Всего новостей: 2556088, выбрано 7 за 0.016 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Глуховский Дмитрий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Глуховский Дмитрий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Россия > СМИ, ИТ. Образование, наука > magazines.russ.ru, 20 октября 2017 > № 2549031 Дмитрий Глуховский

Кем быть?

Дмитрий ГЛУХОВСКИЙ

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2016, 10

Дмитрий Глуховский — российский писатель, журналист, радиоведущий. Родился в 1979 г. в Москве. Высшее образование по специальностям журналистика и международные отношения получил в Иерусалимском университете. Автор романов-антиутопий «Метро 2033», «Метро 2034», «Метро 2035», «Будущее», «Сумерки», «Рассказы о Родине». Создатель книжной серии «Вселенная Метро 2033». Лауреат премий Eurocon за лучший дебют (2007) и французской Les Utopiales — за лучший роман в жанре фэнтези (2014). Живет в Москве.

Любой человек, решивший промышлять словом, рано или поздно сталкивается с необходимостью как-то себя назвать, как-то определить себя. Кем быть? Писателем? Литератором? Сценаристом? Где золотое сечение проходит, где мостик над пропастью между хорошей жизнью и бессмертием?

Довольно мерзкое слово — «литератор». Слишком техническое, слишком ремесленное. Что это — литератор? Производитель литературы? Токарь, обтачивающий на станке болванки по известным и давно испытанным лекалам?

В слове «литератор» ясно слышен отказ от поиска, от созидания, от эксперимента. Назвать «литератором» другого значит принизить его, указать ему его место. Называющий литератором себя самого, мне кажется, или безнадежный циник, или прибедняется в расчете на опровержение критиков. Литератор — это фокусник, а не маг. Химик, а не алхимик.

Допустим, и «писатель» — это чересчур пафосно, это не призвание и не профессия, а вовсе уж какое-то почетное звание, скорее даже и посмертное. Толстой — писатель. Набоков. Василий Аксенов. А для живых есть вполне нейт-ральное — «автор». Слово «автор» не предполагает хладнокровного ремесленничества, но и не ставит так определяющего себя человека в один строй с титанами.

Литератору не зазорно пользоваться схемами, шаблонами и трафаретами: он же производственник! Но автор должен отыскивать, прощупывать новые тропы, пытаться каждый раз открывать литературу для себя заново, обходя просеки, оставленные в смысловых и языковых дебрях большими писателями. Для автора шаблон и схема значат позор. Жанровая проза именно потому (якобы) низка, что шаблонна и предсказуема.

И вот авторы с тоскою сидят на опушке, не зная, идти ли им просекой, ехать ли им скоростной асфальтовой трассой жанра или решиться идти в заколдованную чащу самим, чтобы встретить там наяд или заблудиться и сдохнуть с голоду.

И знаю многих авторов, которые, так и не решив для себя, лучше ли им хорошо жить или хорошо писать, уходят в сценаристы. Сценаристу жить проще, так кажется им. Во-первых, сценаристам лучше платят, а это по нынешним временам уже кое-что. Во-вторых и в главных, сценаристы не просто могут, а обязаны трудиться по схеме, поскольку любой сценарий зрительского фильма или сериала — это именно схема и именно механизм.

Зрительское кино, как известно, всегда строится из трех актов, независимо от жанра — и комедии, и хоррор, и женские надрывные мелодрамы, и боевики, и байопики конструируются по одному принципу, их истории разбиваются на части по известным и предписанным пропорциям, и попытки игнорировать эти правила неизбежно приведут к тому, что зритель (хотя до зрителя такое кино вряд ли дойдет) останется разочарованным.

В первом акте, который длится примерно четверть фильма, мы встречаемся с героем, узнаем его проблему (он трусоват, ленив, паскуден, равнодушен, жаден, не нравится женщинам, не может остановиться на одной, не любит своих детей, пьет горькую), узнаем проблему мира (ему угрожает война, астероид, голод, эпидемия, скука), встречаем антагониста (злодей, отец, отец-злодей, роковая женщина, девственница, беспризорный сенбернар), на противостоянии с которым будет строиться сюжет, и провожаем героя в приключение (в поход, на войну, в космос, в плавание, в дурдом, из дурдома) — то есть герой покидает свою зону комфорта и окунается в неизвестное.

Во втором акте, который длится две четверти фильма, герой встречает вспомогательных персонажей, которые учат его жизни, и у него поначалу все получается неплохо. Ему легко даются дзюдо, коррупция, борьба с терроризмом, борьба с заиканием, жизнь вне дурдома или жизнь в дурдоме, покорение женщин-вамп и соблазнение невинных. Ровно посреди сценария герою кажется, что жизнь удалась, что цель достигнута, а спасенный мир у него в кармане. Однако это заблуждение: герой еще не переродился, не преодолел своих проблем, и посему победа его — мнимая. Вслед за серединной точкой все начинает катиться под откос, враг (или маразм) крепчает, шторм усиливается, вамп переключается на миллиардера, юная дева раскаивается в содеянном и уходит в монастырь, и все становится хуже и хуже вплоть до самого конца второго акта, когда кажется уже совершенно точно, что хуже быть не может. Отец, мать, наставник, друг погибают, да и сам герой уже готов покончить с собой, если с ним не собирается покончить антагонист.

Тут начинается третий акт — с перелома, происходящего в геройской душе. Будучи почти раздавленным, почти убитым и почти сожженным, он наконец перерождается, поднимается с колен, восстает из пепла — обновленным. Переступившим через старого себя, излечившимся от своего старого проклятия. Жмот расстается с деньгами, трус бросается под танк, обвязавшись гранатами, заика перестает заикаться, бабник стирает телефоны всех лишних женщин. И только преобразившись, он по-настоящему может бросить вызов антагонисту, чтобы уничтожить или покорить его. Процессом разрешения конфликта и наполнен весь третий акт.

За разрешением следует финал, за финалом титры, солнце встает на востоке и садится на западе, Волга впадает в Каспийское море. Так устроен мир, дружок, вот что говорят всем начинающим сценаристам, и вот что объясняют всем писателям, которые хотят стать сценаристами. Да, и еще вот что: нормальный фильм длится чуть меньше двух часов, это оптимальная длина, чтобы зритель не заскучал и не захотел в туалет, чтобы кинотеатры показали как можно больше фильмов и успели после каждого очистить зал от попкорна. И даже старое доброе советское кино было скроено по похожим лекалам, хоть попкорн тогда и карался отдельной статьей УК. Это не американцы придумали, а древние греки, а до них пещерные люди, вот почитай Проппа и Кэмпбелла, там все сказано. Поэтому или оставь свои амбиции, дружок, и работай как все, или возвращайся к книгам, где тебе будет дозволено как угодно играть с композицией, вводить нового персонажа на каждой странице или вообще обходиться без героев, где ты имеешь полное право строить предложения в главу длиной и где велики шансы умереть неоцененным никем, кроме мамы. Кино — это искусство для масс, дружок, а массы любят шаблон, шаблон у масс усваивается хорошо, а от творческих экспериментов у масс несварение; впрочем, чтобы заслужить в кино славу экспериментатора, вполне достаточно над шаблоном просто немного пошутить, так что и тут можно не терять к себе уважения, при этом питаясь три раза в день.

Знакомые продюсеры, впрочем, жалуются на то, что немногим писателям удается забыть о своей писательской ипостаси и со скромностью и смирением, присущими авторам, обратиться в новую сценарную веру. Особенно если просят превратить в сценарий собственный роман. Потому что трехактовая структура тут подобна Прокрустову ложу: сто двадцать минут фильма слишком коротки, чтобы уместить в них пятьсот или хотя бы триста книжных страниц. Что-то неизбежно придется оттяпать — голову или ноги; и немногим авторам удается решиться на эту ампутацию. Поэтому их зачастую просят выйти из операционной, пока хладнокровные профессионалы будут кромсать их детище. То, что выйдет из-под ножа, литераторы будут нахваливать, а писатели бранить, однако выиграют и те и другие: ничто не способно столько сделать для популяризации книги, как снятый по ней фильм. А ведь главная мечта и главная задача любого автора — быть читаемым, обсуждаемым, оцененным здесь и сейчас, и лгут бессовестно якобы готовые к посмертному признанию.

Однако если смириться со строгим форматом, в который укладывает нарратив «сценарное дело», то в нем можно найти и вдохновение, и подсказку. Если знаешь, по какой кривой должны накаляться страсти в твоей истории, то легче и предсказуемым быть, и непредсказуемым; и от этой механистичности, оказывается, можно оттолкнуться, чтобы найти в себе, в герое, в истории — уникальность, подлинность, жизнь. И именно обязанность соблюдать законы ремесла делает твой поиск собственного пути вокруг этих законов таким личным и таким нужным. Это как знание требований советской цензуры и захаровско-рязановское умение написать человеческую и человечную историю между линий колючей проволоки, к которой притронуться ни в коем случае нельзя. Потому что запрет и закон могут подтолкнуть к поиску, а поиск и есть разница между ремеслом и искусством.

Но могут, конечно, и не подтолкнуть. Потому что массовый зритель, как и массовый читатель, поиск оценит вряд ли. Разве что посмертно. Но и тут без гарантий. А телевизор надо топить сегодня. И с теми, кто швыряет в его топку свои души, распечатанные на листах А4, он щедр. Щедр и коммерческий кинопрокат. И издатель, печатающий книги карманного формата. Всегда щедр Сатана. И берет тем, что воздает здесь и сейчас. А насчет места в раю никакого контракта подписать отчего-то нельзя.

Так кем быть-то?

Не знаю.

Россия > СМИ, ИТ. Образование, наука > magazines.russ.ru, 20 октября 2017 > № 2549031 Дмитрий Глуховский


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > snob.ru, 18 октября 2016 > № 1937982 Дмитрий Глуховский

Дмитрий Глуховский: Учебная тревога

МЧС рапортует, что московские бомбоубежища готовы принять и укрыть все население столицы в случае бомбежек города. Ленинградцам рассчитывают новый продовольственный паек: триста граммов хлеба в день. Государственная дума проводит учения по эвакуации и знакомится с бункерами, устроенными для спасения элиты во время войны. Центробанк учится работать в условиях военного времени. Войну обсуждают по всем телеканалам, показывают переброску «Искандеров» в Калининград, ведут прямой репортаж с пикирующего в Сирии бомбардировщика, лезут с камерой на все учения, облизывают тяжелые огнеметные системы, сладко обсуждают возможности обмена ядерными ударами, мечтают о войне, как девственница томится по альковному таинству.

Сдавайте на бомбоубежища, граждане.

Население пришибленно моргает и соглашается с неизбежностью Третьей мировой: раз по телеку сказали, что будет — значит будет. Надо, стало быть, готовиться. Землянку рыть и дедов ППШ из огорода выкапывать, гречку запасать. А грибы засаливать? Дак а чо, хорохорится даже население, дойдем до Берлина еще раз, и до Вашингтона дойдем. Ну не поглотим — так пооткусываем, вона Киселев очень убедительно про радиоактивный пепел заливает.

Так что, завтра война?

Дорогие сограждане, не ссыте. Войны не будет.

Наше руководство вовсе не собирается воевать ни с Европой, ни с Америкой, что бы оно вам там ни транслировало устами телевизионных гипножаб. И уж конечно ни Америка, ни Европа не собираются воевать с нами.

Во-первых, потому что мировую войну невозможно выиграть. Надежных средств противоракетной обороны нет и не появится в ближайшее время ни у кого, а значит, любой ядерный конфликт приведет к планетарной катастрофе и к гибели всего человечества. Это называется принципом гарантированного взаимного уничтожения, и именно этот принцип не дал случиться ни одной мировой войне с того момента, как СССР заполучил атом.

Во-вторых, для мировой войны нет причин. Сегодняшний мир не разделен идеологическими противоречиями. Россия, несмотря на свой показушный имперский реваншизм, управляется не идеологами, а циничными дельцами и сугубыми прагматиками, которые ни на йоту не верят в то, что транслируют населению через голубые экраны. И Америка, хотя кажется часто страной, которой движет идеология, на международной арене руководствуется соображениями национальных интересов, то есть выгодой, а не принципами. В современном глобальном мире, связанном мириадами экономических транзакций, где независимы только государства вроде Бутана, нам нечего делить с Западом, любое сотрудничество принесет гораздо большую выгоду всем сторонам, чем любое завоевание.

Разрушение России, ее распад, бесконечные гражданские войны на нашем лоскутном одеяле, бесконтрольное распространение ядерного оружия, его попадание в руки удельных княжеств — это кошмар и для Европы, и для США, и для Китая. Поэтому, что бы они там ни знали про прошлое нашего руководства и как бы к нему не относились, военных решений тут быть не может.

Запад даже не стремится к подчинению России. Все, что им от нас нужно, — системность, предсказуемость; и именно своей истерической непредсказуемостью нынешняя Россия раздражает Запад. Но эта не та непредсказуемость, которая может кончиться всеобщей войной.

Северная Корея уже много лет провоцирует Запад: разрабатывает атомное оружие, баллистические ракеты, поддерживает террористов, печатает фальшивые доллары, промышленно производит и экспортирует амфетамины, угрожает Америке превентивными ядерными ударами — и что? Весь этот ее бесконечный припадок на Западе встречают с врачебной мягкостью и осторожностью; понимают, что Пхеньян это делает не Америки, а для своих граждан. Понимают: это не одержимость, а эпилепсия.

Как и режим Ким Чен Ына, наш режим, в сущности, преследует всего две важные цели: удержать население в покорности и не позволить никому вмешиваться в наши внутренние дела. Внутренние дела у нас тоже похожие: как половчей оболванивать и угнетать людей, чтобы остаться у власти вечно. Только методы пока отличаются.

Пока. Потому что лучше всего в Северной Корее показал себя метод бесконечной подготовки к войне с Америкой. Вот уже шестьдесят лет, как страна живет на военном положении. Учебные тревоги у них проводятся чуть ли не еженедельно: того и гляди, прилетят американские бомбардировщики. Чтобы держать население в тонусе. А если Америка вдруг о диктатуре забывает, та ей напоминает ревниво: эй, а как же мы? Или когда неурожай риса и нечего жрать, Пхеньян так вот кокетливо просит гуманитарной помощи ООН: испытывает ядерное оружие и вопит, что за себя не отвечает.

А ведь у нас теперь тоже начинает урчать в животе. И нам тоже теперь придется бегать в бомбоубежища и рассчитывать свою норму хлеба на случай блокады, и учиться напяливать противогаз с первого класса. Война должна все время маячить на горизонте, а мы будем одновременно обреченно готовиться к ней и петь песни о мирном небе над головой, и ценить каждый миг сегодняшней бескровной жизни. Этот метод отлично показал себя в СССР, сработает и сегодня. Люди-то те же.

И нам теперь тоже всегда будет нужен враг. Украинцы побыли нашими врагами, турки побыли, но это все не то. Нам ведь не Голиафом хочется быть, а Давидом.

А могучей и зубастой Америке — как же сладко снова бросить вызов! Как хорошо-то, Господи боже мой! Как же просто ненавидеть ее, Задорновым так точно описанную! Как мы скучали по ней!

Ведь это из-за американских санкций у нас сыр дерьмо, гречка дорожает и накопительную часть пенсии который год замораживают! Из-за их Рокфеллеров наша Украина от нас ушла! Они же, гады, и развалили нас вообще! Так что благослови, Господь, Америку — за то, что она такой для нас извечный, удобный, безотказный враг! Для нас и вообще для любых диктатур.

Мы-то никогда ни в чем сами не виноваты, ясное дело. И не будем ни в чем виноваты никогда, потому что на воображаемой войне как на войне взаправдашней, и кто не с нами, тот против нас, а сомневающихся — под полевой трибунал.

В ружье!

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > snob.ru, 18 октября 2016 > № 1937982 Дмитрий Глуховский


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > snob.ru, 10 октября 2016 > № 1932870 Дмитрий Глуховский

Дмитрий Глуховский: Кому нужна эта свобода?

Памяти Анны Политковской и Бориса Немцова

Мне тридцать семь. Я родился в семьдесят девятом, за двенадцать лет до того, как распался Советский Союз.

Годы, которые последовали за распадом СССР, часто называют годами свободной России. В этом определении, конечно, заложен определенный парадокс. Когда очередную годовщину своей свободы и независимости празднует какая-то из бывших советских республик — ясно, что она отмечает освобождение от бывшей метрополии. Но от чего освобождается метрополия колониальной империи?

От колоний-республик? Но каким бременем ни казались бы колонии, распад империи — это ее поражение, праздновать которое глупо. Возможно, предполагалось, что мы будем праздновать освобождение от своего прошлого, от предписанного нам будущего, от самих себя?

Можно говорить, что латыши, или украинцы, или казахи были в плену у русских. Но мы-то сами, мы — народонаселение Российской империи и Советского Союза, тоже безусловной империи — мы-то у кого были в плену, в рабстве? У самих себя.

Крепостное право отменили всего за четыре года до окончательной отмены рабства в США. И если в Америке рабами были захваченные на чужой земле представители другой расы, языка и религии, чье расчеловечивание рабовладельцы оправдывали их многовековым цивилизационным отставанием, то мы были в рабстве у людей той же национальности, той же веры и той же культуры, что и мы сами.

Колхозы стали новым крепостничеством для крестьян. А десятки миллионов невинных людей, сосланных в лагеря по подложным и абсурдным обвинениям, попали в настоящее рабство к государству. Использовать их труд бесплатно, обеспечивая при этом их абсолютное повиновение — вот экономический смысл сталинского террора.

Я понимаю, почему режим, независимо от наименования, обращался с нами всегда как с тупой скотиной, почему зашоривал наши глаза, почему порол плетьми, почему сгонял в стадо овчарками и почему не выпускал из загонов. Это все имело рациональное объяснение: желание сохранить власть и пользоваться ее плодами.

Одурманивание крестьянства идеей богоизбранности самодержца, продажа церковью своей души государству и ее служба царизму за процент ренты от рабства — это осмысленная экономическая деятельность. Внушение народу животного ужаса и приведение его к абсолютной покорности через неизбирательные тотальные репрессии — ради освоения Сибири и Севера и их индустриализации — это тоже осмысленная экономическая деятельность.

Но что же с нами? Почему мы это все терпели? Вот это наше терпение, эта наша покорность кажутся совершенно невозможными, бессмысленными. Почему мы соглашались принадлежать людоедам? Как объясняли себе, что наши хозяева не так уж и плохи? Отчего не пытались сбежать? Неужели нам просто не нужна была свобода? Но как же так: другим народам нужна, а нам — нет?

Двадцать пять лет мы живем в новой, свободной России. Мы освободили колонии, но никак не хотим и не можем освободить сами себя — и не пытаемся освободиться.

Я смотрю новости по сегодняшнему российскому телевидению, которое вот уже несколько лет окончательно превратилось в средство массовой дезинформации, в инструмент оболванивания населения, его полной дезориентации, психологической манипуляции и контроля умонастроений.

Слежу за тем, как грубо и бессовестно нам лгут, какими нехитрыми трюками отвлекают наше внимание от настоящих политических процессов, как стравливают нас друг с другом и как нас натравливают на Запад. Я спрашиваю себя: но как же люди верят в это? У них же есть доступ к независимой и всесторонней информации, почему они не снимут шоры? Разве шоры не натирают им?

Я читаю результаты соцопросов, согласно которым подавляющее большинство поддерживает всевозможные запреты и ограничения в интересах так называемой морали, так называемой духовности или так называемой безопасности, и спрашиваю себя: неужели всем, кто всегда за, совершенно не нужна свобода? Почему они так жаждут высечь сами себя?

Когда три года назад десятки и сотни тысяч протестующих выходили на улицы Москвы, на проспект Сахарова, на Болотную площадь, мне казалось, что люди наконец почувствовали обман, ощутили и шоры, и ярмо, задались вопросом, куда их ведут. Люди потребовали уважения к себе, они потребовали самостоятельности.

Но потом случился Крым, и Крым стал настоящим затмением массового сознания; многие из моих друзей, протестовавших против манипуляций на выборах, внезапно присоединились к восторженному хору тех, кто считал аннексию Крыма актом свершения исторической справедливости, признаком того, что Россия наконец поднялась с колен.

Бердяев в «Русской идее» говорит, что ни одна национальная идея и идеология не приживается так хорошо и естественно в России, не вызывает такой единодушной народной поддержки, как идея территориальной экспансии. И там же он говорит, что Россия обречена быть полицейским государством независимо от того, как называется в ней власть, потому что иначе эту огромную территорию не удержать.

За Крым нам пришлось заплатить очень скоро: например тем, что любые попытки хотя бы обсуждать его принадлежность России стали подпадать под статью Уголовного кодекса об экстремизме как призывы к сепаратизму. А сейчас под разными предлогами карают уже и за попытки общественного обсуждения той войны, которую Россия ведет на Украине и даже в Сирии.

Тот хаос, который Россия усердно сеет сейчас в мире, нам подают как признак нашей крепнущей силы, как возвращение на мировую арену нашей империи. Однако империи создают порядок, а не рушат его. Снаружи Россия старается быть империей, но внутри она все больше и больше похожа на колонию.

Однако создается впечатление, что ущемленным чувствует себя ничтожное меньшинство. Остальные с готовностью платят свободой слова — а в сущности, и мысли — за иллюзию имперского реванша России. Но пресловутые восемьдесят шесть процентов поддерживают власть чуть ли не безоговорочно, в том числе и в самых сомнительных вопросах. Свобода слова — то есть свобода критиковать власть — мало кому нужна.

А государство все время намекает нам на то, что и прочие наши свободы может у нас отнять: норма о том, что подозреваемым в экстремизме (читай: в оппозиционной политической деятельности) может быть закрыт выезд из страны, была изъята из пакета Яровой чуть ли не в последний момент. И обсуждения такой возможности так или иначе инициируются постоянно.

Но и эта свобода — кому она нужна? Две трети россиян не имеют загранпаспортов, три четверти никогда не бывали за пределами бывшего СССР.

Свобода волеизъявления? В срединной России на последние думские выборы пришли меньше трети избирателей.

Даже от свободы частной жизни, главного, может быть, завоевания простого человека в новой России, власть пытается отгрызть куски. Гнобит гомосексуалов, грозит запретить аборты, блокирует эротические сайты, вот-вот начнет регламентировать сексуальные практики рядовых граждан. Прослушивать наши телефоны и читать SMS-переписку она уже умеет, теперь разрабатывает способы взлома шифрованных мессенджеров. Но никто и не думает протестовать.

Нужна нам эта свобода? Или что-то другое нужно?

Гораздо более животрепещущей темой, важной ценностью для нас во все времена была справедливость. Крестьянские бунты в царской России, восстание 1905 года, Октябрьская революция 1917-го — топливом всегда было ощущение угнетенности, несправедливости, которую власть или ее делегаты чинили простым людям.

Стремление к справедливости стало основной живой эмоцией, которая обосновывала и оправдывала создание социалистического и коммунистического проекта в России. Голоса, которые по сей день собирают левые всех мастей в России, — это голоса в пользу социальной справедливости. А голосов в пользу свободы уже который год не хватает, чтобы преодолеть электоральный порог.

Засахаренный официальной пропагандой и пенсионерской ностальгией образ СССР превращен в пример справедливо устроенного государства. А имперский реванш России, все ее воображаемое нынешнее вставание с колен вызывает отклик в сердцах людей, потому что им кажется, что так вершится справедливость историческая. Россия возвращает себе то, что причитается ей по праву, отыгрывается за годы унижений, и именно поэтому самые скандальные ее действия на международной арене пользуются поддержкой большинства.

Мы вышли из Египта двадцать пять лет назад; мы сделали круг по пустыне, по нефтеносным пескам, мы затосковали по фараонову плену, смутились просторами, заскучали по возведению бессмысленных пирамид, и вот мы добровольно возвращаемся в Египет. Те, кто родились в пустыне, впитали любовь к Египту с материнским молоком: можно понять, когда на Сталина мастурбируют ветераны спецслужб, но когда он становится Че Геварой тринадцатилетних? А ведь среди наших подростков — масса сталинистов.

Люди, может быть, скучают по единой для всех цели? По ульевой структуре советской жизни? По бездумности и безответственности, которой Союз награждал их за отказ от свободы. Они хотят быть не гражданами, а детьми, им хочется, чтобы государство-родитель брало на себя все их заботы и избавляло их от мыслей о сложности бытия. Свобода ведь означает ответственность за свою жизнь, за судьбу своих родных. И мы по-прежнему боимся ответственности. За двадцать пять лет мы так и не смогли повзрослеть.

Может, просто азиатчина с ее коллективизмом в нас сильней индивидуализма западной цивилизации? Может, слияние с коллективом слаще для русского человека, чем свобода — как независимость от других? Наверное, на одной стороне нашей медали написано «свобода», а на другой — «одиночество».

Или мы европейцы все же, или из нас вытравили свободолюбие?

Каждый раз, когда я критикую власть в статьях или хотя бы просто публично называю вещи своими именами, я знаю, что мои родители будут звонить мне и просить вести себя потише. Тем более — два моих еще живых деда. Они будут говорить мне, что я не понимаю, как опасно говорить правду в нынешние времена, будут просить не высовываться. Хотя я не занимаюсь политической деятельностью, и в сущности я даже не оппозиционер.

В двадцатые годы мой прадед был раскулачен и сослан на Соловки. И хотя больше из родных никто от репрессий не пострадал, мои родители боятся; за двадцать пять лет свободы поколение нынешних шестидесятилетних ничуть в нее не поверило. Зато оно верит в возможность повторения террора. Наши старшие очень чутки к любым признакам возрождения репрессивной системы, они готовы замолчать еще до того, как власть их попросит.

И власть умело манипулирует этим, посылая народу намеки. Слова о том, что у нас на дворе не 37-й год, — одна из любимых путинских мантр; и в этом назойливом повторении слышится возможность путешествия обратно во времени. Иногда намеки становятся совсем прозрачными: например, когда перманентно усиливающуюся ФСБ хотят наречь по-сталински — МГБ.

Может, в страхе дело?

Да и так ли мы искренни в стремлении к одинаковости?

Грубо и гениально манипулируя нами, подсовывая нам новых и новых врагов, заставляя нас говорить языком войны, загоняя нас на новые и новые войны — уже не воображаемые, — власть отучает нас думать. Блуждая по телевизионным каналам от чувства опасности к эйфории битвы и обратно, мы уже который год живем по законам военного времени, приучаясь все терпеть и сносить, отвыкая спорить и задавать вопросы; мы оскотиниваемся и озвереваем.

Власть требует от нас единства и одинаковости. Инакомыслие и любая инакость в это якобы военное время становится признаком предателя. Верные режиму винтики сбиваются в Общероссийский народный фронт, а на диссидентах выжигают клеймо иностранных агентов.

В такое время хочется быть как все. Делать все то же, что делают все. Не выделяться. Не высовываться. Власть — а кажется, что власть у нас та же самая, что и всегда, — не зря подвергала народ децимации. Сними с нас костюмы — и Zara, и Brioni, и под ними мы все — голые советские человеки.

Конечно, выбор между тем, быть ли советским человеком или европейцем, пока еще можно сделать буквально. Сбежав на Запад. Я окончил школу на Арбате, из тридцати моих одноклассников семеро сделали свой цивилизационный выбор и живут в Европе и США. Из России уезжают сотни тысяч молодых активных людей.

Те, кто пробует продолжать дискуссию на тему прошлого и будущего России вне идеологического русла пропаганды, подвергаются обструкции провокаторами-хунвейбинами, клоунами в фронтовых зеленых пилотках и ряжеными казаками, которые на камеры пропагандистской машины симулируют патриотизм и шпиономанию.

Симулируют, потому что казенный ура-патриотизм в России происходит, разумеется, от слова «казна». Люди играют в него за деньги, как играют в православную духовность и холодную войну.

Беда в том, что чучело войны умеет оживать, образный язык войны может становиться заклинанием, вызывающим ее. Мы это видели — в Европе сто лет назад.

Беда в том, что, боясь ответственности за свои судьбы, мы покорно передаем власть над собой во многом случайным людям, которых эта власть пьянит и которые из-за нашей покорности и бессловесности видят в нас скот: и так наша трагедия повторяется снова и снова.

Беда в том, что мечтая о справедливости — а значит, постоянно страдая от несправедливости, — мы никак не можем понять, что только взяв свою судьбу в свои собственные руки, мы сможем добиться ее.

Мы никак не поймем, что путь к столь желанной нами справедливости лежит только через свободу, вот наша беда.

И только выходя из ряда, только отказываясь маршировать в колонне, только высовываясь и выделяясь, только преодолевая страх быть замеченным, выдернутым из своей жизни, только решаясь быть личностью, мы можем претендовать на свободу и на справедливость.

Но увы, для этого в нашей стране требуется все больше и больше отваги.

Я понимаю людей, которые маршируют колоннами, и я понимаю людей, которые прячут голову в песок. Всем очень хочется жить и очень не хочется совершать подвиги. Подвиг — дело отчаянных людей, людей, у которых притуплено чувство опасности; или тех единиц, для кого идеи и верность себе важней достатка и безопасности.

Их ведь действительно единицы, и я не знаю, как и откуда они берутся. Но мы все видим, куда и как они уходят.

И все же только благодаря настоящим личностям, благодаря действительно независимым и отважным людям, таким как Анна Политковская и Борис Немцов, нам становится ясно, что жить можно иначе. И нам становится страшно повторить их судьбу. И нам становится стыдно за этот наш страх.

Я столько говорю о нашей особости, но, разумеется, мы такие же люди, как немцы, французы и англичане. Как китайцы и корейцы. Мы все рождаемся свободными — и уникальными. Вопрос только в том, от чего — и ради чего — мы отказываемся потом.

Я не хочу верить в то, что моя страна действительно обречена быть имперской колонией.

Россия может оставаться в своих нынешних огромных пределах и при этом быть современным государством. Ее бескрайнее географическое пространство может быть пространством справедливости и свободы.

Но эту свободу нам нужно заслужить.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > snob.ru, 10 октября 2016 > № 1932870 Дмитрий Глуховский


Россия > Армия, полиция > snob.ru, 2 августа 2016 > № 1848988 Дмитрий Глуховский

Производители страха

Дмитрий Глуховский

Вот ФСБ хватает за горло Следственный комитет, а вот ФСБ рвет таможню. Вот Генеральная прокуратура впивается в Следственный комитет и вырывает из его ослабших челюстей некий московский аэропорт, припоминая былые унижения, связанные с закрытием нелегальных казино. Из-под ковра выметают тела заслуженных бульдогов.

За схваткой силовиков телезритель наблюдает под пивко. Даже просвещенный обыватель, обученный либеральной прессой искать во всем тайные смыслы, смотрит сводки с полей боев спецслужб отстраненно, как будто это 3D-реконструкция поединка допотопных ящеров, нарисованная для него любознательным британским телеканалом BBC. Как будто все это никакого отношения к нему — к нам с вами — не имеет.

А ведь имеет.

Нынешний расцвет спецслужб — и расправляющей замятые крыла Федеральной службы безопасности, и присягающей лично и без посредников самому президенту миллионной Нацгвардии, и находящихся во всегдашнем тонизирующем спарринге Следственного комитета и Генпрокуратуры — происходит исключительно благодаря нам, многонациональному народу Российской Федерации.

Ведь единственное важное мастерство, которое есть у российских спецслужб, единственный товар, которым они торгуют, — это их умения и навыки упреждения и подавления народного бунта и фронды в элитах. Так сказать, сохранить нынешнюю экосистему. А единственный покупатель на этот товар у них — действующий президент России.

Именно в своих обещаниях наиболее эффективно отследить, отмониторить, спрогнозировать, вычислить, настучать и застукать, подслушать, подглядеть, спровоцировать, подставить, не допустить, предотвратить, вывести на чистую воду, обнаружить предателей и кротов, выбить признание, дискредитировать, нейтрализовать, запугать, рассеять, раздробить, завербовать, демобилизовать, парализовать, изолировать, посадить и в самом крайнем случае устранить — соперничают меж собой силовые ведомства. И все эти умения применять предполагается к нам с вами.

Кажется, многонациональному народу Российской Федерации не очень доверяют. Не доверяют экспертным рейтингам, не доверяют вциомовскому благолепию, не верят в телевизионное волшебство. Сомневаются в искренности народа, сомневаются! И потому в любой неясной ситуации подменяют народ проплаченной массовкой. И потому разрешают полиции, Нацгвардии и ФСБ штурмовать жилые здания, стрелять в толпу, по женщинам с детьми.

Народ вроде и не спорит с властью, он вроде бы всем доволен и со всем согласен, ему вроде бы очень понравился Крым, он вроде бы поверил в Донбасс, он вроде бы по флажку научился любить и ненавидеть турок, его вроде бы не смущают ни миллиарды у виолончелистов, ни дворцы у друзей детства, ни связи между силовиками и кущевскими, ни между силовиками и блатными королями, да и вообще, его уже давно ничто не смущает, как бы ни брала его власть на слабо. Золотой народ! В чем такой вообще можно заподозрить? Как не совестно ждать от такого народа подвоха?

Но — ждут и подозревают.

Потому что подозревать обучались с первого курса своих академий и высших школ, и теперь не могут иначе. Или потому что кроме страха и подозрений не умеют производить ничего другого, что могли бы продать единственному своему покупателю.

Но покупатель не хочет платить наличными: наличных в стране недостача. Покупатель предлагает производителям страха кормиться самостоятельно, подножно; и вот овчарки, обязанные оберегать стада, режут поголовно овец под тем предлогом, что в шкуре одной из них скрывается волк, дичают и принимаются грызть друг друга.

В здоровом обществе эти органы называются правоохранительными; они поддерживают установленные законом правила игры, позволяя гражданам страны спокойно производить валовый национальный продукт. В «обществе курильщика» это определение ничего не описывает и не объясняет, и вместо него бытует термин «силовые ведомства», поскольку они приватизировали государственную монополию на насилие и распоряжаются ей исходя из соображений своей собственной выгоды, забыв уже о выгоде государства.

Силовики в России — последние настоящие бизнесмены и последние настоящие политики, поэтому так интересно нам, низшему звену пищевой цепи, наблюдать за боями генералов, происходящим где-то далеко вверху. И потом — каннибализация силовиков временно отвлекает их, что для прочего люда уже благо.

Но надо помнить, что хищники, несмотря на свои гипертрофированные жевательные мышцы и угрожающие клыки, очень уязвимы. Они не производят органику из солнечной энергии, они не перерабатывают клетчатку в животные белки, они не производят вообще ничего, кроме страха, и при всем их презрении к планктону и к травоядным, когда они сожрут все, до чего могут дотянуться, их дни будут сочтены.

Битва ящеров в России разворачивается не за право охранять стада, а за право истребить их. Экосистема трещит по швам, но глупо думать, что судьба травоядных должна заботить кого-либо, кроме травоядных. Травоядные всегда виноваты — и всегда тем, что хищникам охота кушать.

Продавая страх перед русским бунтом, крушить экономику, отъедаясь напоследок, и тем самым бунт приближать. Зачем? Известно: у хищников острый нюх, но часто бывает слабое зрение. Так что, от близорукости? Или чтобы продать русский бунт повыгодней русскому царю? Интересно!

Не переключайтесь. Тем более что переключаться вам некуда.

Россия > Армия, полиция > snob.ru, 2 августа 2016 > № 1848988 Дмитрий Глуховский


Россия > Армия, полиция > snob.ru, 9 мая 2016 > № 1752056 Дмитрий Глуховский

Забытые в окопах

Дмитрий Глуховский

С момента прихода к власти Путина и реваншистов из КГБ мы все более торжественно празднуем День Победы. Каждый май, весь май мы все с большей легкостью вспоминаем Великую войну, в которую уже почти никто из нас не воевал.

Ясно почему: новых побед у нашей страны не было до самого Крыма, да и крымская победа — это победа Каина над Авелем, и радость от нее гниет и пахнет все шибче. Поэтому и ее пришлось подать народу, обвязав георгиевской лентой.

Победа в Великой Отечественной, да просто выживание в ней дались нам такой жуткой, невообразимой кровью, что кровь эта не дает нам, запрещает любые сомнения. Мы не можем спросить себя, не приблизили ли сами Войну, не сами ли сделали ее возможной, да и просто — верно ли все тогда сделали, так ли воевали, имели ли право беречь человеческие жизни? Все это оскорбит память убитых, а убитые есть в каждой семье.

Жертвенная кровь сделала Войну священной, сделала ее неприкосновенной. Сталин, истративший зря и без жалости миллионы наших отцов и дедов, искупался в жертвенной крови и тем стал священен. Теперь оскорбить Сталина — значит оскорбить память тех, кто с его именем на устах погибал, иначе выйдет, что они гибли напрасно, а такое понять нельзя.

Мы застряли в той войне, мы вязнем в ее траншеях все глубже, мы окопались в укрепрайонах и не сдадим позиций; мы надежно обороняем двадцатый век, и пусть остальная Земля уже в двадцать первом.

Американцы не празднуют окончание Второй мировой, немцы и англичане не празднуют; они пережили и прожили ее, они заключили мир. И только нашу страну забыли в окопах. Мы все смотрим и смотрим про Штирлица, все снимаем и снимаем героический лубок, скупаем на светофорах у цыган пилотки с плакатов, маячим перед американским Белым домом георгиевскими ленточками.

Нам бы похоронить наших павших, а мы выкапываем их и гоним в новый бой, и они идут, безгласные — на Берлин, на Киев, на Вашингтон. Бессмертный полк идет пехотой по Красной площади в атаку следом за самой современной бронетехникой — никак не могущие умереть за пока еще живыми.

Мы слушаем, как лоснящиеся артисты поют нам весь май, каждый май, фронтовые песни — и все это песни про смерть, про готовность умереть юным, про то, как страшно умирать, и про то, как научиться умирать; щемящие, могучие, ритуальные песни, от которых мы забываем себя. От них мы сами хотим строиться шеренгами, сами ищем вождей, за которых было бы браво умереть, и любой вождь подходит нам, чтобы умереть за него. Так нам кажется в мае.

Мы выкручиваем себе шею, глядя назад. Мы ищем вдохновения в прошлом, потому что ничего не понимаем про свое будущее. Мы боимся будущего, боимся, что в его неизвестности и неизведанности нас ждут хаос и разрушение. Мы ищем силы в своем чудовищном, жестоком, кровавом прошлом, потому что хотим себя убедить, что самое страшное уже позади — и мы пережили его.

Люди, которые нас ведут, незаметно для себя состарились и хотят, как все живые люди, обратно в свою молодость. Они боятся идти вперед, потому что их впереди ждут пенсия и смерть. Они не пытаются представить себе наше будущее, потому что им в нашем будущем нет места. А будущее тем временем откатывается все дальше от нас, от нашей линии фронта, от наших бункеров, траншей и землянок. Нам уже не видно его, оно уже за горизонтом. Нам его уже, может, никогда не догнать.

Но пока мы с честью не похороним всех поднятых из разрытых нами могил, нам нет дороги в будущее. Мы думали, в прошлое можно играть, но теперь оно играет в нас.

Россия > Армия, полиция > snob.ru, 9 мая 2016 > № 1752056 Дмитрий Глуховский


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 7 июля 2015 > № 1453435 Дмитрий Глуховский

Предчувствие гражданской войны: «Метро-2035» как модель российского общества

Сергей Медведев, историк, журналист

Русская антиутопия основана на образах прошлого, не в силах вырваться из его плена

В России 2015 года из всех искусств для нас главным является антиутопия. Через десять лет после мирового успеха романа «Метро-2033» и через шесть лет после «Метро-2034», которые породили целую литературную франшизу и серию компьютерных игр, Дмитрий Глуховский выпустил третью книгу трилогии, «Метро-2035». С изящной иронией постапокалиптический триллер был презентован в День России, 12 июня.

Обстановка в романе все та же, что и в первых двух книгах: после Третьей мировой Москва, защищенная от прямого удара противоракетами, но пораженная радиацией, превратилась в город-призрак с пустыми домами и брошенными автомобилями, между которыми бродят мутанты и неведомые существа. Из людей выжили только те, кто в день атомной бомбардировки ехал в московском метро. Следует сказать, что со времени выхода первых двух книг идея ядерной войны стала ближе российским читателям, которые в последний год регулярно слушают рассказы о «радиоактивном пепле» и о готовности применить стратегические ядерные силы в ходе аннексии Крыма, носят озорные майки с «Искандерами» и смотрят на YouTube видео с «Тополями», поражающими Нью-Йорк, так что реальность где-то даже приблизилась к описанному в романе.

Что изменилось по сравнению с первыми двумя частями – так это характер противостояния. Если раньше подземные жители в основном сражались с мутантами, птеродактилями и неведомыми существами под названием «черные», то теперь они воюют между собой.

Станции метро превратились в государства, разделенные по принципу идеологии.

Постапокалиптический триллер Глуховского превращается в мрачную сатиру на современное российское общество, которое расколото по идеологическому признаку. Его схема метро – это карта современной российской идеологии с ее поляризацией, непримиримостью, митинговыми войнами и холиварами Фейсбука: на ней присутствуют сталинисты Красной линии, рыночники Ганзы (Содружества Кольцовой Линии), фашисты «Пушкинской» и «Тверской» и интеллектуалы Полиса – «Библиотеки имени Ленина». На карте не хватает только православных и исламских фундаменталистов – возможно, им подошли бы станции «Кропоткинская» и «Отрадное». Словно в реальном российском публичном пространстве, они воюют друг с другом не на жизнь, а на смерть, высылают впереди себя штрафбаты, взрывают блокпосты и переходы, бьются за скудные подземные ресурсы – выращенные в темноте грибы и свиней, но еще более – за умы и сердца подземных жителей.

Над всей этой гоббсовской анархией «войны всех против всех» высится неприступный Орден, служба безопасности Метро. Некогда защитивший подземный мир от нашествия «черных», он все более превращается в идеологическую полицию, хотя не брезгует и приторговывать оружием, и крышевать коммерсантов. Мир романа клаустрофобичен, жители Метро верят, что они одни на планете выжили после ядерного удара. И только главный герой романа – бывший спецназовец Ордена Артем, превратившийся в сталкера, — одержим идеей найти на Земле других выживших и каждый день поднимается на поверхность со старой армейской радиостанцией, тщетно пытаясь уловить сигналы внешнего мира. Но, как выясняется, радиоэфир забит специально установленными в Балашихе глушилками, которые контролирует все тот же вездесущий Орден.

Дмитрий Глуховский создал в романе идеальную модель современной России – замкнутое пространство самоизоляции, живущее образами ядерной войны, задраивающее гермоворота, спешно отгораживающееся от Запада. В этом затхлом, тускло освещенном мире хозяева дискурса развязывают идеологические войны ради сохранения собственной власти, делают все новые медийные вбросы, манипулируя расколотым обществом, предлагая ему все новые объекты ненависти. В самом деле, еще лет пять назад кто бы мог подумать, что российское общество, казалось бы, навсегда распростившееся с идеологией в конце 1980-х, попавшее в идеологический вакуум между марксизмом и рынком, с удовольствием осваивающееся в потребительском капитализме, вдруг так резко реидеологизируется и так жестко расколется, что трещины пройдут между друзей и посреди семей, что дети, читающие интернет, перестанут понимать отцов, смотрящих телевизор?

Проблема в том, что гражданская война, которую так умело смоделировал Глуховский, уже идет в России.

Ее поля сражений – Крым и Донбасс, Украина и Чечня, 9 Мая, памятники Сталину и Дзержинскому, отношения с Америкой. По всем этим вопросам общество расколото и готово браться за оружие. Пока жертвы этой войны единичны и знаковы: Бабурова и Маркелов, Немцов, избитые активисты, посаженные по «Болотному делу» или выдавленные в эмиграцию. Но маховик войны запущен, общество поляризовано и антагонизировано, заряжено «языком вражды». И неважно, что современные российские идеологии условны, что это лишь реконструкции, разогретые в микроволновке политтехнологий: российский «либерализм» и «сталинизм» — такие же симулякры, как и украинский «фашизм», такая же репрезентация несуществующего; главное тут — градус ненависти.

Сложилась парадоксальная ситуация: провозглашая своей целью стабильность и борьбу с экстремизмом, создавая центр «Э» и принимая все новые законы против «разжигания», власть своими действиями сама подливает масло в огонь гражданской войны и производит радикальные идеологии (как, например, на Донбассе), наивно полагая их инструментом политического контроля. Видимо, речь идет об одной из поздних стадий распада политического организма, его самоубийстве: умирая, он начинает вырабатывать токсины (радикального национализма, фундаментализма, сталинизма, фашизма), которые сами его уничтожат.

Жанр антиутопии обманчив. Она рассказывает не о будущем (как несбыточная утопия, сон Веры Павловны), а о настоящем, говорит не о мечтах, а о болезнях. А русская антиутопия притом еще основана на образах прошлого, в ней встречаются опричники и чекисты, троцкисты и фашисты, она варится в образах прошлого, не в силах вырваться из его плена. Популярность антиутопий в современной России – «Москва 2042» Владимира Войновича, «Кысь» Татьяны Толстой, «День опричника» и «Теллурия» Владимира Сорокина, «Укус ангела» Павла Крусанова – свидетельство того, что у России нет образа будущего, мы разбираемся с полупереваренными остатками прошлого, с историческими личностями, превратившимися в мутантов и химер.

«Метро-2035» – это не роман-предупреждение. Это скорее детальное описание идущих в обществе процессов распада, медленно разгорающегося огня гражданской войны. Это Москва-2015 с ее идеологическими катакомбами, государственными пропагандистами, которые всплескивают пухлыми ручками, рассказывая нам о радиоактивном пепле, с ее сетевыми троллями и кремлевскими ботами, с ее бесконечными переходами и молчаливыми толпами в подземных интерьерах сталинской архитектуры.

Вопрос только в том, сумеем ли мы выйти из катакомб на поверхность и что нас там ждет: постапокалиптические руины или новое небо, с которого будет капать теплый дождь.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 7 июля 2015 > № 1453435 Дмитрий Глуховский


Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 26 августа 2013 > № 883870 Дмитрий Глуховский

ДМИТРИЙ ГЛУХОВСКИЙ: "В СЕГОДНЯШНЕЙ РОССИИ НЕТ НЕДОСТАТКА В ТРЕВОЖНЫХ ТРЕНДАХ" (" РУССКАЯ СЛУЖБА RFI ", ФРАНЦИЯ )

Анна СТРОГАНОВА

Писатель Дмитрий Глуховский о перспективах бумажной книги, новой эре для социальной сети "ВКонтакте", где он бесплатно размещает по главам свой первый за пять лет роман "Будущее", литературе как возможности говорить на табуированные темы, безбожниках, "коррупционной грибнице" государства и о бессмертии, которое когда-нибудь изобретут.

- 1 сентября у вас выходит роман "Будущее". Насколько я понимаю, это первая книга за последние 5 лет.

- Первый роман за последние 5 лет. Три года назад у меня выходил сборник рассказов, который назывался "Рассказы о родине". Политическая сатира, критика общества и власти. Но романов не было фактически с 2008 года. Ранней весной 2009-го вышла книга, прошло 4,5 года, скоро уже будет 5 лет - и вот накопил достаточно материала, желания и энергии для того, чтобы написать новый роман.

- О вашем романе начали говорить еще на прошлогоднем московском книжном фестивале. Вокруг него появилась интрига: вы публиковали его по главам бесплатно во "ВКонтакте". Это не первое ваше интерактивное общение с читателями. А сейчас вы заключили c "ВКонтакте" контракт...

- На самом деле, никакого контракта с "ВКонтакте" нет, потому что публикация произведения производится бесплатно, и ни от них я денег не получаю, ни от читателей. Главная идея - в исследовании новых платформ для публикации книги.

Дело в том, что бумажная книга сейчас находится в глубоком кризисе. Треть книжных магазинов по стране закрылась, потому что люди все больше читают с электронных носителей - с ридеров, со смартфонов, с планшетов. И я решил, что надо находить читателя там, где он находится постоянно. Это социальные сети.

Сравнив "ВКонтакте" с остальными сетями - с "Одноклассниками" и Facebook, я понял, что "ВКонтакте", во-первых, точнее всего концентрирует в себе именно моего читателя - молодого, активного пользователя интернета - а во-вторых, ВКонтакте дает уникальную платформу, удобную именно для публикации. То есть, там с легкостью к постам можно присоединять PDF-документы. Условно говоря, пишу я в Word'е, конвертирую всю эту главу написанную в PDF, и эта глава в PDF может быть с легкостью прочитана на любом устройстве - и на базе андроида, и любом Apple-устройстве, и на компьютере. Можно взять с собой, залить куда угодно - это очень просто и быстро делается.

Кроме того, к постам можно прикреплять музыку - у меня работает композитор на проекте, который пишет специальный оригинальный саунд-трэк к каждой главе. Можно прикреплять иллюстрации. Кроме того, "ВКонтакте" дает уникальную возможность для распространения. Как только человеку что-то понравилось, он нажимает кнопку "поделиться", и это немедленно появляется в его ленте, все друзья его видят. Мне кажется, для распространения текста эта платформа очень удобная. Странно, что другие авторы этим не пользуются. Хочется верить, что мы будем карликовыми трендсеттерами.

- Для того чтобы узнать финал, ваш читатель должен купить книгу? Или выложите до конца?

- Для того чтобы узнать финал, книгу не надо будет покупать, книга будет опубликована "ВКонтакте" до конца, но это произойдет, разумеется, позже, чем книга выйдет на бумаге. То есть, коммерческий эффект предусмотрен от нетерпеливого читателя. Но мы планируем, конечно же, выполнить обещание, и в полной версии книга обязательно будет опубликована "ВКонтакте". Потому что обманывать людей нехорошо.

- В будущее бумажной книги вы вообще не верите?

- Я верю в будущее бумажной книги, но мне кажется, что все одноразовое чтиво однозначно уходит в электронку. На бумаге будут издаваться книги, которые человек хочет поставить дома на полку из каких-то сентиментальных соображений. То есть, это, скорее, будет предмет коллекционирования.

Очень многое, конечно, зависит от пиратства. Все люди, которые читают электронные книги, практически все, за небольшим исключением, качают их бесплатно. Я, со своей стороны, свои собственные романы распространял бесплатно в интернете, и они все лежат в открытом доступе. С другой стороны, я считаю, что каждый человек для себя должен делать выбор, и никакой пират, прикрываясь никакими благими побуждениями, не должен делать этот выбор, по крайней мере, за живых авторов.

Если автор считает, что для него полезнее и лучше, чтобы ему каждый платил за это, значит, это его правда. Моя правда заключается в том, что я хочу распространять свои тексты как можно шире. У меня подход скорее европейских средневековых площадных артистов. Я в достаточной степени верю в свои тексты, чтобы идти на этот эксперимент.

- В этом смысле, нельзя не вспомнить об "антипиратском" законе, который недавно был принят, и о платформе "ВКонтакте", которая считается главной платформой распространения нелегального контента. Для них публикация вашего романа, как они сами заявили, стала открытием эры легального контента.

- Мне кажется, что "ВКонтакте" обладает уникальной возможностью стать платформой для распространения именно легального контента. У них уже встроена система монетизации, у них уже есть максимально удобные инструменты для того, чтобы размещать контент, публиковать контент - и видеоконтент, и звуковой контент, и текстовый контент. Они могут стать крупнейшим издателем и прокатчиком кино, музыки и книг.

Вопрос политический: хотят ли они сейчас переводить все на платную основу или не хотят. Мне кажется, обладая такой базой пользователей, как у них, они могут стать самым крупным домашним кинотеатром России. Их ежедневная телевизионная аудитория уже больше, чем у всех телеканалов вместе взятых. Почему они об этом не думали раньше, я не знаю. Возможно, необходим какой-то взгляд со стороны, какой-то внешний импульс для того, чтобы выйти из самосозерцания и решения внутренних проблем и перейти на новый этап.

- Ваш роман "Будущее" - это антиутопия. В современной российской действительности границы между абсурдом и реальностью смываются все больше и больше, и антиутопия становится трендом у самых разных авторов - у Сорокина, у Славниковой, у вас теперь. Если сравнивать с современной французской литературой, мне кажется, там такого нет.

- Во Франции что-либо, кроме биографий, исторической прозы и мейнстримовой современной прозы, по-моему, не читается. А фантастика (и сюда же французы огульно включают и антиутопию) вообще считается низким жанром и загнана критиками в гетто. Ее и читатели не покупают и не интересуются. Возможно, нет запроса.

Французское общество, по моему опыту (а я несколько лет во Франции жил), построено вокруг острой необходимости отчаянно и ожесточенно обсуждать любую мало-мальски актуальную проблему. Поэтому у них совершенно нет недостатка в честном, яростном, открытом обсуждении любых тем. Есть, разумеется, табуированные темы - вина за колониальное прошлое, например, или отношения с арабами. Но в остальном, учитывая, что информационное поле во многом доминируется левой интеллигенцией, любые мало-мальски важные политические темы немедленно обсуждаются.

В России ровно обратная картина: все принципиально важные темы замалчиваются государственной прессой или прессой, аффилированной с государством, которой обладают напрямую или через посредников крупные сырьевые производители и металлургические гиганты, которые, разумеется, связаны с Кремлем. Поэтому в России целый ряд важных тем табуирован, их обсуждение не допускается. И литература зачастую остается практически единственным масс-медиа (в той или иной степени "масс"), которому дозволено разговаривать на темы острые, темы важные. От чеченской войны и современных отношений между русскими и чеченцами до проблем гомосексуализма, проблем среднего класса, проблем поколенческих.

Антиутопии во все времена были проявлением тревоги по поводу существующих трендов и доведения этих текущих тревожных трендов до той или иной абсурдности. Условно говоря, появление электронных средств слежения и возникновение тоталитарных режимов в Европе в первой половине ХХ века привело к написанию сначала "Мы" Замятина, потом - "1984" Оруэлла и т. д. И так - практически со всеми остальными антиутопиями, когда автор берет и доводит до абсурда существующий тренд, показывая, что если общество дальше продолжит двигаться в этом направлении, то его ждет, если не крах, то ситуации людям глубоко противные и противоестественные.

В сегодняшней России нет недостатка в таких тревожных трендах. То, что делал Сорокин в "Дне опричника", доводя до некоторой степени абсурда с ностальгией по какому-то, даже не советскому, прошлому, а по такому темному среденвековью в ивано-грозненском исполнении, то, что делали другие авторы, все это - демонстрация этого правила. Берется тревожный тренд и доводится до абсурда.

Моя книга немного о другом. Речь там идет не столько о политике, хотя России с ее политической составляющей уделено определенное внимание, речь идет о бессмертии, речь идет о том, что люди достигли, при помощи генетической инженерии, вечной молодости и не умирают никогда. Из-за этого планета перенаселяется, и людям приходится столкнуться с тем, что возникает общество, которое кардинально отличается от общества сегодняшнего.

Это общество, где, с одной стороны, отсутствует смерть, с другой стороны, из-за перенаселения каждому человеку приходится выбирать между возможностью продолжить свой род, завести ребенка и жить, оставаясь вечно юным. В случае, если девушка в паре беременеет, один из пары должен пожертвовать своей вечной юностью и своим бессмертием. Это приводит к определенным перекосам: в этом обществе совершенно другое отношение к детям и старикам. Старость - это проявление слабости, потому что человек сам это выбрал, следование своим животным инстинктам, отказ от человеческого в себе, потакание животному.

Другое отношение к богу, разумеется. Человек не пользуется душой, потому что тело бессмертно. Человек увольняет бога, закрывает рай, затапливает ад, как ненужный подвал, и живет в мире безбожном, обездьявленном. И нет в нем семьи и, возможно, нет любви и т. д.

Мне кажется, что эта фантастическая составляющая не столь принципиальна и, прежде всего, вся эта история не столь и фантастична, потому что уже сейчас достаточно успешно проводятся опыты по радикальному продлению жизни на животных. Я думаю, это вопрос двух или трех десятилетий, пока результаты этих опытов будут опробованы и на человеке.

Если говорить о каких-то параллелях или о каких-то авторах, с которыми можно сравнивать "Будущее", в данном случае, я бы, скорее, может быть, говорил не об авторах классических антиутопий, а, если брать французских авторов, о Мишеле Уэльбеке, который тоже зачастую использует фантастические или полубредовые сюжеты для того, чтобы говорить о текущих проблемах общества.

- Место действия - весь мир. Вы только что упомянули о том, что России тоже уделено определенное внимание. В России "Будущего" есть верхушка и есть плебс. Верхушке досталось все, плебсу - ничего. Все это, кстати, чем-то напоминает Оруэлла с его "пролами". Какой вы видите Россию в этом бессмертном обществе?

- Говоря о том, как человечество распоряжается бессмертием, конечно, было бы глупо думать, что, как в фантастических романах, человечество выступает монолитно и с ним происходит одно и то же, одни и те же вещи происходят с различными государствами, с различными обществами.

В то время, как в Европе бессмертие выдается каждому и включено в базовый соцпакет, в Соединенных Штатах Америки с ним поступают иначе: достигнув определенного уровня населенности, они разыгрывают квоты на аукционах. Есть какое-то количество бессмертных (люди не совсем бессмертны, люди просто вечно юны, и смерть в результате несчастных случаев, преступлений или войн исключить нельзя).

В России ситуация другая. Бессмертие узурпируется властной элитой и она прекращает вообще сменяться. Это, конечно, некоторый репер и к тому, что происходит сейчас. Заканчивается какое-либо обновление властных элит, все они совершенно окукливаются, консервируются, коснеют и перестают как-либо развиваться и сменяться. Сейчас у нас, наблюдая за текущими трендами, единственная надежда увидеть когда-либо другое лицо в Кремле - это сначала посмотреть, как член Политбюро хоронит Владимира Владимировича. Учитывая его здоровье и заботу о своей физической форме, лет двадцать нам еще предстоит смотреть на его улыбающееся лицо на экранах телевизоров. А потом, может быть, уже и бессмертие откроют.

В моем романе средняя продолжительность жизни обычного россиянина составляет около 30 лет, примерно, как в пещерные времена, а в это же время людьми, 500 лет спустя - в 2500 каком-то, продолжают править все те же самые люди, которые правили в сегодняшней России. Приводит это к тому, что люди, долго находящиеся у власти, теряют связь с реальностью и способность развиваться. Они коснеют в своих способах выживания, взглядах на то, как надо обеспечивать собственное существование, становятся невосприимчивы к какой-либо критике и теряют связь с внешним миром.

Продав всю нефть, все металлы и весь газ, они продают весь лес, потом всю воду, Россия превращается в выжженную, высохшую пустыню. И кончается тем, что 500 лет спустя, начинают потихонечку и полуофициально продавать территории. Китай начинает скупать территории в России без каких-либо войн.

При том, что бессмертие в моем романе открыто именно в России российскими учеными. Народ его не получает, потому что правители объявляют, что раздавать бессмертие людям - немножко рискованно и преждевременно. Потом падает глобальный железный информационный занавес, и о том, что в Европе люди живут вечно, остаются вечно молоды, россияне так и не узнают. Им просто говорят, что там - царство разврата и порока, и не обязательно знать, что там происходит.

- О том, что там - царство разврата и порока говорят уже сейчас, с экранов российских федеральных телеканалов и со страниц газет. При этом безбожие пока не заявлено как тренд. Вы сами недавно в одной из колонок написали, что за фразу "бога нет" скоро будут сажать, и вы не видите в этом ничего фантастического.

- Самое удивительное, что укреплением позиций бога в нашей стране занимаются заведомые безбожники - бывшие комсомольские вожаки, бывшие офицеры КГБ, которых учили к религии относиться сугубо прагматически, инструментально используя ее для подчинения и контроля за настроениями и умами населения.

Мне кажется, что то, что сейчас происходит с возрождением и укреплением религии в России, это очень циничная и очень просчитанная история. Разумеется, есть подвижники на местах, которые просто заботятся о своей пастве, но, я думаю, если речь идет об управлении сверху, то там сидят большие политики, большие прагматики и достаточно жесткие циники. Они конвертируют свой капитал влияния на умы в конкретные блага: во все большее политическое влияние, в финансирование, в возврат недвижимости, которая была у Русской православной церкви отобрана, и в укрепление своих позиций как внутри страны, так и за рубежом.

- Вы сами несколько лет жили во Франции, потом вернулись. Не возникает ли у вас мысли уехать?

- Я жил за границей, я 3 года жил и работал во Франции. Мне сложно принять любое решение об эмиграции, политической эмиграции. Все-таки порвать связи с родиной - крайне тяжелое решение. И, слава богу, сегодня ситуация в России не такова, как в сталинские времена, когда это вопрос жизни и смерти.

Мы все еще говорим просто о тревожных трендах, которые подкрепляются рядом очень трагических событий - от смерти Политковской до исчезновений каких-то журналистов, до избыточно жестокого, например, подавления прошлогодней демонстрации 6 мая в день инаугурации, до рассадки по тюрьмам совершенно случайных людей, пришедших на эти митинги. В целом по стране мы не видим, разумеется, никакого террора, приближающегося к большевистскому, и абсолютное большинство населения в той или иной степени довольно текущей ситуацией. По крайней мере, материальной составляющей.

Тренд тревожный. Тренд заключается в том, что государство подменяется коррупционной грибницей, которая в нем расцветает, как в стволе трухлявого дерева, и подменяет собой все государственные механизмы, действуя вместо него. С моей точки зрения, сейчас у власти в России оказались люди случайные, рандомные. Эти люди могли быть совершенно другими.

Понимая, насколько хрупко их положение, что они обязаны случайности и лояльности Путину, эти люди, разумеется, готовы на все, чтобы удержаться у власти. Они боятся за свое положение и чрезмерно нервно реагируют на любые признаки того, что они не понимают народ, что народ, который они оседлали, вдруг может взбрыкнуть и выкинуть их из седла. Поэтому для них все средства для удержания власти будут хороши. Если нужно для этого закрыть границы, будут закрыты границы. Если нужна для этого полная отмена свободы слова, будет отменена свобода слова.

Конечно, им комфортнее существовать в условно демократическом государстве, в котором они могут ездить развлекаться в Куршевель, где они могут отправить своих детей учиться в Лондон, сами покупать себе дома в Майами и хранить свои деньги в Швейцарии. Я думаю, что никто из них не хотел бы установления здесь какого-то режима, близкого к северокорейскому. Но при этом, если им придется выбирать между выживанием и закукливанием режима, то будет выбрано, разумеется, закукливание режима. Я думаю, что все эти ультраконсервативные законы бессмысленные, которые принимаются и которые совершенно не отражают ни потребностей российского общества, ни его состояния, принимаются как определенное предупреждение прогрессивной части общества и как реакция. Люди, находящиеся во властной элите не мракобесы, но они готовы играть в мракобесие, чтобы остаться у власти.

- Они готовы играть в мракобесие, чтобы остаться у власти. Они боятся, но, тем не менее, дают какие-то сигналы прогрессивной части общества. Например история с Навальным, которого приговорили к 5 годам колонии общего режима и на следующий день отпустили. Вы произнесли фразу: "если Навальный придет к власти" - звучит достаточно нереалистично. Но вы эту возможность не исключаете?

- При текущем положении вещей невероятно, чтобы Навальный пришел к власти. Но положение вещей может меняться. Устойчивость современного российского режима в очень большой степени зависит от благоприятной внешнеэкономической конъюнктуры. На нас уже десять лет с неба падают бесплатные деньги. И, сгребая эти бесплатные деньги, кто угодно может, в общем, поддерживать определенную стабильность в государстве и обществе.

Условно говоря, просто затыкается этим бумажным ворохом все щели, которые образуются в любой сфере - в социальной политике, в национальной политике. Непонятно, что делать с чеченцами? Кинем 3 миллиарда долларов, они сами как-нибудь управятся. Непонятно, что делать с пенсионерами? Кинем 5 миллиардов, они сами как-нибудь управятся. Непонятно, что делать с таджиками? Заткни тоже деньгами. А когда эти деньги кончатся? Понимаете, все эти бреши могут быть заделаны деньгами только временно, и они, конечно, снова разверзнутся.

Я думаю, что во власти нет монолитности во мнениях по поводу того, что делать с Навальным. Мне кажется, что есть часть людей, которые считают, что населению надо дать возможность выпустить пар, вместо того, чтобы закручивать крышку скороварки, которая стоит на огне, и ждать, пока она взорвется. Есть люди, которые мыслят более грубо и примитивно - люди из силового угла, которые считают, что любые проявления инакомыслия нужно просто подавлять, закручивать, завинчивать и упрятывать. Путин здесь занимает позицию модератора, который пытается, с одной стороны, равно удалить, с другой стороны, допустить к себе различные группы. Потому что, если он будет слишком зависим от одной из них, это пошатнет его собственную позицию.

- Вы сами как к Навальному относитесь?

- Он не мой герой однозначно. С одной стороны, я считаю его достаточно харизматичным, я считаю, что то, что он делает по разоблачению коррупционной деятельности, это дерзко и нужно. То, что касается его националистических взглядов (даже если они умеренно-националистические), мне кажется это опасно для страны.

Страна многонациональная, многокультурная, многоязычная. И если мы не хотим остаться в пределах России при Иване Калите, то необходимо учитывать это. Надо балансировать, находить возможность договариваться с региональными элитами.

С моей точки зрения (я настроен сравнительно имперски), ни в коем случае нельзя заменять изучение русского языка в школе на изучение национального языка. Если мы хотим сохранить страну, русский должен быть на первом месте и русская культура должна быть на первом месте. И никакие национальные традиции, национальные праздники, национальные религиозные праздники не должны заменять праздников наднациональных и праздников общегосударственных. Русский язык здесь не язык русского народа - это язык советского народа, условно говоря. Язык российского народа, народа, который проживает в этих больших границах. Язык культурной свободы, тем более, если эта культурная свобода используется во злоупотребление местными элитами региональными в политических или финансовых целях, слишком сильной идентификации здесь нельзя допускать.

Россия - не Франция и даже не Испания. Уровень политической культуры, цивилизованности гораздо ниже, и ситуация может выйти из-под контроля. Надо заниматься установкой, распространением российской культуры, синтетической общероссийской культуры, но упирать именно на национальную составляющую и упирать на конфликтные точки между русскими и кавказцами, например, это опасно. Надо стараться припорошить кавказцев, надо стараться сделать так, чтобы кавказцы старались не просто сами приехать в Москву, а чтобы они тяготели к русскому языку, к культуре, чтобы они искренне стремились к тому, чтобы принять эту культуру. Чувствовать себя ее частью. Не противопоставлять себя со своей новоприобретенной религиозной пассионарностью русским, а делать так, чтобы они хотели быть русскими тоже. Вот это надо делать. И так можно обеспечить какое-то национальное единство.

- Если говорить об умеренно националистическом тренде, кажется, в этом смысле, нынешняя власть куда хлеще Навального. C депортационными лагерями, вице-премьером Рогозиным или недавним официальным визитом Марин Ле Пен в Москву.

- Это не так. У власти - не националисты. Путин - глобалист, прагматик. Если посмотреть на национальный состав олигархата, который его окружает, там и азербайджанцы, и дагестанцы, и евреи, татары, представители всех меньшинств вообще возможных, которые у нас есть в России, армяне... Мне кажется, ему совершенно по барабану.

Он относится к России как корпорации, которая находится в его собственном владении, где у него мажоритарный пакет. Он относится к этому так, что любой ценой удержаться на вершине и максимизировать прибыль компании и минимизировать ее издержки, одновременно максимизируя свой собственный капитал. Капитал конвертируется во власть, а власть - в капитал обратно. При этом, сознавая случайность своего пребывания у власти и боясь утратить сцепку с реальностью и с народом, чувствуя, что это сцепка утрачивается, они идут за наиболее одиозными и наиболее распространенными социальными трендами. Есть рост национализма в стране - и они просто пытаются соответствовать своей риторикой тому запросу, который, как кажется, у них есть.

На самом деле, рост национализма свидетельствует о другом: все случаи ярких и жестких национальных конфликтов, которые происходили, говорили о том, что правоохранительная и судебная система в стране не работает. Да, есть достаточно активно растущая миграция из республик России или бывшего СНГ, которые отличаются от нас культурно и религиозно, нет никакой государственной политики, направленной на абсорбцию этих людей, на их культурную интеграцию, они остаются анклавами, где они расселяются, формируют свои общины, вступают, так или иначе, в конфликты. Правоохранительные органы или боятся, или подкуплены и не могут решить эти конфликты, пока конфликты не превращаются уже в конфликты регионального масштаба. Когда происходят вооруженные столкновения, когда люди перекрывают федеральные трассы и т. д.

Во всех бедах всегда проще винить чужаков. Это первый животный, рефлекторный ответ, и это именно то, что происходит. Власть, вместо того, чтобы бороться с причинами роста национализма - заниматься миграционной политикой не запретительно, а помогать людям, которые приезжают сюда, интегрироваться, осваивать культурные коды, - с них просто стригут деньги, берут взятки, они живут, как рабы.

Второе поколение этих рабов нам еще доставит столько же неприятностей, сколько доставило второе поколение приехавших из колоний Франции. А мы, вместо того, чтобы учитывать опыт колониальных держав, в которые приехало население колоний (Франция, Великобритания, в меньшей степени, разумеется, чем во Франции), повторяем те же самые ошибки.

Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 26 августа 2013 > № 883870 Дмитрий Глуховский


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter