Всего новостей: 2551172, выбрано 13 за 0.006 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Быков Дмитрий в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукаАрмия, полициявсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 26 сентября 2013 > № 905701 Дмитрий Быков

ДОЙТИ ДО КАЖДОГО

ДМИТРИЙ БЫКОВ

Лишить свободы мало - охота еще и помучить

Письмо Надежды Толоконниковой из колонии в поселке Парца, а в особенности его обсуждение и отзывы ньюсмейкеров навели меня на весьма неожиданные мысли. Да, Андрей Кураев назвал поведение Толоконниковой героическим. Да, Мария Гайдар на "Эхе" подчеркнула, что речь на сей раз идет не только и не столько о Pussy Riot, но и о ситуации в целом, и эта ситуация позорна для России вне зависимости от того, законно или незаконно посажены российские заключенные, подвергаемые пыткам.

Но, увы, подобные отзывы в меньшинстве. Подавляющее большинство говорящих и пишущих замечает: зона не курорт. Знать надо было, на что идешь. Да и вранье все это, наверное.

О вранье: практически ничто из того, о чем пишет Толоконникова, не является новостью для тех, кто хоть поверхностно знаком с проблемой. Ольга Романова и активисты "Росузника" обо всем этом говорили многажды. Писатель и правозащитник Наум Ним практически в одиночку, на ничтожные средства издает альманах "Неволя" - приложение к "Досье на цензуру", но он практически недоступен даже в сети, а в рознице вовсе не появляется. Все, о чем пишет Толоконникова, в этом альманахе освещалось не раз, публиковались там и более жуткие истории.

О том, что в российских тюрьмах и на зонах построен полноценный ад, до которого не додумалась бы никакая инквизиция, российское общество знает, хотя знает явно недостаточно. Оно вообще теперь слышит только то, что хочет слышать, и боится слезть с телевизионной иглы, не то пыточная повседневность российских колоний, интернатов и домов престарелых давно сделалась бы общеизвестна.

Но теперь у этого общества образовался мощный психологический барьер: все, кто страдает, страдают заслуженно. Так и надо. Лишения свободы недостаточно - нужно еще и лишение всех прав, включая права на огласку, лишение сна, еды, элементарное право на личную гигиену.

Защитить от всего этого - и то лишь в малой степени - способно либо международное внимание, привлекаемое к отдельным случаям вроде толоконниковского, либо все та же взятка. Толоконникову не спасает и международная известность, но она, что особенно ценно, поднимает голос не только в собственную защиту.

Самое страшное сегодня не то, что в российских тюрьмах пытают, в полиции выбивают показания, а на зонах за попытку отстоять свои права прессуют с утроенной жесткостью (Толоконниковой, например, уже угрожают ответственностью за клевету, и тогда ее выход на свободу после "двушечки" может оказаться под сомнением). Самое страшное то, что сегодня все это считается нормой. Врагам Отечества так и надо. Преступники, конечно, не так провинились, как плясуньи в храме, но им тоже так и надо.

Общество, не сплоченное никакими принципами, не занятое никаким общим делом, имеет единственное развлечение - садомазохизм. И пусть Запад не смеет нам мешать развлекаться! У нас сегодня одна радость - сознание, что кого-то насилуют, пытают, не отпускают на похороны матери или доводят до слепоты. У неразвитого, пещерного сознания взаимное мучительство - любимое хобби, а по сути - единственное занятие. Именно этому занятию предаются в замкнутых сообществах, где собраны люди низкого развития. Сегодня в такое общество стремительно превращается вся Россия, стремящаяся закрыться от прочего мира по возможности наглухо. Уважать себя тут можно только за то, что ты еще не попал туда, куда попали другие, - ты лучше, чем они. И уж конечно они томятся там заслуженно.

И вот о чем я подумал. Нельзя жить тут после Сталина - и вообще после тотального террора - и не пытаться понять Сталина, как-то даже, прости Господи, оправдать его. Нельзя жить в стране, которая беспричинно, за здорово живешь гнобила себя, и не какой-то там цвет нации (цвета и мозга нации у нас нет, им Ленин уже поставил честный диагноз), а самых простых, обычных, ни в чем не повинных граждан. Токаря, слесаря, крестьянина, билетного контролера, пьянчугу, рассказавшего анекдот. Надо как-то себе это объяснить: ведь не с одной же ленинской гвардией рассчитывался вождь, не было в стране столько ленинской гвардии. Не только евреев сажали и не одних чеченцев высылали. Всех. Эпидемия разбирательств, счетов и взаимного доносительства началась наверху, а снизу была горячо подхвачена, и Сталин не препятствовал - еще и натравливал: посмотрите, вот аборты, вот опоздания, вот колоски, а есть ведь еще и безродные космополиты! Зачем ему была эта вакханалия - только ли для страха, ради того единственного стимула, который еще заставлял кого-то шевелиться? Но ведь страх не самый сильный и не самый долгоиграющий стимул, он хорош на коротких дистанциях. В чем дело? Как жить с мыслью, что все это просто так?

И вот я догадываюсь: не просто.

В свое время в романе "Оправдание" я заставил героя - не самого симпатичного, кстати, - высказать версию о том, что таким образом формировалась элитная гвардия, спасшая страну. Из тех, кто выдержал пытки и ничего не подписал, сбивали железные отряды будущих защитников Москвы и победителей разрухи. Но поверить в эту версию мог только сумасшедший, что и происходило в романе.

Сегодня я думаю, что мотивировка у Сталина все же была: это злорадство. А, ты думаешь, что у нас неправильно не сажают? Что "там разберутся"? Хорошо, мой законопослушный, убедись, мой добропорядочный. И не говори потом, гадина, что всем им так и надо. Так и надо прежде всего тебе.

Очень может быть, что подобная мысль и не посещала его низколобую голову. Но кому-то из его прихвостней она наверняка приходила. Да и не могли же они равнодушно смотреть на то, как вчерашние митинговые ораторы - "Никакого прощения бешеным шакалам, лисицам, тарантулам!" - сами умоляют о пощаде на окровавленном полу. Как почувствовать себя живым богом без этого палаческого высокомерия? Ведь для живого бога людей нет - он правит "людишками". Уж он-то, конечно, вел бы себя иначе. Он никогда бы не сказал: "У нас просто так не сажают". У нас сажают именно просто так, ибо иррациональное страшнее объяснимого. "Я бы сумел защитить своего друга", - сказал он Пастернаку. А людишки - не умеют. Они искренне верят, что у нас абы кого не возьмут, не расстреляют, не запытают.

И вот какая штука, добился он все-таки того, что говорить вслух: "У нас кого попало не берут" - стало неприлично. Потому что у всех кого-нибудь взяли, а каждый пятый лично хоть ненадолго соприкоснулся. Не с НКВД, так со Смершем. Не с посадкой, так с доносом. Как тут не поверить Томасу Манну насчет нравственной благотворности абсолютного зла и пагубности половинчатого?

Эх, товарищ Чаплин, повторивший тут давеча, что "там не курорт". Сталина на вас нет. Никогда я прежде не оскоромился такой фразой, а вы заставили. Все вы, пишущие "так и надо", "по заслугам" и т. д.

Случись сегодня большой террор - ох как это будет по заслугам. Всем. Каждому. Сегодня невиноватых нет.

ИЗ ЗОНЫ

Надежда Толоконникова, отбывающая наказание в ИК-14 (Мордовия), 23 сентября начала голодовку в связи с массовым нарушением прав осужденных женщин. Ее заявление, опубликованное на портале lenta.ru и перепечатанное в российских и зарубежных СМИ, содержит подробное описание нарушений трудового законодательства ("вся моя бригада в швейном цехе работает по 16-17 часов в день... сон - в лучшем случае часа четыре в день. Выходной случается раз в полтора месяца"); санитарно-бытовых условий колонии ("хотя в отрядах есть комнаты гигиены, в воспитательно-карательных целях в колонии создана единая "общая гигиена", то есть комната вместимостью в пять человек, куда со всей колонии должны приходить, чтобы подмыться... "). Администрация колонии заявила о том, что данные в письме Надежды Толоконниковой не соответствуют действительности. Президентский совет по правам человека принял решение провести проверку ИК-14.

Общество, не сплоченное никакими принципами, не занятое никаким общим делом, имеет единственное развлечение - садомазохизм

***

Толоконникову не спасает и международная известность, но она, что особенно ценно, поднимает голос не только в собственную защиту

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 26 сентября 2013 > № 905701 Дмитрий Быков


Россия > СМИ, ИТ > mn.ru, 27 июня 2013 > № 842490 Дмитрий Быков

ПРОФЕССИЯ КАК КОНФЕССИЯ

ДМИТРИЙ БЫКОВ

Совесть может быть только у профессионала

Только что показанный в России фильм Гора Вербински "Одинокий рейнджер" навел меня на размышления, вроде бы не связанные с Джонни Деппом, вестернами и кинокомпанией "Уолт Дисней". Вот живет в Штатах Гор Вербински, лучший, по-моему, кинорежиссер нашего времени, постановщик не только первых "Пиратов Карибского моря", но и вполне малобюджетного по тамошним меркам артхаусного "Синоптика", и феноменально страшного "Звонка", и остроумнейшей "Мышиной охоты". За что бы он ни брался - за рекламу или за оскароносный мультик "Ранго", он все делает с исключительной серьезностью, с тонко продуманной системой лейтмотивов (это вообще его фирменный знак), с глубокой проработкой любой роли и детали. И в результате из заведомо массовой продукции получается вполне умное кино с неоднозначным смыслом.

Тот же "Звонок" - в отличие от японской версии - оказывается полемическим фильмом о массмедиа, а "Рейнджер" вдруг превращается в картину о судьбе машинной цивилизации, с символическим поездом, который остановить нельзя. То есть получается такой многослойный торт, из которого любой желающий, вплоть до интеллектуалов, с аппетитом выедает свой корж.

А все почему? А все потому, что Вербински - профессионал, и всякая профессионально сделанная вещь - допускаю, что помимо его воли, - насыщается смыслами. Смысл нельзя придумать заранее, он возникает из плотной, вдумчиво организованной фактуры.

Почему реальность Москвы шестидесятых-семидесятых давно исчезла, а Юрия Трифонова в отличие от десятков представителей "городской прозы" мы читаем до сих пор? Да потому, что Трифонов плотно пишет, у него есть контексты, подтексты, феноменальное мастерство, которое и само по себе интересно, - есть то многомерное пространство, которое гипнотизирует читателя вне зависимости от темы и авторских намерений. Плюс живые люди, за которыми всегда интересно следить.

Так и национальная идея - она не выдумывается заранее, а неизбежно возникает в любом плотном пространстве. Но сегодняшнее наше пространство разрежено, как почти все российские фильмы, потому в нем и не возникает никакая идеология. Идеологию, пора уже сказать об этом вслух, вообще нельзя придумать - иначе на ней всегда будет лежать отпечаток дилетантизма, умозрения и неприличной навязчивости. Она возникает там, где есть среда. Жизнь зарождается не везде, а там, где для нее созданы сложные и тонкие условия.

Нонна Мордюкова говорила мне в интервью, что жизнь появлялась в старых советских фильмах только потому, что там для нее плели чрезвычайно плотную сеть - детали, эпизоды, случайные вроде бы реплики. Но профессионализм в каком-то смысле важнее совести - именно потому, что он и есть ее первое, необходимое, стартовое условие. Она начинается с него, а не наоборот.

Вот сейчас вся страна - и официальные, и неофициальные лица, кто с проклятиями, а кто с благословениями - отмечает пятидесятилетие Михаила Ходорковского, с которым я его горячо поздравляю. Многие спрашивают: почему именно Ходорковский оказался достойным символом сопротивления, почему из всех так называемых олигархов именно он вызвал верховный гнев и оказался в силах ему противостоять? Да потому, что у Ходорковского было больше элементарного профессионализма. Потому что он не просто получил кусок при дележке государственного пирога, а имел амбицию сделать лучшую компанию в России: отсюда и его увлечение политикой, и решимость давать советы власти, и теоретические взгляды на судьбы русского либерализма. Все это формируется потом, а в основе - именно профессионализм, серьезное отношение к собственному делу.

Совесть, рискну сказать, может быть только у профессионала, в какой угодно области - от выпиливания лобзиком до нефтедобычи. Настоящим руководителем государства может быть только тот, кто сначала достиг успеха в каком угодно, но настоящем деле. Профессиональный управленец не тот, кто умеет убедительнее наорать на подчиненного или ловчее шантажировать его, а тот, кто сам умеет делать дело лучше этого подчиненного. Вот почему большинство российских менеджеров гениально научились пить кровь и выжимать пот из работника, но в отсутствие этого работника совершенно беспомощны. Я не верю в директора школы, назначенного руководить и не проработавшего в школе обычным учителем хотя бы десять лет. Не верю в управленца, сегодня руководящего продажей мобильных телефонов, а завтра - изданием газеты. Трагедия России в том, что подавляющее большинство ее сегодняшнего населения - непрофессионалы. У них нет фундаментальных знаний ни в какой области, кроме выживания, а это совсем не профессия. Это антипрофессия, если хотите, школа вранья и конформизма. В стране, где конфессиональное уважается больше профессионального, не может быть роста и, что еще печальнее, нет нравственности. Потому что нравственность может быть только у человека, привыкшего отвечать перед собой и людьми, а школой такой ответственности представляется мне только профессия, опыт умного, сознательного, любимого труда.

Оглянитесь вокруг - вы увидите, что самые порядочные люди из вашего окружения, лучшие и надежнейшие из ваших друзей могут различаться по каким угодно параметрам, но объединяет их умение делать дело: у них в руках профессия, набор фундаментальных знаний, который позволит им трудоустроиться вне зависимости от политической конъюнктуры, от атмосферы и погоды на дворе. У них нет необходимости идти в услужение к тем или иным новым хозяевам - эти хозяева сами без них не обойдутся. Они вправе диктовать любой власти - именно потому, что в противном случае эта власть окружит себя дилетантами и окажется в конце концов на том самом необитаемом острове, где два щедринских генерала читали "Московские ведомости". Теперь эта щедринская метафора - генералы, вследствие крайнего легкомыслия попавшие на необитаемый остров, - особенно понятна: на таком острове неизбежно оказывается любой, кто удаляет от себя людей и приближает манекенов.

Когда-то Виктория Токарева - человек, кстати, с двумя надежными профессиями кроме писательской (музыкальный педагог и сценарист), - сказала: в современной российской культуре, будь то проза или кино, профессия героя перестала иметь значение. Остались две профессии - богатые и бедные. Это точная формула, изобличающая именно сценариста с его умением мыслить запоминающимися репризами. Профессия героя - важнейшая психологическая характеристика, поскольку о тунеядце, пусть даже отлично зарабатывающем, увлекательного романа не напишешь. Это уж не говоря об авторе, который считает себя профессионалом лишь на том основании, что умеет складывать слова в предложения. Современный российский прозаик чаще всего вообще не думает о достоверности, о проработке фона, о сквозных мотивах (Набоков это называл "подспудным щебетанием темы") - и в результате в его реалистический роман о быте московской домохозяйки веришь меньше, чем в "Одинокого рейнджера" или его безумного друга Тонго.

Это - чтобы закольцевать тему, каковое умение тоже входит в набор профессиональных навыков журналиста.

Сегодняшнее наше пространство разрежено, как почти все российские фильмы, потому в нем и не возникает никакая идеология

Несколько дней назад Дмитрий Быков в четвертый раз стал лауреатом международной литературной премии в области фантастики имени Аркадия и Бориса Стругацких. Поздравляем нашего постоянного автора

Россия > СМИ, ИТ > mn.ru, 27 июня 2013 > № 842490 Дмитрий Быков


Россия > Образование, наука > mn.ru, 31 мая 2013 > № 916489 Дмитрий Быков

Поколение «Б»

Размышления после последнего звонка

Провожать выпускников всегда не слишком радостно, хотя, пожалуй, обычной учительской экзальтации по случаю последних звонков я не испытываю. Во-первых, впереди экзамены, а во-вторых, для нас-то, педагогов, эти звонки уж всяко не последние; общение с любимыми учениками не прерывается, и вообще я бы не придавал этой вехе особого значения. А вот какую считать главной — не знаю.

В этом году я выпускаю любимый, пожалуй, школьный выпуск — у меня еще не было столь быстроумных и доброжелательных старшеклассников — и прощаюсь с любимым первым курсом в МГИМО, тем самым курсом, который на протяжении года радовал меня эрудицией и самостоятельностью. Я почти уверен, что из этих детей, которым сейчас по 17–18, получилось бы блестящее поколение. Почти. Бы. Потому что в реальности — тут у меня, увы, никаких сомнений — ничего подобного не получится, вот над чем впору действительно плакать на последнем звонке.

В чем причина и когда случится перелом — не знаю. Но знаю точно по преподавательскому опыту последних пяти лет: почти все мои выпуски были отличными. Моей заслуги тут нет: это были хорошо воспитанные, читающие, самостоятельно мыслящие дети. И среди первокурсников были нестандартно мыслящие, восприимчивые, вполне самостоятельные люди. Я слежу за их трудоустройством и замечаю, что самым талантливым труднее всего. Чем талантливее студент, тем меньше вероятность, что он трудоустроится. А любимые мои школьники либо изменились до неузнаваемости, либо в конце концов уехали за границу.

Но страннее всего тот рубеж, за которым «мотивированный», как это сегодня называется, умный и перспективный студент превращается в посредственность либо уходит в себя. Девочка, писавшая удивительные рассказы и повести, мальчик, сочинявший вполне взрослые сценарии, еще один мальчик, замечательный рэпер, со всеми чертами настоящего поэта — где они и что делают?

С одной стороны, мне же легче: я не чувствую себя крысоловом, увлекшим их на опасный путь. А с другой — мне очень жаль, что вы не прочтете ни этих стихов, ни этой прозы. С ними что-то такое делается между двадцатью и двадцатью двумя — не зря это возраст зрелости, после которого можно самостоятельно покупать алкоголь.

Нечто подобное я думаю после каждого выпускного вечера в родном «Золотом сечении», где в любом выпуске бывает человек пять с настоящим талантом. Но в этом году мне особенно тошно, потому что этих-то я действительно любил, к ним шел как на праздник, из их вопросов и сочинений добывал недостающую энергию заблуждения. Мне казалось, что уж эти-то... эти обязательно...

В первый раз я испытал такое, когда вместе с матерью возил один ее выпуск — 1995 года — в «Артек», к великому педагогу Володе Вагнеру, умершему шесть лет спустя. Таким чудесным, свободным, счастливым казалось мне это новое поколение, такие они были незашоренные, и я был уверен: уж этих-то не построишь, они свою свободу не отдадут! Построили как миленьких, и почти все многообещающие стали абсолютными мышками, а кто не стал — тот за рубежом, где мы и встречаемся периодически, вспоминая тогдашний «Артек».

У нынешних выпускников отсутствует сопротивляемость среде: настаивать на своем они не умеют даже на уроке

Ужасно грустно, а главное — ну смешно как-то хоронить себя в 35, в 45... А перспективы никакой, и на выжженной этой земле ничего уже не построишь. С какой надеждой я смотрел на этот свой класс, в котором столько было непосредственности, юмора, внезапного хулиганства, и столько они читали на разных языках, и такие самодеятельные фильмы снимали, и с кем бы я еще так поговорил про «Мастера и Маргариту» или «Тихий Дон» — у меня среди взрослых-то мало подобных собеседников! Вся учительская от них стонала, и все их обожали. И порой, ей-богу, я был уверен, что уж они-то не дадут... их-то не построят... они-то независимы (При том, что о политике мы на уроках не говорим, это лично для меня строжайшее табу: ученик должен знать материал, навязывать ему убеждения — не мое дело.) И тем не менее я почти убежден, что через три-четыре года все они будут бесповоротно заколдованы, и не в возрасте дело, а в чем-то главном, чего им недодано.

Что это?

Боюсь предположить, но, по-моему, дело в навыке сопротивления, в способности вопреки всему развиваться самостоятельно. Масса витаминов досталась этому поколению (1985–1995 годов рождения), но недодана одна спасительная способность — сопротивление материала. Помню славный документальный фильм, где программисты моделировали эволюцию и все никак у них не получался панцирь — они забыли внести в исходные условия внешнюю угрозу, а без нее панцирь был не нужен. У нынешних выпускников, сколь бы блистательны они ни были, отсутствует сопротивляемость среде: мимикрировать они обучены превосходно, это у них, вероятно, в крови, в позвоночнике, а вот настаивать на своем не умеют даже на уроке. Мы научили их спорить, да, и отстаивать свое мнение, но они понимают, что это все игра. И что в конце концов с учителем надо соглашаться, потому что статус у него такой. А про себя можно думать что угодно. Их почти нельзя убедить, да, потому что соглашаются они очень легко: для них это непринципиально. А что же для них принципиально? — думаю я.

Довольно многое: дружба, солидарность, горизонтальные связи вообще. Право выезжать за границу, отдыхать по-своему и развлекаться так, как нравится. Работа не обязана быть любимой — можно и потерпеть. Телик и прочая пропаганда не обязаны быть правдивыми — есть новостные сайты и социальные сети, там все написано. Все нужное кино лежит в интернете, все нужные эмоции есть в семье. Контакты с миром можно минимизировать, и только.

Беда не в том, что эти прекрасные — действительно прекрасные! — дети не умеют защищать свои права

Конечно, современного школьника растлевает не только авторитаризм или государственная ложь, не только репрессии, провокации или запреты. Его растлевают любые десять минут любого шоу или сериала, любая статья в провластном издании. Но ведь всего этого можно не замечать! Выросло поколение, о котором я мечтал: люди, которые не идут на конфронтацию, а просто выстраивают себе альтернативу. Они могут спрятаться от этого мира в любой кофейне, на любой синекуре, число которых независимо от кризиса остается прежним. И вся творящаяся вокруг несправедливость будет им абсолютно по барабану — можно же отсидеться, страна у нас щелястая. Сказал же когда-то любимый прозаик: мы все норовим натыкаться на прутья, а можно же ходить между...

Но вот оказывается — нельзя. Советское время было в этом смысле далеко не так коварно. Оно требовало внешней мимикрии (об этом «Стиляги»): ходи как мы, одевайся как мы... Нынешнее, если не брать в расчет школьную форму, требует совсем иного: ходи как хочешь, оттягивайся как знаешь, вообще наслаждайся. Но только не смотри туда, туда и туда. Делай вид, что этого нет. Ну и, понятное дело, соблюдай несложные ритуалы, прежде всего церковные.

Этот гедонистический авторитаризм оказывается куда растлительнее, и сопротивляться ему почти невозможно: все же разрешено, чудак. На рожон только не лезь, а все остальное — пожалуйста. И дитя, не имея простейших навыков сопротивления, мимикрирует незаметно, по миллиметру, а к двадцати двум-трем годам это уже готовый продукт системы, способный бороться с ней, да, но лишь до первого окрика. Такое дитя привыкло к быстрым результатам. Не умеет ничем жертвовать. Искренне полагает, что если нечто не получается с первого раза, то, наверное, и не нужно.

Беда не в том, что эти прекрасные — действительно прекрасные! — дети не умеют защищать свои права. Беда, что они не умеют защищать свои индивидуальности и способности. Что они закапывают в землю свои таланты, столкнувшись с первыми редакторами, цензорами или попросту дураками. Беда в том, что они предпочитают ускользнуть от столкновения, избежать конфронтации, уйти в альтернативу — и сами не замечают, как бегство сквашивает их кровь.

Это поколение «Б», от слова «бег». Я их очень ждал. И, увы, дождался.

Дмитрий Быков

Россия > Образование, наука > mn.ru, 31 мая 2013 > № 916489 Дмитрий Быков


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 17 мая 2013 > № 846520 Дмитрий Быков

АНАТОМИЯ КОНТЕКСТА

Быков Дмитрий Львович

С русской оппозицией случилось примерно то же, что и с русской интеллигенцией: ее обвиняют во всех смертных грехах, но без нее не могут жить

Давайте договоримся, что никакой оппозиции в России нет и никогда не было. Она проиграла все, что могла проиграть, она выродилась в клоунаду, она скомпрометировала себя общением с либералами (в глазах патриотов) и с левыми (в глазах либералов), она не предложила внятной программы и конкретного плана действий, она не нашла общего языка с народом, с властью, с Западом и патриотами. У нее нет целей, установок и принципов. Договорились: забыли, в землю закопали и надпись написали.

Оппозиции от этого ни жарко ни холодно, поскольку у нее сейчас совсем другие проблемы. Может, ей бы и легче признать, что ее нет и не было, - тогда наконец прекратятся провокации, "Анатомии протеста", травля, шельмование и запреты на профессию. На нет и реакции нет. Но что будут делать все российские колумнисты, в диапазоне от совершенной непотребности, более всего озабоченной поиском спонсоров, до Леонида Радзиховского, трогательно сочетающего мудрый скепсис с подростковой взвинченностью и большим количеством ЗАГЛАВНЫХ БУКВ?

Что будет с Аркадием Мамонтовым и прочими властными жанрами? Что будет, наконец, с самой властью, так и не выдумавшей ни лозунга на ближайшие годы, ни программы, кроме борьбы с оппозицией? Чем будет жить литература - ведь во всех новых русских романах, от реалистичнейших до фэнтезийных, белая лента сделалась красной нитью? О чем вообще можно говорить в России, кроме оппозиции. Не о шпионах же?

С русской оппозицией случилось примерно то же, что и с русской интеллигенцией: ее обвиняют во всех смертных грехах, но без нее не могут жить, потому что ничего другого нет. Пролетариат и крестьянство давно превратились во что-то совсем другое - частью, кстати, в ту же интеллигенцию, - а она вот она, и можно валить на нее, как на мертвую. Если честно, то и с Богом примерно та же ситуация. Двадцать раз все сказали, что его нет, что его бытие недоказуемо, что он один во всем виноват, - и в результате лозунг "Бога нет" превращается в формулу "Нет ничего, кроме Бога".

Интеллигенция давно уже, при всем своем пресловутом белоручестве, кормит Россию, обеспечивает ее оборону и все, что в ней есть конкурентоспособного, начиная с культуры и кончая физикой. Оппозиция - единственная тема для всех российских разговоров, потому что больше говорить не о чем. Нет ничего проще, чем исключить ее из политического поля, уничтожить морально и физически, прекратить беспрерывно напоминать о ней, раздувая тем самым ее рейтинг. Но вот беда: у реакции вообще никогда нет программы, кроме репрессивной, а значит, оппозиция необходима как воздух. Можно предъявлять любые взаимоисключающие претензии, особенно если учесть, что никаких прав и возможностей у этой оппозиции не было изначально. В эпоху упомянутой реакции оппозиционеры и интеллигенты завсегда виноваты во всем: и на улицу-то они зовут, а у самих дома не метено; и смирения-то в них нет; и на Кремль-то они не пошли - а если бы пошли, были бы виноваты в том, что повлекли своих сторонников на убой.

Но поскольку доминирующим содержанием эпохи становится расправа с ними - в которой, кстати, трогательно едины государственники, антигосударственники, почвенники, радикалы, престарелые нонконформисты и молодогвардейские кремлевцы, - то окончательно похоронить оппозицию никак не мыслимо, даже если сама она пылко этого желает. Сурков в отставке? Это он оппозицию поддерживал, не иначе. "Роснано" проверяют? Это Чубайс у себя под крылом при участии американских спецслужб оппозицию растил. Лето обещают жаркое? Оппозиции это на руку!

Такое преувеличенное внимание никак не сочетается с беспрестанными разговорами о жалкости, ничтожности и безопасности. Если бы оппозиции не было, ее, как и Бога, следовало бы выдумать. Иное дело, что наши представления об оппозиции так же приблизительны и поверхностны, как и мнения о Боге: судить об оппозиционном движении по тем, кто мелькает на митинговых трибунах, так же неверно, как судить о Боге по иконам. Бог везде, он разлит в воздухе - и оппозиция тоже везде; Бог - то, что возникает из нашей жажды понять, спросить, поблагодарить, даже и сорвать злость, и свалить любую вину - и у оппозиции ровно та же миссия. Атеисты пинают Бога как только могут, ломают иконы, измываются над Писанием - и тем самым делают для веры больше, чем самый ретивый проповедник: с отсутствующими так не борются.

Бога нет, но он будет: сделаем, полагал богостроитель Горький. Оппозиции нет, но шквалом поношений, воплями ужаса, восхвалениями власти ее неустанно созидают - и в результате она становится поистине вездесущей: любой провинциальный студент, любой продавец, любой таксист спрашивает вас "когда все кончится". Весь громадный - в том числе по употребленным деньгам - массив современной российской идеологии, вся пропаганда, все жупелы, пугалки и утопии держатся на горстке ни на что не способных шоуменов, литераторов и леваков. В этом смысле оппозиция немного похожа еще и на Аллу Пугачеву, которую так сильно ненавидят - и без которой не мыслят собственной жизни. Без нее и Новый год не наступит. Алла Пугачева тоже похожа на Бога: миф устарел, но без него мир рухнет. Не останется ни этических, ни эстетических критериев, ни даже сплетен. Впрочем, еще Бродский замечал: интересны только сплетни да метафизика, а в сущности это одно и то же.

Как Бог ушел с облака и превратился в идею, так и оппозиция ушла с улицы (там ее осталось очень мало) и превратилась в общее напряженное ожидание, раздражение, тайную недоброжелательность. И чем громче уверения, что ситуация снова почти докризисная, - тем слышнее смех населения в ответ на любую властную инициативу. Чем громче и топорнее антирелигиозная пропаганда - тем сплоченнее ряды истинно верующих. Чем ядовитее клевета в адрес конкретных лиц - тем больше безликой, массовой, тихо-злорадной катакомбной оппозиции, которая знает, что будущее за ней.

Разумеется, эта скрытная оппозиционность не особенно мне любезна, ведь она до поры до времени безответственна и толку от нее ноль. Но ведь и Бога вечно упрекают в том, что его не видно, а между тем сомневаться в его присутствии сколько-нибудь чуткому человеку почти невозможно.

Люди говорят о футболе, а интересно ведь только о Боге, недоумевал Честертон. В современной России люди говорят о чем угодно - от "Евровидения" до скандала вокруг Росбанка, - но интересно только об оппозиции, и только ее ругают в очередях или хвалят на кухнях. "Бог - это объективная реальность, данная нам в ощущении", - сказал Пьецух, и тут не поспоришь. Оппозиция сегодня - единственная реальность, данная нам в ощущении. Все прочее - фикция. И чем громче будет топотать власть, тем бесспорнее будет эта реальность - единственное содержание жизни огромной страны, которая, похоже, утратила иные свои бренды, скомпрометировала иные свои смыслы и доедает свои ресурсы.

"Или Бога нет, или все - Бог", - записал Толстой незадолго до смерти. И эти шесть слов, по-моему, - лучшее, что он написал.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 17 мая 2013 > № 846520 Дмитрий Быков


Россия > СМИ, ИТ > mn.ru, 22 марта 2013 > № 916487 Дмитрий Быков

Танец маленьких членов профсоюза

Коллектив Большого театра не столько защищает своего, сколько присоединяется к нему в экстремальной ситуации, не снимая с себя вины

Когда коллектив Большого театра решил поддержать Павла Дмитриченко, написал письмо о своей солидарности с ним и подтвердил избрание его лидером профсоюза балетной труппы, это вызвало, мягко говоря, неоднозначное отношение аудитории. Ничего себе лидер профсоюза! Ведь он, может, нападение на худрука заказал. Правда, сейчас он это отрицает. Но ведь только дурак не стал бы такое отрицать!

Да, раскрыли все быстро и объявили о раскрытии еще быстрей. Уже и наградить сыщиков распорядились. Но вот беда — признание Дмитриченко им самим дезавуировано, а получено оно было, говорят, после ночного допроса. И вид у него после этого допроса был не самый презентабельный. А репутация российского следствия пошатнулась еще во времена публичных процессов Большого террора — и, кажется, навеки. А ведь тогда и не в таком признавались.

Как хотите, а эта новость — что коллектив Большого поддержал своего танцовщика, кажется мне самой оптимистичной за последний год. Именно потому, что российское общество безнадежно расколото и сдает своих по первому свистку. Владимир Путин дал команду искать духовные скрепы, но страна систематически упускает из виду самые прочные скрепы — профессиональные. Потому что наличие у человека совести прямо зависит от степени его профессионализма. Все, кроме специалистов, здесь уязвимы и заменимы — опять-таки по первому свистку любой может быть низринут, обобран и уничтожен. Защитить человека не может ни закон, ни суд, ни общество — только профессия: если без него нельзя обходиться, его даже из лагеря вернут, как Ландау или Королева. Профессионализм — единственный критерий, по которому в России сегодня определяется порядочность: общество людей, умеющих хоть что-то, противостоит обществу чиновников, не умеющих ничего, — только запугивать и подавлять немногочисленных умельцев. Вот почему именно профессиональная солидарность сегодня так редка — и так спасительна.

Россия никогда не знала широкого профсоюзного движения, оно всегда было фикцией — не только при советской власти, но и после. При этом само собой советская власть усердно создавала профессиональные союзы — кинематографистов, писателей, композиторов, но привязывала их тем самым не друг к другу, а к привилегиям, дачным поселкам, прочей собственности. Своих эти союзы сдавали сладострастно, с садомазохистским наслаждением. Примерно как в фильме Германа «Трудно быть богом», где одного умника ведут топить в выгребной яме, а другой умник приплясывает рядом и, кривляясь, спрашивает: «А помнишь, ты писал, что мои труды похожи на помет птицы каа?!»

Наличие у человека совести прямо зависит от степени его профессионализма

Сдавали Солженицына, Галича, Чуковскую, которая как раз после этого собрания со всеми сладострастными воплями «исключить! исключить!» задумчиво спрашивала: «Куда делись мужчины? Скоро не от кого будет рожать детей!»

Профессиональная солидарность в России — еще большая редкость, чем профессионализм. Потому что народ растлевали долго и упорно, и страсть к доносительству в нем сильней воли к самозащите. И когда Павел Дмитриченко, чья вина еще не доказана, оказывается профсоюзным лидером театра и символом его самозащиты от административного произвола, мне совершенно неважно, насколько Дмитриченко действительно виноват. Мне важно, что коллектив хочет разделить с ним эту вину. Потому что возлагать ее на единственного солиста было бы неправильно — до сложившейся ситуации дошли и довели все вместе. И администрация, не желающая выслушивать звезд, и звезды, не выбирающие средств и выражений в борьбе с администрацией, и все, кто видит и молчит. Так что коллектив не столько защищает своего, сколько присоединяется к нему в экстремальной ситуации, не снимая с себя вины. Поступает ровно по завету Марины Цветаевой из ее гениального завещания своим и чужим детям: «Если видите человека в смешном положении: 1) постарайтесь его из него извлечь; если же невозможно — 2) прыгайте в него к человеку, как в воду, вдвоем глупое положение делится пополам».

Только тут положение не смешное, а страшное. В том же письме Цветаева говорила: «Не отзывайтесь при других иронически о близком: другие уйдут — свой останется».

Проклятая, вечная советская принципиальность! Сдай органам любимого, если он против советской власти. Настучи на отца. Отрекись от брата. Дружно исторгнем изменника Пастернака из наших сплоченных рядов

В обширном творческом наследии Сергея Михалкова, чье столетие было только что отмечено в том самом Большом театре с немалой помпой, есть пьеса «Красный галстук», на мой вкус, чудовищная. Там хороший и бедный мальчик после смерти матери взят в семью своего школьного товарища — в большую, хорошую квартиру директора завода. И вот его лучший друг, который, собственно, больше всех радовался, что Саня будет теперь жить у них, нехорошо себя ведет в быту, кричит на бабушку, сочинение списал у положительной сестры... И когда его должны принимать в пионеры, принципиальный Саня встает на собрании и режет правду-матку: бабушке, дескать, грубит! (Хотя сама бабушка — та еще ворчунья, как и положено носительнице здоровой народной морали.) Прием в пионеры откладывается, а плохой мальчик негодует: тебя же к нам в дом пустили! Так что же, негодует в ответ хороший мальчик, я должен был молчать?!

Ну не знаю. Мне кажется, должен. И не только потому, что его пустили в этот дом, а потому, что — ну друг же! Пускай он грубит бабушке — но налагает же дружба в конце концов хоть какие-то ограничения! Мы так привыкли повторять: «Платон мне друг, но истина дороже», что совершенно упустили из внимания моральный аспект истины: очень может быть, что в хорошем отношении к другу Платону она и состоит. А представления наши в конце концов относительны — Платону кажется так, Аристотелю иначе, а правду знают только на Олимпе, и то вопрос.

Проклятая, вечная советская принципиальность! Сдай органам любимого, если он против советской власти («Любовь Яровая»). Настучи на отца. Отрекись от брата. Дружно исторгнем изменника Пастернака из наших сплоченных рядов.

Честно говоря, я не верю так уж фанатично в те самые личные связи. Как писал однажды Пастернак старшему сыну, Фауст и Гете ему ближе, чем вся кровная родня. Но вот в цеховое братство, в бессмертную взаимовыручку мастеров я верю, даром что история русской литературы должна бы убедить меня в обратном. Тут всегда было очень плохо с защитой коллег. Навскидку вспоминаются лишь Чехов и Короленко, вышедшие из академии после того, как оттуда исключили Горького, да коллективное письмо о взятии Синявского и Даниэля на поруки, да такое же письмо в защиту «Нового мира», да Липкин и Лиснянская, вышедшие из Союза писателей после исключения оттуда Ерофеева и Попова. И случилось все это в сравнительно вегетарианские времена. В сталинские — вспоминается, пожалуй, один Пастернак, защитник многих травимых, единственный посетитель Афиногенова, систематически помогавший вдовам Пильняка, Табидзе, Яшвили, — да Шолохов, добившийся, чтобы Платонову дали переписывать и редактировать русские сказки. (Ни одно доброе дело не остается безнаказанным — высказана теория, что Шолохов заставлял Платонова писать за себя «Они сражались за Родину».)

Если бы в России было больше профессионалов, у них было бы больше солидарности, ибо самый крепкий роман, как говорит Марья Васильевна Розанова, — это роман производственный, когда муж и жена заняты общим делом. А если бы у нас было больше этой самой солидарности, про которую мы почти забыли, нас не так легко было бы гнуть и ломать. Других скреп я как-то не наблюдаю и не очень понимаю, откуда они возьмутся. Булат Окуджава в застолье обычно провозглашал любимый тост: выпьем за то, чтобы каждый из нас, услышав о другом самое худшее, не поверил. И добавлял: хотя бы в первые пять минут. Окуджава знал свою аудиторию и не требовал от нее слишком многого.

Дмитрий Быков

Россия > СМИ, ИТ > mn.ru, 22 марта 2013 > № 916487 Дмитрий Быков


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 15 февраля 2013 > № 927765 Дмитрий Быков

Диктатура челяди

Эдвард Радзинский завершил трилогию о Сталине

Трилогия Эдварда Радзинского «Апокалипсис от Кобы» наконец издана полностью: публикация растянулась на год с лишним, а работа над широко анонсированным романом — на десять лет. Помню, Радзинский в интервью примерно пятилетней давности говорил, что книга закончена, но переписывается и не отпускает. Она, сказал он тогда с обычной своей загадочностью, главным образом не о Сталине, это скорее семейный роман сталинской эпохи. Мне повезло это услышать заранее и читать книгу именно под этим углом зрения, не требуя от нее ни исторической достоверности, ни разоблачения сталинизма как феномена.

Она, строго говоря, действительно про другое — но не в том смысле, в каком Окуджава ответил однажды Владимиру Дагурову: «Черный кот», мол, не про кота, а про жильцов. Роман действительно не о Кобе, хотя он присутствует там на каждой странице, а о его двойнике Фудзи, принадлежащем к совершенно особому классу существ, о котором у нас прежде толком не писали.

Вообще обидно, что эта сложная, ажурно сплетенная, явно не один раз переписанная книга не удостоится подробного разбора (рад буду ошибиться): Радзинский слишком давно оказался заложником своего эстрадного образа, а ведь образ этот выстроен именно с намерением запутать читателя. Советские поколения — мое в том числе — помнят Радзинского острым, интеллектуальным, полузапретным драматургом, автором «Турбазы» и «Обольстителя Колобашкина», не говоря уж о «Театре времен».

О Сталине Радзинский уже высказался. Теперь его интересуют те, без кого Сталин невозможен. Это соратники и посредники между ним и народом, его уменьшенные копии, двойники, зеркальные отражения, копирующие его по большей части бессознательно.

В третьей части Радзинский взрывает обещанную бомбу, но это вовсе не версия об убийстве Сталина: она высказывалась десятки раз — и профессионалами, и дилетантами, начиная с Авторханова. Да, в третьем томе «Апокалипсиса» приведены новые доказательства, обнаруженные лично Радзинским в беседе с охранниками Ближней дачи, и гипотеза о яде, который вызвал инсульт, — но и это не такая уж неожиданность для читателя. А вот происхождение верного соратника, Фудзи, который в старости сделался карикатурой на Кобу, — этого мы никак не ожидали. По всей вероятности, он действительно брат Сталина — по крайней мере сам Сталин в это, оказывается, верил. И тут сама конструкция книги, главная цель которой — двойничество, приобретает архитектурную завершенность. Фудзи не жертва, он тень, а без тени, как известно, не обходится никто. Сталин не главный герой, с ним все более или менее понятно: Радзинский аккуратно, без лобовых выводов и социологических отступлений, развенчивает миф о Сталине-прозорливце, Сталине — эффективном менеджере. Эффективным менеджерством тут и не пахнет. Его дурят Троцкий, Гитлер, Берия, его далеко идущие планы и стратегические многоходовки неизменно срываются, интуиция ему изменяет все чаще, сплести интригу он способен, уловить дух истории — нет.

Сталин — образ типичного русского самодержца. Распутин — представитель народа при самодержце, мост между властью и массой. Фудзи — «человек свиты», и именно он, а не народ и не самодержец — главное условие существования всех русских режимов

Хитрость, насилие, отсутствие моральных ограничений — хорошие союзники на коротких дистанциях, когда зло эффективно, и ненадежные союзники на длинных, когда все решается иррациональными, этическими либо эстетическими правилами. Этих правил Сталин не знает и потому проигрывает — и коллективизацию, и начало войны, и собственную старость. Сталина не просто играет, но делает свита — тот самый слой, о котором мы мало знаем: люди, которые перевалили на него всю историческую ответственность, а сами радостно осуществили собственными руками все его злодейства. Люди, которые панически его боятся, а вместе с тем чувствуют главное: они с ним одной крови. Они его тени, копии, двойники, всегда готовые исчезнуть — и все-таки бессмертные.

Он держит их в вечном страхе, не понимая главного: будущее все равно за ними. Он уйдет — они останутся, и построят новую пирамиду, и будут точно так же служить ему. У них свои риски — по мере надобности их низвергают, как балласт, а потом возвращают, потому что без них никуда. Гибнут те, кто в пирамиду не встраивается, а Фудзи бессмертен: его дважды сажают — и заботливо берегут; регулярно подвергают издевательствам и разжалованиям — но не выпускают из поля зрения. И когда Фудзи возвращается в Москву и занимает чужие квартиры, откуда накануне увели людей, он ни словом не протестует. Он никогда не предаст своего Кобу, потому что Коба — главное условие его существования. Фудзи — та самая челядь, которая всегда кормится около власти и люто ненавидит ее, а все-таки никогда ее не покинет: из пирамиды выхода нет.

Если бы челядь взбунтовалась, не было бы никакого Сталина. Если бы челядь умела договариваться и объединяться, с ней ничего не сделал бы никакой тиран. Будь у челяди хоть один принцип, кроме инстинкта выживания, пирамида не воспроизводилась бы с такой буквальностью. Но Фудзи всегда прощает Кобу, и внутренний монолог Фудзи с его осторожными, скрытыми самооправданиями прописан у Радзинского с драматургической точностью.

В книге «Сталин» автор говорил своим голосом — и к тем пятнадцатилетней давности развенчаниям Сталина сегодня ничего не надо добавлять. Не стоило бы писать трехтомник, чтобы разобраться с конкретным Кобой, грубым, мстительным, циничным, одержимым манией величия — и вечно обманутым. Трилогия Радзинского шире нынешнего замысла: три главных героя его исторической эпопеи — Сталин, Фудзи и Распутин. Сталин — образ типичного русского самодержца. Распутин — представитель народа при самодержце, мост между властью и массой. Фудзи — «человек свиты», и именно он, а не народ и не самодержец — главное условие существования всех русских режимов. Можно спорить о том, насколько добровольна его участь, — Радзинский подробно останавливается на всех эпизодах, когда у героя есть шанс «соскочить», но сам Фудзи предпочитает этого шанса не видеть. Бесспорно одно: все понимающий, все знающий разведчик Фудзи ни на секунду не заблуждается относительно собственных действий. Он сознает их безграничный цинизм и полную аморальность — но виноват у него всегда Коба.

Фудзи отнюдь не зверь, он любит жену и дочь, жалеет Бухарина и даже Каменева с Зиновьевым, понимает трагедию народа, хоть и относится к этому народу без любви и доверия (что, может быть, и справедливо). Но он главный соучастник зверства, и, может быть, пробудившееся сознание этого соучастия приводит его к самоубийству в финале. (Кстати, если Сталин мертв окончательно и несомненно, то самоубийство Фудзи не более чем авторская гипотеза.) Почему такие, как Фудзи, терпят все? Ответ дан еще в первом томе, в реплике учителя: «Потому что вы все знаете, за что». Все виноваты, и никто эту круговую поруку не порвет.

Эту книгу будут много ругать, особенно профессиональные историки, которые, впрочем, на Радзинского давно рукой махнули (а в «Апокалипсисе» автор не позволяет себе особых вольностей — архивист по первому образованию, он славно поработал с источниками). Кого-то будет раздражать мелодраматизм, но соучастники, рассказывая о себе потомкам, всегда бьют на жалость, и здесь драматургия безупречна. Кому-то наверняка будет мешать телевизионный образ Радзинского, любителя тайн, сенсаций и оглушительных эффектов, но это и к лучшему: кому надо, прочтут и все поймут.

От этого понимания, конечно, ничего не изменится. Но, может быть, вместо раскалывающих страну и совершенно бессмысленных споров о Сталине мы обратим наконец свой взор к тем, кто таится в его тени и до сих пор никуда не делся. Может быть, мы поймем наконец, что такое власть теней.

«Апокалипсис от Кобы»

Трилогия состоит из следующих частей: «Иосиф Сталин. Начало», «Иосиф Сталин. Гибель богов», «Иосиф Сталин. Последняя загадка». Первые две книги трилогии, которую Эдвард Радзинский сочинял более десяти лет, вышли в издательстве АСТ в 2012 году, третья — в конце января 2013 года. Повествование в романе ведется от лица Фудзи — друга детства и соратника Сталина, который был с ним рядом и в революционные, и во все последующие годы, исключая то время, когда по приказу своего друга находился в лагерях. При выходе первого тома «легенда» его была такова, что Радзинский получил текст в 1976 году в Париже, куда приехал на премьеру своей пьесы, — неизвестный доставил пакет с мемуарной рукописью в отель. Но писатель не стал долго мистифицировать публику и вскоре объяснил, что Фудзи — «это собирательный образ товарищей по партии Сталина». Если бы челядь умела договариваться и объединяться, с ней ничего не сделал бы никакой тиран Эту книгу будут много ругать, особенно профессиональные историки, которые, впрочем, на Радзинского давно рукой махнул.

Дмитрий Быков

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 15 февраля 2013 > № 927765 Дмитрий Быков


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 21 сентября 2012 > № 648429 Дмитрий Быков

Новое вино в старые «Вехи»

Стоит русскому общественному движению получить по носу, все дружно начинают ругать интеллигенцию

 Дмитрий Быков 

Клеймить интеллигенцию после очередного исторического отката (наконец-то это слово вернуло себе подлинный, а не финансовый смысл) невыносимо дурной тон: если интеллигенция и далека от народа, то виновата в этом не она, а народ. 

Мы сегодня живем внутри сборника «Вехи» — то есть внутри реакции писательской на реакцию общественную. Никакой революции в 1905–1907 годах, конечно, не случилось, но буза вышла большая. Сравнительная маломасштабность нынешнего общественного подъема, длившегося всего-то с декабря 2011 по май 2012 года, объясняется тем, что события пятого-седьмого годов были спровоцированы всей пятивековой историей русского самодержавия, тогда как митинги и шествия зимы-весны стали всего лишь откликом на путинское двенадцатилетие, которое вдруг продлилось еще на столько же. Впрочем, у маломасштабности свои преимущества — не было у нас, слава богу, ни Кровавого воскресенья, ни московского восстания, и даже никто из потенциальных Горьких не сбежал в Штаты. Правда, Захар Прилепин, насколько я знаю, работает сейчас над романом «Аминь» — что в контексте ситуации звучит столь же выразительно, как «Мать». Во всяком случае оба этих слова в разговоре о протестном движении мелькают с одинаковой частотой.

Количество разочарованных горожан, интеллигентов и простых обывателей, страстно мстивших русскому протестному движению за то, что оно не сразу опрокинуло ненавистное самодержавие, в пору так называемой реакции зашкаливало. Мстили они, конечно, не только за отсутствие результатов, но и за собственные прекраснодушные иллюзии, а потом и за собственный, глубоко эгоистический страх. Нет сомнений, что в 1905–1906 годах протест был в большой моде: Брюсов, Сологуб, Андреев, Минский — все сочиняли что-то очень такое социальное, проникнутое восторгом и надеждой. Очень быстро все это накрылось и сменилось тем, что Саша Черный, тогдашний наш Игорь Иртеньев, обозначил с предельной ясностью: «Отречемся от старого мира и полезем гуськом под кровать», «Ах, политика узка и притом опасна, ах, партийность так резка и притом пристрастна».

«Штыками и тюрьмами ограждает»

Тогда-то и появились «Вехи» — составленный Гершензоном сборник статей, который придется политкорректности ради назвать неоднозначным, а хочется позорным; просто очень уж неохота совпадать с Лениным, которого эта книжечка из семи манифестов с предисловием взбесила вообще до визга. Позорность, разумеется, состояла не в том, что несколько русских мыслителей решили высказаться о заблуждениях интеллигенции, а в том, что они себя от нее отделили, в том, что они предложили, и в том, когда и как они высказали свои, быть может, вполне здравые мысли.

Покаянный сборник

В 1908 году известный литературовед, публицист и философ М.О. Гершензон предложил нескольким русским философам высказаться о русской интеллигенции и ее роли в современной истории России. В марте 1909-го «Вехи. Сборник статей о русской интеллигенции» вышли в печать, вызвав широкий общественный резонанс, — в крахе первой русской революции, как утверждали веховцы, обнажилось бессилие радикальной интеллигенции, пытавшейся, временами не без успеха, эту революцию возглавить. В сборник вошли статьи Н.А. Бердяева, С.Н. Булгакова, самого Гершензона, А.С. Изгоева, Б.А. Кистяковского, П.Б. Струве, С.Л. Франка.

«Россия пережила революцию. Эта революция не дала того, чего от нее ожидали… Русское общество, истощенное предыдущим напряжением и неудачами, находится в каком-то оцепенении, апатии, духовном разброде, унынии. Русская государственность не обнаруживает пока признаков обновления и укрепления, которые для нее так необходимы, и, как будто в сонном царстве, все опять в ней застыло, скованное неодолимой дремой» — это Сергей Булгаков, и что тут возразишь? И претензии те же самые: «Интеллигенция, страдающая «якобинизмом», стремящаяся к «захвату власти», к «диктатуре» во имя спасения народа, неизбежно разбивается и распыляется на враждующие между собою фракции», «Кому приходилось иметь дело с интеллигентами на работе, тому известно, как дорого обходится эта интеллигентская «принципиальная» непрактичность». Гершензон не отстает: «Сказать, что народ нас не понимает и ненавидит, — значит не все сказать», «Сонмище больных, изолированное в родной стране, — вот что такое русская интеллигенция». И уж конечно, конечно, всеми подхваченное, так что автору пришлось даже давать дополнительные разъяснения: «Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом, — бояться его мы должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной».

Яхта вместо парохода?

И вот так, братцы, каждый раз.

Стоит русскому общественному движению получить по носу — в результате реакции ли, застоя ли, третьего ли путинского срока, — все дружно начинают ругать интеллигенцию, потому что, кроме интеллигенции, давно уже ничего действующего, мыслящего, шевелящегося попросту нет. Ее начинают объявлять оторванной от народа, тогда как она не какой-то отдельный класс, а всего лишь самая умная и активная часть этого самого народа. Ей начинают прописывать в лошадиных дозах смирение, самоограничение. Солженицын в сборнике «Из-под глыб» целую статью «Раскаяние и самоограничение как категории национальной жизни» посвятил этому вопросу, и это тоже была реакция на реакцию, ответ на поражение оттепели, и тоже у него образованщина была во всем виновата. Между тем клеймить интеллигенцию после очередного исторического отката (наконец-то это слово вернуло себе подлинный, а не финансовый смысл) невыносимо дурной тон: если интеллигенция и далека от народа, то виновата в этом не она, а народ. Давайте еще вспомним «массам непонятно». Увы, всякий авангард далек от арьергарда; стоит ли это считать гордыней? Ругают в России того, кто что-то делает; судя по тому, что ругаемой всегда оказывается интеллигенция, остальные бездействуют либо расправляются с этой самой интеллигенцией. Легче всего сейчас предъявлять претензии, но отчего надо вечно оставлять эту интеллигенцию одну? Одна она немного навоюет. Но ее благонравные критики либо недолгие и легкомысленные попутчики, разбегающиеся при первом заморозке, гораздо комфортнее чувствуют себя на диване. Рекомендовать соборность и покаяние, внутреннее самосовершенствование и смирение, в то время как главной повесткой власти становится месть всем, кто посмел открыть рот, — это очень выгодно и элегантно, но поразительно глупо и неблагородно. Если бы у России был выбор — она не досталась бы большевизму, но суть в том, что 90% образованной России либо вовсе не думали о будущем, либо думали о репутации. Следствием чего и стали «Вехи», все авторы которых впоследствии покинули страну на «философском пароходе».

У них были варианты. Они могли меньше брюзжать, больше действовать, не оставлять Россию наедине с решительными и небрезгливыми прагматиками, но им приходилось заботиться об имидже, а это последнее дело. «Вехи» с изумительной точностью предсказали все сегодняшние настроения благонравных критиков протестного движения; конечно, тут разница масштабов особенно очевидна, потому что тогда у нас были Гершензон с Бердяевым, а теперь Ольшанский с Радзиховским, тоже, между прочим, милейшие люди, одно удовольствие с ними чаю попить. Но это как раз и есть главное основание для оптимизма — ведь колонка у нас, как известно, оптимистическая: если это соотношение сработает у нас и впредь, то вместо грандиозного февральского краха и октябрьского взрыва мы получим так себе пук, без человеческих жертв. А вместо «философского парохода» будет чья-нибудь прогулочная яхта, на которой они и порадуются в очередной раз своей белоснежной правоте.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 21 сентября 2012 > № 648429 Дмитрий Быков


Россия > Образование, наука > mn.ru, 7 сентября 2012 > № 647411 Дмитрий Быков

Интеллектуальность стала трендом еще в прошлом году. Постепенно начинается и мода на интеллект

Сегодня повод для оптимизма не надо долго искать: начался учебный год, и впервые за последние пять лет я вижу качественный скачок, революционное изменение студенческого уровня. Это, впрочем, и школьников касается. Мало того, что конкурс в лучшие вузы России доходил в этом году до 60 человек на место, в этом конкурсе действительно отобрали лучших.

Обычно бывает как: приходишь читать первую лекцию и для определения уровня аудитории задаешь залу несколько простых вопросов по ходу изложения. Эти мини-опросы с начала века показывали стремительную деградацию школьного образования. Вчера, читая вводную лекцию по истории русской литературы в МГИМО, я по первым же ответам понял, что с этим курсом (международная журналистика, но коллеги рассказывают то же и о других) расслабляться не придется. Больше того, чтобы рассказать им что-то для них новое, мне надо будет всерьез подтягивать собственный уровень. Они в курсе новой и новейшей истории, русской и зарубежной литературы, а вопросы их, задаваемые после лекции, показывают, что они еще и думают над всем этим. Не хочу хаять прежних своих выпускников — среди них были весьма талантливые люди, сегодня вполне успешно работающие. Но основная масса студенчества вследствие ЕГЭ с трудом могла прочесть наизусть хоть одно стихотворение, испытывала серьезные трудности с формулированием простейшей мысли и литературу знала еле-еле в объеме школьного курса. Новые знают не только Пелевина и Сорокина, но и Мережковского и Белого; литература перестала для них быть школьным предметом и стала лекарством, зеркалом, предсказателем будущего — словом, вернулась в живой современный контекст.

Настало время умнеть вслед за нашими детьми

Это впечатление только укрепилось на следующий день, когда меня пригласили с лекцией в Международный университет. Его студенты оказались в курсе всех последних событий, хотя еще год назад аполитичность считалась у них хорошим тоном. Начитанность их выше всяких похвал, а острота дискуссии, бог весть откуда взявшаяся при полном отсутствии живого примера на ТВ, заставляет вспоминать о лучших временах «Пресс-клуба». За все это надо сказать спасибо никак не реформе образования, которая, по сути, еще и не начиналась, а тому резкому всплеску общественной активности, который мы наблюдаем с сентября прошлого года, после известной рокировки. И дело опять-таки не в свободе, которая сама по себе может использоваться по-разному и в девяностые, например, вела к стремительному одурению большей части страны. Дело в мотивации, в ощущении, что заниматься собой — небезнадежно, что от частного человека нечто зависит (как ни странно, в девяностых у меня такого ощущения почти не бывало). Сейчас оно вернулось. Почему — отдельный и долгий разговор, но, вероятно, прежде всего потому, что характер выковывается только в сопротивлении. А оно сегодня очень сильно — и не только со стороны власти или лоялистов, но и со стороны добровольного «коллективного Булгарина», полюбившего оплевывать белоленточников за неэстетичность и отсутствие позитива.

Сегодня высшая форма оппозиции — быть умным и не опускаться до уровня оппонента: не переходить на личности в дискуссиях, не ограничиваться школьной программой, вообще меньше развлекаться и больше работать над собой

Мне много раз приходилось говорить о том, что истинная оппозиционность сегодня состоит, конечно, не в хождениях на митинги, хотя и это дело хорошее; она сводится как раз не к протесту, а к вещам позитивным, тем самым, в недостатке которых нас так часто упрекают. Оппозиционность сегодня — это противостояние доминирующим, государственно одобренным трендам. Например: не расслабляться, живя на нефтяную ренту; искать, выдумывать, производить, конкурировать, не смиряться с тем интеллектуальным уровнем, который навязан стране системой государственного вранья и тотального запрета. Не опускаться до телевидения и ручной прессы, не сползать в оккультизм или государствославие, не смиряться с тем, что такова воля большинства. Большинство, кстати, еще не определилось — оно всегда определяется постфактум. Сегодня высшая форма оппозиции — быть умным и не опускаться до уровня оппонента: не переходить на личности в дискуссиях, не ограничиваться школьной программой, вообще меньше развлекаться и больше работать над собой. Потому что больше работать в России сейчас не над чем — все остальное прибрали к рукам. Но себя-то у тебя никто не отнимет. Впрочем, этот императив срабатывал и в те же самые проклятые девяностые, когда ваш покорный слуга писал: «Остается носом по тарелке скрести в общепитской столовой, и молчать, и по собственной резать кости, если нету слоновой». Лучшее, что мы можем сегодня сделать — себя; и только с этого начнется другая страна.

Что сейчас нужнее всего, на мой взгляд, — так это учителя, которым бы эта молодежь доверяла; педагоги, которые могли бы предупредить ее о нескольких наиболее очевидных тупиках

Интеллектуальность стала трендом и модой еще в прошлом году. Хорошо ли это? Плохо, как всякая мода, и хорошо по возможным последствиям: одно время программа «Взгляд» носилась с идеей сделать модным добро, но тогда это как-то не получилось. Добро стало модно значительно позже — когда в России возникла мода на благотворительность. Вероятно, многое в этом явлении было и лицемерно, и уродливо; к счастью, сейчас эти болезни роста преодолеваются, стало меньше бестактностей и самопиара (тем более что издержки этого самопиара мы в марте-феврале наблюдали по полной программе). Постепенно начинается и мода на интеллект, хотя у нее, увы, свои издержки: тут будет и неизбежный снобизм, и кружковщина, и интеллектуальная самодеятельность (что делать, мы сами истребили почти все среды, где могли собираться и спорить умные подростки). Но все эти болезни роста не должны заслонять от нас главного: в последние пять лет попросту неизбежны были сетования преподавателей на уровень абитуриентов, а работодателей — на уровень выпускников. Так вот, как всегда бывает при застое, самообразование стало главным занятием общества и принесло свои первые плоды. Молодежи, требовательной попросту в силу неопытности, очень быстро стало скучно только потреблять и развлекаться. Может ли она на этом пути поиграть в революцию, заразиться радикализмом? Вполне, поскольку радикализм и подполье возникают там, где нет нормальной политики. Но поколения «присевших на школьной скамейке палачей», как называл Мандельштам комсомольскую поросль тридцатых, мы уж точно не получим.

Что сейчас нужнее всего, на мой взгляд, — так это учителя, которым бы эта молодежь доверяла; педагоги, которые могли бы предупредить ее о нескольких наиболее очевидных тупиках. И вот вопрос: есть ли у нас сегодня такие учителя? Можем ли мы быть достойны собственных детей, не остановился ли наш собственный интеллектуальный рост? Способны ли мы еще с самих себя спросить по максимуму, а не с оглядкой на то, что другие еще хуже? Не атрофировались ли мускулы за время вынужденного бездействия? Настало время умнеть вслед за нашими детьми. Это трудно — мы ведь, кажется, уже привыкли к мысли, что так и доживем в полусумраке. И, наверное, не заслуживаем ничего другого. Но дети, как выяснилось, на такой вариант не согласны.

Более оптимистического вывода я не делал для себя уже давно.

Дмитрий Быков

Россия > Образование, наука > mn.ru, 7 сентября 2012 > № 647411 Дмитрий Быков


Россия > Образование, наука > mn.ru, 7 сентября 2012 > № 647411 Дмитрий Быков

Интеллектуальность стала трендом еще в прошлом году. Постепенно начинается и мода на интеллект

Сегодня повод для оптимизма не надо долго искать: начался учебный год, и впервые за последние пять лет я вижу качественный скачок, революционное изменение студенческого уровня. Это, впрочем, и школьников касается. Мало того, что конкурс в лучшие вузы России доходил в этом году до 60 человек на место, в этом конкурсе действительно отобрали лучших.

Обычно бывает как: приходишь читать первую лекцию и для определения уровня аудитории задаешь залу несколько простых вопросов по ходу изложения. Эти мини-опросы с начала века показывали стремительную деградацию школьного образования. Вчера, читая вводную лекцию по истории русской литературы в МГИМО, я по первым же ответам понял, что с этим курсом (международная журналистика, но коллеги рассказывают то же и о других) расслабляться не придется. Больше того, чтобы рассказать им что-то для них новое, мне надо будет всерьез подтягивать собственный уровень. Они в курсе новой и новейшей истории, русской и зарубежной литературы, а вопросы их, задаваемые после лекции, показывают, что они еще и думают над всем этим. Не хочу хаять прежних своих выпускников — среди них были весьма талантливые люди, сегодня вполне успешно работающие. Но основная масса студенчества вследствие ЕГЭ с трудом могла прочесть наизусть хоть одно стихотворение, испытывала серьезные трудности с формулированием простейшей мысли и литературу знала еле-еле в объеме школьного курса. Новые знают не только Пелевина и Сорокина, но и Мережковского и Белого; литература перестала для них быть школьным предметом и стала лекарством, зеркалом, предсказателем будущего — словом, вернулась в живой современный контекст.

Настало время умнеть вслед за нашими детьми

Это впечатление только укрепилось на следующий день, когда меня пригласили с лекцией в Международный университет. Его студенты оказались в курсе всех последних событий, хотя еще год назад аполитичность считалась у них хорошим тоном. Начитанность их выше всяких похвал, а острота дискуссии, бог весть откуда взявшаяся при полном отсутствии живого примера на ТВ, заставляет вспоминать о лучших временах «Пресс-клуба». За все это надо сказать спасибо никак не реформе образования, которая, по сути, еще и не начиналась, а тому резкому всплеску общественной активности, который мы наблюдаем с сентября прошлого года, после известной рокировки. И дело опять-таки не в свободе, которая сама по себе может использоваться по-разному и в девяностые, например, вела к стремительному одурению большей части страны. Дело в мотивации, в ощущении, что заниматься собой — небезнадежно, что от частного человека нечто зависит (как ни странно, в девяностых у меня такого ощущения почти не бывало). Сейчас оно вернулось. Почему — отдельный и долгий разговор, но, вероятно, прежде всего потому, что характер выковывается только в сопротивлении. А оно сегодня очень сильно — и не только со стороны власти или лоялистов, но и со стороны добровольного «коллективного Булгарина», полюбившего оплевывать белоленточников за неэстетичность и отсутствие позитива.

Сегодня высшая форма оппозиции — быть умным и не опускаться до уровня оппонента: не переходить на личности в дискуссиях, не ограничиваться школьной программой, вообще меньше развлекаться и больше работать над собой

Мне много раз приходилось говорить о том, что истинная оппозиционность сегодня состоит, конечно, не в хождениях на митинги, хотя и это дело хорошее; она сводится как раз не к протесту, а к вещам позитивным, тем самым, в недостатке которых нас так часто упрекают. Оппозиционность сегодня — это противостояние доминирующим, государственно одобренным трендам. Например: не расслабляться, живя на нефтяную ренту; искать, выдумывать, производить, конкурировать, не смиряться с тем интеллектуальным уровнем, который навязан стране системой государственного вранья и тотального запрета. Не опускаться до телевидения и ручной прессы, не сползать в оккультизм или государствославие, не смиряться с тем, что такова воля большинства. Большинство, кстати, еще не определилось — оно всегда определяется постфактум. Сегодня высшая форма оппозиции — быть умным и не опускаться до уровня оппонента: не переходить на личности в дискуссиях, не ограничиваться школьной программой, вообще меньше развлекаться и больше работать над собой. Потому что больше работать в России сейчас не над чем — все остальное прибрали к рукам. Но себя-то у тебя никто не отнимет. Впрочем, этот императив срабатывал и в те же самые проклятые девяностые, когда ваш покорный слуга писал: «Остается носом по тарелке скрести в общепитской столовой, и молчать, и по собственной резать кости, если нету слоновой». Лучшее, что мы можем сегодня сделать — себя; и только с этого начнется другая страна.

Что сейчас нужнее всего, на мой взгляд, — так это учителя, которым бы эта молодежь доверяла; педагоги, которые могли бы предупредить ее о нескольких наиболее очевидных тупиках

Интеллектуальность стала трендом и модой еще в прошлом году. Хорошо ли это? Плохо, как всякая мода, и хорошо по возможным последствиям: одно время программа «Взгляд» носилась с идеей сделать модным добро, но тогда это как-то не получилось. Добро стало модно значительно позже — когда в России возникла мода на благотворительность. Вероятно, многое в этом явлении было и лицемерно, и уродливо; к счастью, сейчас эти болезни роста преодолеваются, стало меньше бестактностей и самопиара (тем более что издержки этого самопиара мы в марте-феврале наблюдали по полной программе). Постепенно начинается и мода на интеллект, хотя у нее, увы, свои издержки: тут будет и неизбежный снобизм, и кружковщина, и интеллектуальная самодеятельность (что делать, мы сами истребили почти все среды, где могли собираться и спорить умные подростки). Но все эти болезни роста не должны заслонять от нас главного: в последние пять лет попросту неизбежны были сетования преподавателей на уровень абитуриентов, а работодателей — на уровень выпускников. Так вот, как всегда бывает при застое, самообразование стало главным занятием общества и принесло свои первые плоды. Молодежи, требовательной попросту в силу неопытности, очень быстро стало скучно только потреблять и развлекаться. Может ли она на этом пути поиграть в революцию, заразиться радикализмом? Вполне, поскольку радикализм и подполье возникают там, где нет нормальной политики. Но поколения «присевших на школьной скамейке палачей», как называл Мандельштам комсомольскую поросль тридцатых, мы уж точно не получим.

Что сейчас нужнее всего, на мой взгляд, — так это учителя, которым бы эта молодежь доверяла; педагоги, которые могли бы предупредить ее о нескольких наиболее очевидных тупиках. И вот вопрос: есть ли у нас сегодня такие учителя? Можем ли мы быть достойны собственных детей, не остановился ли наш собственный интеллектуальный рост? Способны ли мы еще с самих себя спросить по максимуму, а не с оглядкой на то, что другие еще хуже? Не атрофировались ли мускулы за время вынужденного бездействия? Настало время умнеть вслед за нашими детьми. Это трудно — мы ведь, кажется, уже привыкли к мысли, что так и доживем в полусумраке. И, наверное, не заслуживаем ничего другого. Но дети, как выяснилось, на такой вариант не согласны.

Более оптимистического вывода я не делал для себя уже давно.

Дмитрий Быков

Россия > Образование, наука > mn.ru, 7 сентября 2012 > № 647411 Дмитрий Быков


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 24 августа 2012 > № 626400 Дмитрий Быков

Чернь — это еще не народ

Писатель Дмитрий Быков о том, кто выдает себя за народ

 Дмитрий Быков

Борис Акунин опубликовал в своем блоге чрезвычайно интересную заметку. «Как же меня раздражают, — пишет он, — гуляющие по интернету обзывалки-оскорблялки в адрес Путина. Дамы и господа, позвольте вас спросить: что же мы с вами, такие умные, величественные и прекрасные, не можем двенадцать лет справиться со столь ничтожным неприятелем? Тут два варианта: либо мы еще ничтожнее, либо он не такое уж ничтожество.

Лично я без колебаний выбираю второй вариант. Я думаю, что ранний Путин был весьма способный манипулятор с хорошими лидерскими качествами и прекрасной реакцией... Гражданскому обществу будет очень непросто одолеть путинскую систему».

Это здравая постановка вопроса. Но, думаю, нужны уточнения. Разумеется, кто-то поспешит увидеть в этом призыве к корректности отступление и чуть ли не капитуляцию, однако, на мой взгляд, речь идет лишь о корректировке мишени. Проблема России действительно не в Путине. Более того, если бы Путин пришел к власти не в 1999-м, а в 1991 году, он делал бы диаметрально противоположные вещи. Путин — грамотный (хотя не идеальный) управленец, действительно хороший манипулятор (его этому учили), и другой на его месте — что сейчас, что двадцать лет назад — мог бы наломать гораздо больше дров.

Но проблема нашей системы именно в том, что любой лидер, если у него нет крепких убеждений и внятной программы, становится заложником ситуации, то есть начинает играть в той же самой изрядно надоевшей пьесе. Если там стоит ремарка «входит реформатор» — перед нами реформатор, каковым оказался сугубо авторитарный по своей природе Борис Ельцин. Если там написано «входит тиран» — тираном становится образцовый исполнитель, который дополнительно злобится еще и потому, что занят не своим делом и отлично понимает это. Скажу больше: российский народ в зависимости от этой пьесы ведет себя в точном соответствии с теми же ремарками, что Пушкин зафиксировал еще в «Борисе Годунове». Вообще большинство диагнозов поставлены этой системе еще двести лет назад, в эпоху Карамзина и Пушкина, уточнены и доведены до блеска они во времена Тургенева и Салтыкова-Щедрина. Добавить к ним нечего, жевать эту жвачку смертельно надоело, в этом-то и заключается главная сегодняшняя проблема: пьеса играется все хуже, спустя рукава, с постмодернистской насмешкой над устаревшим сюжетом и картонными персонажами.

Беда в том, что жить и умирать в этой пьесе приходится по-настоящему. Люди, рожденные для вертикального роста, обречены участвовать в циклической истории, не поднимаясь над архаичной, давно надоевшей проблематикой. Смотреть на православные дружины, имитирующие черную сотню, не столько противно или страшно, сколько скучно. Читать филиппики Аркадия Мамонтова против врагов Руси и веры не столько тошно, сколько утомительно. Наблюдать за появлением новой генерации радикальной молодежи не столько горько, сколько жалко — силы этих огнеглазых отроков и отроковиц могли бы расходоваться на куда более осмысленную деятельность.

Ведь что такое пресловутый российский народ, которым столько клянутся слева и справа? Он не богоносец и не рогоносец, не защитник веры и не кощунник — он лишь мажет глаза луком, когда надо плакать, и кричит: «Да здравствует царь Дмитрий Иванович», когда сила на стороне самозванца. В лучшем случае он безмолвствует, в худшем немедленно перебегает на побеждающую сторону. Привлечь его в союзники можно лишь тогда, когда ты уже победил, — в этом и заключается основная особенность российского населения.

Это было отлично доказано в сравнительно недавнем опросе насчет отношения москвичей к Лужкову: за день до отставки мэра его поддерживало 75%, а недолюбливала четверть. Через день после отставки соотношение изменилось на противоположное. Ни Лужков, ни Москва, ни москвичи за эти два дня ничуть не изменились.

Фазиль Искандер в интервью автору этих строк сказал однажды: есть класс черни, не предусмотренный никаким марксизмом. Добавлю: отличительная черта этого класса — абсолютный конформизм, то есть готовность поучаствовать в борьбе лишь после того, как определился победитель. Определяется он чаще всего по календарю: осенью приходят заморозки, зимой начинается оттепель. На борьбу с внешним противником этот закон не распространяется, но у нее вообще другие особенности — когда дело доходит до внешнего врага, народ словно подменяют. В борьбе за собственные права он куда более инертен: слава богу, не убили, а если есть еще пивко и периодически Анталья, то и чего же вам еще.

Российский народ почти поголовно поддерживал Ельцина в 1991 году, колебался и не предпринимал ничего решительного в 1993 году (ибо неясно, на чьей стороне была сила), присягал на верность Романовым в юбилейном 1913-м и вытирал о них ноги в 1917-м, и все это без малейших угрызений совести, без трудностей выбора, без сколько-нибудь серьезного отношения к нему.

Прогресс в российском понимании — это не полет в космос и даже не поголовное овладение планшетниками, а количественный рост нонконформистов, увеличение числа россиян, которым не все равно, перед какой силой прогибаться. В этом смысле Владимир Путин не только не мишень, но и не герой русской истории вообще: его единственная вина состоит в том, что у него не хватает ни воли, ни ресурса переломить ход вещей. Если после революционного брожения должен наступить заморозок или застой — нужна поистине титаническая фигура, чтобы этого избежать; такой фигурой был в русской истории, может быть, только Петр I, но и он в конце жизни не сладил с собственной пирамидой. Была попытка эту пирамиду разрушить — однако место Горбачева тотчас занял Ельцин, которому как раз пирамида и подходила по складу личности и привычкам. Вина Путина только в том, что он не исключительная личность, но это, чего уж там, грех подавляющего большинства живых. Дай бог следующему правителю России первым делом демонтировать систему, которую он возглавит, — но, положа руку на сердце, кто на это способен?

Поэтому не станем сегодня клеветать на свой народ, якобы косный, якобы ненавидящий все новое и живое, якобы патрулирующий улицы в поисках несогласных: пройдет время — и тот же самый народ будет патрулировать их в поисках православных, такое уже бывало, и это ничуть не лучше. Острие протеста должно быть направлено не против так называемого национального лидера: это острие следует направить против... ну да. Вы все поняли правильно. Против черни, которая тщетно выдает себя за народ: народом она бывала очень редко, лишь в минуты исключительного вдохновения. Пока же перед нами инертная масса, с одинаковой готовностью кричащая: «Осанна!» и «Распни его!» Весь мир благодаря христианству этот этап благополучно миновал или по крайней мере признал неприличным; те, кто христианства еще толком не знает, как, например, Россия с ее государственным язычеством, культом державной мощи и идолопоклонством, нуждаются в воспитании, катехизации, впоследствии в реформации и многих других замечательных вещах.

В чем же источник моего оптимизма? А в том, что, как показали декабрьские события, народ устал от этого своего состояния. В том, что, как показали августовские события, христианство уже пришло в Россию и подало голос против языческой инквизиции. В том, наконец, что умнейшие представители русской оппозиции отлично все понимают — и, стало быть, есть шанс остановиться между февралем и октябрем, как бы они ни сместились в нашем грядущем календаре.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 24 августа 2012 > № 626400 Дмитрий Быков


Россия > Приватизация, инвестиции > mn.ru, 10 августа 2012 > № 616910 Дмитрий Быков

Иерархия порока

Главное преступление сегодня — мысль и слово

 Дмитрий Быков

Судя по событиям последней недели, у нас есть серьезный повод для оптимизма, хотя вдохновляющий смысл этой новости открывается не вдруг — в России сформировалась иерархия порока. Стало ясно, какой грех наказывается серьезно, какой — вполруки, а какой... чуть не сказал «поощряется», но нет — просто снисходительно, даже любовно прощается.

Ясно без доказательств, что независимого суда в России нет, но тем нагляднее: государство транслирует свои ценности непосредственно, без лицемерного посредничества писаных законов. Сегодня Россия постоянно озабочена судами: идет сразу несколько резонансных процессов и громких расследований. И постепенно выясняется, что наитягчайшее преступление — выход на улицы и прочая митинговая активность, причем серьезность преступления прямо пропорциональна численности участников.

Наибольшее внимание уделяется делу о беспорядках на Болотной — единственному пока прецеденту, когда уличные активисты вступили в прямой конфликт с силами правопорядка. Разумеется, ущерб, нанесенный побитым активистам, несопоставим с ущербом, нанесенным ОМОНу, — разве что моральное его состояние было много хуже, потому что обе стороны были равно не готовы к столкновению. И если для митингующих их способность противостоять разгону оказалась приятным сюрпризом, то для ОМОНа это был сюрприз скорее неприятный, где-то даже печальный. Сама попытка даже столь пассивного сопротивления, как сидячая забастовка, вызвала у власти наиболее быструю и жесткую реакцию. Отсюда ясно, что главной угрозой наверху считают уличную активность, перерастающую в бои, а тягчайшим грехом является организация массовых протестов. Судя по двум сотням следователей, брошенных на «дело 6 мая», его важность сопоставима с катастрофой Крымска, где, по разным свидетельствам, находилось от 200 до 300 представителей Следственного комитета. Но если «с Божией стихией царям не совладать», то с уличной повоевать можно.

Второй по значимости грех — кощунство, что показал процесс Pussy Riot. Весьма наивны те комментаторы, которые видят в этом ошибку властей, избыток рвения, чье-то желание выслужиться и т. д. Все проще — и серьезнее: власть настаивает на первостепенном значении именно идеологических, духовных, вербальных преступлений — «мыслепреступлений» по Оруэллу. С остальными разберемся, они ведь не нарочно. Некоторые в качестве оправдания для Толоконниковой, Алехиной и Самуцевич приводят тот факт, что они ведь не бандитки какие-нибудь — они девушки просвещенные, с высшим образованием. Это и есть главный грех, что они не путают Деррида с Далидой. Просвещенность рассматривается как классовая чуждость, ибо классово свой нам сегодня Уралвагонзавод со всеми вытекающими. Вне зависимости от того, что реальный Уралвагонзавод при слове «Холманских» выражается грубее всяких пусей.

Преступление пусей в том и состоит, что они восстали на главную идеологическую опору режима, сегодня Церковь не просто защищена — она неприкосновенна. Грехом, по слову Пастернака в письме Фрейденберг, является уже не протест, а анализ, сама попытка мышления. Этим объясняются неприятности многих российских богословов, живущих в тени и полузапретности: руководство РПЦ не терпит не только несогласия, но и интеллекта, чтобы не сказать «интеллектуального превосходства». Уголовные статьи о клевете и оскорблении сами по себе тоже не подарок, но уголовная статья о кощунстве — идеальный предлог для реализации самых пещерных тенденций: оскорбит какого-нибудь зрителя ваш внешний вид, недостаточно опрятный, вызывающе небритый, — и возмущение плавно переходит в возмещение.

Третьим по серьезности грехом — судя по уделяемому вниманию — является педофилия. По идее ей полагалось бы открывать порочный список, но в России сегодня серьезно именно то преступление, которое опасно для власти. Педофилия для власти не опасна, поскольку представители истеблишмента уже ни при каких обстоятельствах не могут стать ее объектом — золотое детство невозвратно; а в качестве субъектов они, надо полагать, хорошо конспирируются. Педофилия удобна другим, почему и выбрана на роль главного жупела.

Во-первых, эти истории отлично отвлекают внимание масс от реальных проблем — для чего и старается Михаил Зеленский в «Прямом эфире», реализуя типичный местный дискурс «С надрывом о грязном». Во-вторых, педофилия — если речь не идет о насилии — практически недоказуема, а главным объектом обвинения может стать учитель, то есть ключевая фигура духовного сопротивления торжествующему обскурантизму. О том, каким козырем способна стать педофилия в политической борьбе без правил, достаточно свидетельствуют украинские и прибалтийские скандалы: все они благополучно лопнули, инсинуации разоблачены, дела закрыты — но осадок таков, что российским политикам остается лишь завистливо облизываться. Педофилом можно назвать любого, у кого на рабочем столе размещена фотография ребенка, пусть даже собственного. Если этот ребенок купается, то есть из одежды на нем разве что плавки, — вам лучше не компрометировать оппозицию своим участием.

Относительно серьезны на этом фоне все прочие преступления: скажем, если вы убили студента за то, что он показал вам машинку на батарейках, — вы заслуживаете не лишения, а ограничения свободы, с запретом на посещение ночных клубов. Это в самом деле очень тяжкая мера — что за жизнь без ночных клубов, в особенности у спортсмена! — но в качестве борца вы явно классово свой, а если за вами стоит пул соотечественников, он может, чего доброго, взбунтоваться, доказав тем самым отсутствие в России внятной национальной политики. Само упоминание о такой возможности уже тянет на разжигание, поэтому я избегаю слова «диаспора». Вообще в современной России лучше не употреблять умные слова. Вообще в России лучше не употреблять слова. Вообще в России не употреблять. Вообще не.

Скорое — тьфу, не сглазить! — освобождение Платона Лебедева тоже вписывается в этот ряд: Лебедев, при всем своем мужестве, не Ходорковский. Он разделяет его участь, поскольку не предал друга и коллегу, но главной мишенью не является. Вот почему я склонен думать, что Михаила Ходорковского предполагаемое смягчение не коснется, а если коснется — то не в такой степени. У Ходорковского были мыслепреступления, выражавшиеся в политических амбициях, статьях и просветительской деятельности. Лебедев — просто топ-менеджер. Экономические преступления, вменяемые Ходорковскому, — лишь ширма для политического преследования.

Стало быть, попавшийся на экономических махинациях рядовой гражданин, если он не является при этом оппозиционером или чиновником, может рассчитывать на меру наказания, не связанную с лишением свободы. Оппозиционность является главным отягчающим обстоятельством: если бы Навальный был лояльный, кто бы ему вспомнил Кировлес? Кто устроил бы публичный разнос за недостаточную строгость и закрытие дела? Оппозиционер, переходящий улицу не там, совершает более тяжкое преступление, чем лоялист, уличенный в грабеже. Тяжесть этого проступка сопряжена только с грехом лоялиста, уличенного в педофилии.

Что же тут оптимистического, спросите вы? Да то, что масштаб явления определяется интенсивностью реакции на него. Все, кто рассуждает о поражении оппозиции, о катастрофической неудаче «белых ленточек», о захлебнувшемся восстании хомячков, — попросту выполняют явный или скрытый заказ. Ибо те, кого так боятся, могут называться как угодно, только не проигравшими. Действие равно противодействию, полагал Ньютон; этого закона никто не отменял. Масштаб противодействия таков, что Болотная может и загордиться.А лично я как литератор горжусь тем, что наше ремесло опять в центре общественного внимания.

Главное преступление сегодня — мысль и слово. Стало быть, коллеги, еще повоюем.

Россия > Приватизация, инвестиции > mn.ru, 10 августа 2012 > № 616910 Дмитрий Быков


Россия > Образование, наука > mn.ru, 27 июля 2012 > № 608861 Дмитрий Быков

Карфаген должен быть восстановлен

Высшее образование в России в свете мировой истории

Дмитрий Быков

У Дмитрия Медведева на встрече с открытым правительством проскочила странная на первый взгляд оговорка: заметив, что в России слишком много вузов и что равняться на показатель СССР (600 институтов на 300 млн) нам не следует, он вдруг сообщил, что Карфаген должен быть разрушен.

В принципе Карфаген привязывали и к более удаленным поводам — Катон Старший, как известно, заканчивал так любые выступления, хоть бы и о чистоте римских нравов, коей он был большой ревнитель. Не станем уподоблять Дмитрия Медведева Марку Порцию Катону, поскольку роднит их лишь горячая любовь к сыновьям (Катон Старший изложил для своего Марка историю Рима, Дмитрий Анатольевич тоже неплохо подготовил Илью, набравшего по истории 94 балла). Попробуем понять, что ему, собственно, хочется разрушить.

Карфаген был Риму опасным конкурентом — в богатейшем городе жило порядка 700 тыс. человек, вечно бодрствовала огромная наемная армия, под контролем была вся Северная Африка, да и на морях Карфаген господствовал. От мощной его культуры сохранилось немногое — очень уж основательно разрушали, и то добились своего только после трехлетней осады. «С цепи он сорвался», — в ужасе говорили карфагеняне о Сципионе Африканском. Известно, хоть и гадательно (кто же хочет в такое поверить?), что в Карфагене практиковались человеческие и даже детские жертвоприношения. Жестокий был город, но разрушили его не за это, а за то, что мешал.

Кто этот таинственный конкурент России, разрушение которого премьер увязал с высшим образованием? Кого нам надо разрушить, чтобы вернуться в число сверхдержав или по крайней мере добиться эффективности? Напрашивается два предположения. Первое — речь идет о системе образования как таковой (вчера законопроект «Об образовании» внесен в Госдуму); второе — о Советском Союзе, рудиментом которого в нынешней России остается избыточное высшее образование.

Оба предположения — серьезный повод для оптимизма, не говоря уж о том, что откровенность власти всегда приятна. Одно из главных отличий нынешней эпохи от советской состоит в отказе от маскировки и демагогии. Вот так просто рявкнуть на весь мир, что нам не нужно столько образованных людей, а нужно как можно больше рабочих, не отважился бы в семидесятые никакой Холманских. Если речь у премьера идет о разрушении нынешней системы образования, это можно было бы только приветствовать, поскольку она имитационна по своей сути: высшее образование давно стало отсрочкой от жизни, по специальности не работает почти никто, а ЕГЭ, как смекнул Дмитрий Анатольевич, пронаблюдав за экзаменами сына, нуждается в серьезной корректировке. Что-то, однако, подсказывает мне, что эта система — дряблая, непродуманная и шаткая — никак не тянет на Карфаген. Под Карфагеном — мощной конкурирующей державой — понимается именно СССР, разрушение которого, конечно, было крупнейшей геополитической трагедией, как полагает Владимир Путин, но исторически, повторяет вся постсоветская элита, оно было неизбежно. Вся Россия, глядя на Ближний Восток, опасается третьей мировой войны — а нас меж тем ожидает третья пуническая.

И это действительно хорошая новость — потому что даже после своего кажущегося исчезновения СССР остается для нынешней России грозной опасностью. Разрушение его, правда, было избирательным — как если бы римляне, войдя в город, уничтожили всю его оборону, науку и культуру, а детские жертвоприношения сохранили в неприкосновенности. Юлий Цезарь предлагал сделать на месте Карфагена колонию, что и осуществилось, но и он не доходил до того, чтобы устроить там колонию-поселение; между тем именно так и стоило бы обозначить получившееся у нас государство. Олигархи ездят туда отмечаться, остальные пребывают постоянно, с краткими выездами в Турцию. И самое интересное, что после всего этого —главным образом после уничтожения советской идеологии, устремленной как-никак в будущее, — Карфаген все еще не разрушен до конца. Не удается окончательно заменить науку оккультизмом, марксизм — православием, высшее образование — приобретением рабочих специальностей; не удается заткнуть населению рты самыми драконовскими законами о митингах или экстремизме, а главное — никак не удается убедить население, что его основной задачей является все-таки деградация.

Ненавистники СССР, искренние или нанятые, почти убедили население колонии — а отчасти, думаю, и себя, — что единственной советской добродетелью была жертвенная готовность умереть по приказу начальства. К счастью, расправиться с Карфагеном оказалось не так-то легко, потому что неуничтожимой покамест остается базовая основа этой советской мифологии, потому так легко внедрявшаяся в сознание, что вообще-то она совпадает с базовой человеческой интенцией: целью личности является не служение абстрактной мощи, а максимальное личное совершенство. Эта идея, лежавшая в основе философии Просвещения, оказалась неуничтожима. Именно этот Карфаген, похоже, намеревается разрушить Дмитрий Анатольевич и та система, от лица которой он говорит, — население Карфагена никак не желает смириться со своей новой колониальной ролью. Оно все еще полагает, что высшее образование — это хорошо, усложнение лучше упрощения, личность имеет права и свободы, а если они угнетаются и подавляются, как сплошь и рядом происходило в СССР, — это отклонение от нормы, а не самая норма. Сегодняшняя Россия строится по иным лекалам: человек есть инструмент власти, ее собственность, личных свобод и прав он не имеет, а попытки вякать подрывают стабильность системы. Само собой, все эти разговоры о правах и свободах личности, о человеческом достоинстве и светлом будущем были в СССР не более чем морковкой, подвешенной к носу осла; но постсоветская Россия — это все то же самое минус морковка. Она-то — то есть вся гуманистическая философия с ее добрыми и дурными сторонами — и есть тот главный Карфаген, с которым население России никак не желает расстаться, по-прежнему предпочитая высшее образование рабочим специальностям, а социальное государство — социальному дарвинизму.

Вот почему я считаю, что любой, кто безоглядно третирует советский Карфаген — при всех его безусловных пороках и человеческих жертвоприношениях, — косвенно, а то и прямо поддерживает колонизацию. Провозглашать «Наша цель — коммунизм» — глупо и лживо, но лозунг «Ваша цель — вырождение» куда хуже, несмотря на всю свою откровенность. В Карфагене жертвоприношений хватало, кто спорит. Но их ведь не отменили, верно? Просто раньше это называли жертвоприношениями, а теперь выбраковкой, потому что слишком много развелось народу, и все хотят, сволочи, получать высшее образование. Карфаген ужасен, но колония хуже Карфагена. И все больше карфагенян начинают об этом догадываться.

Так что итог третьей пунической далеко не предрешен.

Россия > Образование, наука > mn.ru, 27 июля 2012 > № 608861 Дмитрий Быков


Россия > Госбюджет, налоги, цены > mn.ru, 13 июля 2012 > № 596730 Дмитрий Быков

Единый госэкзамен

Волонтеры все успешнее заменяют собой государство во время серьезных проверок на прочность

Дмитрий Быков

Мудрая старуха Марья Васильевна Розанова (таково ее самоопределение, хотя слово «старуха» совсем ей не идет) сказала мне в декабре прошлого года: победит тот, кто заставит людей хорошо думать о самих себе. Иными словами, тот, кто предложит более лестную самоидентификацию. Люди любят себя хорошими.

В этом смысле власть уже проиграла. Поиски внешней опасности, избыточная и беспричинная грозность, законопроект об НКО, возвращение в УК статьи о клевете (я уж и не знаю, что у нас осталось от президентства Медведева), замена Сергея Минаева на Светлану Курицыну — все это нагнетание идеальных поводов себя возненавидеть. Это чувство уже сегодня известно многим лоялистам, отсюда их истерики. В Крымске, откуда я вернулся на этой неделе, было несколько гостиниц, где имелся электрический ток и соответственно телевизор. Журналисты, должностные лица, а также служащие этих гостиниц собирались в лобби послушать информационные программы. Особый успех снискала программа Евгения Ревенко. В ней примерно равное время было уделено репортажам из Крымска и планам наращивания и модернизации российского вооружения на ближайшую пятилетку. Я не хочу сказать, что наводнение в одном регионе отменяет необходимость вооружаться. Но вечно отвлекать внимание обывателя от внутренних проблем многократно преувеличенными внешними, создавая образ осажденной крепости, — прием не столько подлый, сколько глупый. Ничего, кроме волны недоверия и злости, он у зрителя не вызовет. В Крымске и так уже не воспринимают всерьез ни одного официального слова — не верят ни в обещания, ни в цифры ущерба, ни в причины. Если людям, которые только что потеряли почти все, рассказывать о суммах, которые Дмитрий Рогозин считает необходимым потратить на модернизацию армии, это не прибавит авторитета ни власти, ни самому Рогозину. Хотя по нему очень заметно, как сильно он рвется в национальные лидеры — такой прямо грозный стал, куда там.

В том-то и штука, что образ власти, создаваемый сегодня, неприятен сразу по двум причинам: во-первых, он избыточно грозен, злобен и пугающ, то есть апеллирует к эмоциям низменного порядка, которые вообще-то человеку свойственны редко и почти всегда вызывают стыд. Во-вторых, он откровенно фальшив, то есть рассчитан главным образом на идиотов, а несмотря на все старания новой российской интеллектуальной элиты от Стаса Михайлова до Владимира Кулистикова, они еще не составляют большинства.

Имидж власти, особенно местной, скорректировать невозможно. Все мы понимаем, что с местными князьками заключен негласный договор: ты получил эту территорию на кормление. Когда-то это называлось дачей. Делай с этими людьми все, что считаешь нужным. Будешь затыкать рты — закроем глаза на все. Но помни, Золушка, что все это до последнего удара часов, то есть до первого серьезного косяка. Случилось стихийное бедствие — извини, ты крайний. Не нам же в отставку. Любопытно, что все понимают эти правила игры — до поры нажираются, а потом безропотно исчезают. Нынешняя власть прощает все, кроме гласного скандала. Стихийное бедствие таким скандалом является по определению. Правильной линии поведения здесь нет. Не оповестил — плохо, оповестил — посеял панику (вдруг бы еще обошлось, а она уже посеяна). Вся эта езда — до первой кочки.

Я был на Кубани после наводнения 2002 года, когда на несколько поселков вокруг Геленджика и Анапы обрушились смерчи — они набрали воды в море, и в считанные секунды смыли целые улицы. Все тогда было похоже — перевернутые машины, забитые илом, разнесенные по бревну дома, заниженные официальные цифры потерь (при том, что масштаб разрушений и количество жертв были в самом деле несопоставимо меньше нынешних). Но ни одного худого слова в адрес властей, МЧС и лично Владимира Путина я тогда не слышал, и вообще никакой политизацией стихийного бедствия не пахло. Напротив, многие надеялись, что власть поможет. А рядом с местом трагедии, буквально в ста метрах, спокойно купались отдыхающие. Отпуск у них один, им его никто не компенсирует — тут рядом трупы лежат, а они плавают как ни в чем не бывало.

За эти десять лет страна изменилась радикально. Многие, с кем я говорил в Крымске, так и не получили жилья с того самого августовского наводнения, и ни суды, ни обращения в прессу ничего не изменили. Визит президента на место катастрофы не прибавил симпатии к нему — мне с горькой насмешкой пересказывали, как драили здание крымской администрации перед его визитом. Город лежал в липкой грязи, в не сошедшей еще мутной воде, а все силы местного чиновничества были мобилизованы на чистку и мытье нескольких квадратных метров земли и полов в центре. Что толку проводить совещания с Ткачевым перед камерами федеральных каналов? Ткачев и так понимает, что в случае следующего косяка, третьего после Кущевской и Крымска, его не спасет никакая лояльность. Он снимает стрелочника — главу района. Тот и не ропщет, ибо все понимают: «Единая Россия», что вы хотите. На входе предупреждали.

Но есть и другая перемена, куда более радостная. Сегодня уже никто не стал бы купаться рядом с местом трагедии, потому что жители России за последнее время успели лично прочувствовать смысл затертой цитаты из Джона Донна насчет колокола. Это не по кому-то, это по нам звонит. В отсутствие государственной защиты и помощи миллионы включились в волонтерскую работу, в благотворительность, в столь любезное автору этих строк строительство альтернатив. Государство уже оценило эту опасность и помаленьку борется с некоммерческими организациями, ужесточая и без того тотальный контроль за ними. Но сделать что-либо с пунктами приема вещей и записи добровольцев не может, а таких пунктов по Москве десятки, как и два года назад при пожарах.

Я договорился о встрече с друзьями-волонтерами и приехал ночью на смотровую площадку Воробьевых гор — что там делалось, мамма-миа! Волонтеров оказалось больше, чем байкеров в ясную ночь. Все паковалось, развозилось, сортировалось — почти всю ночь кипела работа, и радовала она работающих ничуть не меньше, чем первые субботники. Ведь и у нас сейчас, по сути, «великий почин» — мы учимся заменять собой государство, у которого все инстинкты сведены, кажется, к самосохранению и пожиранию несогласных.

Интеллект, широкий круг общения, наличие гражданской позиции — вот каковы, от противного, качества сегодняшнего оппозиционера. Он не сноб, и его претензии к Свете из Иванова основаны вовсе не на ее социальном происхождении. Сегодняшний призыв молодежных активистов во власть — вернейший способ оттолкнуть от нее даже тех, кто любит с пикейной страстью порассуждать о геополитике (излюбленное, парольное словцо у новых государственников). Сегодня быть оппозиционером — значит не врать, не уклоняться от гражданского долга, сочувствовать пострадавшим, уметь разговаривать с людьми и не выпячивать свои добродетели. Кто откажется от подобных качеств?

Людям нравится помогать, спасать, учить. Эти их черты иногда кажутся навязчивыми, но на самодеятельном уровне они не столь опасны. А вот отправлять на место трагедии посылки со своими логотипами, собирать с граждан подписи, что они были вовремя оповещены о наводнении, и в противном случае сулить невыдачу компенсации — это отвратительное лицо нынешнего российского чиновника. Всякий немедленно сделает моральный выбор — слава богу, нам дано для этого все необходимое.

Я вижу, с каким азартом люди организуют помощь. Я вижу, как для многих волонтерство становится главнее профессии. Я понимаю, что никакая благотворительность не заменит государства — есть вещи, которые делаются только сообща. Но что поделать, если государство буквально не оставило людям выбора? Быть с ним и оставаться порядочным, защищать его и c симпатией смотреться в зеркало могут сегодня очень немногие — либо у этих людей очень крепкие нервы, либо они убежденные мазохисты. Они слишком долго убеждали себя и других, что быть плохим круто, модно и продвинуто. Но объединяться плохие не умеют, они вечно спорят, кто из них гнуснее, а стало быть, и главнее. Это путь даже не в тупик, а в цирк.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > mn.ru, 13 июля 2012 > № 596730 Дмитрий Быков


Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 2 июля 2012 > № 587852 Дмитрий Быков

ДМИТРИЙ БЫКОВ: СВОБОДА - ЭТО ОТСУТСТВИЕ СТРАХА, КОТОРЫЙ Я СЧИТАЮ ОТВРАТИТЕЛЬНЕЙШИМ ИЗ СОСТОЯНИЙ ( ДЕНЬ , УКРАИНА )

Автор: ДМИТРИЙ ДЕСЯТЕРИК

Москва - Киев - Поэта, публициста, критика и учителя литературы Дмитрия Быкова особо представлять не надо. Нашу беседу я разделил на части по тем темам, которых мы касались.

Политика

- Протестные акции продолжаются в крупных городах России уже довольно долго, и начались они еще задолго до последних парламентских и президентских выборов (та же "Стратегия-31"). Почему вы раньше воздерживались от участия в демонстрациях и что побудило вас перейти к более активным действиям?

- Да не было этих протестных акций, в том-то и дело. Были несогласованные выходы на Триумфальную 31 числа - я много писал о том, почему, при всем уважении к участникам, считаю эти акции бесперспективными. Массовый легальный протест начался после думских выборов, в декабре прошлого года. Я пришел 5 декабря на чистопрудный митинг как журналист. Шел дикий ледяной дождь, я был уверен, что соберется максимум 300 человек - а их было несколько тысяч. Я стоял у ограждения, и кто-то из полицейских вдруг меня спросил, не хочули я выступить. Я сказал, что не против, он пропустил меня к сцене - с тех пор я и стал выступать, по возможности коротко и весело.

- В 2006 году в интервью нашей газете (я буду и далее на него ссылаться) вы сказали: "Оранжевая - и любая другая - революция больше всего похожа на пьянку, которая проблем не снимает, но заставляет о них ненадолго забыть". Вы участвуете в протестном движении, которое вполне может завершиться ненасильственным, будем надеяться, смещением власти. Признаков сходства между украинским 2004-м и российским 2012-м очень много. Вы изменили свою точку зрения на мирные революции?

- Признаков сходства между Майданом и белоленточным движением в России очень мало, это типологически совершенно разные вещи, но я не вижу особого смысла об этом говорить, тем более с украинским журналистом. Вы обязательно станете доказывать - поверьте, опыт есть, - что у вас было лучше, что мы отстали на восемь лет, что у нас теперь то же самое, что нам следует у вас учиться (хотя повторять ваши результаты лично мне хотелось бы меньше всего), - словом, это будет еще одна бессмысленная и многословная дискуссия, каких у меня с киевскими друзьями - и, что самое обидное, подругами - были уже десятки. Коротко: в Киеве происходила не революция, не смена строя, а борьба за власть с широким применением улицы. В Киеве были конкретные лидеры, на которых предполагалось поменять человека Кучмы. В Киеве был взрыв самоуважения, переходящего временами в прямое презрение к менее продвинутым соседям. Все это было очень мило, заразительно и соблазнительно, но то, что происходит в России, гораздо медленнее и масштабнее. В России происходит не революция (тем более не цветная - слово "цветной" вообще имеет в русском языке не самый симпатичный ореол, если речь не идет о кино или капусте). У нас сегодня идет чрезвычайно долгая и трудоемкая смена парадигмы - поскольку предыдущая схема государственного устройства в новом веке оказалась неэффективной. В России долго делегировали во власть наиболее бездарных людей по принципу отрицательной селекции - а сами занимались чем-то серьезным; в результате вся государственная система представляла собою, как у Пушкина в "Медном всаднике", гранитный город на зыбком болоте. Раз в сто лет болото бунтовало, после чего его вновь оковывали. Эту историософскую схему я много раз излагал в разных публицистических и художественных текстах, повторяться не хочу. В последнее время российское население стало качественно меняться: процент мыслящих, образованных и независимых людей в нем стал таков, что терпеть эту схему, предполагающую совершенную пассивность населения и полную отвязанность для властей, стало уже невозможно. Вот этот качественный поворот от византийской пирамидальной государственности, с ее несносной фальшью, фарисейской церковностью и тотально репрессивной юриспруденцией, сейчас, наконец, с огромным опозданием у нас будет. Сопротивление ему огромно - не на уровне убежденных государственников, которых в России всегда мало, а на уровне посредственностей, которым очень уютно жить в вечных сумерках. Но остановить это движение, начатое в последние советские годы, когда интеллигенция постепенно становилась народом или наоборот, - невозможно, как нельзя остановить роды. Ничего общего с цветным переворотом, с его довольно простыми и узнаваемыми технологиями, это не имеет.

Разумеется, вас все это не убедит. Более того, вы почти наверняка скажете, что вот в Украине был настоящий масштабный переворот, а у нас - разовая точечная активность. Вам будет скучно это говорить, а мне слушать, и давайте обойдемся без этой формальности. Мой опыт общения с киевскими друзьями подтверждает, что можно иметь отличные отношения при прямо противоположных убеждениях, да у меня и с собственной женой масса теоретических разногласий.

- Какова судьба "Гражданина поэта" сейчас? Он будет продолжаться как цикл стихов? Возможен ли какой-либо иной проект злободневной видеопоэзии?

- Во-первых, мы продолжаем концертировать. Во-вторых, как раз сейчас приобретает форму новый проект, давно придуманный коллективными усилиями. И само собой, ниша политической поэзии никуда не девалась - просто сейчас общество особенно нуждается в этом витамине. Тут отлично работает пионер правдорубского комментария Иртеньев, которого я считаю большим мастером; нравится мне также то, что делает Лео Каганов, я очень люблю некоторые стихи Емелина и т. д.

- Расскажите немного о создаваемом вами журнале "Советский Союз". Это научный журнал или все-таки научно-популярный? Какова его цель?

- Это журнал типа "Вестника античной культуры", но в глянцевом формате: научно-популярным я бы его не назвал, поскольку там преобладают довольно сложные тексты, но к доступности и увлекательности изложения мы стремимся. Современности там не будет никакой, поскольку это сугубо исторический проект с единственной целью: разобраться, что же это все-таки было, вне каких-либо идеологических шор. СССР ведь, при всей своей умозрительности, был - как и все в России - не столько идеологией, сколько образом жизни. У нас вообще не очень политическая (до последнего времени) и совсем не идеологическая страна. Это была такая сверхчеловечность, рахметовщина - словно какой-то спор 80-х годов XIX века продолжился, как писал Пастернак. Вот с этим антропологическим переворотом мы и должны разобраться, просто чтобы огромная территория не оставалась неосвоенной. Сейчас это уже Атлантида, но я уверен, что так или иначе возвращаться к советскому опыту придется - мы ушли от него не вперед, а назад. Первый номер, надеюсь, выйдет осенью, он практически собран, но сделать предстоит еще очень много - главная проблема в отсутствии квалифицированных авторов, и если есть желающие, то, как говорится, ласкаво просимо.

- В упомянутом интервью вы сказали об обстановке в Москве и в целом в России: "У нас человека угнетает все: климат, транспорт, власть, милиция". Сейчас это изменилось?

- Милиция теперь называется полицией, а в остальном - все то же. Но, слава Богу, система противодействия всему этому тоже совершенствуется, развиваются компенсаторные механизмы, ширится взаимопомощь и т. д.

- Скажите, а Россия все так же обречена двигаться по описанному вами четырехтактному кругу диктатур, оттепелей, застоев и революций? Есть ли из этого выход?

- Я попытался обрисовать его выше: это качественные сдвиги во всей системе. Поезд слишком долго бегал по кругу и растерял половину вагонов, а остальные проржавели, не говоря уж об отсутствии связи с машинистом. Неизбежность смены этой семивековой модели, насколько я понимаю ее устройство, обоснована в одной из глав моего романа "Остромов, или Ученик чародея" - при помощи довольно грубой, но, кажется, справедливой метафоры. Повторять ее не буду.

Проблема в том, что, как справедливо писали ваши великие земляки Марина и Сергей Дяченко в лучшем своем романе "Армагед-дом", нас регулярно отбрасывают назад - вероятно, чтобы мы не достигли нужного уровня и так никогда и не сделали качественного скачка. Если сейчас в России опять случится революция - даже мирная, - регресс и разруха на первых порах неизбежны, а нам этого совершенно не нужно. Никаких радикальных перемен - только обеспечить поступательное движение, но как раз поступательного движения Путин и боится. Он делает для революции все, что в его силах, но, к счастью, силы эти ограничены. Обидно лишь, что его правление приучает нацию к двойной морали - у этого есть и полезные стороны, вроде независимости от власти, и вредные, вроде цинизма.

Педагогика

- Помните ваш первый урок как учителя, один на один с классом? Страшно было?

- Я часто заменял учителей еще в школе, да и потом - это у нас потомственная профессия, так что она в генах. Нет, страха не было. Есть всякие наработки, да и вообще - с тем, чтобы заставить себя слушать, у меня обычно проблем нет. С тем, чтобы заставить детей говорить, - бывает. Но педагогика как-никак существует почти столько же, сколько человечество, и успела накопить множество хитрых методик.

- Тогда немного о методике: как вы устанавливаете контакт с классом, есть ли у вас какие-то особые подходы?

- Особых - нет. Я стараюсь говорить о том, что мне интересно, и получать удовольствие от общения. Дети кажутся мне во многих отношениях более взрослыми, чем мы, их мир более серьезен, что ли, масштабен. Так что я не вижу в них ни подчиненных, ни младших. Скорей они те немногие, кому я могу быть действительно интересен - и кто может быть интересен мне.

- Разделяете ли вы точку зрения, что плохая оценка - это оценка не только ученику, но и учителю?

- Я обычно троек не ставлю, стараясь убедить детей, что тройка по литературе или тем более по родному языку, т. е. по тому, что дано от рождения, - это позор, унижение, этого мы с ними не можем себе позволить. Та же практика у меня в МГИМО. Тройка по литературе?! Это надо быть совсем идиотом. К счастью, они быстро это понимают.

- Но вы суровый учитель или нет?

- Требовательный в смысле знания текста. Остальное - строгость, дисциплина, почтение - мне обычно не требуется: у нас скорее дискуссионный клуб с элементами интеллектуального соревнования, а не зубрежка или натаскивание. Я могу себе позволить сыграть с ними в игру типа викторины, посвятить урок разговорам о любви или последних событиях, рассказать о том, что интересно мне, - скажем, о наро довольцах, - а не о том, чего требует программа. Так получается, что мой класс усваивает обычно программные тексты очень быстро, и у нас остается время на разговоры о писателях второго ряда, об истории, о журнальной борьбе и т. д. Мотивировать детей к хорошей учебе очень просто - достаточно им внушить, что они очень умны. Они сразу начинают подтягиваться к этому уровню, будучи реактивнее нас. Можно сказать "Опять ты, болван, ничего не понял!", а можно "Петр, с вашими мозгами не понять такую ерунду... это даже не смешно, Петя, это пошло!" Ну и так далее.

- Хорошо, но нашли ли вы конкретный рецепт, чтобы преодолеть отвращение учеников к литературе в рамках школьной программы?

- Долгая история. Я не думаю, что речь здесь об отвращении. Скорее надо объяснить, что литература - живое дело. То есть она их касается непосредственно. Читая Тургенева, вы можете избежать серьезнейших проблем в общении со сверстниками; читая Толстого, вы осваиваете русские правила жизни; читая Гончарова, вы побеждаете инерцию, лень, учитесь вставать по утрам, в конце концов... Русская литература вообще молодая, дерзкая, в некотором смысле наглая - читатель у нее грубый, неопытный, часто разночинный, его надо брать за шкирку и тащить, как делает Достоевский, увлекать, как умеет Толстой, эпатировать кажущимся цинизмом, как сплошь и рядом поступает Чехов, - так что она для чтения-то нетрудна. Надо просто объяснить, зачем она, какую роль играет, почему вообще люди писали все это - не от нечего же делать? Потом: дети обожают конспиративные, таинственные темы - прочесть зашифрованный слой полемики между "Что делать" и "Преступлением и наказанием" всегда интересно, расшифровать намеки Чернышевского, додуматься до пушкинских подтекстов в "Онегине" - это вообще детектив. Случаются роскошные догадки.

- В чем вообще проблема преподавания литературы в постсоветской школе?

- В отсутствии концепций. Лично я думаю, что русская литература XIX-XX веков нанизана на проблему сверхчеловека, проблему Рахметова, Долохова, Базарова, Раскольникова, фон Корена и т. д. Эволюция человека не закончена, она в самом начале, это отдельный, постбиологический ее этап. Об этой эволюции, об отношении нового человека к религии, о чисто человеческих чертах этого "людена", как называют его Стругацкие, стоило бы поговорить крайне серьезно, и не только с детьми, но - "до того ль, голубчик, было". Очевидно, что человек XIX века исчерпан, а мы все еще живем и мыслим в этой тесной, лопающейся по швам парадигме. То, от чего Ницше сходил с ума, для сегодняшнего землянина будни, стартовые условия. Куда люден - или человек нового века, если угодно - пойдет дальше, не знает никто. Будет ли это превращение человечества в человейник, в соединенную Интернетом единую ризому, или, напротив, усилится индивидуальное начало? Закономерен ли был самоуничтожительный ХХ век? Возможна ли новая серьезность - или мы обречены на облегченно-постмодернистское отношение к жизни? Все это вытекает из русской литературы последних двух веков, но, конечно, не исчерпывается ею.

- Знаю, что вы давали детям достаточно необычные задания, например, написать продолжение "Преступления и наказания". Какой-нибудь из ваших учеников пошел дальше по литературной части?

- Да, но я не уверен, что это хорошо. Я в таких случаях ощущаю себя немного крысоловом. К счастью, эти дети сочиняли и до знакомства со мной.

Поэтика

- Вы пишете много стихов на злобу дня, не говоря уже о публицистике. Но есть у вас творчество и более эстетическое. Разделяете ли вы эти разные роды письма?

- Стихи для газеты либо для "Гражданина поэта" бывают похожи на лирику, но они рациональней, конкретней, и я стараюсь не придавать им особой серьезности. Лирика все-таки делается по другим побуждениям и принципам. Я легко могу ввести себя в состояние, нужное для сочинения писем счастья, но состояние лирическое приходит само, без спросу. В принципе, думаю, писатель должен уметь писать все - нет же у меня принципиальной границы между прозой и журналистикой. Литература - все, что написано буквами. Журналистика, может, еще и потрудней - надо уметь писать убедительно, точно и быстро.

- И все-таки вы верите в искусство ради искусства, сколь бы старомодно это ни звучало?

- Эта формула некорректна, по-моему. Я верю, что "поэтическая речь есть скрещенный процесс" - вы наверняка узнали цитату (Осип Мандельштам, "Разговор о Данте". - Д.Д.) - и что развитие формы ничуть не второстепенней развития темы, но ограничиваться лабораторными задачами, по-моему, просто скучно.

- Что вы делаете, когда строка не идет? Если не секрет, конечно.

- Я, в общем, неоплатоник и верю в то, что мы ничего не выдумываем, а лишь расчищаем высшие образцы, доискиваемся готовых, уже существующих формул. Если строка не идет, значит, в стихотворении нет такой строки. Есть другая. Надо уточнить мысль или вообще перескочить эту строфу.

- Бывает ли у вас страх исписаться?

- Есть страх повести себя так, что исчезнет внутреннее, очень интимное право писать. Этот страх столь сильный, что иногда даже сильней совести.

- У поэта в России когда-нибудь будет возможность стать просто поэтом, не больше и не меньше?

- А что в этом хорошего? У миллиардера всегда есть возможность стать миллионером, но стоит ли к этому стремиться?

Свобода

- Вы как-то сказали: "Мне нужна МОЯ несвобода". А что такое для вас свобода?

- Имеется в виду существование в рамках, которые я сам себе назначу. Свобода - это мое право устанавливать эти рамки самому, а вовсе не жизнь вне рамок. Свобода - мое право ставить себе великие задачи, а не отказ от этих задач. Свобода - отсутствие страха, который я считаю отвратительнейшим из состояний. Я хочу преодолевать, а не побеждать, - и работать, не отвлекаясь на садо-мазо. Садо-мазо мне вообще неинтересно. Грубо говоря, мне интересней заниматься сексом, чем кричать всем: "Вы не умеете заниматься сексом!", или запрещать другим совокупляться, или делать им замечания с точки зрения общественной морали.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 2 июля 2012 > № 587852 Дмитрий Быков


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter