Всего новостей: 2554706, выбрано 10 за 0.040 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Голубович Алексей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыФинансы, банкиСМИ, ИТОбразование, наукавсе
Россия > Финансы, банки. Недвижимость, строительство > forbes.ru, 6 марта 2018 > № 2523271 Алексей Голубович

Сложная фаза. Банковские проблемы тянут вниз рынок недвижимости

Алексей Голубович

Forbes Contributor, управляющий директор Arbat Capital

Серьезный удар по рынку недвижимости могут нанести случившийся в 2017 году крах частных банков и переход сотен мелких и средних кредитных организаций в стадию выживания

Российский рынок недвижимости трудно оценивать по статистике строек и продаж, по ценам объявлений. Причина — позднее попадание в статистику ввода частных домов (из налоговых соображений) и жилья в регионах. Вдобавок остается значительная разница между регистрируемой и фактической стоимостью реализуемой недвижимости. Оценить реальное состояние российского рынка можно, анализируя фазу цикла рынка недвижимости, поведение крупных игроков и удовлетворенность спроса.

Если бы российский рынок двигался вместе с мировой экономикой, то цены на нем приближались бы к максимальным, а спрос достиг пика. Рынок недвижимости в США сегодня находится в фазе роста цен и спроса, текущий цикл продолжается девять лет и, по мнению многих отраслевых экспертов, может продлиться еще пять-шесть лет. В Китае рынок насыщен предложением и количество свободных объектов растет, а китайские банки продолжают кредитовать стройку.

В России же ситуация иная: многие девелоперы и их кредиторы ожидают господдержки, а некоторые близки к банкротству. Еще в начале 2017 года Россия находилась в стадии экспансии — жилье активно строилось, и спрос не снижался, но теперь стройки закрываются, участки распродаются.

Инвестиционная привлекательность

Часто в качестве инвестиционного триггера продолжения роста российского рынка недвижимости приводят аргумент, что у большей части населения остается значительная потребность в жилье. Это связано с выбытием старого жилого фонда, большой долей почти аварийных объектов, хроническим недостатком жилья в регионах с советских времен. Хотя за постсоветский период обеспеченность жильем в среднем на одного жителя выросла с 16 кв. м до 24 кв. м. Однако такое положение дел вряд ли говорит об инвестиционной привлекательности рынка недвижимости России. Ситуация в Китае не лучше, но в отличие от россиян у китайцев средняя зарплата выше, а потребительская корзина дешевле.

На какой фазе рынка недвижимости мы находимся сейчас? Пику цен в обычном цикле предшествует пик строительства. На нашем рынке бум в недвижимости был в 2002–2007 и 2010–2015 годах. Продолжительных кризисов не было, а 1998–2001 годы трудно считать кризисными из-за незначительных изменений в ценах после гигантской девальвации.

Финансирование строек в России сократилось. И ценовой пузырь не успел образоваться в отличие от 2006–2007 годов, когда был пик на фоне нехватки объектов. Из-за экономических санкций в России урезается финансирование экономики, а значит, сокращаются инвестиции в стройку. Скорее всего в 2018 году мы увидим выход на рынок 72–73 млн кв. м, что ниже пика строительства, пришедшегося на 2014–2015 годы, когда было введено 84,2 млн кв. м и 85,3 млн кв. м соответственно.

Это абсолютные рекорды в истории российского рынка недвижимости. Эти критерии подтверждают, что российский девелопмент переживает уже не избыточное предложение 2016 года, а рецессию — строительство сокращается уже два года, продажи падают, несмотря на снижение цен и попытки стимулировать ипотеку. Ввод жилья в стране за 2017 год снизился, по предварительным данным, на 6,4% по сравнению с 2016 годом. Всего на рынок за год вышло менее 75 млн кв. м жилья, что примерно на 12% ниже пика строительства.

На рынке недвижимости еще есть предпосылки для дальнейшего снижения. Серьезный удар по нему может нанести случившийся в 2017 году крах частных банков и переход сотен мелких и средних кредитных организаций в стадию выживания (по данным ЦБ, около 30% банков убыточны) — этот фактор опаснее и хуже, чем высокие ставки по кредитам и отсутствие на рынке доступных длинных денег.

Банки — источник появления на рынке тысяч объектов недвижимости, которые они держали в залоге с оценками на 40–50% выше рыночных цен.

Куда вложить средства

Пока эти объекты еще не на рынке. По опыту прошлого кризиса можно ожидать, что процедуры, необходимые для попадания залогов в продажу, занимают в среднем около года. Когда это произойдет, цены сделок в среднем составят менее половины от залоговых оценок, сделанных до девальвации и экономических проблем 2014–2015 годов. Поэтому реальные сделки в коммерческом секторе будут в разы дешевле того, что предлагают сегодня.

Что покупать? Активы, которые меньше зависят от политики государства. Имеет смысл фокусироваться на залоговой торговой и логистической недвижимости внутри крупных городов, где дорого обойдется строительство конкурирующих объектов. От офисной недвижимости лучше пока держаться подальше с учетом тенденций ежегодного исчезновения банков и сокращения занятости белых воротничков во всех секторах. Загородная складская недвижимость может переживать очень долгий спад из-за санкций и сокращения импорта.

Наблюдаемый еще в 2016 году дефицит площадок, пригодных для будущей жилой застройки, сменился в 2017 году избыточным предложением. Цены на новое жилье и коммерческую недвижимость, которых по-прежнему не хватает в крупных городах-миллионниках (Ростове-на-Дону, Екатеринбурге и Новосибирске), видимо, снизятся меньше. В первом полугодии 2017 года активно вводили жилье за пределами столицы: Московская область (10,5%), Краснодарский край (7,3%), Санкт-Петербург (5,8%), Ленинградская область (5,4%), Татарстан (3,9%). Рынку жилья мешает несовершенная нормативная база по арендному бизнесу, а недвижимости в целом — политика региональных властей по намеренному завышению кадастровых стоимостей объектов в разы выше рыночной.

Перспективы трудно сейчас оценить из-за закрытости информации о долгосрочных планах развития городов. Поэтому скорее всего 2018 год пройдет на рынке как год движения ко дну.

Лучшим сценарием было бы резкое глубокое падение цен не приносящей прибыли недвижимости ниже уровня 2009 года с относительно непродолжительным пребыванием в стагнации. Тогда в 2019 году можно ожидать восстановления.

Россия > Финансы, банки. Недвижимость, строительство > forbes.ru, 6 марта 2018 > № 2523271 Алексей Голубович


Россия. Латвия > Финансы, банки > forbes.ru, 27 февраля 2018 > № 2514610 Алексей Голубович

Русский след. В Латвии останутся только иностранные банки

Алексей Голубович

Forbes Contributor, управляющий директор Arbat Capital

Латвия может полностью лишиться денежных потоков из стран СНГ и Китая

В отличие от глобальных кризисов 1998–1999 и 2008–2009 годов, сильно ударивших по латвийской банковской системе, случившееся с банком ABLV выглядит необычно. Финансовые активы в мире почти на пике цен, латвийская экономика несколько лет показывала неплохой рост благодаря кредитованию и притоку инвестиций, а самый популярный и динамично развивающийся банк страны принудительно ликвидируется без судебных решений. Причем жестче, чем в ходе прошлой кампании по борьбе с «отмыванием» в 2016 году, когда были закрыты Latvijas Krājbanka и Trasta komercbanka. После нее работа всех банков с клиентами — нерезидентами Латвии была резко затруднена.

Сегодня все развивается быстрее и при необычайно высоком уровне политизации — никогда еще ведущие деловые СМИ стран ЕС и США не уделяли столько внимания латвийским финансам. Высказываются предположения, что это часть плана полного выдавливания активов российских граждан и контролируемых ими компаний из банков еврозоны. И даже, что акция спланирована в России для дискредитации Латвии перед ЕС как «коррумпированной страны» с провалившейся банковской системой. Или с целью возврата российских денег из «опасных стран» на родину.

Ситуация и правда выглядит как спланированная атака властей одновременно против банковской системы и руководства латвийского ЦБ. Для обоснования пока не предъявили почти ничего, кроме заявлений живущего в Лондоне бывшего российского банкира. В пользу версии о подготовке повсеместной блокировки российских денег и об «иностранных корнях» развернувшейся в Риге драмы говорит и то, что во многих западноевропейских банках начаты проверки счетов всех клиентов, которые связаны ABLV.

Чтобы понять причины и оценить риски для находящихся в латвийских банках денег нерезидентов, нужно, не дожидаясь судов, проанализировать динамику банковских активов, посмотреть, сколько в Латвии осталось банков с местным и иностранным капиталом и что происходит с лидерами по активам и клиентам. Согласно данным Ассоциации коммерческих банков Латвии о состоянии сектора (на 30.09.2017), активы банков страны снижаются, причем достаточно быстрыми темпами. Сумма активов банков Латвии уменьшилась на 14% с начала 2016 года, на 7% — за третий квартала 2017 года. На 30 сентября 2017 года они составили €27,5 млрд — меньше, чем у любой страны еврозоны на душу населения. Прибыль латвийских банков составила €244 млн за девять месяцев 2017 года, снизившись на €140 млн, или 35%, по сравнению с аналогичным периодом 2016 года. Чуть менее 3/4 прибыли сектора заработали пять ведущих банков страны, контролировавших 64% активов: Swedbank (местное подразделение шведского банка) — €69 млн, ABLV Bank (крупнейший независимый банк в Латвии) — €41 млн, SEB Bank (шведский) — €31 млн, Rietumu bank (независимый банк) — €21 млн, DNB Bank (норвежский) — €19 млн.

Это на первый взгляд не самая плохая доходность активов в процентах, если сравнивать ее с европейскими банками в целом. Но в абсолютном выражении по сравнению с другими странами Восточной Европы это маленькие величины, не позволяющие формировать ресурсы для развития. При этом до 2017 года прибыль латвийского банковского сектора устойчиво росла пять лет подряд. Ее снижение стало следствием не низких процентных ставок, так как при почти нулевой стоимости пассивов банки переживали лучший период за свою историю. Проблема в начавшемся с 2016 года уходе иностранных клиентов из национальных банков Латвии, которые намного опережали скандинавских конкурентов по доходности размещения, по среднему остатку на счетах клиентов и по динамике развития. Теперь такие банки теряют позиции.

По активам лидеры в Латвии — шведские Swedbank и SEB banka, хотя после кризиса 2008 года они, возможно, даже собирались сворачивать свой бизнес в Прибалтике. В 2017 году ABLV был на 3-м месте (данные на третий квартал). Из семи банков с активами больше €2 млрд, которые занимают больше 80% рынка, четыре — это скандинавские банки (помимо вышеназванных еще Nordea Bank и DNB). При этом Nordea и Swedbank в 2017 году также активно сокращали свой баланс, особенно Nordea, который за девять месяцев снизил активы более чем на €800 млн, или около 25% к предыдущему году. Причина как и всех прочих, не только латвийских, но и вообще прибалтийский банков, — отказ от обслуживания счетов нерезидентов — граждан и компаний. Иногда этот отказ не формальный, а «фактический»: клиентам неожиданно выдвигаются невыполнимые требования по предоставлению документов за многолетний период, для сбора которых потребуются месяцы работы и юридические расходы. И речь идет не о клиентах, связанных со «странами-изгоями» или чиновниками и «подсанкционными» компаниями стран бывшего СССР. Это отражается на всех бизнесах, на клиентах private banking и на иностранцах, инвестировавших в программу предоставления временных видов на жительство в Латвии.

Среди клиентов латвийских банков из числа иностранных бизнесменов распространилась информация, что Центральный банк страны якобы выдал банкам указание оценивать любые «российские залоги» в ноль. А когда в конце февраля начали распространяться предположения, что все это часть общей антироссийской кампании, то многие россияне, белорусы, украинцы, обслуживавшиеся в банках Латвии, приступили к «эвакуации» средств куда угодно, в том числе на «исторические родины», на Кипр или в США, где на самом деле никаких изменений в подходе к иностранным клиентам не заметно, а частные активы лучше защищены от произвола властей.

Официальных документов и пресс-релизов латвийских властей с упоминанием «русских денег» не было, но логично предположить, что подобная информация распространяется с целью обоснования закрытия одного из лучших банков на фоне нелучшей ситуации в местном банковском секторе.

ABLV может стать примером «скоростной» санации: после решения американских властей за несколько дней из банка отозвали вклады на €600 млн (из общей суммы €2,7 млрд), регулятор тут же ограничил платежи, перестали работать карточки. При этом у ABLV была ликвидность для выплаты более 80% вкладов до востребования и другие нормальные показатели, достаточность капитала ABLV — около 21% при минимальном требовании 13,75%. Кредитный портфель — около €1 млрд — не был проблемным. Однако регулятор принял решение запретить операции банка, мотивируя это необходимостью сохранить средства, достаточные для выплаты вкладчикам гарантируемых в странах еврозоны €100 000 на клиента. Очевидно, что суммы сверх этого лимита могут быть не выплачены в полном объеме примерно тысяче бизнес-клиентов ABLV и сотням крупных счетов private banking.

Можно ли было ожидать такой развязки? В 2017 году на фоне роста бизнеса ABLV при сокращении активов других банков это казалось невозможным. Даже когда крупнейший, принадлежащий латвийским гражданам банк обвинили в том, что его акционеры и сотрудники «сделали отмывание денег основой бизнеса», по опыту других стран ЕС это не означало отзыва лицензии финансово здорового банка без судебных разбирательств. Однако произошедшее всего лишь за одну неделю похоже на решение регулятора о полном отказе всех банков от иностранных денег по примеру Литвы, где это было сделано двумя годами ранее. И не только от российских, белорусских, украинских, казахских, но и от любых других (даже идеи создать в Латвии транзитную зону для китайского экспорта в ЕС тоже, видимо, пока не реализуемы).

Это ускорит исчезновение в стране финансовых институтов с местным капиталом. Их клиентская база быстро сократится, сбережения среднего класса окажутся в скандинавских банках. Последние и будут кредитовать местный бизнес. Международные операции, уже сократившиеся из-за санкций, отказа иностранного бизнеса от латвийских логистических объектов (в том числе в пользу Литвы), будут уходить также в крупные банки стран ЕС, а необходимость в собственной банковской системе страны отпадет, что нормально для экономики такого размера.

Россия. Латвия > Финансы, банки > forbes.ru, 27 февраля 2018 > № 2514610 Алексей Голубович


Россия > СМИ, ИТ. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 7 ноября 2017 > № 2378687 Алексей Голубович

Великолепная пятерка. Чем всплеск интереса инвесторов к интернет-гигантам отличается от бума доткомов

Алексей Голубович

Forbes Contributor, управляющий директор Arbat Capital

Каковы перспективы нынешних лидеров? Например, будущее компании Apple зависит от поддержания популярности моделей iPhone, но им уже дышат в спину азиатские конкуренты

Несмотря на то что американский рынок акций неуклонно растет с 2009 года, многие инвесторы полагают, что пришло время перекладывать средства из уже недешевых компаний «традиционных» отраслей в крупные интернет-бизнесы. В первую очередь в растущие быстрее рынка компании Facebook, Amazon, Apple, Netflix и Google (так называемые FAANG). За время президентства Дональда Трампа совокупная капитализация FAANG выросла на 31% (с $1,9 трлн до $2,5 трлн) — против 19% у индекса S&P500. В надежде на продолжение роста инвесторы продолжают покупать их акции, считая, что монопольное положение на рынке спасет их от возможной рыночной коррекции. Многие уже почти приняли за аксиому, что в мире будет одна социальная сеть (Facebook), один поисковик (Google), один интернет-магазин (Amazon), один онлайн-кинотеатр (Netflix) и, возможно, не один, но тем не менее главный законодатель мод на рынке смартфонов — Apple.

В чем главные отличия сегодняшнего рынка, на котором FAANG и другие интернет-компании оценены «высоко» (чтобы не употреблять слово «переоценены»), от уже подзабытого пузыря доткомов 2000 года?

Во-первых, куда более широкое распространение интернета дало интернет-гигантам огромную аудиторию (например, у Facebook 2 млрд подписчиков) для монетизации, чего не было в 2000 году. Во-вторых, если во время бума доткомов инвесторы делали ставку в основном на железо (Intel, Cisco, Dell) и программное обеспечение (Microsoft), то сейчас в большей степени востребованы медийные бизнесы, к которым можно отнести даже производителя железа Apple и ретейлера Amazon с их системами iTunes и Amazon Prime, в которых конкуренция идет за время пользователей.

Раньше компании быстро исчерпывали частные инвестиции и пытались как можно быстрее провести IPO. Сейчас огромный объем частых инвестиций в сектор привел к тому, что компании не спешат на биржу. Только непубличных технологических компаний, стоящих более $1 млрд, в США сегодня более 150, их совокупная оценка превышает $600 млрд. Таким образом, если во время обвала доткомов деньги теряли владельцы торгуемых на бирже акций, то сегодня этому риску в неменьшей степени подвержены частные инвестфонды.

Когда надувался пузырь доткомов, лидерами по объемам бизнеса и капитализации были производители программного обеспечения (Microsoft), телекоммуникационного оборудования (Cisco), компьютеров (Dell, IBM), микрочипов (Intel) и интернет-провайдеры (Yahoo и American Online). Многие существуют до сих пор, но лидерами в своих секторах и гигантами IT-бизнеса остались только Microsoft и Intel (IBM сильно диверсифицировалась). Торговые и телекоммуникационные компании, стоившие по нескольку миллиардов долларов, разорились (Worldcom) или практически разорились, как, например, Lucent, чья рыночная капитализация перед слиянием с Alcatel упала с $258 млрд до $15 млрд.

Выжили ключевые инфраструктурные бизнесы, а исчезли те, кто слишком рано начал продвигать интернет-торговлю, прообразы социальных медиа и другие услуги, для которых еще не существовало массового рынка. Сегодня последние берут реванш, поскольку инфраструктура уже построена и стабильно работает. Дорожают социальные сети, гиганты американской и китайской онлайн-торговли, растущие за счет «отъема» рынка у традиционных магазинов. Остальные, менее значительные сектора — Network Security, Storage (облачные технологии), Consumer Devices (интегрируемые в сеть видеокамеры, часы и др.) — растут медленнее и их капитализации иногда далеки от показателей FAANG.

Интересно сравнивать интернет-компании с эмитентами, входящими в индекс S&P500, по доходности. Оказывается, по показателю Р/Е сегодня IT-компании в среднем не намного дороже, чем прочие 500 публичных компаний США, притом что в 1999–2001 годах разница в Р/Е между IT-секторами и S&P500 была многократной. В то же время «нормальные» значения Р/Е в 2017 году возможны в основном благодаря двум участникам FAANG — Apple (главный генератор прибыли в технологическом секторе США и самая прибыльная среди крупных компаний мира с Р/Е около 17 при капитализации почти $800 млрд) и Google (P/E около 34). У остальных участников FAANG этот показатель вполне на уровне 1999–2001 годов, а у огромного числа менее крупных интернет-бизнесов в США он отрицательный или исчисляется в сотнях. Сопоставимые китайские компании, торгуемые в том числе на NASDAQ, часто имеют более низкий Р/Е, чем американские, — остается, правда, вопрос о стандартах их отчетности.

Каковы перспективы нынешних лидеров? Будущее компании Apple зависит от поддержания популярности моделей iPhone, но им уже дышат в спину азиатские конкуренты. Большой вопрос, сможет ли уникальность экосистемы Apple удержать пользователей? Google и Facebook уже захватили практически весь рынок интернет-рекламы в США. Однако экспансия на другие рынки, кроме Европейского союза, пока не дает прибыли. С трудностями выхода на мировые рынки столкнулся и Netflix, который практически всю прибыль получает в США. Те же проблемы и у Amazon, который все время расширяется, не принося прибыли, за счет жесткой конкуренции с традиционным ретейлом.

Еще один повод для опасений связан с тем, что быстрый рост и международная экспансия американских интернет-гигантов встречают сопротивление правительств почти всех крупных стран, желающих ограничить их влияние и обложить налогами. В Китае запрещены Facebook и Google, библиотека фильмов iTunes. В Европе в прошлом году оштрафовали Apple на €13 млрд за уход от налогов, а этим летом выставили счет Google на €2,4 млрд за монополизацию. Крупные штрафы получили также Facebook (на $110 млн) и Amazon (на $300 млн). Скорее всего, это только начало борьбы Евросоюза против монополий Соединенных Штатов на своем рынке.

Пока все эти трудности не ведут к прекращению роста акций интернет-компаний, так как главной причиной сохранения высоких капитализаций остается избыточная ликвидность американского фондового рынка. Очевидно, что брокеры будут рекомендовать покупать акции лидеров интернет-бизнеса даже в случае коррекции. Возможно, что в 2017–2018 годах прежние максимумы капитализации FAANG будут превышены. Но следует помнить о том, что отрыв фондового рынка от реальных прибылей заставит инвесторов вспомнить 2000 год.

— При участии управляющего директора Arbat Capital Дениса Чигирева

Россия > СМИ, ИТ. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 7 ноября 2017 > № 2378687 Алексей Голубович


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 9 июня 2017 > № 2204243 Алексей Голубович

Обречены на рецессию: почему программа Алексея Кудрина малоприменима

Алексей Голубович

Forbes Contributor, управляющий директор Arbat Capital

В отсутствии потребительского или инвестиционного спроса на сбережения граждан страна обречена на рецессию и это ясно любому макроэкономисту

Ведущие деловые СМИ уже много внимания уделили двум «конкурирующим программам реформ», создававшимся в течение уже нескольких лет и представленных наконец верховной власти в виде более, чем 30-страничных презентаций с множеством диаграмм и слоганов. Программа Центра cтратегических разработок (ЦСР) Алексея Кудрина уже получила широкую поддержку со стороны представителей основных экономических ведомств и госбанков, прямо поддерживающих ее основные макроэкономические положения — низкий целевой уровень инфляции и стабильный курс рубля. Именно это, по мнению главных официальных экономистов и финансистов страны, может обеспечить экономический рост.

Например из недавних интервью Эльвиры Набиулиной, Алексея Кудрина, Максима Орешкина, Беллы Златкис для Forbes (ставшего фактически основной «площадкой» для обсуждения экономической стратегии России) следует, что рост будет возможен только при сохранении существующей денежно-кредитной политики (ДКП) в сочетании с административными реформами, направленными на поддержку частного сектора.

В качестве альтернативы программе ЦСР силами отдельных бизнес-ассоциаций пропагандируется «Стратегия Роста», подготовленная группой экономистов и предпринимателями из «Столыпинского клуба», предлагающая более широкий и конкретный перечень административных мер по поддержке бизнеса и другой подход к ДКП, из которого оппоненты берут лишь тезис про необходимость увеличения объемов кредитования «реального сектора» и, не вдаваясь в детали, объявляют всю программу безграмотной и опасной. Якобы, любое изменение ДКП — путь к гиперинфляции и падению уровня жизни (да еще — перед выборами).

Оставляя это на совести оппонентов, заметим, что «Столыпинский клуб» не обвиняет «государственных экономистов» ни в чем, кроме неспособности обеспечить экономический рост за все послекризисные годы и нежелания поддержать кредитами импортозамещение, шанс которому дали западные санкции. Проблема дискуссии между сторонниками программ — в другом. Никто даже не пытается обосновать предлагаемые в программах реформы госрегулирования экономики теоретической базой. Возможно — потому, что они считают, что это даст оппонентам дополнительные поводы для критики. Ведь в России нет своей макроэкономической теории и придется ссылаться на опыт применения американских теорий в сравнимых странах, то есть — «подставляться» под соответствующие обвинения (все помнят, в чём обвиняли правительство Гайдара с его западными консультантами).

А возможно также и потому, что макроэкономическую базу реформ будет трудно объяснить политикам, т.к. даже самые образованные и прогрессивные из них, читавшие кейнсианцев, монетаристов и др., готовы использовать все теории кусочками — в той части, где это выгодно. То есть, те, кто хочет реформ ради роста, будут, в зависимости от своих групповых интересов, выступать за сильный или за слабый рубль, за рост или снижение денежной массы и бюджетных расходов, за стимулирование потребления или — за повышение налогов с граждан, за повышение занятости или за ставку на высокопроизводительное оборудование (эту занятость снижающее).

Всеми игнорируется несовместимость различных подходов к стимулированию экономического роста. И такая «мелочь», как отсутствие теоретической базы, не позволяет ни одной группе создать практически применимой программы. Не останавливаясь подробно на очевидных вещах, отметим, что в основе качественной программы должны лежать не противоречащие друг другу положения по вопросам:

- сбалансированности импорта и экспорта (с учетом международного разделения труда),

- потребности в инвестициях и доступа к рынкам капитала,

- конкуренции, как главного средства повышения эффективности (и отсюда уже — приватизации, допуска иностранцев на внутренний рынок товаров и инвестиций),

- стимулирования потребления и сбережений населения,

- сбалансированности государственных расходов, налогообложения частного бизнеса и граждан, а также способов распределения бюджетов всех уровней.

Ничего этого в программах нет или почти нет, а уж тем более — никто, видимо, не пытался сделать разделы программ взаимно непротиворечивыми. В частности, программа ЦСР выглядит, как сочетание общих оценок причин отсутствия роста ВВП и не очень конкретных идей разнообразных институциональных преобразований по повышению качества жизни, развитию современных технологий, приватизации и снижению административной нагрузки на бизнес. Но для профессиональной программы реформ в программе ЦСР нет обоснованных (т.е. — реализуемых) предложений, которые должны присутствовать в документах такого уровня.

Безусловно, хорошо, что ЦСР предлагает атаку по широкому фронту «структурных реформ», выделяя такие основные направления, как реформа госуправления, судебная реформа, социальные реформы (не ясно только — за счет каких средств). В Программе и выступлениях авторов также внимание уделяется материальной базе (в перспективе — не государственной, т.к. речь идёт о «малом и среднем бизнесе») роста несырьевого экспорта.

Основа платформы ЦСР («Проблемы — решения») — устранение технологическое отставание (при санкциях — не ясно как), улучшение демографии (весьма общие рекомендации, хотя очевидно, что без «раздачи денег» вообще ничего тут не изменить) и, традиционно — улучшить госуправление путем снижения количества проверок и т.д..

Из того, что имеет отношение к экономическим реформам ЦСР много говорит про задачу повысить производительность труда. Однако поскольку производительность труда в любой модели — это «остаточный фактор» (т.е. он, как правило вычисляется последним, зная рост ВВП и два других фактора — труд и капитал, — пост фактум вычисляется производительность), то просто желать повышения производительности в отрыве от стимулов роста, от доступа к капиталу — это не решение. Более того — ставить задачу роста производительности крайне сложно (почти бессмысленно, если не идёт речь об индустриализациях XIX-XX-го веков), т.к. во всем мире известно, что производительность труда (точнее total factor productivity) — самое сложное из всего, на что может повлиять государство. Только конкуренция в частном секторе и стоимость рабочей силы могут обеспечить условия для роста производительности.

Кроме того, измерение производительности труда в российских условиях сильно зависит от курса рубля. И в программе ЦСР показано, что в отсутствии девальвации — продуктивность более менее стабильно растет и в случае успешного продолжения усилий ЦБ сохранять стабильный курс рубля, проекция текущих трендов не так печальна. Можно было бы поставить задачу сохранить положительную динамику при росте инвестиций (а значит — зарплат, денежной массы). Но производительность позиционируется, как цель.

При этом игнорируется взаимосвязь производительности и инвестиций на те самые высокопроизводительные рабочие места. Ведь с увеличением стоимости рабочих мест снижается занятость (а скрытая безработица уже велика) и «плывут» все социальные аспекты реформ. Несомненно, что в ЦСР это всем известно, но из Программы следует обратное — как будто специально политическим властям и общественности презентуются в качестве главных целей вторичные задачи, не реализуемые отдельно от макроэкономики.

Еще один пример раздела Программы, состоящего из пока не обоснованных и не увязанных с другими разделами — инвестиции. Роль рынков капитала в России снижается из-за санкций и сворачивания фондового рынка. А в Программе ЦСР почти весь рост инвестиций приходится на загадочные «прочие источники».

Аналогично, предлагается создать «10-20 международных консорциумов» с поддержкой инвестиционными контрактами и субсидиями. Правда, совсем не очень понятно какие продукты и на какие рынки будут продавать эти «льготники» и за счет чего удвоится экспорт. А ведь если субсидии и льготы дадут одним (очевидно — государственным и дружественным им иностранным корпорациям), то прочему частному бизнесу достанется лишь дополнительная нагрузка и искусственное ограничение конкуренции. Интересно, что это предложено не «государственниками», а либеральными экономистами.

Пример такого «консорциума» — высокоскоростная железная дорога Екатеринбург-Челябинск. Кто ее загрузит не ясно, а кто построит — можно легко догадаться. Конечно, почти от любого инфраструктурного проекта бывает положительный побочный эффект (или externalities), но при таком подходе он тоже будет скорее минимальный. Кроме того, такие инвестидеи никак не сочетаются со стабильным рублем, поддержание курса рубля явно не декларируется в самой Программе ЦСР, но везде высказывается сторонниками ЦСР.

Наконец, целенаправленные инвестиции в экспортные проекты, особенно — в несырьевом секторе не сочетается с сохраняющимися санкциями – США и ЕС не дадут России возможности ни импортировать, не экспортировать «передовые технологии» (все знают, какой опыт накопили западные страны в выдавливании со всех рынков отечественных самолётов, энергетического оборудования...).

Налоговое стимулирование инвестиций могло бы стать «козырем» Программы. Но налоги ЦСР предлагает не повышать, а о привлечении капитала в промышленность не пишет.

Другие наиболее важные идеи Программы ЦСР связаны с приватизацией и с использованием накоплений населения. К сожалению, ничего конкретного не предложено. Продать госсобственность в сегодняшних условиях за хорошую цену нельзя (рынок, санкции, низкий уровень защищенности собственности). А для поддержания уровня в 0,5% от ВВП за счет выручки от приватизации на каждые из следующих семи лет придется продавать «Газпром», «Роснефть», «Транснефть» и Сбербанк по низким ценам, из-за санкций и ухода с российского рынка большей части институциональных инвесторов.

Конечно, если благодаря прямым инвестициям удвоится несырьевой экспорт и производительность труда вырастет на десятки процентов, то Россия имеет шанс ускорить рост ВВП. Но кто это профинансирует с российской стороны, учетом позиции ЦБ не допустить роста кредитования бизнеса?

Более вероятно, что в случае успеха предложенных ЦСР административных преобразований, но без стимулирующей ДКП и бюджетной политики роста заимствований, экономика России получит еще несколько лет роста около нуля, но не успеет так «ускориться», чтобы за семь лет Программы прийти к ее главным целям. ЦСР недооценивает фактор инерции не только экономики, но и человеческой психологии — чем дольше трудоспособные граждане будут жить в ощущении застоя, тем больше времени им понадобится для принятия решения создать свой бизнес, инвестировать в развитие и/или приобщиться к техническому прогрессу.

Наконец, важный аспект любой программы реформ — «деньги граждан». Потребительский спрос, сбережения и кредиты населению становятся всё более важным элементом любой экономической стратегии — «сбербанковской», бюджетной, крупного бизнеса. Если даже взять правительственный «Бюллетень о тенденциях в Российской экономике», то мы видим, что сбережения растут, а кредиты населению — почти нет. Кредиты не берут, имея на 24 трлн рублей сбережений. Выданные кредиты населению — всего 11 трлн рублей, т.е. — самый большой разрыв со сбережениями за все время. Если эти средства не вовлекаются в рынок капитала (а политика ЦБ этому не очень способствует, хотя рубли и «стабилен»), то можно упустить важнейший ресурс для роста ВВП.

Результаты этого заметны: падают темпы ввода жилья на 10% год к году, розница также не растет. В отсутствии потребительского или инвестиционного спроса на сбережения граждан страна обречена на рецессию и это ясно любому макроэкономисту. Поэтому, программа реформ должна предлагать, как стимулировать спрос и инвестиции (а не только забрать ликвидность у банков, с чем ЦБ и госбанки сегодня справляются). Быстрый способ добиться начала роста строительства — стимулировать ипотечный бум (так делалось во многих странах и, даже завершаясь падениями рынков, но оставляло людей с жильем). Это не самый качественный рост, но он позволит запустить механизм спроса.

Более сложный и более качественный рост достигается стимулированием инвестиционного спроса корпораций, что давно делается в Китае. И именно там можно применить госрегулирование, как с активным участием в распределении кредитов «своим» (российская модель), так и с рыночным стимулированием кредитов определенным отраслям (китайская модель). Государству можно, для начала, снизить ставку для заемщиков на приоритетных направлениях и поставить под контроль список из 100-200 крупнейших инвестпроектов — и госкомпаний, и частных. Но сейчас даже это отдельно не исследуется.

Нельзя не отметить, что в «конкурирующих» программах ЦСР и «Стратегии Роста» много сказано о стимулировании инвестиций и спроса. И при этом ЦСР выглядит, как «жесткая« программа, предполагающая, что лучше — сберегать, чем вкладывать в реальный сектор — лишь бы снизить инфляцию (отсюда и поощрение carry trade для оффшорных инвесторов). А оппоненты надеются удержать инфляцию под контролем, запустив «мягкую» денежно-кредитную политику, благодаря стимулированию конкуренции и притоку инвестиций за счёт снижения курса национальной валюты. Кто прав, выяснить не просто, т.к. в России не было прецедентов реализации соответствующей модели (кроме 2008-2010 гг., когда А.Кудрин пошел на это из-за глобального кризиса, но тогда средние цены на нефть были выше и бюджету было легче, чем сегодня). А сегодня, при отсутствии теоретически обоснованных реформаторских программ, никто не рискнёт предсказать результат, особенно — в ЦСР.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 9 июня 2017 > № 2204243 Алексей Голубович


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 24 апреля 2017 > № 2152020 Алексей Голубович

По следам миллиардеров. Какие акции покупать после публикации списка Forbes

Алексей Голубович

Forbes Contributor, управляющий директор Arbat Capital

Стоит ли инвестировать в компании, управляемые лидерами рейтинга? На какие характеристики компаний и их владельцев ориентироваться, выбирая активы для инвестиций?

Рейтинги самых богатых людей страны и мира доставляют все больше неудобств их участникам. Крупные собственники вызывают неприязнь и в сильно полевевших развитых странах, и в бедных развивающихся. У политиков и налоговиков рейтинги вызывают желание заставить рекордсменов делиться, повысить им налоги и даже отобрать бизнес. Часто рейтинги политизируют, упуская из виду анализ причин роста или снижения состояний. Ведь капитал инвестора может расти на созданном Центробанком пузыре или на сырьевом буме, на освоении бюджетных расходов или на спекулятивном carry trade (разнице ставок между странами).

В 2016 году экономика большинства стран росла медленно, но низкие ставки способствовали росту фондовых рынков. Процентная и дивидендная доходность инвестиций была невысокой. Рост вложений самых консервативных инвесторов был близок к нулю. Фактически не осталось стран, где выросли цены на недвижимость и арендные доходы. Ряд отраслей продолжал испытывать спад спроса и прибылей. Поэтому в развитых странах прирост состояний происходил на фондовых рынках, то есть благодаря действиям ФРС США и ЕЦБ.

В каких отраслях рос бизнес в США? Нетрудно заметить, что в абсолютном выражении за год больше обогатились те, кто занимал высшие позиции в рейтингах ранее и имел основные активы в публичных компаниях с растущей капитализацией. Большинство — американцы из IТ-индустрии и интернет-бизнеса, в их числе Билл Гейтс (рост акций Microsoft в 2016 году — 12%), Джефф Безос (Amazon — 11%), Марк Цукерберг (Facebook — 10%). Даже при незначительном росте акций компаний с капитализацией в сотни миллиардов их основные акционеры получили рост состояний в миллиардах. Среди таких — Ларри Эллисон (рост Oracle — 5%), Ларри Пейдж и Сергей Брин (Google — 2%). Вне США в этом же сегменте больше всего выросли состояния у тех, кто удачно скопировал американскую модель, как, например, Джек Ма (рост Alibaba составил 8%). Второй номер в списке Forbes Уоррен Баффет — единственный, кто существенно увеличил состояние за счет профессионального управления диверсифицированным портфелем (рост на 23% за год).

Намного меньше в США заработали инвесторы в фармацевтику и биотех (падение капитализации компаний этих секторов в среднем — 4% и 22% соответственно), здравоохранение (минус 4,7%). Пострадали миллиардеры из сектора розничной торговли (минус 2,7%). У последних рабочие места, доходы и капитализацию отнимает Amazon. Не заработали на капитализации крупные инвесторы в секторе недвижимости, так как рост цен на жилую недвижимость в США прекратился, а коммерческая уже снижается. Интересно также, что металлургическая и горнодобывающая промышленность (особенно железная руда, медь, уголь), пережившие в конце 2015 — начале 2016 года глубокое падение прибылей, во II полугодии 2016 года увеличили капитализации в два раза и более. Но в абсолютных величинах это не сильно отразилось на участниках-американцах, а стоимость большинства компаний в этих отраслях остается ниже, чем до кризиса 2008–2009 годов. Энергетические компании США выросли в 2016 году более чем на 23%. Но ситуация остается непростой как в сланцевом секторе (долги, высокая стоимость добычи), так и среди крупных ВИНК, где растут капиталовложения при невысоких ценах энергоносителей.

В России прирост капитала участников рейтингов имеет традиционно иную, чем в США и большинстве стран, отраслевую структуру. Нефть — источник богатства не только государства, но и ряда граждан. Акции «Лукойла» выросли на 70%, а «Роснефть» удвоилась. «Сургутнефтегаз» по обыкновенным акциям в нуле, а по привилегированным даже подешевел. Наиболее ощутимо выросли акции компаний в металлургии: у «Северстали» Алексея Мордашова F 2 — на 82% , у «Евраза» — на 203%, у НЛМК Владимира Лисина F 3 — на 119% и на 33% — у «Норильского никеля» Владимира Потанина F 8. При этом сам российский фондовый рынок вырос в долларовом выражении на 52%. Хороший рост показал Сбербанк, который почти удвоился, а банк Олега Тинькова F 79 почти утроился. Но этим все достижения в банковской капитализации и ограничиваются, особенно если судить по количеству закрытых и разорившихся банков. В сфере телекоммуникаций и интернета, где преобладают компании с частными контролирующими акционерами, рост показал только «Яндекс» F 120 (на 90%). «Мегафон» F 7, Mail.Ru F 179, а также «Вымпелком» — в конце списка по росту капитализации. Примерно такая же картина в розничной торговле — капитализация «Магнита» F 3 за год не увеличилась.

Смотреть рейтинг 200 богатейших бизнесменов России — 2017

Стоит ли инвестировать в компании, управляемые рекордсменами? Конечно, нет явной взаимосвязи между ростом богатства одних и падением других в прошлом году и тем, что будет дальше. Но все же стоит избегать бумаг, которые выросли или выжили за счет низких процентных ставок. В первую очередь это телекоммуникационные и сырьевые компании во всех странах мира, китайские девелоперы, лидеры рынка интернет-услуг, не приносящих текущей прибыли. Нужно искать будущие истории роста в производственном секторе, в том числе в США, среди тех, у кого наилучшие шансы роста прибыли в случае успеха налоговой реформы Дональда Трампа. И там, где существует ориентация на внутренний рынок США, возможно, это средний бизнес. Глобальному американскому бизнесу не так важен внутренний рынок США, как рост за границей, где налоги ниже, а продажи при слабом долларе лучше. Ряд крупных технологических компаний США, например Apple, боится реформ Трампа из-за перераспределения налоговой нагрузки не в их пользу. Они считают, что протекционизм, выгодный для многих американских компаний, ударит по тем, кто имеет максимальные доли на европейских и азиатских рынках. Google, Facebook вряд ли первыми подешевеют, в их пользу — долгосрочные тренды, низкий долг, перспектива роста дивидендов или buyback на репатриации прибылей. Но те, кто много производит и закупает в Азии, потеряют.

Финансовый сектор США будет дорожать на росте ставок ФРС, но если случится рецессия, то крупные банки снова накроет волна роста доли плохих активов. А в других странах — от еврозоны до России — эта проблема уже дает о себе знать. Рост благосостояния будет заметен в частном бизнесе, который постарается активно выходить на биржу в этом году (как это сделал недавно Snapchat и пытается сделать Uber). Поэтому число миллиардеров увеличится. Но с ними точно не надо идти вместе и долго — лучше продавать эти акции после IPO. В России в этом смысле посоветовать нечего. Разместить новые акции могут успеть только отдельные госкорпорации. Поэтому если инвестировать в российские акции вместе с лидерами рейтинга, то стоит ориентироваться на тех, кто лучше всех управляет бизнесом, как «Новатэк», или недооценен по временным неэкономическим причинам, как «Норильский никель».

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 24 апреля 2017 > № 2152020 Алексей Голубович


Израиль. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 9 марта 2017 > № 2100809 Алексей Голубович

К визиту Нетаньяху: что Россия может получить от экономики Израиля

Алексей Голубович

Forbes Contributor, управляющий директор Arbat Capital

В Россию с рабочим визитом прилетел премьер-министр Израиля. Безопасность — главный, но не единственный пункт повестки. Каковы перспективы экономического взаимодействия, учитывая, что Израиль отказался поддержать санкции?

Торговля между Россией и Израилем с начала века довольно стабильно росла до 2015 года, когда падение цен на нефть привело к сокращению экспорта из РФ (в стоимостном выражении углеводороды составляют до половины нашего экспорта в Израиль), а девальвация рубля вызвала резкий спад в российском импорте. Объем взаимной торговли упал почти на треть и пока не восстановился. При этом общее сальдо торговли много лет остается положительными в пользу России, даже с учетом объема импорта услуг в РФ из Израиля (в основном — инжиниринговых), который составлял в предыдущие 5 лет от $750 млн до $1,2 млрд в год.

Что более всего связывает экономики двух стран? Россия – не только крупнейший поставщик нефти в Израиль, но и один из основных экспортеров неограненных драгоценных камней. На минеральные ресурсы приходится более 90% экспорта, зерновые – 5%. В этом Россия не очень отличается от других стран, поставляющих в Израиль углеводороды и другое сырье (Казахстан, Азербайджан).

Товарный импорт РФ из Израиля на треть состоит из продовольствия (цитрусовые, томаты и др.), около 10% – фармпрепараты, остальное – электронное и электротехническое оборудование. С 2009 года РФ импортировала из Израиля дронов военного назначения почти на миллиард долларов. Для сравнения: США импортируют из Израиля в 10 раз больше, чем мы, в основном – лекарства, бриллианты, оборудование, детали для самолетов, но главное – технологии.

Туризм, как растущая отрасль израильской экономики (до 3,25 млн туристов в 2016 году, в том числе 17% – из РФ), в российско-израильском бизнесе имеет большой потенциал развития. Это связано не только с поездками, обусловленными родственными связями и традиционным туризмом из России в Иерусалим и на Мертвое море. Туристы из РФ занимают второе место после американцев по числу приезжающих в Израиль. Но и на турпотоке сказался экономический спад в России – в 2015 году число наших туристов было почти на 25% меньше, чем в 2014 году, а восстановление потока происходит в основном благодаря резкому спаду турпотока из РФ в другие страны. Но основной потенциал развития бизнеса зависит не только от платежеспособности россиян, но и от создания условий для отдыха на море в соответствующий сезон, а также расширения спектра услуг. Нужны современные отели, больше удобных авиарейсов и снижение цен на билеты.

Для восстановления торговли до «докризисных» объемов нужны не только «хорошие» (для производителя) цены на нефть и рост потребления импортного продовольствия в России. Нужно стимулировать изменения и в структуре торговли и в сотрудничестве в инвестиционной сфере. Это значит, что необходимы новые стимулы и мотивации. Давно обсуждавшаяся «зона свободной торговли» между РФ и Израилем могла бы стать реальностью уже в 2017 году, если российское правительство поймет, что это не «потеря» на таможенных сборах, а лучший путь к импорту в нашу страну самых современных технологий в огромное число отраслей – от пищевой до биотехнологической и микроэлектронной. Нужны также конкретные шаги по укреплению доверия израильских инвесторов к российской правовой системе, изменения в регулировании отдельных отраслей. Для этого могут понадобиться государственные целевые программы, например для развития авиастроения, микроэлектроники, фарминдустрии, современных агротехнологий. Но в ряде случаев достаточно просто «дать людям возможность работать». Например, для повышения уровня российской медицины нужно предоставить юридические права и налоговые стимулы израильским врачам создавать у нас клиники и приглашать специалистов. Это позволит создать в России бизнес с многомиллиардным оборотом без государственных инвестиций (тем более что и сегодня сотни миллионов долларов россияне тратят на «медицинский туризм» в другие страны, но не все могут выехать лечиться за рубеж).

Вряд ли кто-то возразит, что главный потенциал для роста совместного бизнеса — в людях. Хотя данные по миграции из России в Израиль сильно расходятся в разных источниках, очевидно, что по числу русскоязычных граждан Израиль сравним только с США и Германией. Согласно Росстату, «совокупный отток» граждан из России в Израиль за 25 лет после распада СССР составил примерно 250 000 человек, а по израильским источникам (Israel CBS), число граждан, переехавших из стран бывшего СССР в Израиль за тот же период оценивается примерно в 1 млн, из них на долю РФ придется половина. С учетом примерно 165 000 человек, переехавших из СССР в Израиль до облегчения миграции Горбачевым (то есть в 1970-1988 годах), число русскоязычных граждан Израиля составляет сегодня до полутора миллиона и это число растет за счет тех, кто получает второе гражданство. Это один из главных факторов, способствующих развитию экономических отношений, особенно в высокотехнологичных отраслях. Тем более что к этому, видимо, стремится и Израиль, делая ставку на развитие творческого и предпринимательского потенциала исследователей и инженеров.

На фоне сокращения в 2015-2016 годах товарного экспорта оборудования, приборов, вооружений, Израиль наращивает экспорт технологий и привлечение капитала в наукоемкие производства. Не зря применительно к стране возникло определение «Start-Up Nation». По объему привлекаемых из-за границы венчурных инвестиций Израиль уступает только США. Концентрация стартапов и новых технологических компаний на душу населения в стране самая высокая в мире.

Сегодня в израильские технологические компании приходят деньги в первую очередь из США, растет доля некоторых стран ЕС, даже КНР. В первую очередь в такие отрасли, как IТ, телекоммуникационные технологии, биотехнологии, медицина, новые материалы. Инвесторы из России – это и «Роснано», РВК, и частные компании. В Израиле уже инвестируют такие фонды, как AltaIR Capital, Flint Capital, Titanium Investments (эта тройка — лидеры по активности на рынке), Waarde Capital, i2bf Venture Capital, Maxfield Capital, TMT Investments, LETA Capital и др. Самый крупный фонд с российским капиталом – возглавляемый одним наиболее известных в РФ венчурных предпринимателей Игорем Рябеньким – AltaIR Capital.

Millhouse сделал в Израиле целый ряд инвестиций, а том числе в компанию StoreDot, которая разрабатывает новое поколение батарей для сотовых телефонов. Группа также инвестировала в местные высокотехнологичные стартапы: Via (разработчик транспортного приложения для смартфонов), iAngels (краудфандинговая платформа для частных инвесторов) и AcousticEye (разработчик устройств для акустической неразрушающей диагностики труб).

Из крупнейших российских компаний можно упомянуть «Яндекс», открывший исследовательский центр на базе израильского стартапа KitLocate, а также Mail.Ru Group.

В этом направлении, видимо должен развиваться бизнес между Россией и Израилем. Но особенно важно создать условия для его ускоренного роста сейчас, пока искусственные ограничения и барьеры в торговле с другими странами, потребности в импортозамещении, недостаток иностранных инвестиций в РФ и нехватка квалифицированных специалистов во многих областях производства и управления в нашей стране создали уникальные возможности для израильских компаний на российском рынке.

Израиль. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 9 марта 2017 > № 2100809 Алексей Голубович


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 4 октября 2016 > № 1919064 Алексей Голубович

Кризисные копи. Растут ли брилланты в цене?

Алексей Голубович

управляющий директор Arbat Capital

В период потрясений на финансовых рынках повышается интерес к бриллиантам. Какие камни стоит рассматривать как способ сохранения капитала

Бриллианты — не лучший инвестиционный инструмент, но хороший способ сохранения капитала. Камни интересны, когда инвесторы уходят от рисков. Они медленно растут в цене, их продажа связана с большими потерями на комиссиях, но именно их проще всего сохранить, спрятать, вывезти из страны. Но могут ли быть привлекательны эти активы после того, как банки начали вводить отрицательные и нулевые ставки по депозитам и облигациям?

Бессмысленно рассматривать в качестве инвестиций бриллианты и изделия из ювелирного магазина (они становятся на 20–25% дешевле сразу после покупки). Обычно для вложений применяют наиболее стандартные бриллианты — формы round, лучшие по качеству D, IF. Как они чувствовали себя в последние 10 лет? Доходность инвестиций в качественные мелкие круглые бриллианты самого популярного размера (около 0,5 карата), используемые в массовом производстве ювелирных украшений (вроде свадебных колец, продаваемых в США сотнями тысяч в год), не изменилась за 10 лет, а с учетом инфляции вообще отрицательная.

Чуть лучше ситуация с бриллиантами в один карат — они подорожали за 10 лет на 20% (и стоят вдвое больше за единицу веса). Причина в том, что ни ювелирные компании, ни инвесторы не создают запасов этих камней, поэтому они обладают важным фактором инвестиционной привлекательности — невозобновляемостью. Крупные бриллианты (более 3 карат) накапливаются у конечных потребителей и инвесторов, иногда возвращаются в оборот. Их производство крайне ограничено из-за того, что они редко встречаются при добыче. Поэтому камни размером в 5 карат не только заняли лидирующие позиции (см. график) по росту цен за 10 лет после золота, но и избежали резких провалов цен, характерных для золота и акций. Золото выросло в цене более чем на 130% с 2006 по 2012 год, став главным инструментом ухода от риска. В период низких ставок с 2013 по 2015 год цена золота снизилась почти на 40% на фоне роста рисковых активов: индекс Dow Jones вырос на 30%, NASDAQ — на 50%.

Почему камни в 3 карата отстали от 5-каратных и мелких бриллиантов? Общество во всем мире сильно расслаивается по доходам — все больше денег у все меньшей доли населения. Денежная масса «утилизируется» в том числе и через накопление золота и бриллиантов.

Этот процесс заметнее на примере цен на крупные и уникальные (цветные) камни. В 2000-м цена сделок за один карат качества D, IF составляла от $30 000 (камни 5 карат) и до $48 000 (15 карат). Уже в 2008 году, перед началом кризиса финансовых рынков, цены сделок с бриллиантами в 5 карат доходили до $100 000 за карат, а для камней в 10–15 карат — до $140 000–160 000. Пик сделок и цен наступил через шесть-девять месяцев после начала кризиса. Потом цены на крупные камни непрерывно снижались, хотя и оставались выше, чем перед кризисом и пиком финансового пузыря: снизились до $125 000 для камней в 10 карат и до $150 000 — для 15 карат. В то же время оценить ситуацию на рынке бриллиантов непросто, указанные цены индикативны и отражают «среднюю цену всех известных сделок» (цены крупных камней часто не озвучиваются). При высоком спросе оптовые цены резко подскакивают, при слабом — скидки могут достигать 20-25%.

Что будет с ценами дальше? Период в отрасли непростой: импорт бриллиантов в США снизился более чем на 10% в 2015 году и, скорее всего, снизится в 2016-м. Экспорт из Индии и Бельгии (где развита индустрия огранки) упал на 10-12% в 2016 году и продолжает сокращаться. Спрос на камни низкий, цены близки к пятилетним минимумам. Исключение — редкие цветные бриллианты, их цены измеряются миллионами долларов за карат.

Вполне возможно, что при серьезных потрясениях на финансовых рынках произойдет скачок цен на крупные стандартные камни, как в 2008 году. Цены крупных бриллиантов не только устойчивы при кризисе, но и могут достигать пика при панике из-за ненадежности банков, конфискационных планов правительств, угрозы резких изменений в политике и революций. Политические потрясения оказывают влияние на рынок: люди начинают продавать собственность и вывозить имущество в виде бриллиантов. Рост цен подстегивают проблемы банков еврозоны — инвесторы могут переводить часть активов в камни на фоне падения ставок. Спрос на камни могут увеличить турецкий фактор, вероятное ужесточение валютного контроля в России, новые санкции против российской элиты. А уж в случае любых потрясений в Китае и бегства оттуда капитала скачок спроса на крупные бриллианты неизбежен.

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 4 октября 2016 > № 1919064 Алексей Голубович


Россия > Образование, наука > forbes.ru, 30 ноября 2015 > № 1567491 Алексей Голубович

Венчурный капитал в России: (не)доступность и (не)востребованность

Алексей Голубович, управляющий директор Arbat Capital

Российские венчурные компании почти перестали привлекать деньги — они не могут убедить инвесторов в перспективах возврата

Рынок венчурного капитала в развитых странах сегодня определяется двумя трендами: сверхнизкая доходность денег, стимулирующая интерес инвесторов к новым технологиям, и приток иностранных фондов в США, как в последний стабильный пока инвестиционный рынок. Приблизительно у 1300 американских венчурных фондов под управлением находится $200 млрд (что, правда, на треть меньше, чем до кризиса 2008 года). Рынок США за год привлек венчурные инвестиции в такие направления как программное обеспечение (ПО), чистая и альтернативная энергетика, индустрия развлечений. При этом новые инвестиции сокращались в сфере IT, биотехнологий, финансов и бизнес-услуг.

Как обстоят дела с венчурными инвестициями в России?

Раньше она, безусловно, зависела от ситуации на Западе, в особенности, от роста оценок, никак не учитывающих реалии нашей экономики. Почти 90% проектов и суммы инвестиций приходились на i-коммерцию, интернет-коммуникации, социальные сети, ПО. Но сегодня российский венчурный капитализм «привязан» к проблемам внутреннего рынка и, возможно, испытывает самый глубокий спад в истории.

Для создания пузыря цен на активы нужно много дешевых денег (как в США и отчасти ЕС — с минимальными ставками и «избыточным кэшем» у инвесторов) и большое число игроков, формирующих спрос на компании в прорывных секторах. На Западе функцию спроса могут исполнять стратегические инвесторы. Так случилось в сфере биотехнологий, когда лидеры фармацевтической индустрии скупали новые разработки по максимальной цене (в том числе и потому, что у них скоро истекает срок патентов на ряд флагманских препаратов).

В России этого больше нет и имевший место в 2012-2013 годах пузырь оценок стартапов и более зрелых стадий проектов сдулся. Количественно оценить рынок не просто, т.к. статистика Russian Venture Capital Association объединяет и венчурный капитал, и фонды прямых инвестиций. Но явно идет сокращение новых вложений — по нашим оценкам, не менее 40% в год.

На российском рынке произошли изменения, которые иначе, как негативными, не назовешь:

1) Отток из России иностранного капитала — в связи с политической ситуацией. Теперь и многие российские игроки предпочитают инвестировать на Западе.

2) Деньги в России стали очень дорогими. Растут доходности облигаций, падает фондовый рынок и цены на недвижимость. В результате почти исчезли финансовые инвесторы, которым могут быть интересны проекты с доходностью в десятки процентов, но неликвидные и с высоким риском.

3) На рынке нет возможностей для выхода, учитывая фактическое закрытие рынка публичных размещений и ограниченное число стратегических покупателей. Иностранцы не спешат покупать IT-компании в России, так как не понятно, что будет с регулированием. Российские инвесторы, если и покупают («Яндекс» за год купил несколько проектов), то, как правило, недорого. Возможно, самым успешным российским венчурным проектом в этом веке стала Avito, контрольный пакет которой купила южно-африканская Naspers за $1,2 млрд. Сделка является очень крупной для российского IT-рынка.

Но не стоит забывать, что для покупателя это, скорее, была консолидация их и так уже большого пакета.

4) Международные санкции негативно сказываются на инвестициях в новые технологии. Деньги, доступные для венчурных предпринимателей, но связанные с ВПК или с «подсанкционными олигархами», могут сослужить очень плохую службу. Финансирование будет получено, но приобрести иностранные технологии или создать СП с зарубежными компаниями не выйдет — даже если формальными источниками капитала будут вполне гражданские госкорпорации и крупнейшие фонды с высокой репутацией.

По всем указанным причинам российские венчурные компании почти перестали привлекать деньги — они не могут убедить инвесторов в перспективах возврата. Более того, есть риск, что фонды с госучастием будут вынуждены продать те проекты, которые они финансировали за рубежом, не дождавшись успешного IPO или передачи технологий в Россию.

Особенно трудно в ближайшие год-два будет предпринимателям ранней стадии развития бизнеса. Общее впечатление инвесторов от российского стартап-рынка, состоит в том, что покупать стало дешево, но продавать — некому. Стоимость стартапов упала в 3-4 раза по сравнению с тем, что было до кризиса. Плюс, по оценка участников рынка, до 40% специалистов в области технологий или уже уехали в США и страны ЕС, или строят такие планы. Многие отечественные фонды («Алмаз», «Руна») могут иметь частью своей инвестиционной стратегии финансирование стартапов с российскими корнями в развитых странах.

Западные фонды, в свою очередь, открывают в России локальные офисы, чтобы помогать командам переезжать. Им нужны кадры, возможно, с самого богатого талантами рынка. Топ-менеджер подразделения крупной американской компании по части ПО назвал характерную цифру: в России из просмотренных анкет специалистов для работы в компании подходила каждая шестая, в то время, как в Индии — каждая 60-я, а в Китае — лишь 200-я.

Россия > Образование, наука > forbes.ru, 30 ноября 2015 > № 1567491 Алексей Голубович


Латвия. Россия > Приватизация, инвестиции > telegraf.lv, 12 декабря 2013 > № 963677 Алексей Голубович

За последние три-четыре года экс-директор по стратегическому планированию компании ЮКОС Алексей ГОЛУБОВИЧ с партнерами вложил в Латвию более 50 млн евро, купив здесь около 500 квартир и несколько офисных центров. Почему именно в Латвии? У страны большие потенциальные возможности для бизнеса, утверждает Голубович в интервью журналу VIP Lounge.

На его опыт можно положиться. В свое время Алексей Голубович в банке «Менатеп» руководил проектами приватизации около полутора сотен российских предприятий и участвовал в разработке инвестиционной стратегии, на основе которой ЮКОС стал одной из крупнейших нефтяных компаний мира. И ушел из ЮКОСа еще за два года до начала разгрома компании. А сегодня разрабатывает стратегии для частных инвестиционных фондов.

Первый миллион

— Откуда берутся средства для частных инвестиций?

— Для начала надо было создать свой бизнес, что я и сделал 25 лет назад. Первый миллион долларов мы с партнером заработали еще при Советском Союзе на издании экономической литературы. По образованию я математик, работал в Академии наук СССР, начинал свой бизнес во время Горбачева: с 1989 по 1991 год мы издавали книги о том, как создать предприятие, что такое вексель, как открыть свой банк и так далее. Издания шли на ура — просто таких книг в СССР почти не было. За два года издали 70 книг. Что-то я сам писал, привлекали экономистов мос­ковских НИИ и вузов, занимались переводами. Рентабельность проектов доходила до 300%. Так что начальный капитал объяснить просто.

Дальше, как и у многих других инвесторов российского происхождения, — почти 20 лет работы на фондовом рынке — сначала российском, затем — на всех основных Emerging Markets. При этом недвижимостью мы начинали заниматься еще после кризиса 1998—1999 годов, но только в России. И очень вовремя вышли из рынка. А в 2008-м стали искать сферу приложения опыта и капитала уже за пределами российского рынка, то есть там, где ниже политические рис­ки и можно вкладывать надолго.

— Это вы помогли Ходорковскому стать миллиардером, участ­вуя в знаменитых залоговых аукционах?

— На самом деле — это только его заслуга. В 1992 году Михаил Ходорковский уговорил меня перейти от теории к практике и стать главным экономистом банка «Менатеп», в котором я и проработал до 1996 года. Там я занимался кредитованием промышленности, а затем — ее приватизацией. Залоговые аукционы были придуманы позже — в 1995 году Владимиром Потаниным, а возможно, и моим коллегой Константином Кагаловским. В 1993—1995 годах не было ясно, какой станет экономическая модель развития России, и нужно было очень четко понимать, какие предприятия имеет смысл приватизировать, кому можно и нужно давать кредиты, а кому ни в коем случае нельзя. Оценить это и было моей задачей.

Теория заговора и жизненная практика

— Член правления российского Совета по национальной стратегии Станислав Белковский в своей книге «Трагедия Владимира Путина» пишет, что глава ЮКОСа Михаил Ходорковский в ходе своей поездки в США в 2003 году в беседе с помощником Джорджа Буша по национальной безопасности Кондолизой Райс заявил, что собирается прийти к формальной политической власти в России и после этого готов пойти на полное ядерное разоружение России. Это похоже на правду?

— Уверен, что это фантазии. В серь­езной политике так не бывает. Что значит ликвидировать ядерный арсенал? Про Ходорковского придумали много глупостей, но он стал жерт­вой не подобных «теорий заговора», а изменения экономической модели России. И он сам создал предпосылки для этого.

Когда столь явно демонстрируешь богатство своей компании и интерес к политике, у любой власти (не только у российской) появляется желание поставить такого человека на место. Если бы, например, в стране ЕС руководитель крупнейшей компании повел бы себя аналогично, то тамошние власти стали бы его преследовать с тем же пылом, с которым на ЮКОС навалились люди, пришедшие к власти в России в начале 2000-х годов. Могли бы различаться средства и методы, но результат был одинаков и в ЕС, и в России, и в любой другой стране. Политики не отдают власть бизнесу просто за деньги.

— А что, на ваш взгляд, подвигло суперуспешного бизнесмена Ходорковского на решение заняться политикой?

— Его целью точно не было желание еще более обогатиться. Допускаю, что он искренне хотел «обустроить» Россию, экономика которой в то время оставалась слабой, и непонятно было, чего ждать от людей, пришедших к власти в стране. Однако, как не раз показывала российская и мировая история, успешный бизнесмен очень часто терпит фиаско в большой политике.

Приватизационный отбор

— Как выбирали объекты приватизации — это было какое-то инвестиционное чутье или учитывались советы из Кремля и Белого дома?

— Я никогда не был в Белом доме и в Кремле по делам — только на экскурсии. И вообще старался не иметь дела с государством.

К тому же в то время государство не было богато на кадры. Образованные, талантливые и дальновидные экономисты, такие как Чубайс, Геращенко, Златкис, Задорнов, Вавилов, оставались редкостью. В правительстве РФ мало кто знал, что делать с тем или иным предприятием, и прислушиваться к советам чиновников не имело особого резона. Я искал сотрудников с опытом Промстройбанка, Госкомстата. Помогло и то, что я еще в СССР изучал американскую экономику, основы принятия инвестиционных решений, и это в начале девяностых годов мне очень пригодилось.

— Сколько сегодня работает из приватизированных «Менатепом» при вашем участии 150 предприятий?

— Большинство выжило без банкротств, хотя в основном их поглотили стратегические инвесторы. Все зависит от отрасли: строительный комплекс и текстильные фабрики были быстро перепроданы, химическая промышленность работает практически вся.

Нефтяные активы — самый успешный проект «Менатепа» «в прошлом веке». Конечно, они уже снова принадлежат государству, но перед этим они были успешно санированы и реорганизованы.

Пищевая промышленность реструктурирована и сегодня работает с другими хозяевами. Минеральные удобрения

входят в группу «ФосАгро» — одну из крупнейших в мире в своей отрасли.

В целом я считаю, что приватизация, которую проводил «Менатеп», была масштабнее и успешнее по сравнению с тем, что делали тогда другие российские финансовые группы.

Чем РАФ отличался от ГАЗа

— Вопрос к вам как к специалисту по приватизации девянос­тых годов. Можно ли было Латвии сохранить крупные для местной экономики предприятия — ВЭФ или РАФ?

— Думаю, что это было невозможно. Причем от латвийского народа и его правительства здесь мало что зависело. Из всех бывших социалистических стран сохранить автопром удалось только Чехии и России. В Чехии, где экономика на порядок крупнее латвийской и населения заметно больше, «Шкоду» в итоге выкупил германский капитал. А перед гигантским АвтоВАЗом, который вплоть до недавнего времени был в своем сегменте монополистом, вообще не стояло задачи поиска инвестиций. Возможно, РАФ могла бы спасти недорогая более-менее надежная модель вроде российской «Газели» (я так думаю, так как четыре года был членом Совета директоров и акционером Горьковского автомобильного завода). Но кроме отсутствия такой модели на РАФе, возникли таможенные барьеры на пути на российский рынок. А это уже от Латвии не зависело.

Кроме того, в России автопром хоть как-то поддерживался властями: заводы могли долго не платить за электричество и т.п., там работали сотни тысяч людей и предприятиям не дали бы умереть — Ельцину не нужны были социальные волнения. А к кому мог апеллировать менедж­мент РАФа? У правительства Латвии не было ресурсов, а ЕС был заинтересован в ликвидации конкурентов и платил именно за это.

Что касается ВЭФа, то, когда теряется гарантированный «советский» рынок сбыта, сохранить предприятие и сделать его конкурентоспособным можно при сочетании факторов: капитал, наличие мотивированных людей и более-менее нормальная бизнес-среда. Денег в девяностые не было, люди уезжали, среда оставляла желать лучшего. Возможно, в случае с ВЭФом человеческий фактор был самым важным.

Самая интересная страна в Балтии

— Работая в ЮКОСе, вы интересовались Латвией?

— В 1998—2001 годах занимал должность директора по стратегическому планированию компании ЮКОС. Главным образом я занимался вопросами развития и поглощения. В частности, в разгар кризиса на рынке нефти в 1999-м мы рассматривали возможности приобретения логистических активов в Прибалтике. Тогда, впрочем, руководство ЮКОСа не стало покупать терминалы в странах Балтии, сочтя их слишком дорогими. Но через несколько лет это все подорожало раз в десять.

Единственной крупной покупкой тех лет стало приобретение нефтеперерабатывающего завода в литовском Мажейкяе. Однако и сегодня я остаюсь при своем мнении: надо было покупать не НПЗ, а терминалы. Среди стран Балтии я всегда считал самой интересной для инвестиций именно Латвию.

— На чем было основано ваше нынешнее решение перенести часть бизнеса в Латвию?

— Разница между страной ЕС и ее соседями очевидна. В России или, например, Беларуси предприниматели боятся правоохранительных органов больше, чем конкуренции или экономического кризиса. В некоторых странах СНГ уже и негосударственного бизнеса почти не осталось.

Справедливости ради надо отметить, что и возможности заработать в России выше, чем в Латвии. Входя в Латвию, мы не ждали быстрой отдачи инвестиций, понимая, что это не Москва, где после кризиса в 1999 году недвижимость условно стоила рубль, а через пять лет, в 2004-м, — уже 10 рублей. Здесь, в Латвии, рынок недвижимости уже европейский, движение капиталов другое, свои демографические особенности. Тем не менее, при правильном подходе и здесь можно зарабатывать. Особенно, если не просто покупать квадратные метры, а строить современные шопинг-моллы для туристов, технопарки, логистические центры.

«Люди будут возвращаться»

— А как заработать? Массовая эмиграция из Латвии не способствует росту спроса на имеющиеся квадратные метры жилой и коммерческой недвижимости.

— Люди будут возвращаться. Особенно, если латвийское правительство обеспечит условия для инвесторов, которые создают рабочие места. Причем в Латвии нужно создавать рабочие мес­та для высококвалифицированных специалистов (ИТ, инженеров, врачей), чтобы они работали тут, а не в Западной Европе или Скандинавии.

Да, в Германии высокие зарплаты, но найти достойную работу не так просто. И в Великобритании тоже зарплаты лучше, но и стоимость жизни гораздо выше. В этом я уверен, так как 10 лет работал в Лондоне. Выходцев из Латвии в Лондоне я встречал только в банках, а вот с польскими или литовскими строителями или водителями в Великобритании общался нередко. Все они там ради зарплаты, и говорят, что при первой возможности готовы уехать домой — в их родных странах работа, медицинское обслуживание и жизнь в целом им кажутся лучше, жилье дешевле. Никто из них не мечтает всю жизнь провести в Лондоне.

Это особенно касается сорокалетних. Если говорить о молодежи, то здесь главная мотивация — возможность сделать карьеру. Карьеру можно делать в двух типах стран.

Во-первых, в странах больших и многонациональных — как США, Австралия, Россия и Бразилия. В Индии и Китае — в моноэтнических экономиках — иностранцам не пробиться.

Во-вторых, в небольших странах, быстро растущих в специфических отраслях и нуждающихся в иностранных специалистах. Таких примеров, впрочем, немного. Один из последних — это Дубай, где лет тридцать назад, кроме бедуинов и военных, почти никого не было, а сегодня построен местный «ближневосточный Лондон», причем с растущей долей технологических бизнесов в экономике. Когда-то технологическим и торговым центром стал Сингапур. А завтра в Европе могут появиться новые региональные центры, в т.ч. — для финансирования высокотехнологичных отраслей.

Даже небольшие страны могут развивать отдельные отрасли, выбрав себе приоритеты. Почему Израиль может развивать микроэлектронику, медицинские услуги для иностранцев, биотехнологии? Потому что там власти сделали очень много для привлечения умных и образованных людей. А люди «мобилизовались» и тратят энергию на то, чтобы их страна была передовой и богатой.

У Латвии есть три стратегических преимущества:

1) это географически близкая к российскому рынку страна (а этот рынок все больше нуждается в высокотехнологической продукции и услугах);

2) это единственная страна ЕС с распространенным русским языком (то есть языком, которым пользуется огромный соседний рынок);

3) это страна высокой культуры бизнеса и, как говорят англичане, — rule of law.

К этим трем имеющимся преимуществам необходимо приложить политическую волю, чтобы сюда, а не в другие страны ЕС, приходил капитал, ориентированный на международный и высокотехнологический бизнес.

Что противопоставить норвежским деньгам

— Чтобы развивать такие приоритеты, нужно финансирование. Откуда у Латвии деньги?

— Деньги — необходимое, но недостаточное условие. Недавно Норвегия объявила, что хочет создать у себя «Кремниевую долину». Там есть капитал, и они могут обеспечить высокие зарплаты ученым-эмигрантам.

Однако гораздо менее богатая Латвия вполне может конкурировать с Норвегией в борьбе за мозги — и из других стран ЕС (Франции, Италии, Испании, где очень высокая безработица), и из России, Беларуси, Украины, где талантливым людям просто трудно работать.

Постсоветские страны уже давно не являются лидерами по разработке и внедрению новых технологий, но по-прежнему являются «генераторами мозгов». И молодые ученые, и не очень молодые инженеры, размышляя, куда поехать поработать, и выбирая между США, Израилем, Германией, Норвегией и Латвией, могут остановить свой выбор на Латвии, если тут создавать условия для бизнес-миграции квалифицированных кадров.

— Чем Латвия лучше той же Норвегии?

— В латвийских офисах можно формировать международные команды, где иностранцы смогут говорить по-русски и по-английски. Здесь недорогая и по европейским, и по российским меркам жизнь (цены на качественные продукты, жилье). Есть ощущение безопасности и комфорта — как в Западной Европе. Плюс адекватная (по сравнению с «эсэнгэшной») бюрократия, традиционно высокая культура бизнес-отношений.

Допустим, в Латвии правительство, как в Норвегии, надумает создать свою «Кремниевую долину» — новый латвийский центр инноваций, но с грамотными налоговыми льготами для инвесторов и работников. Сюда специалистов со знанием английского и готовых выучить латышский язык приедет больше, чем в Норвегию — специалистов со знанием английского и готовых выучить норвежский язык. Думаю, что не нужно объяснять почему.

В целом ряде отраслей важны не капиталы, а инвестиционный климат и особенно — налоговые льготы. Тогда Рига сможет успешно конкурировать с Осло и другими городами. Это знают инвесторы, выбирающие страны для вложения денег в современные научные и промышленные центры.

При всем богатстве выбора альтернатив Риге немного.

Латвия. Россия > Приватизация, инвестиции > telegraf.lv, 12 декабря 2013 > № 963677 Алексей Голубович


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 1 ноября 2013 > № 935860 Алексей Голубович

УПАДОК ГОРОДОВ

Алексей Голубович, управляющий директор Arbat Capital. Автор 10 книг по экономике и банковскому бизнесу, бывший стратег ЮКОСа

Возможен ли Детройт в России?

Глобализация рынков и рост мобильности населения приводит к упадку городов. Пример Детройта, население которого снизилось за 30 лет примерно в три раза, заставляет инвесторов и правительства задуматься о будущем многих крупных городов. Это касается не только США. В Бразилии, России и даже в переживающей бум урбанизации КНР нужно опасаться кризиса крупных городов, которые не смогут выполнять социальные функции. Но в отличие от США в этих странах жителям городов-банкротов уехать будет некуда.

Если не касаться маргинальных случаев увядания городов по политическим и военным причинам (Бейрут, Багдад), то большие изменения в миллионниках происходят при сокращении бизнеса в отраслях, составлявших основу экономики города. Детройт - пример экономического краха из-за кризиса в предприятиях автопрома. Но основная причина банкротств американских городов - непомерные затраты на полицейских, пожарных и на пенсии служащим.

Детройт боролся с упадком почти российскими методами - просил федеральных денег (там даже построили крупнейший аэропорт), повышал налоги, сохранял социальные блага безработным и бедным избирателям. В итоге город не создал никакой новой отрасли, окончательно погубил автопром и не смог привлечь частных инвесторов. В отличие, например, от Питтсбурга, где развитие университетов и помощь городских властей позволяют наращивать число занятых в высокотехнологичных отраслях.

Если уехавший бизнес не заменить новым, то спад, возникнув однажды, будет жить своей жизнью. Ослабление местной налоговой базы усиливает его, так как вынуждает местное правительство повышать налоги и сокращать государственные услуги. Финансовое состояние ухудшается, а муниципальное кредитование дорожает, ограничивая инвестирование.

Кризис индустрии в городе может также создать "ловушку бедности". Так, строительство жилья в период процветания города не заканчивается мгновенно с началом кризиса. Напротив, оно создает излишек предложения, который негативно отражается на ценах, когда экономика замедляется. Если цены на жилье опускаются ниже затрат на постройку, новое строительство резко прекращается, ухудшается состояние жилого фонда. Падающие цены привлекают более бедных и менее квалифицированных работников из других областей. Растущая в глазах бедных привлекательность города и сокращение производительности замедляют процесс депопуляции, но снижают вероятность того, что город сможет переломить ситуацию.

Возможен ли упадок городов в России?

Среди российских крупных городов (36 городов с населением от 0,5 млн жителей) сокращение или нулевой рост численности населения за последние 10 лет наблюдалось, например, в центрах машиностроения - Туле, Тольятти, Нижнем Новгороде. И это при постоянном притоке населения из маленьких населенных пунктов. Причина для всех трех городов одна - упадок отечественного машиностроения. И нередко - неспособность городских властей сделать город привлекательным для бизнеса.

Аналогичная Детройту ситуация (объявление дефолта) в России маловероятна, так как в США весьма децентрализованная бюджетная система (большие полномочия у штатов и муниципалитетов), а у нас - жесткая вертикаль.

Но дефолт муниципального правительства по кредитам и даже формальное банкротство не так уж и страшны. В развитых странах в подобных случаях в городах с населением в десятки и сотни тысяч человек это означает распродажу городской недвижимости с торгов по низким ценам, иными словами - приток новых денег и более ответственных собственников. В США с 1937 года на банкротство подавали более 600 муниципальных образований, а в 1975 году к банкротству был близок Нью-Йорк (и президент Форд отказался помогать городу за федеральный счет).

В условиях российского госкапитализма одновременная неспособность платить госслужащим из федерального бюджета и из муниципального ведет к потере стольких рабочих мест, что распродажей имущества их не компенсируешь. Тем более что в РФ любая продажа госсобственности - очень зарегулированный и непрозрачный процесс.

Долги некоторых субъектов Федерации и крупных городов достигают и 100% годового дохода соответствующего бюджета. При максимальной продолжительности городских (и областных) займов в пять лет в среднем продолжительность кредитов и облигаций не превышает трех лет. То есть гасить ежегодно надо до 20% задолженности, а с учетом высоких ставок (и ожидаемого удорожании кредита) до трети поступлений региональных и муниципальных бюджетов могут уходить на погашение и обслуживание долга. Федеральное правительство, стимулировавшее регионы брать взаймы, сегодня уже не сможет оказывать всем им существенную помощь. Разумеется, хуже всего с доходами бюджета у лишенных промышленности и "заведомо дотационных" кавказских городов, но речь не о них.

Именно у традиционных российских "машиностроительных" городов муниципальный долг рос быстрее всего (примерно в 10 раз за последние 10 лет в Тольятти, почти в пять раз - в Нижнем Новгороде, в три раза - в Туле). Кроме облигационных и банковских займов у регионов растут долги перед энергетическими монополистами. Например, второй крупнейший региональный должник "Газпрома" - Тверская область (около $150 млн) - не может ни погасить долг без новых заимствований, ни оставить Тверь без теплоснабжения. Это означает теоретическую неизбежность дефолта по всем видам долгов, а способ предотвращения пока лишь один - распродажа недвижимости и прекращение новых заимствований.

В абсолютном выражении основные должники среди крупных городов РФ - это Москва, Петербург и Казань. Крупнейший "опасный" должник, Казань, - отдельный случай, большая часть ее муниципального долга (более 80%) составляют бюджетные кредиты. Реальное соотношение "долг/доходы" бюджета в Казани - около 20%.

Другие должники - Новосибирск, Омск, Нижний Новгород, Самара, Уфа - в основном крупные машиностроительные центры, некоторые из них в упадке. Но и тут соотношение "расходы на обслуживание долга/доходы бюджета" не превышает 5%. Они могут столкнуться с трудностями, когда погашение большого объема за 2-3 года подряд на-ложится на высокие ставки на рынке капитала (10% в рублях).

Это может произойти в 2015-2016 годах. Их облигации упадут в цене - если не как греческие, то уж на 20-30% несомненно. Кредиторы уже, видимо, понимают это, так как стоимость заимствований растет во втором полугодии. Но это мелочи по сравнению с проблемами, которые встанут перед городами, если в какой-то момент новые кредиты перестанут выдаваться, а федеральный бюджет уже не сможет помочь.

Чтобы выжить и не стать "новым Детройтом", любой современный индустриальный город должен (1) диверсифицировать бизнес, (2) привлекать больше высокооплачиваемых сотрудников в частный бизнес, (3) не плодить муниципальных служащих, (4) давать налоговые каникулы инвесторам, (5) не идти на поводу у традиционных профсоюзов и не поддерживать численность "синих воротничков", сидящих на пособии из-за роста производительности. Ходорковский еще в 1990-е годы говорил, что 100 000 новых работников с доходом по $100 000 дадут больший эффект для ВВП и бюджета, чем сохранение миллиона рабочих мест на устаревших промышленных предприятиях.

Долговая нагрузка регионов

 

Город

Население, тыс.чел.

Доходы бюджета, млн руб.

Расходы на обслуживание долга, млн руб.

Муниципальный долг, всего, млн руб.

Муниципальный долг, облигации + банковские кредиты, млн руб.

 

2010

2012

2012

2012 или I пол. 2013

2012 или I пол. 2013

Москва

11 504

1 488 341

22 820

194 317

173 387

Санкт-Петербург

4880

373 543

378

20 605

20 605

Новосибирск

1474

36 263

474

10 468

8290

Екатеринбург

1350

19 833

н/д

3436

Н/Д

Нижний Новгород

1251

21 891

146

2950

0

Самара

1165

20 435

217

3500

Н/Д

Омск

1154

13 981

159

3385

0

Казань

1144

24 468

847

30 330

4878

Челябинск

1130

27 869

46

2938

Н/Д

Ростов-на-Дону

1089

26 054

Н/Д

2007

н/д

Уфа

1062

19 099

Н/Д

8054

2317

Волгоград

1021

15 135

400

4905

4500

 

Источник: расчеты автора, Росстат, Минфин

Коэффициенты долговой нагрузки регионов

 

Город

Долг (всего) / доходы бюджета, %

Долг(облигации и кредиты банков)/ доходы бюджета, %

Долг(всего)/ количество жителей

Долг(облигации и кредиты баннов) / количество жителей

Расходы на обслуживание долга / доходы бюджета, %

Москва

13,1

11,6

16,89

15,07

1,53

Санкт-Петербург

5,5

5,5

4,22

4,22

0,10

Новосибирск

28,9

22,9

7,10

5,62

1,31

Екатеринбург

17,3

Н/Д

2,55

н/д

н/д

Нижний Новгород

13,5

0,0

2,36

0,00

0,67

Самара

17,1

н/д

3,00

н/д

1,06

Омск

24,2

0,0

2,93

0,00

1,13

Казань

124,0

19,9

26,51

4,26

3,46

Челябинск

10,5

н/д

2,60

н/д

0,17

Ростов-на-Дону

7,7

н/д

1,84

н/д

Н/Д

Уфа

42,2

12,1

7,58

2,18

Н/Д

Волгоград

32,4

29,7

4,80

4,41

2,64

 

Источник: расчеты автора, Росстат, Минфин

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 1 ноября 2013 > № 935860 Алексей Голубович


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter