициями. Я – марафонец. В первые 10 лет карьеры я занимался частными инвестициями. У нас была инвестиционная компания, которую спонсировала Альфа-групп. Последние годы я занимаюсь государственными инвестициями. Государственный инвестор – совсем другая субкультура. В частных инвестициях тренируешь мышцу ума. В государственных – еще волю и терпение.

— В одном из интервью вы сказали, что среди чиновников есть очень адекватные люди, а есть не очень. Среди адекватных вы назвали Юрия Петровича Трутнева и Александра Сергеевича Галушку. У них, по вашему мнению, много воли и терпения?

— Недавно, на Дне корейских инвесторов, Юрий Петрович, обратившись к нашим российским коллегам, спросил: "Послушайте, а почему вместо того, чтобы быть мудрыми, вы все-таки хитрые?". Мне это очень понравилось.

Работать с ним очень увлекательно, плюс это вызов самому себе. Многие скажут, что у него есть управленческие приемы, которые подразумевают умение держать удар.

— Например?

— Он не боится ставить амбициозные цели. Дотягиваясь до супер-результата, ты всегда можешь достичь больше, чем, если ты просто будешь на крейсерском ходу отрабатывать свою зарплату. У нас на Дальнем Востоке работа часто похожа на подвиг, на некий прорыв, даже мини-революцию. Ее невозможно делать в спокойном, расслабленном режиме. И Юрий Петрович, как спортсмен, умеет это состояние взрыва или рывка передать своей команде.

— То есть, тактика традиционного чиновничества – если ничего не делать, то за это ничего и не будет – с ним не пройдет?

— А у Юрия Петровича это не проходит вообще. Он не любит ошибок и бьет за них больно, но больше всего ненавидит бездействие. Каждый день какой-то новый челлендж, каждую неделю может быть коррекция курса. И все равно такое ощущение, что вся работа еще впереди, а мы только начали.

— Ваша дочь говорит, что вы "инвестор-путешественник", а она понимает значение слова "инвестор"?

— Да, она понимает, что это распорядитель капитала.

— И все-таки, почему путешественник? Вроде бы вы три года трудитесь уже на одном месте…

— Она имеет в виду перемещение. Дочка судит по тому, насколько часто она меня дома видит. Я практически каждую неделю улетаю, и могу от 3-х дней до полутора недель отсутствовать, поэтому дома бываю гораздо реже, чем хотелось бы.

— Стоит ли испытывать этот челлендж и не теряет ли семья от того, что главы дома нет?

— У меня крепкая семья. Мы 17-й год уже с супругой женаты, учились в одном классе и сидели за одной партой. В ноябре старшей дочери 15 лет исполнится, и я думаю, что качество семьи не связано с количеством часов, проведенных вместе.

— Я говорю с точки зрения общения с детьми…

— А я о качестве этого общения. Может быть, отец, который каждый вечер дома читает "Спорт экспресс" менее полезен, чем тот, который хоть и раз в неделю, да обсудит проблемы своих детей, внимательно отнесется к тому, что они говорят, о чем они думают. Дети видят, как живут их родители, и эта атмосфера — главный пример для подражания.

— То есть, вы и в отношениях реализуете инвестиционный подход?

— Своего рода, да. Я накапливаю энергию общения и интерес к общению. В данном случае, мой образ жизни, как мне видится, наоборот, его подогревает и позволяет быть еще более востребованным мужем и отцом.

— Вы из семьи потомственных дипломатов, почему случился такой выбор профессии?

— Мы много занимаемся международными отношениями. Вы прекрасно понимаете, что для развития не только Дальнего Востока, но и всей России нам необходим иностранный капитал, компетенции, глобальные технологии, управленческие практики. И сегодня так складывается жизнь, что Дальний Восток сопрягается со странами АТР. Это уникальная возможность России, как у себя дома, разговаривать в Азии, при этом оставаясь европейской страной. Пожалуй, это единственный пример. Турция тоже находится между Европой и Азией, но при всем уважении, друзья из Турции вряд ли с Японией, Китаем, Кореей могут поговорить так близко, как мы у себя во Владивостоке. Поэтому я чувствую полезным дипломатический опыт своей семьи.

— Кстати, об управленческих практиках. Как вы оцениваете качество российского образования?

— Я, наверное, не самый большой специалист в этом вопросе...

— А через свой личный опыт?

— Будучи экономистом по образованию и инвестором по профессии, я понимаю, как важны средства, которые имеют университеты. С точки зрения госуправления, я бы включил образование в ТОП-2 национальных приоритетов, наравне со здоровьем нации. Здоровье и образование – те системы, которые приносят государству самый долгосрочный доход. Ведь только через поколение станет ясно, правильно ли были сделаны инвестиции. Я здесь не говорю о строительстве новых школ и покупке новых компьютеров. Я имею в ввиду систему подготовки учителей. И в современной постиндустриальной экономике, максимальная концентрация на этом предельно важна.

Несомненно, Россия, страна самородков. Это максимально плодородная почва, но семена, которые нужно в эту почву погрузить, в эти системы, они должны успевать за временем. Считаю, что российское образование имеет яркие, хорошие традиции. В нашей стране сильные люди, но надо воспитывать новое поколение учителей – ярких, умных, мотивированных.

Кстати, в крупных городах это есть. У меня один ребенок ходит в частную, а другой – в государственную школы, и я вижу, что качество учителей и там, и там очень приличное. Понятно, что мы в столице живем, это Москва, и нет никакого сомнения, что это образование мирового класса. Дальше — высшие школы, университеты, и хотелось бы, чтобы людей готовили к этому сложному постиндустриальному миру.

— Может быть, высшей школе, как говорят предприниматели, нужно быть ближе к рынку, выпускать готовых специалистов, которых не нужно переучивать на реальном производстве?

— Видите ли, общество – это гораздо шире, чем рынок. Высшая школа, наверное, должна давать человеку не только какой-то набор знаний, но еще и способность всю жизнь учиться. Вот это самое важное. Современное поколение – это не те люди, которые получили образование за какие-то 5-7 лет. Это люди, которые всю жизнь должны обучаться, переобучаться, получать новые навыки.

— Почему вы приняли предложения Юрия Петровича Трутнева перейти на государственную службу?

— Несколько очень простых причин. Первая связана с его личностью, мне он был интересен как политик и человек задолго до того, как мы с ним познакомились. Это его спортивные достижения, я в юности тоже занимался карате.

Мне было 33 года, когда я получил предложение возглавить ФРДВ. С одной стороны — не ребенок, но с другой стороны – достаточно молодой возраст, когда нужен маяк и локомотив, за которым можно следовать. Иметь такого лидера, как Юрий Петрович — это большая привилегия.

Еще один важный момент — Восток, пусть его Дальним называют. Мой первый иностранный язык был французский, по-французски он "Extrême-Orient", то есть, экстремальный Восток. Конечно, это интересно. Я бывал на Дальнем Востоке и раньше, но такая работа на передовом рубеже с Азией — это реализация крупных инвестиционных проектов. Уже в процессе работы я понял, что Дальний Восток – есть некий концентрат в экономическом и даже в социальном смысле всей нашей страны.

— Любопытно...

— Мы самая большая страна в мире. С экономической точки зрения — это не привилегия, а недостаток. Это как человек, который живет в доме с тысячей комнат, в них же убираться надо, чтобы везде было красиво. При этом экономика глобальна и открыта, люди свободно мигрируют. Мы недонаселены.

В Советское время было много маленьких и комфортных городков. Я сам свое детство проводил в таком, где мы жили с бабушкой и дедушкой. И там старались для людей в хорошем смысле слова организовать местечковый комфорт. Там был Дом офицеров, дом культуры, церковь. Хорошая жизнь в гармонии с природой. Сейчас в каждом таком городке столько информации у людей, они прекрасно знают, что в Нью-Йорке происходит, а что на Дальнем Востоке. Поэтому чтобы людей, например, в городе Белогорске удержать, мало построить в Белогорске еще какой-нибудь торговый центр или фитнес-клуб. Они будут в Благовещенск перебираться, они будут на Владивосток смотреть, они будут в Москву стремиться. И из многих региональных столиц нашего Дальнего Востока на выходные люди летают в Сеул, в Токио, в Таиланд. Это конкуренция, это вызов, который надо принимать.

— А что же нужно сделать, чтобы эту задачу решить? Мы с Тимаковым (прим. — Валентин Тимаков — Генеральный директор Агентства по развитию человеческого капитала в ДФО) на эту тему дискутировали, как же решить задачу удержания, привлечения людей? Что нужно сделать? Почему Сеул смог это сделать? Я понимаю, что Сеул решал эту задачу на протяжении 50 лет после Корейской войны, это один из моих любимых городов в мире, но, тем не менее, как чудо совершить?

— Русский человек склонен верить в чудеса. Вот вы Сеул приводите в пример. ВВП Южной Кореи, когда страна получила свою кровью добытую независимость, был на очень низком уровне. Сейчас они далеко ушли от этого уровня, это богатая и развития страна. Корейцы чудес не ждали, они закатали рукава и принялись пахать. И тут наступил кризис 98-го года! Но они стояли в очереди по 2-3 часа, чтобы сдать личное золото, кольца, броши, поддержать Центробанк страны и смягчить силу экономического удара. Мы же — страна, которая победила в войне, пережила блокаду, запустила человека в космос, спустя 16 лет после Великой Отечественной войны. Несомненно, к подвигам мы готовы.

Я, кстати, всегда душой отдыхаю, когда летаю на Дальний Восток. Был во Владивостоке не так давно, обсуждали ускорение новых технологий. Люди сейчас много времени проводят, общаясь с помощью различных устройств. Назовем их условно – компьютеры…

— Это хорошо или плохо?

— Это жизнь. Хорошо или плохо — сказать нельзя. Жизнь ускоряется, она становится стремительной, сложной. Решение принимать надо быстрее, конкуренция глобальная. Нам кажется, что нам тяжело. Я почти 6 лет прожил во Франции, и им тоже кажется, что у них проблемы глобальные. Они не уверены, что сохранятся как цивилизация на горизонте одного поколения. У нас же таких проблем нет. В Америке хорошо живется? Там тоже кризис.

Вот один из примеров. Китайская автомобильная компания Great wall, не самая, нужно сказать, известная на рынке, не так давно сделала предложение о покупке американской корпорации Fiat Chrysler. Еще 10-15 лет это было немыслимо! Но это современный мир. Конкуренция на глобальной арене, жесткая, зубастая, злая с использованием государственных ресурсов. Хорошо это или плохо, но для нас это сравнительно лучше, чем для других наций.

Я, как инвестор, смотрю на проекты, где, к примеру, пытаются монетизировать иркутский газ. Не получается ничего лучше, чем трубу построить, а казалось бы, из газа можно все что угодно сделать. Ты начинаешь его перерабатывать, у тебя первый передел, второй передел, метанол, сложная химия... А потом все это надо транспортировать по железной дороге. И цена возрастает в разы…

Экономика любит концентрацию. Вот все говорят: "Сингапур, Сингапур!". Обожаю Сингапур, считаю его удивительным местом, но это исключение. Сингапурскую экономическую реальность невозможно воссоздать в условиях обычного государства со своими особенностями.

— Как же нам все-таки сделать первый шаг? Человек так устроен, что ему хочется получить все сегодня. ТОРы, СПВ, электронные визы, а что с этого может получить обычный дальневосточник?

— Качество человеческого капитала сегодня, как никогда, имеет значение. Это включает не только качество образования, но и некий внутренний ценностный хребет. У нас трудностей было много, а я верю в историческую память. Некая гордость, что мы русские, что мы через что-то прошли, мы такую огромную территорию освоили, выстояли и развиваем ее. Я помню Советский Союз, мы огромный путь за 25 лет проделали и есть ощущение, что впереди много хорошего в этом сложном мире, где стираются национальные границы, стираются границы между полами. Сейчас у нас в обществе это сравнительно остро чувствуется. У нас крепче морально-волевые установки и быть русскими может оказаться легче, удобнее, эффективнее. Такой прагматичный, рациональный подход.

— А есть ли русские?

— Когда я говорю "русские", имею в виду “советские”, я ведь представитель последнего советского поколения, меня в пионеры принимали…

— Как же в вас сочетается пионер-капиталист?

— Я все-таки госкапиталист. А во-вторых, Маркс говорил, что экономика — это базис и тезис о государственном планировании в современной экономике снова становится достаточно актуальным, потому что мировая экономика сегодня фактически контролируется транснациональными корпорациями. А транснациональные корпорации уже не представляет группу акционеров, они представляют конкретную страну.

Американская компания производит самые желанные телефоны, немецкая компания — самые желанные автомобили, французская компания — самое желанное шампанское, российская компания — самые лучшие автоматы. Это и есть конкуренция на глобальном уровне. Даже не важно, есть там частные акционеры или нет. Государство всегда играет очень важную роль в формировании экономической повестки. И залог нашего успеха в будущем мире – это способность эффективно, конкурентоспособно производить товары и услуги, нужные этому миру.

У нас приличный внутренний рынок, но не такой большой, всего лишь 2% мирового населения. Этого недостаточно, чтобы мы всерьез могли конкурировать с компаниями, которые обслуживают от 10 и более процентов мирового населения. Особенно, будучи подпертыми такими азиатскими странами, где экономическая кооперация самая сильная.

У нас выход только один – конкурировать на этом уровне, а для этого нужна помощь государства.

— Государство обозначило, что ускоренное развитие Дальнего Востока – это приоритет России в XXI веке, и это прекрасно. Тем не менее, на ваш взгляд, зачем молодому россиянину ехать на Дальний Восток и осваивать его? Есть ли в этом призыве плодотворная дебютная идея, где здесь скрыты эти самые "туман и запах тайги"?

— Люди хотят жить со смыслом. Молодежи в какой-то степени с этим повезло. Выпускаясь из института в 2001 году, и выбрав своей профессией финансовые инвестиции, я, наверное, гораздо менее конкурентный рынок застал, чем мои коллеги спустя 10 лет. Если институты в Москве каждый год выпускают толковых аналитиков, то получается очень большой конкурс — работодатели стараются выбрать лучших из лучших, ведь за 10 лет точно нас выучили больше, чем рынку нужно. И такая ситуация со всеми профессиями.

Поэтому люди хотят жить со смыслом. И смысл в создании нового на свободных территориях. Место, само собой, становится меркой людей какого-то определенного склада. Сделали, например, Академгородок в Новосибирске, значит, собрались люди определенного общего склада. Мы уже обсуждали цифровые технологии, но ведь личное общение дает самые эффективные результаты. Я не так давно смотрел интересный сюжет на американском канале, где анализировали факторы могущества Владимира Путина. Там было всего три фактора. И первым они назвали кибер-силу, вторым — военную силу, третьим — силу его личности.

— А вы согласны с тем, что у России есть кибер-сила?

— Я не обладаю этой информацией в достаточной мере, но в некоторых случаях неважно, как оно есть, важно, как о тебе думают. Это сила бренда, и у России очень мощный бренд в кибер-пространстве. И не дай бог нам его растерять.

— В одном из интервью вы говорили, как изменить Дальний Восток, кем его изменять, госкопорациями или тысячей предпринимателей. Вот мне хочется спросить, нашли вы ту тысячу? И сразу второй вопрос — как инвестор, в какие проекты вы бы инвестировали на Дальнем Востоке?

— Предприниматели – это некая Ахиллесова пята. Я же сказал, мы мощная страна, которая преодолела много трудностей в истории, но мы в основном сражались, приобретали, изобретали, экспериментировали. Не то, чтобы мы много торговали, завоевывали рынки, распространяли диаспоры, как многие другие нации, запускали капиталы, наращивали кредит – этого нет. Мы с Германией в этом смысле похожи, потому что это тоже достаточно централизованное государство. Я не говорю, что это барьер и все.

Самое главное — это тот связующий элемент, который всех собирает воедино. Поэтому это такой уникальный элемент культуры, если хотите. Я этим феноменом увлекаюсь уже очень давно, читаю биографии предпринимателей, начиная со средневековых, и заканчивая современными титанами. И есть там семейный фактор. Мне очень нравятся азиатские семейные конгломераты. То есть, ты понимаешь, что там абсолютный уровень доверия и предельная этика — нести свою фамилию. Я вам расскажу про одну компанию, которая во Владивостоке открывает свое производство. Управляющий директор нашего с вами возраста. У него на визитной карточке написано "с 1905 года", его фамилия стоит в названии. Компанию его прадед основал.

Представляете, каждый раз, когда он вступает в какие-то деловые отношения, какая на нем ответственность лежит за 110 лет работы его предков, его клана? Это очень круто и это хотелось бы построить.

А тысячу предпринимателей мы пока не нашли. Тем не менее, все чиновники понимают, что Дальний Восток это важно и им надо всерьез заниматься. И госкорпорации понимают, что там надо серьезные инвестиции делать. Там появляются проекты мега-масштаба, нефтехимического масштаба, масштаба Газпрома, РусГидро и так далее. И частный бизнес тоже не отстает. Так и возникнет тысяча предпринимателей.

Есть, например, 25 лет выращивающая сою компания, которую мы поддерживаем, локальная -"Амурагроцентр" Александра Сарапкина. И теперь он понял – сою надо перерабатывать, а не только экспортировать в Китай. Это легко сказать, а рынки поделены. Им надо переориентироваться на нового российского покупателя и это решение, для которого нужны ценовые аргументы и качественные определенные ценности. Вот это и есть пионеры-предприниматели.

На вопрос о частных инвестициях я вам не отвечу. Здесь, знаете, как зубной врач, сам себя не лечит. Я занимался частным бизнесом, у меня был достаточно высокий болевой порог риска. Я совершал довольно рисковые инвестиции, ряд из них были удачные, некоторые из них были неудачные. Я терял деньги, в том числе личные, и горжусь этим. Без потерь не бывает хорошего инвестора.

У государственных инвестиций немного другой подход — разумный консерватизм. И все-таки, будучи государственным фондом, я оцениваю трезво, чего мы можем добиться с теми ресурсами, которые у нас есть. Это немало — у нас 37 млрд рублей активов, 18 млрд мы уже проинвестировали, на сегодня практически весь Фонд расписан.

— Кто же попал под этот золотой дождь?

— Не такой уж он и золотой…

Я могу сказать, чего бы без нас не случилось и понимаю, чего бы с нами не случилось за 2 года, и я этим искренне горжусь. И совершенно точно это благодаря команде, с которой я работаю. Я уже признавался, насколько для нас важен наш лидер, но те ребята, с которыми я здесь плечом к плечу работаю — уникальный склад профессионалов, со всеми навыками и способностями, которые применимы в самой требовательной частной компании. И у всех правильная морально-этическая установка, а это бывает редко. У нас ни одного негодяя в Фонде не работает. В этом смысле мы такой спецназ.

Что касается поддержанных фондом проектов. Мост Нижнеленинское-Тунцзян. Когда мы смотрели на этот проект, мне говорили: "Очень сложный проект, русско-китайский мост". Китайцы подписали, они свою часть построили, а у нас частная компания сдулась, соответственно, дырка образовалась. Все говорили, что не надо касаться, это очень рискованно, очень сложно. Но я сначала посмотрел риски, как инвестор, потом поучаствовал в одних высокоуровневых правительственных переговорах.

И понял, что эта дырка — как незатягивающаяся рана, из нее кровь хлещет финансовая, репутационная.

Вы понимаете, наша река Амур по-китайски "Великий черный дракон" и на том берегу в прямом смысле слова стоят китайцы и смеются. И на каждой встрече лидеров тоже. Поэтому сделать этот проект — дело чести. И мы предприняли адские усилия, понимая, что у нас есть деньги только на четверть этого моста, мы начали его финансирование, мы начали стройку, мы преодолели трудности. Мы привлекли деньги, сейчас он уже наполовину построен, стройка идет в плановом режиме, мы управляем ей с нашими коллегами из русско-китайского инвестиционного фонда.

Мы пошли и в сельское хозяйство, где нас точно никто не ждал. Это очень сложная история, трудно строить бизнес опережающими темпами, избыточной мощностью. О проекте создания в Амурской области кластера по глубокой переработке сои в ТОР "Белогорск" я уже упоминал. Это будет первый в России производитель соевого белкового изолята. В Приморском крае при нашей поддержке в ТОР "Михайловская" создается один из крупнейших на Дальнем Востоке свиноводческих комплексов производственной мощностью 65 тысяч тонн свинины в живом весе в год.

Наконец, нас никто не звал, а мы занялись поддержкой малого и среднего предпринимательства, на сегодня за полгода работы совместно со Сбербанком и ВТБ профинансировано около 500 компаний. По статистике, они получили от нас с банками в среднем по 17 млн рублей. Это не так мало для Дальнего Востока, согласитесь. Средняя конечная ставка для получателя составила 10,5% годовых, для рублевых займов на срок, который достигает 10-ти лет. Я считаю, что это такое классное достижение, но мы его особо не афишируем, потому что мы работаем через банки-партнеры. Малый и средний бизнес, я считаю, это очень важная вещь.

При этом мы деньги не дарим. Нам надо вернуть каждую копейку, нам их надо защитить. Повторяю, я как человек, который терял и свои деньги, и акционерные, я понимаю, что может все что угодно произойти. И в этом смысле мы очень четко понимаем, в чем мы хороши. У нас деньги дешевые, нас поддерживает правительство, это наша сила. А вспомните выступление Владимира Владимировича Путина в обращении к Федеральному собранию, где он сказал: "Институты развития стали помойками плохих долгов". Именно поэтому мы придерживаемся очень жесткой финансовой дисциплины.

— У меня осталось несколько вопросов. У вас, очень правильная речь, образная, хорошая. Это школа МГИМО или много читаете?

— Я люблю читать, это важно.

— Художественную литературу или бизнес-книги?

— Меня жена критикует, что я почти не читаю художественную литературу. Я ее всю прочитал в юности, а сейчас я стараюсь, чтобы книжки были полезными. Недавно прочитал книгу "До Вавилона и после Биткоина", очень интересно. О том, куда общество двигается с точки зрения денег и финансов, как средства. А сейчас я читаю "Биографию бриллиантов".

— Вот сегодня утром наступил последний день. Что вы будете делать?

— Об этом говорил человек, который, несомненно, иконой и для меня является — это Стив Джобс. Он сказал: "Надо каждый день жить так, как будто он последний". Понятно, что во главу угла мы всегда ставим счастье наших близких, свою семью, своих детей. Меня, как родителя, волнует общественные, социальные, культурные вопросы, кем вырастут мои дочери, в каком обществе, каких мужей найдут. Но в целом я стараюсь день прожить так, чтобы вечером я за свою утилитарную книжку сел с абсолютно чистым сердцем и спокойной душой.

— Финальный вопрос. Какая конечная цель вашей деятельности на Дальнем Востоке, если бы вы сказали "я устал, я ухожу"?

— Хочется быть к чему-то причастным, понимать, что стало лучше. Я помню, как в первый раз увидел фотографии Владивостока. Мне с детства казалось, что это имя какое-то эпическое, какое-то великое, захватывающее. А увидел какие-то пятиэтажки перекособоченные, построенные на фоне корабельных кранов. Я тогда так разочаровался. Это было лет 20 назад.

Но когда я приехал во Владивосток в первый раз, у меня захватило дух. Мы еще там след тигрицы увидели, ездили посмотреть, как казино строилось. То, что меняет лицо наших городов, то, что меняет лицо нашей земли, это, несомненно, важно, это итог, но не быстрый. Я, как человек с воображением, люблю прогуливаться по старым районам, по Миллионке во Владивостоке, представлять, что там могло бы быть. Потенциал в этом и заключается. По крупицам первые примеры появятся, и поверьте, потом очень быстро закрутится этот маховик. Наша задача его запустить, потом, когда он на вторую и на третью, и на максимальную скорость выйдет, сказать, что это мы сделали.

Вообще, я уходить не собираюсь никуда, поэтому надеюсь, что у нас возможность будет не просто наблюдать за этим, но и реализовывать.

Россия. ДФО > Приватизация, инвестиции. Госбюджет, налоги, цены > amurmedia.ru, 3 ноября 2017 > № 2451571 Алексей Чекунков

Полная версия — платный доступ ?


Россия. ДФО > Приватизация, инвестиции. Госбюджет, налоги, цены > amurmedia.ru, 3 ноября 2017 > № 2377014 Алексей Чекунков

Алексей Чекунков: Люди хотят жить со смыслом

О настоящем и будущем инвестиционного климата на ДВ в интервью с гендиректором Фонда развития Дальнего Востока и Байкальского региона

Цикл публикаций о роли Дальнего Востока в современной России и в ее будущем продолжает ИА AmurMedia. В интервью агентству генеральный директор Фонда развития Дальнего Востока Алексей Чекунков рассказал о специфике финансирования региона, глобальных проектах Фонда и инвестициях в малый и средний бизнес.

— Алексей Олегович, в нашей беседе хочется оставить экономику где-то в стороне, о ней уже очень много сказано…

— Вы о политике хотите поговорить?

— Отнюдь, политику мы затрагивать не будем. Вопрос такой — кто тот человек Алексей Чекунков, который управляет деньгами Фонда развития Дальнего Востока? Меня, кстати сказать, попросил его задать совладелец компании "ДНС" Константин Богданенко

— Прекрасно знаю Константина… Что называется, это вопрос из зала. Моя восьмилетняя дочка называет меня "инвестор — путешественник". Я до сих пор помню момент, когда на первом курсе МГИМО решил, что хочу стать инвестором и попытался понять, что это такое. И мне повезло, я никогда в жизни больше ни чем другим не занимался. Я знаю многих людей, которые были немножко консультантами, побывали банкирами, аудиторами, оценщиками. Я же все свои профессиональные 17 лет занимаюсь инвестициями.

Инвестор – это распорядитель капитала. На самом деле, в мире это большая проблема — когда есть какие-то сбережения, мы держим их спокойно в банке, знаем, что там прирастает процент. Мы всю жизнь сдаем деньги на социальные пенсии и думаем, что через 30 лет нам будут платить. Но деньги просто так не работают, они теряют свою покупательную способность. Инвестор – это основа профессии, я вам сейчас про ремесло говорю, не про должность. А ремесло – это сохранение долгосрочной покупательной способности денег. И уже на этой шкале есть такие спринтеры, которые хотят, как можно быстрее, максимально заработать. А есть марафонцы, которые работают с долгосрочными инвестициями. Я – марафонец. В первые 10 лет карьеры я занимался частными инвестициями. У нас была инвестиционная компания, которую спонсировала Альфа-групп. Последние годы я занимаюсь государственными инвестициями. Государственный инвестор – совсем другая субкультура. В частных инвестициях тренируешь мышцу ума. В государственных – еще волю и терпение.

— В одном из интервью вы сказали, что среди чиновников есть очень адекватные люди, а есть не очень. Среди адекватных вы назвали Юрия Петровича Трутнева и Александра Сергеевича Галушку. У них, по вашему мнению, много воли и терпения?

— Недавно, на Дне корейских инвесторов, Юрий Петрович, обратившись к нашим российским коллегам, спросил: "Послушайте, а почему вместо того, чтобы быть мудрыми, вы все-таки хитрые?". Мне это очень понравилось.

Работать с ним очень увлекательно, плюс это вызов самому себе. Многие скажут, что у него есть управленческие приемы, которые подразумевают умение держать удар.

— Например?

— Он не боится ставить амбициозные цели. Дотягиваясь до супер-результата, ты всегда можешь достичь больше, чем, если ты просто будешь на крейсерском ходу отрабатывать свою зарплату. У нас на Дальнем Востоке работа часто похожа на подвиг, на некий прорыв, даже мини-революцию. Ее невозможно делать в спокойном, расслабленном режиме. И Юрий Петрович, как спортсмен, умеет это состояние взрыва или рывка передать своей команде.

— То есть, тактика традиционного чиновничества – если ничего не делать, то за это ничего и не будет – с ним не пройдет?

— А у Юрия Петровича это не проходит вообще. Он не любит ошибок и бьет за них больно, но больше всего ненавидит бездействие. Каждый день какой-то новый челлендж, каждую неделю может быть коррекция курса. И все равно такое ощущение, что вся работа еще впереди, а мы только начали.

— Ваша дочь говорит, что вы "инвестор-путешественник", а она понимает значение слова "инвестор"?

— Да, она понимает, что это распорядитель капитала.

— И все-таки, почему путешественник? Вроде бы вы три года трудитесь уже на одном месте…

— Она имеет в виду перемещение. Дочка судит по тому, насколько часто она меня дома видит. Я практически каждую неделю улетаю, и могу от 3-х дней до полутора недель отсутствовать, поэтому дома бываю гораздо реже, чем хотелось бы.

— Стоит ли испытывать этот челлендж и не теряет ли семья от того, что главы дома нет?

— У меня крепкая семья. Мы 17-й год уже с супругой женаты, учились в одном классе и сидели за одной партой. В ноябре старшей дочери 15 лет исполнится, и я думаю, что качество семьи не связано с количеством часов, проведенных вместе.

— Я говорю с точки зрения общения с детьми…

— А я о качестве этого общения. Может быть, отец, который каждый вечер дома читает "Спорт экспресс" менее полезен, чем тот, который хоть и раз в неделю, да обсудит проблемы своих детей, внимательно отнесется к тому, что они говорят, о чем они думают. Дети видят, как живут их родители, и эта атмосфера — главный пример для подражания.

— То есть, вы и в отношениях реализуете инвестиционный подход?

— Своего рода, да. Я накапливаю энергию общения и интерес к общению. В данном случае, мой образ жизни, как мне видится, наоборот, его подогревает и позволяет быть еще более востребованным мужем и отцом.

— Вы из семьи потомственных дипломатов, почему случился такой выбор профессии?

— Мы много занимаемся международными отношениями. Вы прекрасно понимаете, что для развития не только Дальнего Востока, но и всей России нам необходим иностранный капитал, компетенции, глобальные технологии, управленческие практики. И сегодня так складывается жизнь, что Дальний Восток сопрягается со странами АТР. Это уникальная возможность России, как у себя дома, разговаривать в Азии, при этом оставаясь европейской страной. Пожалуй, это единственный пример. Турция тоже находится между Европой и Азией, но при всем уважении, друзья из Турции вряд ли с Японией, Китаем, Кореей могут поговорить так близко, как мы у себя во Владивостоке. Поэтому я чувствую полезным дипломатический опыт своей семьи.

— Кстати, об управленческих практиках. Как вы оцениваете качество российского образования?

— Я, наверное, не самый большой специалист в этом вопросе...

— А через свой личный опыт?

— Будучи экономистом по образованию и инвестором по профессии, я понимаю, как важны средства, которые имеют университеты. С точки зрения госуправления, я бы включил образование в ТОП-2 национальных приоритетов, наравне со здоровьем нации. Здоровье и образование – те системы, которые приносят государству самый долгосрочный доход. Ведь только через поколение станет ясно, правильно ли были сделаны инвестиции. Я здесь не говорю о строительстве новых школ и покупке новых компьютеров. Я имею в ввиду систему подготовки учителей. И в современной постиндустриальной экономике, максимальная концентрация на этом предельно важна.

Несомненно, Россия, страна самородков. Это максимально плодородная почва, но семена, которые нужно в эту почву погрузить, в эти системы, они должны успевать за временем. Считаю, что российское образование имеет яркие, хорошие традиции. В нашей стране сильные люди, но надо воспитывать новое поколение учителей – ярких, умных, мотивированных.

Кстати, в крупных городах это есть. У меня один ребенок ходит в частную, а другой – в государственную школы, и я вижу, что качество учителей и там, и там очень приличное. Понятно, что мы в столице живем, это Москва, и нет никакого сомнения, что это образование мирового класса. Дальше — высшие школы, университеты, и хотелось бы, чтобы людей готовили к этому сложному постиндустриальному миру.

— Может быть, высшей школе, как говорят предприниматели, нужно быть ближе к рынку, выпускать готовых специалистов, которых не нужно переучивать на реальном производстве?

— Видите ли, общество – это гораздо шире, чем рынок. Высшая школа, наверное, должна давать человеку не только какой-то набор знаний, но еще и способность всю жизнь учиться. Вот это самое важное. Современное поколение – это не те люди, которые получили образование за какие-то 5-7 лет. Это люди, которые всю жизнь должны обучаться, переобучаться, получать новые навыки.

— Почему вы приняли предложения Юрия Петровича Трутнева перейти на государственную службу?

— Несколько очень простых причин. Первая связана с его личностью, мне он был интересен как политик и человек задолго до того, как мы с ним познакомились. Это его спортивные достижения, я в юности тоже занимался карате.

Мне было 33 года, когда я получил предложение возглавить ФРДВ. С одной стороны — не ребенок, но с другой стороны – достаточно молодой возраст, когда нужен маяк и локомотив, за которым можно следовать. Иметь такого лидера, как Юрий Петрович — это большая привилегия.

Еще один важный момент — Восток, пусть его Дальним называют. Мой первый иностранный язык был французский, по-французски он "Extrême-Orient", то есть, экстремальный Восток. Конечно, это интересно. Я бывал на Дальнем Востоке и раньше, но такая работа на передовом рубеже с Азией — это реализация крупных инвестиционных проектов. Уже в процессе работы я понял, что Дальний Восток – есть некий концентрат в экономическом и даже в социальном смысле всей нашей страны.

— Любопытно...

— Мы самая большая страна в мире. С экономической точки зрения — это не привилегия, а недостаток. Это как человек, который живет в доме с тысячей комнат, в них же убираться надо, чтобы везде было красиво. При этом экономика глобальна и открыта, люди свободно мигрируют. Мы недонаселены.

В Советское время было много маленьких и комфортных городков. Я сам свое детство проводил в таком, где мы жили с бабушкой и дедушкой. И там старались для людей в хорошем смысле слова организовать местечковый комфорт. Там был Дом офицеров, дом культуры, церковь. Хорошая жизнь в гармонии с природой. Сейчас в каждом таком городке столько информации у людей, они прекрасно знают, что в Нью-Йорке происходит, а что на Дальнем Востоке. Поэтому чтобы людей, например, в городе Белогорске удержать, мало построить в Белогорске еще какой-нибудь торговый центр или фитнес-клуб. Они будут в Благовещенск перебираться, они будут на Владивосток смотреть, они будут в Москву стремиться. И из многих региональных столиц нашего Дальнего Востока на выходные люди летают в Сеул, в Токио, в Таиланд. Это конкуренция, это вызов, который надо принимать.

— А что же нужно сделать, чтобы эту задачу решить? Мы с Тимаковым (прим. — Валентин Тимаков — Генеральный директор Агентства по развитию человеческого капитала в ДФО) на эту тему дискутировали, как же решить задачу удержания, привлечения людей? Что нужно сделать? Почему Сеул смог это сделать? Я понимаю, что Сеул решал эту задачу на протяжении 50 лет после Корейской войны, это один из моих любимых городов в мире, но, тем не менее, как чудо совершить?

— Русский человек склонен верить в чудеса. Вот вы Сеул приводите в пример. ВВП Южной Кореи, когда страна получила свою кровью добытую независимость, был на очень низком уровне. Сейчас они далеко ушли от этого уровня, это богатая и развития страна. Корейцы чудес не ждали, они закатали рукава и принялись пахать. И тут наступил кризис 98-го года! Но они стояли в очереди по 2-3 часа, чтобы сдать личное золото, кольца, броши, поддержать Центробанк страны и смягчить силу экономического удара. Мы же — страна, которая победила в войне, пережила блокаду, запустила человека в космос, спустя 16 лет после Великой Отечественной войны. Несомненно, к подвигам мы готовы.

Я, кстати, всегда душой отдыхаю, когда летаю на Дальний Восток. Был во Владивостоке не так давно, обсуждали ускорение новых технологий. Люди сейчас много времени проводят, общаясь с помощью различных устройств. Назовем их условно – компьютеры…

— Это хорошо или плохо?

— Это жизнь. Хорошо или плохо — сказать нельзя. Жизнь ускоряется, она становится стремительной, сложной. Решение принимать надо быстрее, конкуренция глобальная. Нам кажется, что нам тяжело. Я почти 6 лет прожил во Франции, и им тоже кажется, что у них проблемы глобальные. Они не уверены, что сохранятся как цивилизация на горизонте одного поколения. У нас же таких проблем нет. В Америке хорошо живется? Там тоже кризис.

Вот один из примеров. Китайская автомобильная компания Great wall, не самая, нужно сказать, известная на рынке, не так давно сделала предложение о покупке американской корпорации Fiat Chrysler. Еще 10-15 лет это было немыслимо! Но это современный мир. Конкуренция на глобальной арене, жесткая, зубастая, злая с использованием государственных ресурсов. Хорошо это или плохо, но для нас это сравнительно лучше, чем для других наций.

Может быть, это особенность страны с такими расстояниями, но нам физическая экономика тяжело дается…

Я, как инвестор, смотрю на проекты, где, к примеру, пытаются монетизировать иркутский газ. Не получается ничего лучше, чем трубу построить, а казалось бы, из газа можно все что угодно сделать. Ты начинаешь его перерабатывать, у тебя первый передел, второй передел, метанол, сложная химия... А потом все это надо транспортировать по железной дороге. И цена возрастает в разы…

Экономика любит концентрацию. Вот все говорят: "Сингапур, Сингапур!". Обожаю Сингапур, считаю его удивительным местом, но это исключение. Сингапурскую экономическую реальность невозможно воссоздать в условиях обычного государства со своими особенностями.

— Как же нам все-таки сделать первый шаг? Человек так устроен, что ему хочется получить все сегодня. ТОРы, СПВ, электронные визы, а что с этого может получить обычный дальневосточник?

— Качество человеческого капитала сегодня, как никогда, имеет значение. Это включает не только качество образования, но и некий внутренний ценностный хребет. У нас трудностей было много, а я верю в историческую память. Некая гордость, что мы русские, что мы через что-то прошли, мы такую огромную территорию освоили, выстояли и развиваем ее. Я помню Советский Союз, мы огромный путь за 25 лет проделали и есть ощущение, что впереди много хорошего в этом сложном мире, где стираются национальные границы, стираются границы между полами. Сейчас у нас в обществе это сравнительно остро чувствуется. У нас крепче морально-волевые установки и быть русскими может оказаться легче, удобнее, эффективнее. Такой прагматичный, рациональный подход.

— А есть ли русские?

— Когда я говорю "русские", имею в виду “советские”, я ведь представитель последнего советского поколения, меня в пионеры принимали…

— Как же в вас сочетается пионер-капиталист?

— Я все-таки госкапиталист. А во-вторых, Маркс говорил, что экономика — это базис и тезис о государственном планировании в современной экономике снова становится достаточно актуальным, потому что мировая экономика сегодня фактически контролируется транснациональными корпорациями. А транснациональные корпорации уже не представляет группу акционеров, они представляют конкретную страну.

Американская компания производит самые желанные телефоны, немецкая компания — самые желанные автомобили, французская компания — самое желанное шампанское, российская компания — самые лучшие автоматы. Это и есть конкуренция на глобальном уровне. Даже не важно, есть там частные акционеры или нет. Государство всегда играет очень важную роль в формировании экономической повестки. И залог нашего успеха в будущем мире – это способность эффективно, конкурентоспособно производить товары и услуги, нужные этому миру.

У нас приличный внутренний рынок, но не такой большой, всего лишь 2% мирового населения. Этого недостаточно, чтобы мы всерьез могли конкурировать с компаниями, которые обслуживают от 10 и более процентов мирового населения. Особенно, будучи подпертыми такими азиатскими странами, где экономическая кооперация самая сильная.

У нас выход только один – конкурировать на этом уровне, а для этого нужна помощь государства.

— Государство обозначило, что ускоренное развитие Дальнего Востока – это приоритет России в XXI веке, и это прекрасно. Тем не менее, на ваш взгляд, зачем молодому россиянину ехать на Дальний Восток и осваивать его? Есть ли в этом призыве плодотворная дебютная идея, где здесь скрыты эти самые "туман и запах тайги"?

— Люди хотят жить со смыслом. Молодежи в какой-то степени с этим повезло. Выпускаясь из института в 2001 году, и выбрав своей профессией финансовые инвестиции, я, наверное, гораздо менее конкурентный рынок застал, чем мои коллеги спустя 10 лет. Если институты в Москве каждый год выпускают толковых аналитиков, то получается очень большой конкурс — работодатели стараются выбрать лучших из лучших, ведь за 10 лет точно нас выучили больше, чем рынку нужно. И такая ситуация со всеми профессиями.

Поэтому люди хотят жить со смыслом. И смысл в создании нового на свободных территориях. Место, само собой, становится меркой людей какого-то определенного склада. Сделали, например, Академгородок в Новосибирске, значит, собрались люди определенного общего склада. Мы уже обсуждали цифровые технологии, но ведь личное общение дает самые эффективные результаты. Я не так давно смотрел интересный сюжет на американском канале, где анализировали факторы могущества Владимира Путина. Там было всего три фактора. И первым они назвали кибер-силу, вторым — военную силу, третьим — силу его личности.

— А вы согласны с тем, что у России есть кибер-сила?

— Я не обладаю этой информацией в достаточной мере, но в некоторых случаях неважно, как оно есть, важно, как о тебе думают. Это сила бренда, и у России очень мощный бренд в кибер-пространстве. И не дай бог нам его растерять.

— В одном из интервью вы говорили, как изменить Дальний Восток, кем его изменять, госкопорациями или тысячей предпринимателей. Вот мне хочется спросить, нашли вы ту тысячу? И сразу второй вопрос — как инвестор, в какие проекты вы бы инвестировали на Дальнем Востоке?

— Предприниматели – это некая Ахиллесова пята. Я же сказал, мы мощная страна, которая преодолела много трудностей в истории, но мы в основном сражались, приобретали, изобретали, экспериментировали. Не то, чтобы мы много торговали, завоевывали рынки, распространяли диаспоры, как многие другие нации, запускали капиталы, наращивали кредит – этого нет. Мы с Германией в этом смысле похожи, потому что это тоже достаточно централизованное государство. Я не говорю, что это барьер и все.

Самое главное — это тот связующий элемент, который всех собирает воедино. Поэтому это такой уникальный элемент культуры, если хотите. Я этим феноменом увлекаюсь уже очень давно, читаю биографии предпринимателей, начиная со средневековых, и заканчивая современными титанами. И есть там семейный фактор. Мне очень нравятся азиатские семейные конгломераты. То есть, ты понимаешь, что там абсолютный уровень доверия и предельная этика — нести свою фамилию. Я вам расскажу про одну компанию, которая во Владивостоке открывает свое производство. Управляющий директор нашего с вами возраста. У него на визитной карточке написано "с 1905 года", его фамилия стоит в названии. Компанию его прадед основал.

Представляете, каждый раз, когда он вступает в какие-то деловые отношения, какая на нем ответственность лежит за 110 лет работы его предков, его клана? Это очень круто и это хотелось бы построить.

А тысячу предпринимателей мы пока не нашли. Тем не менее, все чиновники понимают, что Дальний Восток это важно и им надо всерьез заниматься. И госкорпорации понимают, что там надо серьезные инвестиции делать. Там появляются проекты мега-масштаба, нефтехимического масштаба, масштаба Газпрома, РусГидро и так далее. И частный бизнес тоже не отстает. Так и возникнет тысяча предпринимателей.

Есть, например, 25 лет выращивающая сою компания, которую мы поддерживаем, локальная -"Амурагроцентр" Александра Сарапкина. И теперь он понял – сою надо перерабатывать, а не только экспортировать в Китай. Это легко сказать, а рынки поделены. Им надо переориентироваться на нового российского покупателя и это решение, для которого нужны ценовые аргументы и качественные определенные ценности. Вот это и есть пионеры-предприниматели.

На вопрос о частных инвестициях я вам не отвечу. Здесь, знаете, как зубной врач, сам себя не лечит. Я занимался частным бизнесом, у меня был достаточно высокий болевой порог риска. Я совершал довольно рисковые инвестиции, ряд из них были удачные, некоторые из них были неудачные. Я терял деньги, в том числе личные, и горжусь этим. Без потерь не бывает хорошего инвестора.

У государственных инвестиций немного другой подход — разумный консерватизм. И все-таки, будучи государственным фондом, я оцениваю трезво, чего мы можем добиться с теми ресурсами, которые у нас есть. Это немало — у нас 37 млрд рублей активов, 18 млрд мы уже проинвестировали, на сегодня практически весь Фонд расписан.

— Кто же попал под этот золотой дождь?

— Не такой уж он и золотой…

Я могу сказать, чего бы без нас не случилось и понимаю, чего бы с нами не случилось за 2 года, и я этим искренне горжусь. И совершенно точно это благодаря команде, с которой я работаю. Я уже признавался, насколько для нас важен наш лидер, но те ребята, с которыми я здесь плечом к плечу работаю — уникальный склад профессионалов, со всеми навыками и способностями, которые применимы в самой требовательной частной компании. И у всех правильная морально-этическая установка, а это бывает редко. У нас ни одного негодяя в Фонде не работает. В этом смысле мы такой спецназ.

Что касается поддержанных фондом проектов. Мост Нижнеленинское-Тунцзян. Когда мы смотрели на этот проект, мне говорили: "Очень сложный проект, русско-китайский мост". Китайцы подписали, они свою часть построили, а у нас частная компания сдулась, соответственно, дырка образовалась. Все говорили, что не надо касаться, это очень рискованно, очень сложно. Но я сначала посмотрел риски, как инвестор, потом поучаствовал в одних высокоуровневых правительственных переговорах.

И понял, что эта дырка — как незатягивающаяся рана, из нее кровь хлещет финансовая, репутационная.

Вы понимаете, наша река Амур по-китайски "Великий черный дракон" и на том берегу в прямом смысле слова стоят китайцы и смеются. И на каждой встрече лидеров тоже. Поэтому сделать этот проект — дело чести. И мы предприняли адские усилия, понимая, что у нас есть деньги только на четверть этого моста, мы начали его финансирование, мы начали стройку, мы преодолели трудности. Мы привлекли деньги, сейчас он уже наполовину построен, стройка идет в плановом режиме, мы управляем ей с нашими коллегами из русско-китайского инвестиционного фонда.

Мы пошли и в сельское хозяйство, где нас точно никто не ждал. Это очень сложная история, трудно строить бизнес опережающими темпами, избыточной мощностью. О проекте создания в Амурской области кластера по глубокой переработке сои в ТОР "Белогорск" я уже упоминал. Это будет первый в России производитель соевого белкового изолята. В Приморском крае при нашей поддержке в ТОР "Михайловская" создается один из крупнейших на Дальнем Востоке свиноводческих комплексов производственной мощностью 65 тысяч тонн свинины в живом весе в год.

Наконец, нас никто не звал, а мы занялись поддержкой малого и среднего предпринимательства, на сегодня за полгода работы совместно со Сбербанком и ВТБ профинансировано около 500 компаний. По статистике, они получили от нас с банками в среднем по 17 млн рублей. Это не так мало для Дальнего Востока, согласитесь. Средняя конечная ставка для получателя составила 10,5% годовых, для рублевых займов на срок, который достигает 10-ти лет. Я считаю, что это такое классное достижение, но мы его особо не афишируем, потому что мы работаем через банки-партнеры. Малый и средний бизнес, я считаю, это очень важная вещь.

При этом мы деньги не дарим. Нам надо вернуть каждую копейку, нам их надо защитить. Повторяю, я как человек, который терял и свои деньги, и акционерные, я понимаю, что может все что угодно произойти. И в этом смысле мы очень четко понимаем, в чем мы хороши. У нас деньги дешевые, нас поддерживает правительство, это наша сила. А вспомните выступление Владимира Владимировича Путина в обращении к Федеральному собранию, где он сказал: "Институты развития стали помойками плохих долгов". Именно поэтому мы придерживаемся очень жесткой финансовой дисциплины.

— У меня осталось несколько вопросов. У вас, очень правильная речь, образная, хорошая. Это школа МГИМО или много читаете?

— Я люблю читать, это важно.

— Художественную литературу или бизнес-книги?

— Меня жена критикует, что я почти не читаю художественную литературу. Я ее всю прочитал в юности, а сейчас я стараюсь, чтобы книжки были полезными. Недавно прочитал книгу "До Вавилона и после Биткоина", очень интересно. О том, куда общество двигается с точки зрения денег и финансов, как средства. А сейчас я читаю "Биографию бриллиантов".

— Вот сегодня утром наступил последний день. Что вы будете делать?

— Об этом говорил человек, который, несомненно, иконой и для меня является — это Стив Джобс. Он сказал: "Надо каждый день жить так, как будто он последний". Понятно, что во главу угла мы всегда ставим счастье наших близких, свою семью, своих детей. Меня, как родителя, волнует общественные, социальные, культурные вопросы, кем вырастут мои дочери, в каком обществе, каких мужей найдут. Но в целом я стараюсь день прожить так, чтобы вечером я за свою утилитарную книжку сел с абсолютно чистым сердцем и спокойной душой.

— Финальный вопрос. Какая конечная цель вашей деятельности на Дальнем Востоке, если бы вы сказали "я устал, я ухожу"?

— Хочется быть к чему-то причастным, понимать, что стало лучше. Я помню, как в первый раз увидел фотографии Владивостока. Мне с детства казалось, что это имя какое-то эпическое, какое-то великое, захватывающее. А увидел какие-то пятиэтажки перекособоченные, построенные на фоне корабельных кранов. Я тогда так разочаровался. Это было лет 20 назад.

Но когда я приехал во Владивосток в первый раз, у меня захватило дух. Мы еще там след тигрицы увидели, ездили посмотреть, как казино строилось. То, что меняет лицо наших городов, то, что меняет лицо нашей земли, это, несомненно, важно, это итог, но не быстрый. Я, как человек с воображением, люблю прогуливаться по старым районам, по Миллионке во Владивостоке, представлять, что там могло бы быть. Потенциал в этом и заключается. По крупицам первые примеры появятся, и поверьте, потом очень быстро закрутится этот маховик. Наша задача его запустить, потом, когда он на вторую и на третью, и на максимальную скорость выйдет, сказать, что это мы сделали.

Вообще, я уходить не собираюсь никуда, поэтому надеюсь, что у нас возможность будет не просто наблюдать за этим, но и реализовывать.

Россия. ДФО > Приватизация, инвестиции. Госбюджет, налоги, цены > amurmedia.ru, 3 ноября 2017 > № 2377014 Алексей Чекунков

Полная версия — платный доступ ?


Россия > Финансы, банки. СМИ, ИТ > forbes.ru, 2 ноября 2017 > № 2378650 Алексей Чекунков

ЦБ как стартапер. Почему в России стоит легализовать криптовалюты и ICO

Алексей Чекунков

генеральный директор Фонда развития Дальнего Востока и Байкальского региона

У России появился редкий шанс стать лидером в ключевой технологии, которая изменит мир. Чтобы его использовать, нужно принять риски и действовать как стартап

Только за последние несколько месяцев в мире было выпущено более 1 тыc. новых приложений на блокчейне, в которые анонимные энтузиасты вложили $1,3 млрд. Перспективы захватывают дух и порождают азарт — стоимость родоначальника блокчейна, криптовалюты биткоин, выросла за 5 лет в 400 раз. Последний раз подобный ажиотаж наблюдался двадцать лет назад на бирже NASDAQ — в связи с тем, что человечество осознало перспективы интернета. Революция блокчейн происходит еще быстрее, и принцип «победитель получает все» в ее случае работает на все 100%.

По оценкам Всемирного экономического форума, проекты на блокчейне смогут обеспечить до 10% мирового ВВП уже в 2025 году — это почти $10 трлн. Стандарты и технологии, на основе которых будет построена новая реальность, создаются прямо сейчас. Уникальность этой ситуации для России заключается в том, что многие блокчейн- и криптотехнологии созданы россиянами, либо имеют связь со страной — наиболее известным примером является разработчик Ethereum Виталик Бутерин.

Спустя 60 лет после того, что в США до сих пор называют Sputnik Moment, имея в виду шок американского общества от запуска СССР первого искусственного спутника Земли, у России появился шанс выступить не в роли догоняющих, а в роли лидера в прорывной технологии. Сможет ли страна использовать редкий шанс? Ответ на этот вопрос лежит в плоскости диалога между инноваторами и регуляторами.

Страх регулятора

На последнем витке технологического прогресса, когда мир погружался в интернет, отношения государства и бизнеса в новой сфере в целом складывались ровно. Воровство фильмов и музыки, порнография и новые виды медиа хоть и вызывали раздражение ряда стран (наиболее выразительно в Китае), но не подрывали основ государственности.

Блокчейн, криптовалюты и ICO спровоцировали куда более сильные эмоции. Спецслужбы, центральные банки и финансовые регуляторы мира увидели в новом явлении риски фундаментального характера: отмывания преступных доходов, финансирования терроризма, возникновения финансовых пирамид, эрозии национальной денежно-кредитной политики. Эти опасения не являются пустыми, и их действительно стоит проанализировать.

Однако аргумент, что криптовалюты анонимны и используются в противоправных целях, довольно слаб. Электронные записи создаются на реальных компьютерах, и каждый бит при желании можно отследить. Правильно говорить о том, что криптовалюты более анонимны по сравнению с банковскими счетами. Но наличные бумажные деньги являются гораздо более «грязными». Прогрессивные страны от Кении до Швеции прилагают усилия к увеличению доли электронных платежей, двигаясь к полной отмене банкнот. Отказ от бумажных денег на повестке дня даже в стране, где их изобрели: глава центрального банка Китая заявил, что КНР откажется от наличных к 2026 году.

Бум ICO породил много нечестных проектов, собравших деньги с доверчивых инвесторов. Это утверждение похоже на правду. На заре ICO незнакомцы начали доверять незнакомцам раньше, чем появились умные контракты, призванные защитить одних от других. По оценке Народного банка Китая, 90% совершенных ICO не выполнят свои обещания. Однако не стоит недооценивать человеческий разум и силу рынка. Стоимость первых токенов взлетела из-за того, что криптоденег, на которые их покупали, было на $100 млрд, а самих ICO — единицы.

Сегодня капитализация криптовалют около $180 млрд, при этом готовятся десятки тысяч ICO. На рынок выходят умные серьезные игроки. Покупатели быстро научатся отделять «мух от котлет», глупые проекты перестанут получать поддержку рынка и проблемы роста будут решены.

Однако главная причина жесткого отношения регуляторов к криптовалютам заключается в том, что деньги, по их мнению, не могут быть частными — их должно выпускать государство. В книге «Валютные войны» Джеймса Рикардса есть история о том, как в Пентагоне отыгрывали военную ситуацию, при которой Россия и Китай создали совместный банк, перевели туда свои золотые запасы и этот банк выпустил новые деньги, которые стали единственным расчетным средством за российский и китайский экспорт. Долларовая гегемония рухнула.

Благодаря блокчейну эта игра Пентагона приблизилась к реальности: собственные электронные деньги может выпустить любой студент. Пока что биткоин является медленным, неудобным и волатильным средством платежа. Но отсутствие единого центра эмиссии, анонимность и возможность свободно передавать друг другу (без посредничества банков-корреспондентов) сделали десятки криптовалют популярными у миллионов людей. Можно предположить, что как только появится быстрый «суперкоин» со стабильной стоимостью многие национальные валюты ожидает судьба телефонных будок.

Такое будущее, естественно, не нравится центральным банкам, но оно все же не означает конец эры суверенных государств: развитая Европа уже скоро 20 лет как живет без национальных денег, валюты ряда развивающихся стран привязаны к американскому доллару, курс рубля де-факто сильно зависит от цены на Brent.

Гонка на блокчейне

В современном мире целые нации оказались в положении стартапов и вынуждены принимать решения на лету. Япония — третья крупнейшая экономика мира и технологическая сверхдержава — признала криптовалюты средством платежа и выдала лицензии 11 биржам, ведущим торги криптоактивами. Китай, на который когда-то приходилось до 90% от оборота торгов биткоинами, так же резко дал команду «стоп», опасаясь лавинообразного роста вывода денег из страны в обход валютных ограничений.

Швейцария и Сингапур пошли по пути создания регуляторных «песочниц» — экспериментальных режимов при которых инновационные компании получают возможность вести деятельность в отсутствие регулирования, в то время как государственные органы изучают результаты в динамике и формируют нормативно-правовую базу с учетом практического опыта.

Подход «песочницы» как тестового полигона для обкатки технических и регуляторных подходов подошел бы и России. Пока все активность российских участников рынка криптовалют происходит за пределами страны и с чистым минусом для российской экономики.

Сейчас ежедневный оборот сделок с криптовалютами, которые заключают российские инвесторы на зарубежных площадках, составляет около $40 млн. По нашим оценкам, отток капитала из России на иностранные криптобиржи составляет около $1 млрд в год. Мы можем противопоставить ему кратно больший приток капитала в российскую экономику, если решимся на активную конкуренцию на рынке криптовалют и ICO.

В России регуляторы ищут баланс между потенциалом технологии и мгновенными рисками. Например, существует идея, что стоит заниматься блокчейном, но избегать криптовалют. Но ведь именно криптовалюты являются главным приложением на блокчейне, как когда-то браузер стал главным приложением для технологии интернета. Двадцать лет назад могли запретить браузер — там много нехорошего увидеть можно. Тогда у нас не было бы интернет-магазинов, поисковиков, социальных сетей и даже биткоина. Публика в интернете капризная — и пользователи, и креативные умы, которые создают новую реальность, стремятся туда, где вся энергия и деньги, и вряд ли поверят в выхолощенный стерильный «госблокчейн» в отсутствие главных «игрушек».

Кроме того, уже упомянутая технология «умных контрактов» может снять многие вопросы к рынку ICO. Этот инструмент решает проблему недоверия, устанавливая не условные, а механические правила исполнения сделок. Вкупе с искусственным интеллектом и анализом больших данных блокчейн станет тем самым «большим братом», который сделает возможными сделки между незнакомцами в течение секунд. Регистрация бизнеса будет занимать секунды, оформление кредита — секунды, купля или продажа квартиры — секунды. Взыскать долг с недобросовестного контрагента — тоже секунды, хотя в невероятном новом мире быть недобросовестным станет почти невозможно.

Через считанные годы в мире заработают приложения, которые на одном смартфоне почти бесплатно заменят банк, суд, нотариуса, регистратора, депозитарий и аудитора. В создании этой новой умной инфраструктуры примут участие российские специалисты. От принятых сегодня решений зависит, будут ли эти ребята работать в российских или зарубежных компаниях, станет ли блокчейн, как когда-то атом, космос и балет, нашим товаром на экспорт, или мы будем обменивать доступ к всемирной блокчейн-инфраструктуре на нефть и газ.

Россия > Финансы, банки. СМИ, ИТ > forbes.ru, 2 ноября 2017 > № 2378650 Алексей Чекунков


Россия. Азия. ДФО > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 5 сентября 2016 > № 1896837 Алексей Чекунков

«Китайская сторона размахивала мостом, как дубинкой»

Интервью с гендиректором Фонда развития Дальнего Востока Алексеем Чекунковым

Елена Платонова (Владивосток)

Основная проблема Дальнего Востока — малый внутренний рынок. Региональным компаниям следует развивать экспортные отношения. В интервью «Газете.Ru» гендиректор Фонда развития Дальнего Востока Алексей Чекунков рассказал о том, когда может быть продан мост через Амур и почему без государственного участия сложно привлечь азиатских инвесторов в Россию.

— Сколько сейчас проектов в портфеле Фонда развития Дальнего Востока?

— Правительством одобрены и фондом реализуются 10 инвестиционных проектов, девять индивидуальных и один комплексный инвестпроект – агрофонд. Среди индивидуальных – очень сложный проект строительства железнодорожного моста Россия – Китай через реку Амур.

Изначально фокус наших инвестиций был направлен на проекты в областях транспорта и логистики, инфраструктуры. Но сейчас растущую роль заняло сельское хозяйство.

Флагманский проект – Российско-Китайский фонд агропромышленного развития. В управляющей компании РКФАР у Фонда развития Дальнего Востока – 51%. А в самом агрофонде как в имущественном комплексе у нас 10%. На каждый вложенный с нашей стороны рубль – китайцы вложили 9 рублей.

В рамках РКФАР мы уже отобрали два проекта: свиноводческий комплекс в Приморском крае компании «Ратимир» и завод по производству соевого изолята в Амурской области компании «Амур Агро Холдинг». Предприятие в Приморье сможет производить до 46 тыс. т свинины в убойном весе в год, стоимость этого проекта — 15 млрд руб. Мощность завода в Амурской области будет около 180 тыс. т соевых бобов, его стоимость оценивается в 2,9 млрд руб. Россия достаточно крупный производитель сои, больше половины производится на Дальнем Востоке. Но соевый изолят Россия полностью закупала за границей.

— Где эту продукцию планируется реализовывать? На российском рынке?

— Основная проблема Дальнего Востока – он никогда сам по себе не был достаточным рынком.

Я надеюсь, что мы этим агрофондом прорубим, как Петр Первый окно в Европу, так мы прорубим окно на китайский рынок продовольствия. В Китае 1,4 млрд жителей, это самый важный и крупный рынок продовольствия в мире.

Пока существует проблема поставок продовольствия в Китай: все понимают, что это огромный рынок сбыта, но мало кому удается туда что-либо поставлять. На импорт зерна в Китае существуют квоты, на поставку мяса и сои – строгие фитосанитарные нормы, которым пока не удавалось нашим предприятиям соответствовать. Но раз китайские инвесторы вкладываются в свиноводческое предприятие в Приморье, ориентированное в том числе на экспорт свинины, значит, они рассчитывают на то, что эта продукция сможет попасть на китайский рынок.

Чтобы создать производство, ориентированное на китайского потребителя, необходим китайский партнер, потому что в Китае очень сложное регулирование.

— Работает ли фонд над привлечением частного российского капитала?

В рамках форума мы запустили инвестиционную систему «Восход». Это своего рода дальневосточная биржа, хотя называть ее биржей не совсем корректно: лицензии на биржевую деятельность у нее нет. В результате трех недель подготовки и одного дня сбора предложений от инвесторов на облигации аэропорта Хабаровска, мы получили заявки на 143 млн рублей, причем инвесторами выступили физлица. 224 инвестора из 33 городов, средний чек – 620 тыс. рублей. Рентабельность по облигациям будет 15%. С учетом налогов, которые существуют, — около 13%. Но мы надеемся, что получится отменить налог на купон. Жители Барнаула, Уфы, Сургута, Волгограда – у них даже прямого сообщения у многих нет с Хабаровском, а они купили облигации аэропорта Хабаровска с 13-процентной доходностью.

Мы получили 16 заявок от других проектов, которые хотели бы привлечь средства через «Восход». В планах сделать 3-5 размещений до конца года, скорее всего, облигаций. Заявки есть и на акционерные размещения от небольших компаний.

Следующий амбициозный план – сделать так, чтобы азиатские инвесторы могли участвовать в торгах на «Восходе», покупать российские ценные бумаги. В банках Китая — $20 трлн частных сбережений, будем стараться их зацепить. Я надеюсь, что азиатские инвесторы появятся в течение ближайшего года. Не исключено, что азиаты даже войдут в акционерный капитал Восхода.

— Как обстоят дела со строительством моста через Амур? Китайская сторона уже построила двухкилометровый участок, а с российской почти ничего нет.

— Слава богу, там началась стройка, пришлось приложить много усилий, в июле был выбран генподрядчик – СК «Мост».

Планируется ввести его в эксплуатацию в июне 2018 года. Этот проект может изменить экономику всего Дальнего Востока в радиусе как минимум 1000 км вокруг себя.

Он сделает рентабельной поставку в Китай любых товаров, от потребительских до сырьевых.

— Если он такой перспективный, почему его не получилось пока построить?

— Его не не получалось построить, его не получалось профинансировать. Был первородный грех: этот мост придумала публично листингованная азиатская компания, которая там неподалеку обладала собственными запасами железной руды и рассчитывала на высокую капитализацию. Тогда был хороший рынок, компания стоила несколько миллиардов долларов на бирже. Им было интересно: они могли бы возить железную руду в Китай, это было выгодно. Но потом капитализация компании упала, стоимость строительства моста перестала быть для них каплей в море, а стала неподъемной ношей.

Мы вместе с российскими и китайскими фондами выкупили эту компанию у частных инвесторов вместе с проектной документацией, перепроектировали мост, потому что он и запроектирован был на другие уровни Амура, а после наводнения 2013 года стало понятно, что его нужно строить выше.

История с мостом вообще очень символичная.

А китайская сторона, которая внимательно относится к символам, размахивала этим мостом как дубинкой, хотя они прекрасно знали, в чем там проблема. Они, конечно, использовали эту возможность на всех переговорах между Россией и Китаем, ослабляя позицию российской стороны.

То, как история с мостом использовалась, демонстрирует, что это не просто коммерческий проект, это национальный проект. Мы решили эту проблему.

— Технически как будет функционировать мост? Будет браться плата за пользование инфраструктурой?

— Плата за мост будет взиматься транспортными компаниями во взаимодействии с РЖД по стандартной схеме.

— Какой обычный срок выхода из проектов?

— Если говорить о займах, то мы их выдаем на срок от 5 до 10 лет. Цикл длинных проектов – около 7 лет. Пять лет – это быстро, меньше быть не может.

В основном мы выдаем займы, а хотелось бы побольше заходить в уставные капиталы.

Де-юре у нас такая возможность есть, а де-факто мы ей не так часто пользуемся: из 10 проектов мы участвуем в уставном капитале в проекте российско-китайского агрофонда и в мосте через Амур.

Акционерные инвестиции бессрочные, но у нас нет задачи владеть активом всю жизнь.

— И каков план по выходу из капитала моста?

— Когда построим, тогда и выйдем: запустим, покажем рентабельность и продадим через платформу «Восход». Хотите владеть кусочком моста? Пока мост не построен, тем более учитывая его болезненную историю, это венчурный проект.

Когда он построится, по нему можно будет выпускать долгосрочные бонды, это будет актив мечты для пенсионных фондов, страховых компаний, потому что ну куда денется мост?

— Есть ли лимит вложений у фонда?

— Для займов – это сейчас 7 млрд руб., то, сколько мы думаем вложить в проекты «Колмара» по разработке угольных месторождений в Якутии. Что касается участия в акционерном капитале, то уставом фонд ничем не ограничен, но для себя мы поставили планку — быть меньше 50%.

Мы – инвесторы. Инвестор – это профессия по управлению капиталом. Я не добытчик угля, я не сельхозпроизводитель, не строитель моста. Поэтому владеть больше чем 50% бизнеса и превращаться в собственника от лица государства – это неоптимально. У проекта должен быть хозяин.

— 7 млрд рублей на угольный проект в Якутии – это много. Не пугают ли низкие цены на ресурсы?

— Обычно рынки отскакивают. Сейчас пошло хорошее повышение цен на уголь, потому что Китай, борясь за экологию, сократил рабочую неделю для занятых в угольной отрасли, 500 млн т угля ушло с рынка. Наши угольщики вздохнули.

Уголь — базовый продукт: много сталелитейных, энергетических мощностей работают на нем. Он однодневно не уйдет с рынка. А новые проекты более рентабельны, потому что используются новейшие технологии. Рядом с Чульмаканским и Денисовским месторождением, с Инаглинским ГОКом есть железная дорога, есть энергетика. Вся инфраструктура есть. Там себестоимость на шахте будет ниже, чем на старых шахтах, которым несколько десятков лет.

— Какую рентабельность капитала ищут потенциальные инвесторы?

— Как инвестор я так скажу: никогда не приходит бизнес-план, в котором прогнозная доходность на акционерный капитал меньше 20%, редкие случаи — когда супербезопасный актив, инфраструктура, в какой-нибудь безопасной валюте, иене или швейцарском франке.

Но если это проект российский, когда планируется что-то создать с нуля, — то обещают даже рентабельность 30—35%.

— Какие направления больше всего интересуют азиатов? Ресурсные?

— Совсем нет. Японские и китайские компании больше всего заинтересованы в тех проектах, где нужно строить, задействовать собственное оборудование, поставки, инжиниринговые услуги. Если нужно где-то завод за миллиард построить, они готовы этот проект проинвестировать даже с минимальной рентабельностью.

— Тем не менее, именно ресурсным проектам в России удается проще найти зарубежного инвестора, их привлекает высокая рентабельность.

— Бесплатный сыр только в мышеловке, ресурсные рынки цикличны. Все, что зарабатываешь в тучные годы, можно потерять в кризис. Я понимаю, что такое ресурсное проклятье и некоторым странам оно вредит развиваться. Я даже думаю, частично эта проблема есть и в России: мозги у нас прекрасные, но много экономики занято в сферах, недостаточно изощренных, чтобы креатив в людях развить. В США, например, хорошо реструктуризировали бизнес. Там ресурсные компании — эдакие финансовые холдинги, которые владеют лицензиями, а оперируют другие подрядчики. Это прекрасно. Но мы одним прыжком туда не можем запрыгнуть.

У нас тут тысячи тонн золота в земле лежит, и не использовать и не добывать их – это преступление перед людьми, которые здесь живут.

Если ресурсные проекты рентабельны, у некоторых может быть рентабельность 40-50% годовых, как можно их не разрабатывать?

Пусть мы не будем ресурсной экономикой, пусть оно лежит в земле, а мы будем Силиконовую долину в Магаданской области делать?

— Как вы оцениваете инвестиционный климат на Дальнем Востоке? Частные российские инвесторы часто жалуются, что инвестклимат здесь непростой.

— Возможно, они жалуются не на инвестклимат, а просто на климат, на погоду? Я бы так сказал – шероховатости в работе есть, но именно поэтому и нужен госинвестор для того, чтобы иностранные инвесторы чувствовали себя комфортно. С частной компанией китайские коллеги не готовы все создавать, им нужно, чтобы они знали, что все будет предсказуемо.

Азиаты – инвесторы, которые, выбирая между доходностью и риском, всегда выбирают низкий риск. А с госфондом им спокойно, поэтому для нас тут хороший инвестклимат.

Инвестклимат зависит не только от объекта инвестирования, но и от субъекта. 50 кг — это тяжело или легко? Кому-то тяжело, кому-то легко. Большие компании не жалуются на инвестклимат, они работают везде. На Дальнем Востоке маленький внутренний рынок, поэтому небольшие проекты, направленные на внутренний рынок, не развиваются. А большие проекты, направленные на внешний рынок, могут позволить себе только крупные компании. Для маленьких и слабых – плохой инвестклимат, для больших и сильных – хороший. Просто дорасти надо.

Россия. Азия. ДФО > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 5 сентября 2016 > № 1896837 Алексей Чекунков


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter