Всего новостей: 2659905, выбрано 3 за 0.007 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное ?
Личные списки ?
Списков нет

Губин Дмитрий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаЭкологияСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукавсе
Россия. СЗФО > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > rosbalt.ru, 16 февраля 2018 > № 2499730 Дмитрий Губин

После апрельского теракта в петербургском метро я стараюсь в подземку не спускаться. Нет, я не идиот, чтобы бояться. Вероятность попадания под бомбу ничтожна: частоту поездок умножайте на частоту самих терактов (один раз за все обозримое время). Шанс получить сосулькой в темечко намного выше — но на улицу мы выходим.

Метро я избегаю оттого, что теперь станции закрываются ежедневно из-за звонков о заложенных бомбах. Кто-то позабавился, позвонил — а у тебя сорвалась встреча или, хуже, без тебя улетел самолет. Да и попасть под выборочный обыск легко. А когда обыск становится тотальным (как прошлым летом на «Электросиле» или «Звенигородской»), метро вообще превращается в ад, причем толпа на входе образует куда более удобную мишень для теракта, чем само метро. И если в эту мишень никто не ударил, то лишь потому, что пламенеющих идиотов, готовых взорвать себя во имя бога, куда меньше, чем просто идиотов. Хотя идиотов, к сожалению, полно.

Такт тикающей бомбы

Все эти металлодетекторы, сканеры, охранники, «дополнительные меры безопасности» никого, ничего и ни от чего не уберегают. У нас в любом магазинчике, бизнес-центре, госконторе, школе на входе торчит мужичок-охранник: отбывает жизненную повинность. Их, с протертыми на вахте штанами, в России больше миллиона. И что? Когда на «Эхе Москвы» сумасшедший саданул ножом Татьяну Фельгенгауэр, охранник на входе был нейтрализован одним пшиком из баллончика.

Когда грабят магазины, охранники накладывают в штаны первыми (и это, кстати, разумнее, чем получать пулю). Школьные охранники не предотвратили и не могли предотвратить три январских ЧП с ножами, топорами, «коктейлями Молотова» в Перми, Бурятии и Челябинской области. Дети (и террористы) изобретательны и всегда найдут, как обвести привыкших к рутине взрослых. Террористы 11 сентября 2003 года в Америке прошли сквозь металлодетекторы, вооружась керамическими ножами.

Брешей нет только на том свете. Будет усилена охрана в аэропортах — можно угнать грузовик и врезаться в толпу. Будут следить за всеми грузовиками — можно кинуться на людей с топором. Цель террора — не столько убить, нанести немедленный ущерб, сколько вызвать страх, иррациональные действия в ответ, т. е. добиться ущерба пролонгированного. В России, судя по всему, это блестяще удается, в отличие от стран, дающих террору не эмоциональный, не «для отчета», не «для успокоения начальства и народа», а рациональный ответ.

Теракты как обыденность

Я был во Франции в конце 1990-х, когда там бомбы закладывали в мусорных урнах: их разносило на куски, как осколочные снаряды. Французы психанули, на какое-то время убрали все урны вообще (страна немедленно заросла грязью), а на вокзалах закрыли камеры хранения. Но затем опомнились, бетонные урны заменили прозрачными пластиковыми пакетами, а в камерах хранения (только там!) поставили сканеры.

Я жил в Англии в начале 2000-х, когда там взрывали метро и автобусы, — но никто не наводнил транспорт охранниками и детекторами. Зато были вложения в ССTV, камеры наружного наблюдения. Это английский принцип: если преступление нельзя предотвратить, то расследовать его необходимо. В итоге в больших городах можно проследить каждый шаг любого. Кстати, во многом записи ССTV позволили в лондонском суде утверждать, что эмигрант Владимир Литвиненко был отравлен в Лондоне нынешним депутатом Госдумы Андреем Луговым.

В Германии минувшим декабрем я видел, как подъезды к рождественским ярмаркам (год спустя после врезавшегося в Берлине в ярмарочную толпу террориста на грузовике) аккуратно прикрывают полицейскими машинами. Но ярмарки не закрывают, и пускают туда свободно всех. Ничего подобного русскому шмону с полицией, ОМОНом, рамками, досмотром сумок на Дворцовой площади в Питере или на Тверской в Москве в Новый год. Даже на Октоберфесте нет детекторов и сканеров — только рюкзак попросят сдать. Хотя, между прочим, теракт на Октоберфесте случился еще в 1980-м, 13 человек погибли, 211 были ранены, и памятник жертвам стоит при входе.

«Заказчики терактов выбирают путь подешевле»

Западная демократическая цивилизация рациональна. Если она не может полностью предотвратить зло, то пытается уменьшить ущерб. К возрастанию которого приводит тотальная борьба со злом.

Русская автократическая цивилизация иррациональна, ею движут другие мотивы. Вот объясните мне, в чем смысл закрывать станции метро после сообщений о минировании? Что, террористы хоть раз предупредили о взрывах? Нет, закрытие станций, торговых центров, вокзалов — типичное иррациональное действие, провоцирующее новые звонки о минировании. То, что у нас называют борьбой с террором, де-факто является пособничеством террору, ежедневным ударом по экономике.

Но от этой системы отказываться никто не собирается: может быть, потому, что у контртеррористического идиотизма есть свои выгодоприобретатели.

Первый — это поставщики всевозможного проверочного оборудования. В Москве больше 200 станций метро. Я бы сказал: оцените доход от поставки для каждой комплекта сканеров и детекторов! Но, как ни пытался, не смог в открытых источниках найти, почем это обходится. А хотелось бы.

Виновны лихачи, фанатики и власти

Второй выгодоприобретатель — то самое миллионное войско охранников. Там ведь не только пехота, болтающаяся при входе в каком-нибудь супермаркете, но гвардия ФСБ и ФСО. Сколько в этих тайных организациях человек? Какой у них бюджет? Почем обходится один день охраны Путина или Кадырова (включая все эти эскорты в полсотни машин, зачистку пути следования, запутывание GPS-систем, отключение мобильных операторов)?

И не надо только врать про «интересы национальной безопасности». Видел я, как охраняют президента США. Прогуливался как-то по Бункер-хилл в Бостоне в День независимости, ко мне подошел полицейский и поинтересовался, долго ли я намерен пробыть: должен приехать Клинтон. «Мне уйти?» — «Нет, пожалуйста, оставайтесь, но просто дороги минут на 15 будут перекрыты, у вас могут быть проблемы с возвращением».

Ну а третий, самый главный выгодоприобретатель — это русское общественное устройство, когда горстка приближенных к царю бояр может жить как хочет, плюя на закон или стыд, а остальные бесправны. Потому что на фоне антитеррористической истерии мысль о несправедливости русской жизни уступает место другой: лишь бы не было беды.

Как выживает пластилиновый народ

И вот ты выходишь из дома и садишься, раздраженный, в питерское метро (охранники, сканеры, «чемоданчик поставьте на транспортер, пожалуйста»). Потом входишь еще более раздраженным на вокзал (рамки, сканеры, детекторы, охранники). Потом проходишь через зал (еще пяток охранников всех мастей) и выходишь обреченно к платформам (снова сканеры). Садишься в «Сапсан» и слышишь по громкой связи: «В связи с сохраняющейся опасностью диверсий и террористических актов на транспорте…» — хотя никаких «диверсий и терактов» на железной дороге с 2009-го года, когда под откос пошел «Невский экспресс», не было. Да и там я в версии теракта не уверен: слышал от железнодорожников, что разорвало колесную пару…

Но ведь запуганными так легко управлять! Поэтому терроризм превращается в своеобразного помощника власти. И если даже он отсутствует, борьба с ним вполне его замещает.

Дмитрий Губин

Россия. СЗФО > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > rosbalt.ru, 16 февраля 2018 > № 2499730 Дмитрий Губин


Россия. СЗФО > Образование, наука. СМИ, ИТ > rosbalt.ru, 8 марта 2017 > № 2106095 Дмитрий Губин

Этот текст я начинаю писать в университетской библиотеке Хельсинки, она же — Национальная библиотека Финляндии. Чтобы там работать, не нужно ни паспорта, ни фотографий, ни читательского билета, ни записи. В открытый фонд доступ прямо с улицы — он же открытый.

Я сижу в отделе свежих поступлений и листаю книгу Николаса О?Шаугнесса Selling Hitler, «Продавая Гитлера». В ней речь о том, что национал-социализм был продан немцам именно как товар, по законам маркетинга, — это стало революцией в политике ХХ века. А меня интересует, каким образом нации, группы, индивиды сходят с ума, покупаясь на дикие идеи и превращаясь из вполне приличных людей в негодяев.

В России мне этой книги не найти — разве что заказать на «Амазоне». Ее нет в каталогах ни «Иностранки», ни «Публички», ни «Ленинки». Я не знаю, как наши библиотеки закупают новинки на иностранных языках. Может, по минимуму: какой же дурак будет приходить и читать non-fiction на английском? Я, например, не дурак — идти фоткаться, записываться, подавать заявку, ждать… Это вам не Национальная библиотека Франции, которую проектировал Доминик Перро (тот самый, которого бортанули в Питере на строительстве нового Мариинского театра). В Париже ты садишься в любом приглянувшемся зале, а внутренняя система вагонеток, мини-метро, доставляет книгу. Именно это, рассказывают, вернуло молодым парижанам любовь к библиотекам и чтению.

У нас же любая библиотека, даже самая приличная, — это госучреждение. То есть тоска, строгость, учет и ограничения — нередко бессмысленные и нафталинные. Когда в Ночь музеев в филиале библиотеки Маяковского на Невском я стал листать какой-то альбом, юная бибработница старой гюрзой зашипела на меня, что в отделе искусства на альбомы надо записываться.

Да тьфу тогда десять раз на ваши отделы искусства. Лучше пойду в соседний Дом Книги — он куда больше библиотека, чем вы. Книжные магазины вообще, чтобы выжить, резко изменились. Сделали доступ к книгам свободным, работают чуть ли не круглосуточно, заказы принимают через интернет, устроили кафе прямо среди книжных полок. Потому что магазины — дело частное, а библиотеки — государственное. А государственное дело сегодня на Руси — тоска да скука, скука да тоска.

Так с библиотеками было не всегда. В СССР они были отдушиной, убежищем от «совка» — как, собственно, и книги. В конце 1980-х, в подмосковном городке, где меня изобретательно травили на работе, районная библиотека была моим убежищем, и девчонки-библиотекарши, главные городские интеллектуалки, откладывали для меня то дефицитного Мейлера, то дефицитного Борхеса.

Кончилось все даже не с СССР, а с индустриальной эпохой.

Компьютерную революцию наши библиотеки прошляпили: не заметили, что информация отделилась от носителя и стала распространяться мгновенно и даром. Доступ к информации, передача, потребление — все стало меняться, как в калейдоскопе. И нестабильность (точнее, динамическая стабильность) стала сутью жизни. А библиотеки где были, там и остались. На кладбище бумажных носителей, читательских билетов, читальных залов.

По-хорошему, библиотеки должны были оцифровать свои фонды, начав с древних и редких книг, оцифровку перевести во все мыслимые форматы — и открыть ларчик с этими сокровищами всем желающим. Ну, а читальные залы превратить в кафе, лектории, места тусовок и просмотра периодики, в социальный клуб — это то, за чем в библиотеки еще имеет смысл ходить. И лишь каплю прежних площадей зарезервировать для архивных исследователей, аспирантов и консервативных читателей. Ах, да — а еще библиотекари должны были выйти на всероссийский марш протеста в те дни, когда президент Медведев подписывал закон о 70-летнем посмертном сроке действия авторского права, сыграв против потребителей информации в пользу крупных корпораций — держателей авторских прав. Из-за этого электронные библиотеки, если у них нет разрешений от правообладателей, вне закона. Но библиотекари слопали и это — не пискнули.

Я категорический противник авторского права в его нынешней форме, но пишу ради другой мысли: если ты перестаешь быть прогрессистом, то, сам того не желая, превращаешься в душителя прогресса. Перерождаешься, цепляешься за жизнь «по старине», как русские бояре.

Когда книготорговец и публицист Борис Куприянов был назначен главным библиотечным реформатором страны, он столкнулся с отчаянным сопротивлением. Например, библиотеки отказывались снимать с окон шторы (чтобы всем с улицы было видно, что внутри именно библиотека, а не клуб серых мышей). Аргументация, говорил потрясенный Куприянов, была такой: «Если снимем шторы — нас замучают эксгибиционисты». На полном серьезе!

Посмотрите, кстати, на окна наших библиотек. Они более убоги, чем витрины самого захолустного магазинчика. Куприянов и реформаторы реформу проиграли. Дело не в том, что библиотеки не готовы меняться внешне, — дело в том, что они потухли и протухли внутренне. Да, в Москве в Тургеневской библиотеке собирается порой «читалка Гутенберга», неформальный клуб знатоков нон-фикшн — но я не встречал знатоков нон-фикшн среди библиотекарей. Просто потому, что библиотеки проспали и вторую информационную революцию: переход книжного лидерства от «художки» именно к нон-фикшн.

Нестандартные мысли, мысли наперекор вообще многих библиотекарей пугают — в итоге вместо обслуживания мыслящего читателя они прислуживают начальникам. Именно поэтому библиотека Маяковского, числящаяся в Петербурге в новаторах, после визита к ней людей из ФСБ отказала от крыши «Диалогам» — одному из немногих интеллектуальных прорывов во все более провинциализирующемся Петербурге. Сделано это было не только из-за привычного, в кровь въевшегося страха перед тайной полицией. Я помню, как злились сотрудницы Маяковки во время «Диалогов», что им работать не дают. Для них работа — выдача книжек в тишине. Жизнь, кипящая и бурлящая в «Диалогах», этому кладбищу явно мешала.

Вот почему все новости из наших библиотек для живых людей пугающи. Это новости все больше о том, как запретили, обыскали, уволили. Включая последнюю, связанную с предполагаемым объединением «Ленинки» и «Публички». В «Публичке» объявили выговор главному петербургскому интеллектуалу, библиографу Никите Елисееву. Якобы он как-то не так сдал ключ и пнул дверь замдиректора, хотя, говорят, все дело в протестах Елисеева против объединения. Возможно, Елисеев (очкарик в весе пера) по характеру и правда потенциальный громила. Но он, повторяю, главный интеллектуал Петербурга и один из главных интеллектуалов страны. Который только что блестяще перевел и еще более блестяще прокомментировал «Историю одного немца» Себастьяна Хафнера — едва ли не главный нон-фикшн сезона. За одно это Елисеева следовало сделать почетным гражданином Петербурга. А выдавливать одни из лучших мозгов современности со службы — это как, не знаю, выгонять Ломоносова из Академии Наук. Хотя Ломоносов был алкаш, хамло, драчун и вообще гопник из Холмогор еще тот. Но — что поделаешь! — светило науки, интеллектуал и просветитель.

Повторю еще раз: как только ты изменяешь, простите банальность фразы, прогрессу и свободе, ты превращаешься в душителя прогресса и свобод. Кем быть — поощрителем или душителем — зависит не от характера или образования, а исключительно от определения себя по отношению к силовым линиям эпохи.

Посмотрите на сайты наших библиотек — это позор. В первую очередь потому, что информация почти не переводится в цифру. Мне пару лет назад потребовалось найти в дореволюционном «Огоньке» репортаж о том, как в редакцию журнала, дела которого были швах, издатель Проппер догадался привести живого слона (в Петербурге тогда водились слоны). По наивности я решил, что поход в читальный зал в 2010-х годах — давно изжитый атавизм, и уж pdf-файл можно получить онлайн. Зашел на сайт «Ленинки» — как бы не так! Переговоры же с библиотекой свелись к тому, что мне предложили выделить бибработника, который будет искать нужный текст вручную, и стоить это будет около 20 тысяч рублей. Россия, м-да, — кладбище слонов.

И профессиональным библиотечным позорам несть числа.

Страна сползает в третий мир, за окном реваншистское мракобесие, уровень образования опускается под плинтус — но какие книжные выставки устраивают главные библиотеки страны? «Экология природных заповедников», «Книга глазами дизайнера». Хотя делать надо выставки об истории атеистической мысли (начав с «Почему я не христианин» Рассела и закончив с «Почему я не христианин» Флаша), о становлении фашистских режимов или, не знаю, о западной футурологии, от Тоффлера до Шауба. Но нет. У нас скорее откроют церковь в читальном зале, чем дверь в ХХI век.

Единственное, о чем заставляют сегодняшние российские библиотеки задуматься, — это о вопросе: что делать, если твой круг, твое окружение, твои коллеги и твоя страна занимаются угождением мракобесию и начальству (что сегодня в России почти одно и то же) вопреки интересам профессии и времени.

У меня ответ один — бросать круг, окружение, систему и даже страну, если по-другому никак.

Читателям в этом смысле проще — они из библиотек ушли, перешли в виртуальное пространство, сначала к электронной библиотеке Мошкова, потом к электронной библиотеке Траума, потом на «Флибусту», потом к запрещенной Роскомнадзором «Флибусте» через анонимайзеры и турборежимы.

Но тем, кто внутри системы, выходить из нее надо тем более. Внутри спасения нет. А мир — большой.

И служить мы должны не народу, не стране, а тому, что в наши мозги природой заложено. В конечном итоге эта служба оказывается для страны и народа куда более полезной.

Дмитрий Губин

Россия. СЗФО > Образование, наука. СМИ, ИТ > rosbalt.ru, 8 марта 2017 > № 2106095 Дмитрий Губин


Россия > Образование, наука. СМИ, ИТ > rosbalt.ru, 16 сентября 2015 > № 1491300 Дмитрий Губин

Новость о том, что ни один из российских университетов не вошел в первую сотню британского индекса QS (Quacquarelli Symonds), совпала для меня со звонком декану факультета коммуникаций, медиа и дизайна Высшей школы экономики Андрею Быстрицкому, которого я знаю сто лет. Он из породы веселых неглупых циников, сейчас его время, и он времени попусту не тратит. То, что медиакоммуникации в "Вышке" недавно объединили с дизайном, а из деканов убрали неудобную (либералка!) Анну Качкаеву, — это очень правильное решение в эпоху, когда важно не дышать против ветра.

"Привет-привет, сразу скажу, денег будет меньше! – радостно прокричал в трубку Быстрицкий, даже не дослушав вопрос. – Больше того: денег нет вообще!"

Я пару лет преподавал в "Вышке" радиожурналистику, а вообще где только не преподавал: в МГУ, в Международном университете, в Университете радио и телевидения. Просто ради интереса, потому что мне нравится возиться со студентами. Назвать это работой трудно, поскольку платили везде скудно, за исключением МГУ. Потом случилась университетская реформа, и преподаватели-почасовики были выкорчеваны как класс. "Почасовики" — это те, кто в терминологии англо-саксонского мира называются visiting professors, внештатной профессурой. Обычно это специалисты-практики, не ведущие академических исследований. Например, Татьяна Толстая или Виталий Коротич, когда преподавали в США, были visiting professors. Они вели свои семинары, а им за это платили – достаточно, чтобы Толстая смогла купить домик в Америке, а Коротич – построить в России.

Как обойтись творческому факультету, типа журфака, без практиков со стороны – это задачка для экфака и юрфака. Обходиться стали кто как. Мне МГУ предложил полставки старшего преподавателя. Полная ставка – 14500 рублей в месяц, вычитайте подоходный налог и ни в чем себе не отказывайте. А "вышка" дала помодульный контракт (там время размечается учебными модулями). При 16-ти часах в месяц (нагрузка школьного учителя – 18 часов) – на руки те же 14 тысяч (из них лишь четверть от государства, прочие "коммерческие"). Сельский учитель получает больше, а московский учитель – больше в разы. К тому же учителям доплачивают за проверку домашних заданий и оплачивают больничный и отпуск.

Побольше можно заработать, если есть звание (для декана иного факультета, думаю, хватит и майора ФСБ) и если читать курс по-английски. Дело в том, что рейтинги вузов основаны на балльной системе. Число обладателей PhD (Philosophiæ Doctor заменяет на Западе наших кандидата и доктора наук) и число иностранцев (и преподавателей, и студентов) влияют на балл. У меня PhD не было: журналисту это, как таксисту, без надобности. Правда, в сытеньких 2000-х мне предложили стать кандидатом наук на коммерческой основе в университете губернского города N., но я отказался. Возможно, глупо (зарабатывал бы больше), но возможно, и прозорливо, иначе трясся бы сейчас, дожидаясь просвечивания ребятами из "Диссернета".

В общем, вы получили краткий абрис матобеспечения российского преподавателя, сводящегося к крохам, не гарантирующим даже физиологического выживания. Препод в России получает примерно столько же, сколько и врач.

На что живет в итоге вузовская профессура?

Те, кто менее честен, совмещают прием экзаменов с приемом вспомоществования. (У этих людей своя шкала честного и бесчестного. Бесчестный честный преподаватель разводит на взятки только лентяев, не трогая хороших студентов, а бесчестный бесчестный берет со всех. Наиболее коррумпированы, насколько могу судить, медвузы: их профессура испытывает двойной гнет преподавательской и медицинской нищеты. Кроме того, на любом медэкзамене можно завалить любого хотя бы потому, что учебники часто используются устаревшие — других нет, последняя редакция каких-нибудь "Внутренних болезней" Харрисона стоит 50 тысяч рублей).

Те, кто брезглив, преподают в пяти местах, надомничают, репетиторствуют, крутятся-вертятся, как шар голубой. В интернете гуляет напутствие историка Евгения Анисимова выпускникам Европейского университета Санкт-Петербурга (кстати, этот университет сегодня под угрозой: финансировался "иностранными агентами"). Там Анисимов честно рисует будущее российского ученого ("Вы обречены вечно протягивать руку за подачками власти и богатеев, и до седых волос и необъятной лысины вы останетесь вечными "детьми капитана гранта"), — но все почему-то от напутствия в восторге.

Анисимов прав. Даже когда я преподавал в трех московских вузах разом, денег не хватало на аренду однокомнатной квартиры. Но я занимался перекрестным субсидированием: деньги за радиоэфиры позволяли квартиру снимать. Де-факто, я спонсировал МГУ, ВШЭ, Международный университет и далее по списку. Мне льстило быть спонсором отечественной высшей школы, на которую у государства денег нет и не будет, потому что государству с трудом хватает на дворцы, виллы, охрану и т.п. для государя и его слуг. Правда, до революции хватало на то и на другое, как, впрочем, и в Советском Союзе, — но, заботясь о сохранности глаза, не буду прошлое поминать.

Я пишу этот текст с простой целью – объяснить своим студентам из "Вышки", что больше не могу преподавать. В Москве у меня теперь нет радиоэфира, поскольку, как мне сообщили, непатриотичные ведущие не нужны. Мне казалось, спонсорство высшей школы – достаточный показатель патриотизма, но патриотами сегодня называют других.

Кроме того, у меня есть гордость. Получать в модном вузе меньше, чем школьный учитель, я готов: смежные специальности. Но получать меньше, чем дама с трассы берет за то, что в англо-саксонской культуре именуется blow job, — это уже извините. Все-таки губами и языком я владею куда более виртуозно. К тому же стоимость года обучения на журналиста в ВШЭ – 270 тысяч рублей, в МГУ — 265 тысяч. Не может преподаватель за несколько лет работы с трудом зарабатывать на год учебы, — и то, если не есть, не пить и ночевать на вокзале.

Можно играть с российскими университетами в международные рейтинги, можно переходить на болонскую систему, но преподаватель у нас просто в силу финансовых причин унижен и обижен — я даже не трогаю то, что наши университеты вообще большей частью не университеты, как в Америке и Европе, а госдепартаменты по временной занятости молодежи.

Российский преподаватель по сравнению с европейским и американским professor – во многом профессор кислых щей. Мне же им быть как-то поднадоело.

Пусть простят меня факультет медиакоммуникаций Высшей школы экономики, декан Быстрицкий и сам министр — но давайте в этом году без меня.

Впрочем, если будете сильно нуждаться в людях, владеющих артикуляционным аппаратом, могу дать телефоны девушек с трассы.

Дмитрий Губин

Россия > Образование, наука. СМИ, ИТ > rosbalt.ru, 16 сентября 2015 > № 1491300 Дмитрий Губин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter