Всего новостей: 2661814, выбрано 14 за 0.008 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное ?
Личные списки ?
Списков нет

Гурвич Евсей в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыФинансы, банкивсе
Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 3 октября 2018 > № 2750100 Евсей Гурвич

Кризис ожиданий. Что россияне думают о пенсионной реформе

Евсей Гурвич

Руководитель Экономической экспертной группы

Повышение пенсионного возраста в России поддержало больше людей, чем в Германии, Японии или Бразилии

Во всем мире повышение пенсионного возраста — крайне непопулярная среди граждан и политиков мера, которую те и другие стараются отсрочить до последней возможности. В отличие от них ее единодушно поддерживают экономисты, накопившие множество доказательств того, что более поздний выход на пенсию в перспективе благотворен и для населения, и для экономики.

На первый взгляд может показаться, что россияне особенно дружно отвергают повышение пенсионного возраста: по данным «Левада-Центра» и фонда «Общественное мнение», к нему отрицательно относятся 80–90% опрошенных. Однако, скорее всего, опросы отражают не столько принципиальное неприятие этой меры, сколько ее неподготовленность, слабую информированность населения о состоянии пенсионной системы. Опрашиваемые оценивали увеличение пенсионного возраста на 5–8 лет, не вполне представляя, что они получат взамен, и не понимая последствий отказа от этой меры. Такая социология, по сути, напоминает вопрос из классической советской комедии: «Девочка, что ты хочешь, чтобы тебе оторвали голову или ехать на дачу?» Фактически люди оказываются перед ложным выбором между неприятной реальностью (повышением пенсионного возраста) и более приемлемым, но в имеющихся условиях неосуществимым вариантом сохранения в неизменном виде существующей ситуации. Сказочный вариант, как всегда в таких случаях, уверенно побеждает.

Изучение общественного мнения по любым проблемам экономической политики имеет смысл только в том случае, если оно выявляет предпочтения граждан среди возможных, достижимых вариантов. Экономисты Оксфорда и банка HSBC провели опрос в 20 странах, всюду предлагая одни и те же четыре варианта реакции на старение населения (и объясняя, что других возможностей нет). Более половины россиян назвали оптимальным решением расширение накопительной системы, около 20% — повышение пенсионного возраста, 25% — увеличение социальных взносов и налогов и лишь 5% — снижение уровня пенсий. Поддержка россиянами повышения пенсионного возраста уступала среднему по всем странам уровню, но была выше, чем в Германии, Японии, Бразилии и Польше. Что действительно выделяло Россию в данном опросе — это явно негативное отношение к снижению уровня пенсий, такой сценарий получил меньшую поддержку, чем в любой другой стране.

Этот опрос показал, что предпочтения населения по вариантам пенсионной политики существенно различаются между странами, но довольно однородны внутри отдельных стран. Это означает, что в каждом случае имеет смысл с учетом мнения населения выбрать свой сценарий реформы, тем самым увеличивая ее поддержку.

Объективно определить предпочтения граждан можно лишь при условии, если они знают, как устроена пенсионная система, представляют ее текущие и ожидаемые проблемы, понимают последствия альтернативных вариантов реформы. Добиться такого понимания нелегко, это требует многолетней работы по многим направлениям. Необходимы дополнительные усилия по повышению финансовой грамотности, постоянное информирование населения о пенсионной системе в целом и накопленных пенсионных правах каждого налогоплательщика, активное вовлечение людей в обсуждение реформы.

Если граждане не представляют себе выгод и издержек разных мер пенсионной политики, то результаты опросов не помогут ее оптимизировать. Скажем, немногие из нас сознают, что пенсионные взносы, независимо от того, кто их перечисляет в казну, по своей экономической природе представляют собой вычет из зарплаты работников, которые, таким образом, являются основными спонсорами пенсионной системы.

«Левада-Центр» выяснил, что, отвергая повышение пенсионного возраста, граждане одновременно оценивают минимальный необходимый размер пенсии в 26 200 рублей в месяц — почти вдвое больше фактической средней пенсии. Но повышение размеров пенсий при сохранении действующего пенсионного возраста возможно лишь за счет существенного расширения финансирования пенсионной системы. При нынешней его структуре бремя дополнительных расходов на ¾ ляжет на работников и население в целом. Крайне сомнительно, что респонденты, высказывавшие в опросах свои пожелания по реформированию пенсионной системы, действительно готовы платить за это весомым снижением своих реальных доходов.

Еще больше сомнений вызывает целесообразность вынесения вопроса о повышении пенсионного возраста на референдум. Кроме уже отмеченных ограничений, связанных с недостаточной информированностью граждан, необходимо учитывать, что они в основном оценивают текущие, а не отдаленные последствия обсуждаемых решений. Система же пенсионного страхования требует долгосрочного планирования, поскольку должна гарантировать права работников на получение в будущем (возможно, через 40 или 50 лет) пенсий, соответствующих уплаченным ими взносам. Ответственность за исполнение накопленных перед работниками обязательств лежит на государстве, поэтому оно обязано брать на себя поддержание долгосрочной устойчивости системы пенсионного страхования, действуя в интересах всех поколений. Неудивительно, что в мировой практике вопросы, касающиеся пенсионных реформ, крайне редко выносятся на всеобщее голосование.

Можно с уверенностью предсказать, что нам еще не раз придется проводить настройку пенсионной системы (хотя, конечно, не такую кардинальную, как сейчас). Поэтому имеет смысл начать постоянную работу по пенсионному просвещению граждан с учетом российского и международного опыта. Это сделает их мнение более квалифицированным и создаст условия для более полного его учета в будущих решениях правительства.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 3 октября 2018 > № 2750100 Евсей Гурвич


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 30 июля 2018 > № 2699296 Евсей Гурвич

Экономический тупик: почему нужно повышать пенсионный возраст

Евсей Гурвич

Руководитель Экономической экспертной группы

Повышение пенсионного возраста вызывает острые споры экспертов и недовольство граждан. Можно ли обойтись без реформы или провести ее, не меняя возраст выхода на пенсию?

Прежде всего нужно понять, в чем состоит источник проблемы. Вопреки распространенному мнению, дело не в желании правительства сэкономить на пенсионерах, а в объективных трудностях, которые, как ни парадоксально, возникают в результате абсолютно позитивной тенденции увеличения длительности жизни. Только за последние 10 лет ожидаемая продолжительность жизни выросла в России у мужчин на целых 6 лет, у женщин — на 3,5 года. Это бесценное благо – дополнительные годы жизни – дается не даром. С одной стороны, оно базируется на улучшении системы здравоохранения, формировании более здорового образа жизни и т. д. С другой стороны, старение населения вызывает комплекс экономических проблем: рост расходов на выплату пенсий и здравоохранение увеличивает нагрузку на бюджет (а значит, требует дополнительных налогов), сокращение доли трудоспособного населения вызывает нехватку рабочей силы и тормозит рост экономики. Таким образом, общество, создавая условия для увеличения жизни, в качестве побочного эффекта сталкивается с серьезными проблемами.

Самой уязвимой к старению населения составляющей экономики является пенсионная система, поскольку на каждого работника приходится все больше пенсионеров. В России их число ежегодно растет на 600 000 человек, и на пенсии приходится выделять все больше средств. Оппоненты реформы нередко указывают, где можно взять деньги, позволяющие сохранить нынешний пенсионный возраст. К сожалению, все такие предложения в лучшем случае дают возможность законсервировать ситуацию еще на несколько лет, пенсионная же система должна планироваться в расчете на десятилетия — ведь нынешние работники должны быть уверены, что, завершив трудовую деятельность (через 20, 30 или 40 лет), они будут обеспечены по крайней мере не хуже нынешних пенсионеров. При этом тенденция увеличения продолжительности жизни в ближайшие десятилетия продолжится: Росстат ожидает, что к 2035 году продолжительность жизни мужчин и женщин вырастет еще на 7 и 5 лет соответственно. Таким образом, необходимо обсуждать не способы прожить еще пару лет без повышения пенсионного возраста, а варианты долгосрочной пенсионной политики.

Не следует думать, что рассматриваемые проблемы носят специфически российский характер — напротив, процесс старения населения идет по всему миру и сходные проблемы рано или поздно приходится решать всем странам. Экономический анализ, подкрепленный международным опытом, показывает, что в условиях старения населения по большому счету есть только три варианта действий в пенсионной сфере: из года в год наращивать ее финансирование, пойти на значительное увеличение разрыва между размерами пенсий и зарплаты (стабильное соотношение между ними традиционно считается признаком здоровья пенсионной системы) или повысить пенсионный возраст.

Последние 10 лет Россия двигалась по первому пути: за это время расходы на выплату пенсий выросли в полтора раза как по своему удельному весу (достигнув четверти всех расходов государства), так и в процентах от ВВП. Если взять за основу 2006 год (когда впервые стали рассчитываться общие расходы бюджетной системы с учетом внебюджетных фондов), то весь прирост расходов, измеренных в процентах ВВП, ушел за это время на социальную политику (прежде всего на пенсионную систему). Фактически социальная политика выступала как единственный приоритет бюджета, в остальном можно говорить лишь о временных колебаниях структуры расходов. Если бы уровень пенсионных расходов оставался неизменным, это дало бы возможность почти удвоить расходы на здравоохранение, качество которого критически важно и для пенсионеров, и для остальных граждан.

Продолжение данного пути бесперспективно, фактически ведет в тупик. Во-первых, оно возможно лишь за счет повышения налоговой нагрузки, что означает замедление экономического роста. Во-вторых, блокируются возможности увеличения расходов, работающих на развитие (на образование, здравоохранение, инфраструктуру). В-третьих, такая ситуация делает российскую экономику все менее привлекательной для инвесторов, поскольку создает ожидания будущего перманентного повышения налоговой нагрузки для финансирования пенсий. В конечном итоге в проигрыше окажутся все — и работники, и пенсионеры, и бизнес.

Другой путь — снижение коэффициента замещения (пропорции между уровнем пенсий и зарплаты). Этот вариант технически возможен за счет снижения стоимости пенсионных баллов и минимальной индексации уже назначенных пенсий, однако вряд ли приемлем как по соображениям справедливости, так и в силу высокого влияния пенсионеров как многочисленной (более 42%) и сплоченной группы электората.

Наконец, наиболее распространенным в мире способом реакции на старение населения служит повышение пенсионного возраста. По данным Международной организации труда, только за 2010-2016 годы в 72 странах проходило (или было объявлено и ожидалось) повышение пенсионного возраста, еще в 31 стране тем или иным образом усиливались стимулы для более позднего оформления пенсии. В результате благодаря вовлечению в производство дополнительной рабочей силы ускоряется рост экономики и обеспечивается устойчивость пенсионной системы за счет увеличения ее доходов и стабилизации числа пенсионеров. Несмотря на то что повышение пенсионного возраста нигде не встречается населением с восторгом, фактически оно стало почти рутинной мерой настройки пенсионных систем. Более того, все большее число стран переводит его в автоматический режим, вводя правила регулярной индексации пенсионного возраста по мере роста продолжительности жизни.

Экономическое моделирование дает однозначный вывод о том, что именно повышение пенсионного возраста служит лучшим среди возможных вариантов реакции на старение населения. Применительно к России можно привести еще один аргумент в пользу такого решения. Бюджетные расходы нашей страны на пенсии (около 9% ВВП) близки к среднему уровню таких расходов по странам ОЭСР – элите мировой экономики. При этом наши пенсионные расходы (выраженные в процентах ВВП) более чем вдвое превышают средние расходы стран с формирующимися рынками, входящих в «двадцатку» (так, Китай тратит на пенсии 4%, Южная Корея — 2,6%, Мексика — 1,8% ВВП). По величине коэффициента замещения Россия находится на уровне несколько ниже среднего (правда, имеет близкий к стопроцентному охват старшего поколения пенсиями, не типичный для формирующихся рынков, среди которых можно встретить уровень охвата 25% в Мексике или 20% в Турции). Параметр пенсионной системы, по которому наша страна резко выделяется из обычных стандартов, – это соотношение числа наемных работников, на чьи взносы финансируются пенсии, и пенсионеров. В нашей стране оно ниже единицы (на 46 млн пенсионеров приходится 44,5 млн работников, за которых платятся взносы), тогда как в других странах этот показатель, как правило, лежит в диапазоне 1,5-2. Представляется логичным не увеличивать объем пенсионных расходов (где мы и так намного опережаем страны нашей категории) и не снижать коэффициент замещения (который и так не слишком высок), а подтягивать к обычным значениям рекордно низкую пропорцию между числом работников и пенсионеров. Именно такой эффект будет иметь повышение пенсионного возраста.

Повышение пенсионного возраста иногда сдерживается опасениями резкого подъема безработицы. В России нет оснований ожидать таких проблем по нескольким причинам. Во-первых, наша страна вошла в период длительного падения численности рабочей силы (так, в прошлом году потери составили 0,5 млн человек). Во-вторых, безработица находится сегодня на исторически минимальном уровне. В итоге повышение пенсионного возраста даже поможет избежать торможения российской экономики в условиях начавшейся «демографической ямы».

Наконец, нередко высказывается мнение, что повысить пенсионный возраст в настоящий момент невозможно из-за плохого состояния здоровья и низкой продолжительности жизни работников старшего возраста. К счастью, на самом деле жизнь в основном прирастает полноценными трудоспособными годами. На это указывает динамика рассчитываемого Всемирной организацией здравоохранения показателя здоровой жизни. Только между 2000 и 2016 годом этот показатель вырос для России на 5,5 лет, сохраняя прежнее соотношение с общей продолжительностью жизни. Поэтому в целом повышение пенсионного возраста – это тяжелое, но необходимое и назревшее решение. Которое, разумеется, требует серьезной проработки в части дополняющих и поддерживающих мер, но не имеет серьезной альтернативы.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 30 июля 2018 > № 2699296 Евсей Гурвич


Россия > Финансы, банки. Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 2 марта 2018 > № 2517094 Евсей Гурвич

Эффект Набиуллиной: как Центробанк изменил экономику России

Евсей Гурвич

Руководитель Экономической экспертной группы

Политика Центрального банка не только резко замедлила рост цен, но и укрепила макроэкономические механизмы

Один из самых горячо обсуждаемых в последнее время экономических вопросов — политика Центрального банка. С одной стороны, мы видим впечатляющее достижение, превосходящее все ожидания, — замедление инфляции до рекордно низких 2,5% (до сих пор минимальное значение годового индекса потребительских цен составляло 5,4%). С другой стороны, по мнению бизнеса и части экспертов, цена рекорда слишком велика: реальная, то есть измеренная по сравнению с инфляцией, стоимость денег настолько высока, что не позволяет экономике выйти из стагнации. Кто прав в этом споре?

Представляется, что обе стороны неоправданно сужают обсуждение, концентрируясь лишь на двух основных показателях. Разумеется, инфляция и ключевая процентная ставка очень важны для экономики, но даже вместе взятые они описывают не все воздействие политики ЦБ на экономику, а лишь вершину айсберга.

В наиболее общем виде задачу денежной политики можно определить как поддержание стабильных цен и полного использования производственного потенциала экономики (основных фондов и рабочей силы). Однако в развитых странах центральным банкам оказывается достаточно совсем небольшой коррекции ставки рефинансирования (нередко на половину или даже четверть процента), а в России в конце 2014 года пришлось повысить ключевую ставку с 10,5% до 17,0%, и курс доллара взлетел за полгода на 80%. Конечно, «продвинутые» страны способны мягко адаптироваться к внешним и внутренним шокам (изменению цен на нефть, повышению регулируемых государством тарифов или налоговых ставок и т. п.) во многом благодаря диверсификации экономики и развитой финансовой системе.

Однако важную роль играет и присущее этим странам высокое качество макроэкономических механизмов. Международный опыт свидетельствует о том, что переход к режиму инфляционного таргетирования, который был введен в России в конце 2014 года, не только снижает инфляцию, но и улучшает состояние макроэкономической среды. Есть ли признаки такого прогресса в нашей стране?

Влияние на макроэкономику

Возьмем верхний слой макроэкономического айсберга. Цены производителей промышленной продукции выросли за 2017 год на 8,4%, что в три с лишним раза превышает рост потребительских цен. Это означает, что рост издержек лишь в небольшой степени трансформируется в рост потребительских цен, основная же часть импульса, идущего от издержек, гасится экономикой. Разумеется, цены производителей далеко не единственный фактор, определяющий индекс потребительских цен (ИПЦ), — не меньшую роль в его формировании играет динамика обменного курса.

Экспресс-анализ, проведенный Экономической экспертной группой, показывает, что эта зависимость также значительно (в 2–2,5 раза) ослабла. Если раньше повышение курса доллара на 10% в течение года приводило к повышению ИПЦ на 1,2–1,5%, то после перехода к режиму инфляционного таргетирования такое же удорожание доллара стало вызывать рост ИПЦ лишь на 0,5–0,7%.

Сам обменный курс, как и прежде, существенно реагирует на изменение цен на нефть. Однако и здесь реакция становится менее выраженной. Если в прежние годы падение цен на нефть на 10% вызывало повышение курса доллара на 4%, то сейчас, согласно результатам экспресс-анализа Экономической экспертной группы, сила связи вдвое снизилась — при таком же падении цен на нефть курс доллара повышается лишь на 2%.

Таким образом, политика Центрального банка не только резко замедлила рост цен, но и укрепила макроэкономические механизмы. А это означает, что в будущем поддержание инфляции на целевом уровне не потребует таких радикальных мер, как те, которые были введены три года назад и до сих пор не полностью сняты.

Факторы доверия

За счет чего смягчается реакция экономики на шоки? Главное в том, что основная часть адаптации делегируется Центральному банку. Если участники рынка верят, что ЦБ быстро устранит последствия того или иного шока и восстановит стабильность, то им нет необходимости мгновенно реагировать самим. И тогда работники не требуют немедленного повышения зарплаты, производители не спешат повышать цены на свою продукцию и т. д.

Здесь мы подходим к самому основанию айсберга, на котором держится вся денежная политика, — факторам доверия к Центральному банку и его независимости. Именно эти условия в конечном счете определяют эффективность денежной политики, без них же никакие меры не дадут результатов. Думаю, что продолжающаяся критика политики ЦБ не учитывает того факта, что на первом этапе действия режима инфляционного таргетирования ему приходится решать двойную задачу: с одной стороны, количественную (снижать показатели инфляции), с другой стороны, качественную (завоевывать доверие участников рынка от банков и компаний до правительства и населения). Неудивительно, что этот этап требует от регулятора дополнительных усилий, которые могут показаться избыточными. Однако если при этом действительно удается укрепить макроэкономические механизмы, то в дальнейшем потери с лихвой окупаются, поскольку новые шоки уже не потребуют столь жесткой реакции. В широком смысле нынешнюю политику ЦБ можно рассматривать как инвестиции в будущее качество макроэкономической среды. Уверен, что это едва ли не самые выгодные инвестиции в нашей стране.

Выше мы видели, что реакция российской экономики на шоки за последние годы стала заметно слабее. Можно ли говорить о том, что за это время укрепилось доверие к Центральному банку и его независимость? Доверие трудно измерить, однако понятно, что оно определяется прежде всего результатами — тем, удается ли регулятору быстро достичь объявленных целей и затем поддерживать их. Пятикратное снижение темпов инфляции за последние два года, несомненно, демонстрирует готовность и способность ЦБ обеспечивать ценовую стабильность.

Еще одна ключевая предпосылка приверженности регулятора своим целям — его независимость, то есть способность действовать, не поддаваясь давлению сверху, снизу или сбоку (если оно возникает). Экспресс-анализ в данном случае не требует эконометрических исследований, есть более простой и надежный тест. Если ЦБ хочет быть популярным, он корректирует свою политику в соответствии с пожеланиями и ожиданиями правительства, бизнеса и экономистов, хотя инфляция при этом почти всегда оказывается высокой и неустойчивой. Независимый ЦБ проводит политику, которую считает правильной, без оглядки на всеобщее недовольство, и добивается своих целей. Так что критика в адрес Банка России, которую мы наблюдаем в последние годы, — лучшее доказательство его независимости и залог будущей успешной денежной политики.

Россия > Финансы, банки. Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 2 марта 2018 > № 2517094 Евсей Гурвич


Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 19 января 2018 > № 2462088 Евсей Гурвич

Россия угодила в ловушку: как будем выбираться

Евсей Гурвич объяснил, почему стабильность опаснее неопределенности

Рустем Фаляхов

Советские люди прославились на весь мир своим оптимизмом — жили ради «светлого будущего». А современная Россия попала в «ловушку пессимизма». Почему это произошло и как оттуда выбраться «Газете.Ru» объяснил Евсей Гурвич, руководитель Экономической экспертной группы, член Экономического совета при президенте РФ.

Когда отваливается спрос

— Что значит, пессимизм, с точки зрения экономиста? Почему это именно ловушка?

— Ловушка – это значит, попасть туда легко, а выйти из нее трудно. Что я имею в виду? Сейчас у всех участников экономики, у инвесторов, у предпринимателей, у иностранных инвесторов довольно низкие ожидания роста в российской экономике. Если не ожидается бурного роста, как это было в середине 2000-х годов, то нет и смысла, нет стимулов инвестировать. Инвестировать нужно для удовлетворения будущего дополнительного спроса. Если его нет, то зачем тогда инвестировать? Если нет инвестиций, то нет будущего роста. Соответственно, круг замыкается.

Это то, что экономисты называют самосбывающиеся ожидания, предположения.

Сейчас в мире появилось сразу несколько работ достаточно известных, авторитетных экономистов, которые количественно эконометрически показали, что пессимистические ожидания и низкие прогнозные показатели роста приводят к низкому развитию. Такая вот ловушка.

Еще один аспект состоит в том, что мы видели в прошлом году: несколько крушений банков и компаний, которые действовали на основе оптимистических ожиданий. Это «Бинбанк», «Вим-авиа», до этого — «Трансаэро». Все они проводили агрессивную политику. Одни арендовали все новые самолеты, скупали компании, выдавали кредиты, в расчете на то, что экономика скоро опять начнет расти. Если бы она, действительно, начала активно расти, их расчеты оправдались бы, и они отбили бы свои инвестиции. Но…

— Быстрого отскока не произошло…

— Быстрого отскока цен на нефть не произошло. Поэтому не произошло быстрого восстановления роста экономики. И поэтому, соответственно, все они потерпели неудачу.

А это сигнал для остальных компаний и банков о том, что основывать свою бизнес-стратегию на оптимистических ожиданиях сегодня опасно, это не работает. Соответственно, бизнес сейчас пересматривают свои стратегии, в сторону более осторожной, аккуратной тактики.

И результатом этого стало то, что с середины 2017 года практически прекратился рост инвестиций. Затем, соответственно, прекратился рост производства. То есть, уже с середины 2017-го экономика перешла в состояние стагнации.

— Вы хорошо обрисовали ситуацию в корпоративном, финансовом секторе, с точки зрения пессимизма-оптимизма. А потребители, граждане тоже в этой ловушке оказались сейчас?

— Граждане пока не полностью адаптировались к новым реалиям. Но они завершают адаптацию. Граждане испытывали оптимизм. Но они в основном тратят на текущее потребление, а не на инвестиции. Поэтому для граждан не так существенно, их ожидания оптимистические или пессимистические.

— Вернемся к бизнесу. В чем конкретно проявляется пессимизм? Кроме пересмотра стратегий?

— Бизнес сейчас очень неохотно обращается за кредитами к банкам. Поскольку не видит перспективных проектов, в которые имело бы смысл инвестировать. Соответственно, банки не могут развивать свой бизнес. Строительство и торговля были локомотивами роста, самыми динамично развивающимися секторами в предыдущий период. Сейчас, если нет спроса на инвестиции, а у граждан гораздо меньше возможностей для покупки жилья, сокращается спрос.

Кроме того, когда растет динамично экономика или какой-то сектор, например, сектор жилья, то возникает инвестиционный спрос, то есть, жилье покупают на перепродажу, под будущий рост цен. Если таких ожиданий нет, эта часть спроса отваливается. Соответственно, стагнация закрепляется, усиливается.

— Что делать?

— Осваивать новую модель роста. Вместо той, которая обеспечивала быстрый рост в 2000-е годы и была основана на динамичном расширении спроса. В то время не так актуальна была задача повышения эффективности, производительности. Рост расширяется, нужно просто больше выпустить продукции, можно при тех же, можно даже при больших затратах, поскольку рынок все это «съедал».

Сейчас, когда нет расширения спроса, нужно инвестировать в снижение издержек, в повышение качества, в освоение новой продукции. То есть, рост должен стать интенсивным, а не экстенсивным.

— Выполнимая задача? Доходы потребителей падают, а качество продукции должно вырасти. Но качественная продукция не может стоить дешево. Кто ее будет покупать-то вообще?

— Нужно либо такую же продукцию производить дешевле, либо более сложную и качественную продукцию, с такими же издержками, как сейчас у нынешней продукции. Иначе невозможно угнаться за остальными странами. Успешные страны так и развиваются.

За «железным занавесом» расцвело село

— Есть отрасли, которые не попали в ловушку пессимизма?

— Самая успешная отрасль сейчас – это сельское хозяйство. Она выиграла, во-первых, от девальвации рубля, из-за падения цен на нефть. Во-вторых, от контрсакций она получила двойной выигрыш.

— Выиграла благодаря заградительным мерам со стороны России?

— Сельское хозяйство и без этого развивалось бы. Еще химическое производство получило выигрыш в конкурентоспособности на внешних рынках. Но не так уж и много успешных отраслей сейчас. Именно поэтому в целом, рост ВВП, не такой высокий, как хотелось бы.

— Эксперты приходят к мнению, что санкции и контрсанкции – этот фактор уже фактически отыгран российской экономикой. Согласны?

— От санкций и контрсанкций, вообще, кроме сельского хозяйства, никто не выиграл. Мы, наоборот, проиграли от этого всего. С точки зрения производителей, выиграло сельское хозяйство, а потребители проиграли. Можно говорить о некотором выигрыше от падения цен на нефть, то есть, ослабился рубль, в основном, из-за падения цен на нефть, а не из-за санкций. Но действительно, это, скорее, разовый эффект. Поэтому я и говорю, что нам нужно все-таки новую модель роста осваивать, а не рассчитывать просто на дешевый рубль.

— А что значит, «потребитель проиграл»? В качестве товаров?

— Да, и в ассортименте.

Трясти будет долго, до 2030 года

— Долго ли нас будет трясти? Что будет в перспективе, скажем, ближайших шести лет, связанных с очередным президентским сроком?

— Сейчас, если и есть факторы нестабильности, то они связаны с внешней средой. Ну, например, скоро могут объявить новый раунд санкций со стороны США. Возможно, там и не будет ничего такого уж очень существенного. А может быть, будет. Неопределенность возникает.

Зато цены на нефть относительно стабильны будут. То есть, по прогнозу Всемирного Банка, к 2030 году они будут, если отвлечься от инфляции доллара, примерно такие же, как сейчас. Могут быть, конечно, отклонения, но, в целом, стабильность предсказывает Всемирный банк. И внутри тоже всё стабильно.

Мне кажется, что у нас проблема не в том, что нас слишком трясет, а в том, что, наоборот, мы слишком статичны.

Нет, не видно каких-то драйверов, двигателя, который нас куда-то может везти. Нам, скорее, угрожает то, что мы за шесть лет никуда не сдвинемся.

— Всемирный Банк, другие международные финансовые институты… Их прогнозы достаточно точны?

— Не всегда. Прежде всего, потому, что никто не умеет хорошо предсказывать цены на нефть. А Россия и раньше, и сейчас очень сильно зависит от цен на нефть. Того взлета цен на нефть, который был в 2000-е годы, никто не ожидал. У нас в среднем за 90-е годы цена на нефть составляла $17 за баррель, а в 2011-2013 годах это было больше $110. Рост почти в семь раз.

Кто знал, что будет быстрый рост экономики, быстрый рост доходов. Этого никто не предсказывал. Но сейчас, когда не ожидается рост цен на нефть, сложился почти полный консенсус и внутренних, и внешних экспертов. Все предсказывают нам рост, на уровне 1-2% ВВП, если не будет каких-то сверхактивных реформ.

— Ваш прогноз по ВВП…

— В этом году мы ожидаем, что рост будет примерно как в 2017-м, между 1,5-2%. И инфляцию мы ожидаем чуть повыше, чем в прошлом году, но ниже, чем целевой показатель ЦБ, то есть, примерно 3,7%.

В последующие годы как будет развиваться экономика – будет зависеть от того, какую политику будет проводить новое правительство, какую программу экономическую объявит победитель президентских выборов.

Все независмы, но все ограничены

— От правительства в России разве многое зависит, они у нас все техническими были в последние годы…?

— Не совсем так. Я думаю, что и правительство, и ЦБ имеют очень большие возможности для обеспечения макроэкономической стабильности. Была сессия на Гайдаровском форуме, где мы обсуждали денежно-кредитную политику. И я высказал мнение, что наш ЦБ стал по-настоящему независимым. А это считается одним из главных критериев, предпосылок эффективности Центрального банка.

— Вообще-то, в соответсттвии с законом о Банке России, ЦБ и должен быть независимым от исполнительной власти...

— По закону да, во всем мире они независимы. Но реально бывает по-разному. И у нас ЦБ тоже всегда был независимый. Но степень этой независимости бывала иногда ограничена. Иногда сам Центральный банк проявлял готовность с кем-то координировать свою политику.

— Сейчас эта степень независимости выше, в последние годы?

— Думаю, что она выше, чем до сих пор была в России.

— С чего это вдруг?

— Отчасти потому, что это приоритет для нынешнего руководства ЦБ. Я думаю, отчасти потому, что мы испытали шок, когда упали цены на нефть. Был всплеск инфляции, была дестабилизация на валютном рынке. И более сложные, чем в предыдущие годы, задачи встали перед Центральным банком. Соответственно, под решение более сложных задач нужны большие полномочия.

Я думаю, что ЦБ получил карт-бланш на проведение той политики, которую считает нужной. И мы видим результат, они очень быстро стабилизировали цены, снизили инфляцию до 2,5%, до беспрецедентного уровня. Сейчас достаточно стабилен и валютный рынок, снизился отток капитала.

Но ЦБ не все может сделать из того, что хотел бы. Наверное, ЦБ хотел бы уменьшить, скажем, регулирование бизнеса, повысить защищенность собственности, снизить долю госсектора в экономике.

— Придут ли в правительство в мае новые люди, о которых мы, может быть, мало что знаем?

— Нет, не думаю, что появятся какие-то новые люди.

Но в правительстве могут быть перестановки известных нам людей.

Россия между Северной и Южной Кореями

— Гайдаровский форум в этом году детально исследовал такую тему: на экономику очень сильно стали в последнее время влиять не совсем экономические факторы. Конечно, сохраняется традиционное влияние денежно-кредитной политики, инвестиции, качество бизнес-среды…Но общечеловеческие ценности начинают сильнее влиять на стимулирование экономического роста. Вы разделяете такую точку зрения?

— Конечно, это было всегда. Гуманитарные ценности определяют, в конечном счете, почему одни общества способны быстро провести модернизацию, а другие веками ее откладывают, и так и не проводят.

Хотя в пределах одних и тех же общечеловеческих ценностей можно получать совершенно разные экономические результаты. Я думаю, что изначально у Северной Кореи и у Южной Кореи были одни и те же ценности, поскольку это один народ. Но, в рамках одних и тех же ценностей, они получили диаметрально противоположный результат. В силу того, что там были разные политические и экономические системы.

Я думаю, что нам в России нужно думать, как в рамках имеющихся ценностей, их использовать, чтобы больше быть похожим на Южную Корею, чем на Северную.

— Россия попала в ловушку пессимизма, а поводы для оптимизма, для амбициозных планов возможны сейчас?

— Выборы президентское и новое правительство – это всегда окно возможностей.

— Возможность для оптимистов?

— Это окно возможностей для всех. Возможность для того, чтобы начать активные реформы, ускорить рост. А этой возможностью мы можем не воспользоваться.

Если будем считать, что главное – это сохранять стабильность, тогда мы сами себя обречем на застой, который будет продолжаться не один год.

— Встретимся в конце года и посмотрим, ваш прогноз сбудется или нет.

— Моя оценка, что мы частично воспользуемся окном возможностей. Но меньше, чем нужно для того, чтобы действительно достичь уровня мирового ВВП в 3,5%. Сейчас наш потенциал роста, я считаю, где-то 1,5%. Если ничего не делать, по инерции развиваться, то он будет снижаться до 1%.

Я думаю, что мы проведем некоторые реформы и повысим свой рост, если повезет, до 2,5%. Будем проводить относительные безболезненные реформы. Или те реформы, без которых уже совсем невозможно дальше жить, то есть, минимальные. Ну, вот, как в квартире, если где-то уже может стена обвалиться, то мы ее укрепим, евроремонт косметический сделаем. Но не думаю, что мы решимся на серьезные, радикальные реформы, к сожалению.

— То есть, половинчатость будет? Пессимизм-оптимизм, 50 на 50?

— В жизни так обычно и бывает.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 19 января 2018 > № 2462088 Евсей Гурвич


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 20 ноября 2017 > № 2393659 Евсей Гурвич

Три задачи. Шансы на возвращение «тучных» лет остаются призрачными

Евсей Гурвич

Руководитель Экономической экспертной группы

В пятницу, 17 ноября Госдума приняла Закон о федеральном бюджете на следующую трехлетку во втором чтении

Посмотрим, с какой ситуацией в бюджетной сфере мы завершаем текущий год. Большинство экономических показателей оказалось заметно лучше ожидавшихся. Это прежде всего относится к ценам на нефть: средняя цена барреля Urals вместо запланированных $40 составила не менее $50. Это обеспечило более высокие темпы роста ВВП (около 2% вместо 0,6%) и повышенные поступления в бюджет. По официальным оценкам Минфина, он дополнительно получит 1,2 трлн рублей. Большая часть дополнительных доходов не будет использована на текущие расходы, останется на счетах правительства и затем будет перечислена в нефтегазовые фонды — фактически эти средства пойдут на укрепление бюджетной безопасности.

Таким образом, правительство продолжает лавировать между тремя задачами: необходимостью привести государственные расходы в соответствие с новыми реалиями, возникшими после падения цен на нефть в 2014 году, стремлением не резать расходы сверх необходимости и желанием защитить экономику от шоков на случай нового резкого ухудшения нефтяной конъюнктуры. Каждая задача достаточно сложна сама по себе, вместе же они делают миссию почти невыполнимой. Реальная (то есть измеренная не в номинальных рублях, а с учетом инфляции) величина доходов федерального бюджета в прошлом году была ровно на четверть меньше, чем в последнем «тучном» (2014-м) году.

В ближайшие три года доходы, по прогнозам, могут оказаться выше, но ненамного — на 3–5%. Конечно, правительство исходит из достаточно скромных предположений о будущих ценах на нефть (не более $44 за баррель). Однако вряд ли стоит рассчитывать, что наблюдаемое улучшение конъюнктуры на рынке углеводородов, позволившее стоимости барреля подняться до $60, окажется устойчивым. Октябрьский прогноз МВФ предсказывает на ближайшие пять лет среднегодовые цены в диапазоне $50–53 за баррель. Да и темпы роста ВВП, ожидаемые МВФ, составляют только 1,5% в год вместо 2,1–2,3% у правительства. Так что шансы на возвращение «тучных» лет остаются призрачными.

Правительство вынуждено считаться с тем, что за каждым рублем стоят заинтересованные получатели бюджетных средств от пенсионеров и промышленного лобби до ВПК. Одни из них важны как электорат, другие имеют серьезные связи, третьи играют важную роль в экономике — нужно учесть интересы всех групп.

Наконец, третий фактор, который нельзя сбрасывать со счетов, — возможность нового падения цен на нефть. Тем, кто считает, что ниже падать некуда, напомню: средняя за 1990-е годы цена барреля Urals составляла $17, а в 1998 году она опустилась ниже $12. Наверняка никто не хочет повторения дефолта, а для этого существует лишь один рецепт — нужно быть к нему готовым. Перефразируя классическую поговорку, я бы рекомендовал не зарекаться если не от $12, то уж от $20 за баррель точно.

Как строится бюджетная политика на следующие три года в обозначенных нами координатах? Благодаря чуть более оптимистическому прогнозу по росту производства планируемые доходы повышены на 3–4%. Как и в нынешнем году, 30–40% дополнительных доходов выделяется на увеличение расходов, остальное идет на «бюджетную надежность». В результате удается досрочно завершить консолидацию, то есть привести параметры бюджета к новому состоянию мира, в котором нефть стоит не $100–110, а колеблется вокруг $50 за баррель. Если прежде предполагалось достичь эту цель к 2020 году, то сейчас задача будет решена уже в 2019 году.

Конечно, бюджетная политика должна предусматривать все возможные варианты непредсказуемой будущей динамики цен. Для этого в нынешнем году принято новое бюджетное правило, согласно которому излишек нефтедолларов должен сберегаться в нефтегазовых фондах и использоваться только при падении цен на Urals ниже $40 за баррель. Создать дополнительный запас прочности для бюджета позволит решение объединить Резервный фонд и Фонд национального благосостояния. Напомню, что первый предназначался для страховки на случай падения цен на нефть, второй — для решения будущих проблем (таких как поддержка пенсионной системы). Однако на деле процесс пополнения ФНБ остановился после 2008 года, и вряд ли имеющиеся там средства способны решить столь масштабную проблему, как старение населения. Резервный же фонд близок к исчерпанию и уже не способен стать гарантом бюджетной безопасности, в случае если нефтяная конъюнктура вновь ухудшится. Новое решение если и не позволяет «спать спокойно», то по крайней мере снимает основное напряжение.

Итак, к 2019 году будет восстановлена устойчивость бюджета — после этого было бы естественным перейти к следующему этапу. Его задачей могло бы стать совершенствование структуры государственных расходов, как предлагается в новой стратегии ЦСР.

В составе бюджетных расходов сравнительно мала доля таких, которые способствуют развитию экономики, — инвестиций в инфраструктуру и особенно расходов на образование и здравоохранение. Более того, их удельный вес со временем снижается. Соответственно, для ускорения роста необходимо перераспределить ресурсы от «непроизводительных» к «производительным» статьям расходов. Однако новый закон о бюджете не предусматривает такого маневра — в 2018–2020 годах структура расходов останется практически неизменной.

Думаю, причина в том, что решения о бюджетном маневре пока не приняты. Такой маневр не может быть проведен быстро, он требует не менее 5–7 лет.

Кроме того, если бюджетный маневр будет взят на вооружение, то речь пойдет не просто о перераспределении государственных средств между расходными статьями, а о реализации широкого комплекса серьезных реформ как в отраслях, где финансирование увеличивается, так и в тех, где оно сокращается. Например, снижение социальных расходов должно проводиться без ущерба для тех, кто действительно нуждается в поддержке, а это требует реформирования принципов ее предоставления — перехода к адресной социальной политике. Фактически бюджетный маневр мог бы стать основным содержанием экономической политики на следующий президентский срок.

Рискну предположить, что после президентских выборов новое правительство объявит о некоторых сдвигах в структуре бюджетных расходов, которые могут начаться в 2019–2020 годах. Однако остается открытым вопрос, будут ли приняты наиболее важные и трудные реформы (такие как повышение пенсионного возраста, оптимизация численности вооруженных сил и органов правопорядка и подобные им) или же дело ограничится «легкими» паллиативными изменениями.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 20 ноября 2017 > № 2393659 Евсей Гурвич


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 17 июля 2017 > № 2246303 Евсей Гурвич

Пройти между Сциллой и Харибдой. Разделение государства и бизнеса способно ускорить экономику

Евсей Гурвич

Руководитель Экономической экспертной группы

Ключевой вопрос разработки новой экономической программы состоит в том, чтобы пройти между политическими интересами, ограничивающими реализацию действительно важных реформ, и тактикой «малых дел», когда предлагаются «проходимые», но недостаточно весомые меры

Последние данные Росстата подтверждают, что наша экономика вышла из рецессии. К сожалению, дальше нас ожидает длительная стагнация: по прогнозу МВФ, темпы роста ВВП в ближайшие годы составят лишь 1,5% — в 2,5 раза ниже среднего роста мировой экономики. Сократить этот разрыв призваны новые экономические программы, однако недавний опыт показывает, что это недостаточный повод для оптимизма. Так, разработанная экспертами «Стратегия-2020» в основном осталась на бумаге, а правительственная Концепция долгосрочного развития, хотя и была принята, не обеспечила даже малой доли планируемого эффекта.

Одно из препятствий на пути оздоровления экономики — упрощенное представление о содержании экономических программ. Их обычно видят как набор рецептов: «внести такие-то изменения в законодательство», «выделить такие-то средства на поддержку малого предпринимательства» и т. д. Прежде всего следует отказаться от «технологического» взгляда на реформы. Конечно, переход от плановой экономики к рыночной потребовал создания необходимой законодательной базы, но главное отличие между ними все же состоит в другом — в формах собственности, отношениях между предприятиями и государством, системе стимулов, степени свободы участников экономики и других подобных факторах.

Ключевой вопрос разработки новой экономической программы состоит не в том, чтобы поставить диагноз нашей экономике — он уже давно не вызывает сомнений, а в том, чтобы пройти между Сциллой политических интересов, ограничивающих реализацию действительно важных реформ, и Харибдой тактики «малых дел», когда предлагаются «проходимые», но недостаточно весомые меры. «Стратегия-2020» разбилась о первую скалу, программа создания Международного финансового центра в Москве — о вторую. Напомню: все запланированное там было полностью выполнено, однако вместо того чтобы, как предусмотрено, подняться к 2018 году на 15-е место в рейтинге международных финансовых центров, наша столица опустилась на 85-е место из 88 возможных.

Чтобы избежать участи этих программ, требуется двигаться одновременно по двум направлениям. Нужно наметить действия, имеющие наилучший баланс между положительным импульсом для экономики и способностью преодолеть сопротивление влиятельных групп интересов. В то же время необходимо искать способ расширить «окно возможностей» для реформ, ослабив ограничения на проведение в жизнь политически трудных или непопулярных мер.

Всю повестку реформ можно разделить на несколько групп. К первой я бы отнес срочные меры, призванные защитить российскую экономику от наиболее близких и масштабных угроз. Особенно острые проблемы сейчас связаны с демографическими трендами. Первая — старение населения — стоит перед всеми странами мира, но мы здесь выделяемся тем, что долго отрицали существование этой проблемы. Однако после падения цен на нефть откладывать давно назревшую пенсионную реформу уже невозможно. Вторая проблема специфична для России — мы вступили в длительный период сокращения численности рабочей силы, что может дополнительно замедлить и так слабый рост экономики. Обилие проблем имеет свою положительную сторону: многие реформы улучшают ситуацию сразу по нескольким направлениям — в частности, повышение пенсионного возраста поддержит пенсионеров (доходы которых иначе будут все больше отставать от доходов остального населения), поможет бюджету сохранить сбалансированность и смягчит нехватку трудовых ресурсов. Однако потребуется использовать и другие резервы: повысить территориальную мобильность работников, более активно вовлекать людей с инвалидностью и т. д.

Думаю, эти реформы, скорее всего, будут достаточно оперативно проведены, поскольку они, во-первых, действительно срочно необходимы экономике, во-вторых, трудны, но не критичны для политической стабильности, и в-третьих, могут быть проведены в основном решениями федеральных властей.

Вторую группу составляют изменения, которые имеют шанс частично осуществиться, если повезет. На первое место здесь я бы поставил разделение государства и бизнеса. В сложившейся системе отношений государственные компании действуют в системе скорее советской, чем рыночной: они часто выступают в роли «агентов правительства», но зато в принципе не могут обанкротиться, независимо от результатов своей деятельности, а низкую эффективность покрывают за счет явной и неявной государственной поддержки. Иными словами, огромная часть экономики (включающая не только формально государственные компании) не имеет нормальных стимулов для развития, действует по законам, далеким от рыночных. К этому нужно добавить существование целого слоя устаревших предприятий, которым дают оставаться на плаву из соображений социальной стабильности. Отказ от поддержки таких «промышленных зомби» позволил бы направить значительные трудовые, финансовые и материальные ресурсы на развитие.

Ко второй группе можно добавить также повышение самостоятельности и ответственности регионов и изменение критериев, по которым оценивается их деятельность (место показателей, характеризующих стабильность, например уровень безработицы, должны занять показатели, связанные с экономическим ростом, такие как объем инвестиций или рост ВРП).

Если реформы первой группы позволят лишь не допустить дальнейшего торможения экономики, то вторая группа (включая, конечно, не только упомянутые, но и аналогичные им преобразования) способна ускорить экономику на 1–1,5 процентных пункта, постепенно доведя темпы роста до 2,5–3%.

Чтобы достичь среднемировой скорости роста, потребуется решение еще одной — самой важной и трудной группы проблем. Сюда относится прежде всего обеспечение высокой защищенности прав собственности (и самих предпринимателей, нередко становящихся заложниками своей собственности), равного и справедливого доступа всех компаний к господдержке и госзаказам, распространение принципов верховенства закона, поддерживаемое независимой судебной системой, и т. д.

Отмеченные задачи важнее всех остальных, поскольку именно от них зависит будущее нашей экономики. Одновременно они и сложнее остальных, поскольку именно в этих сферах более всего сконцентрированы политические и материальные интересы влиятельных групп. Продвижение к перечисленным целям не может быть быстрым, однако именно поэтому начинать необходимо прямо сейчас. Мы и так упустили очень много времени.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 17 июля 2017 > № 2246303 Евсей Гурвич


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 22 мая 2017 > № 2182026 Евсей Гурвич

Волатильность валютного курса полезна для экономики

Евсей Гурвич

Руководитель Экономической экспертной группы

Плавающий курс, как демократия: имеет немало недостатков, однако дает значительно лучшие результаты, чем другие системы

Колебания обменного курса рубля резко усилились еще начиная с конца 2014 года. Так, в прошлом году среднемесячный курс доллара варьировал от 62 до 77 рублей. Многие ставят это в упрек Центральному банку, считая такую нестабильность негативным результатом перехода к плавающему обменному курсу. Что на самом деле стоит за повысившейся волатильностью рубля и как следует оценивать ее — со знаком плюс или минус?

Нет сомнений, что при прочих равных стабильный и предсказуемый обменный курс снижает риски ведения бизнеса для инвесторов, экспортеров и импортеров, тем самым благоприятствуя росту экономики. Посмотрим, однако, как эти общие соображения преломляются в конкретных условиях российской экономики.

Самой острой нашей проблемой, безусловно, остается зависимость экономики от цен на нефть. В новой истории России трижды фиксировался обвал нефтяного рынка, и каждый раз он приводил к финансовым кризисам. Принципиальное достоинство плавающего обменного курса в том, что он смягчает негативные воздействия внешних шоков на реальный сектор, автоматически снижая издержки в долларовом выражении. Поэтому «качели» обменного курса, если они синхронизируются с волнами нефтяной конъюнктуры, не только оправданны, но и идут на пользу экономике.

После последнего падения цен на нефть они вошли в «полосу турбулентности». Прежде Центральный банк ограничивал колебания обменного курса, проводя валютные интервенции (так, в 2007 году он приобрел почти $150 млрд, а в 2014-м продал более $100 млрд). Однако теперь ЦБ минимизировал свои операции на валютном рынке, в результате волатильность цен на нефть напрямую превращается в перепады стоимости доллара.

Курс рубля определяется, конечно, не только ценами на экспортируемые товары. Одним из якорей стабильности рубля мог бы стать устойчивый приток прямых иностранных инвестиций. К сожалению, геополитические проблемы и финансовые санкции резко сократили их поступление: с 2013 по 2015 год прямые инвестиции упали более чем в 10 раз.

Другие инвестиции, особенно краткосрочный (спекулятивный) капитал, напротив, служат потенциальным источником дестабилизации курса. Переход к плавающему курсу рубля сделал спекулятивные операции практически бессмысленными (шансы получить прибыль сравнялись с шансами проиграть) — в этом еще один важный плюс нового режима.

Наконец, самый важный аргумент в пользу плавающего обменного курса — отсутствие реальной альтернативы. Мы уже на практике перепробовали все другие варианты курсовой политики и отказались от них, потому что каждый раз они не выдерживали проверки в кризисные периоды. В 1998 году цены на нефть упали на треть — меньше, чем в ходе последующих кризисов. Однако проводившаяся тогда политика фиксированного обменного курса оставила реальный сектор наедине с его проблемами и многократно усугубила проблемы бюджета: инвесторы не верили, что Центробанк сможет удержать обменный курс, и в расчете на будущую девальвацию соглашались кредитовать правительство только под огромные проценты. Результатом стал всеобъемлющий финансовый кризис, охвативший всю экономику — бюджет, валютный рынок, рынки капитала, банковскую систему.

Аналогичные проблемы возникли и в других нефтедобывающих странах, включая наших соседей — Азербайджан и Казахстан. Там тоже применение режима фиксированного обменного курса при резких падениях цен на нефть завершалось болезненными и разрушительными кризисами. В итоге преимущества фиксированного курса рано или поздно с лихвой перекрывались издержками, которые стране приходилось нести, когда этот режим рушился.

Учтя негативный опыт применения фиксированного курса, Банк России в начале 2000-х годов переключился на режим управляемого плавания. Этот вариант выглядел идеальным, поскольку, как казалось, позволял сочетать устойчивость рубля при небольшом изменении условий с возможностью корректировать его курс при серьезных шоках.

Однако, когда цены на нефть в очередной раз обвалились, Банк России не решился провести девальвацию рубля, сочтя, что это нанесет серьезный удар по балансам очень многих российских банков. Отложенная коррекция курса фактически подразумевала субсидирование банковской системы Центральным банком. Понимая, что девальвация неизбежна, банки и компании спешили закупить валюту — всего ЦБ потерял более $200 млрд. Фактически Банк России в этот период предоставил бизнесу субсидию, которую с учетом размеров последующей девальвации можно с некоторой условностью оценить суммой порядка 1,8 трлн рублей. Вероятно, такая поддержка действительно помогла предотвратить еще более серьезные последствия. Но подобный способ, безусловно, крайне неэффективен: поддержку получили не только остро нуждавшиеся в ней банки, но и все желающие — отсюда такая огромная сумма субсидии. Кроме того, возникшая ситуация во многом была создана использованием режима управляемого плавания курса рубля. Длительное поддержание Центральным банком сравнительно стабильного курса сформировало у бизнеса иллюзию защищенности от валютных рисков. Постепенное ослабление ответственного отношения компаний и банков к своим валютным рискам вынудило ЦБ отложить девальвацию.

После того как управляемый плавающий курс тоже не оправдал себя, ЦБ счел за лучшее начать переход к плавающему курсу. В отдельные моменты ситуация на валютном рынке была близка к панической, но, если оценить результаты действия нового курса в целом, они оказались существенно лучше как по сравнению с опытом предыдущих кризисов, так и по сравнению с ожиданиями. Несмотря на более сильное и длительное падение цен на нефть и меньшую бюджетную поддержку (в силу того, что в наиболее «сытые» годы правительство накопило не очень много резервов), спад производства был существенно меньше, чем прежде, и в первый же год в российской экономике восстановился внешний баланс.

Думаю, что в ближайшее время мы можем увидеть волатильность обменного курса, однако это поможет лучше защитить экономику от внешней волатильности. В идеале хотелось бы жить в условиях более стабильного обменного курса, однако достигнуть этого можно только за счет диверсификации экономики, а не управления валютными котировками. В целом же можно сказать, что плавающий курс, как и демократия, имеет немало недостатков, однако дает значительно лучшие результаты, чем остальные известные системы.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 22 мая 2017 > № 2182026 Евсей Гурвич


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 28 марта 2017 > № 2119190 Евсей Гурвич

Закон сохранения рубля. Как волатильность курса помогает защищать экономику

Евсей Гурвич

Руководитель Экономической экспертной группы

Самый важный аргумент в пользу плавающего обменного курса — отсутствие реальной альтернативы

С конца 2014 года резко усилились колебания обменного курса (скажем, в прошлом году среднемесячный курс доллара варьировал от 62 до 77 рублей). Многие ставят это в упрек Центральному банку, считая такую нестабильность негативным результатом перехода к плавающему обменному курсу. Что на самом деле стоит за повысившейся волатильностью рубля и как следует оценивать ее — со знаком плюс или минус?

Нет сомнений, что при прочих равных стабильный и предсказуемый обменный курс снижает риски ведения бизнеса для инвесторов, экспортеров и импортеров, тем самым благоприятствуя росту экономики. Посмотрим, однако, как эти общие соображения преломляются в конкретных условиях российской экономики.

Самой острой нашей проблемой, безусловно, остается зависимость экономики от цен на нефть. В новой истории России трижды фиксировался обвал нефтяного рынка, и каждый раз он приводил к финансовым кризисам. Принципиальное достоинство плавающего обменного курса в том, что он смягчает негативные воздействия внешних шоков на реальный сектор, автоматически снижая издержки в долларовом выражении. Поэтому «качели» обменного курса, если они синхронизируются с волнами нефтяной конъюнктуры, не только оправданны, но и идут на пользу экономике.

После последнего падения цен на нефть они вошли в «полосу турбулентности». Прежде Центральный банк ограничивал колебания обменного курса, проводя валютные интервенции (так, в 2007 году он приобрел почти $150 млрд, а в 2014-м продал более $100 млрд). Однако теперь ЦБ минимизировал свои операции на валютном рынке, в результате волатильность цен на нефть напрямую превращается в перепады стоимости доллара.

Курс рубля определяется, конечно, не только ценами на экспортируемые товары. Одним из якорей стабильности рубля мог бы стать устойчивый приток прямых иностранных инвестиций. К сожалению, геополитические проблемы и финансовые санкции резко сократили их поступление: с 2013 по 2015 год прямые инвестиции упали более чем в 10 раз.

Другие инвестиции, особенно краткосрочный (спекулятивный) капитал, напротив, служат потенциальным источником дестабилизации курса. Переход к плавающему курсу рубля сделал спекулятивные операции практически бессмысленными (шансы получить прибыль сравнялись с шансами проиграть) — в этом еще один важный плюс нового режима.

Наконец, самый важный аргумент в пользу плавающего обменного курса — отсутствие реальной альтернативы. Мы уже на практике перепробовали все другие варианты курсовой политики и отказались от них, потому что каждый раз они не выдерживали проверки в кризисные периоды. В 1998 году цены на нефть упали на треть — меньше, чем в ходе последующих кризисов. Однако проводившаяся тогда политика фиксированного обменного курса оставила реальный сектор наедине с его проблемами и многократно усугубила проблемы бюджета: инвесторы не верили, что Центробанк сможет удержать обменный курс, и в расчете на будущую девальвацию соглашались кредитовать правительство только под огромные проценты. Результатом стал всеобъемлющий финансовый кризис, охвативший всю экономику — бюджет, валютный рынок, рынки капитала, банковскую систему.

Аналогичные проблемы возникли и в других нефтедобывающих странах, включая наших соседей — Азербайджан и Казахстан. Там тоже применение режима фиксированного обменного курса при резких падениях цен на нефть завершалось болезненными и разрушительными кризисами. В итоге преимущества фиксированного курса рано или поздно с лихвой перекрывались издержками, которые стране приходилось нести, когда этот режим рушился.

Учтя негативный опыт применения фиксированного курса, Банк России в начале 2000-х годов переключился на режим управляемого плавания. Этот вариант выглядел идеальным, поскольку, как казалось, позволял сочетать устойчивость рубля при небольшом изменении условий с возможностью корректировать его курс при серьезных шоках.

Однако когда цены на нефть в очередной раз обвалились, Банк России не решился провести девальвацию рубля, сочтя, что это нанесет серьезный удар по балансам очень многих российских банков. Отложенная коррекция курса фактически подразумевала субсидирование банковской системы Центральным банком. Понимая, что девальвация неизбежна, банки и компании спешили закупить валюту — всего ЦБ потерял более $200 млрд. Фактически Банк России в этот период предоставил бизнесу субсидию, которую с учетом размеров последующей девальвации можно с некоторой условностью оценить суммой порядка 1,8 трлн рублей. Вероятно, такая поддержка действительно помогла предотвратить еще более серьезные последствия. Но подобный способ, безусловно, крайне неэффективен: поддержку получили не только остро нуждавшиеся в ней банки, но и все желающие — отсюда такая огромная сумма субсидии. Кроме того, возникшая ситуация во многом была создана использованием режима управляемого плавания курса рубля. Длительное поддержание Центральным банком сравнительно стабильного курса сформировало у бизнеса иллюзию защищенности от валютных рисков. Постепенное ослабление ответственного отношения компаний и банков к своим валютным рискам вынудило ЦБ отложить девальвацию.

После того как управляемый плавающий курс тоже не оправдал себя, ЦБ счел за лучшее начать переход к плавающему курсу. В отдельные моменты ситуация на валютном рынке была близка к панической, но, если оценить результаты действия нового курса в целом, они оказались существенно лучше как по сравнению с опытом предыдущих кризисов, так и по сравнению с ожиданиями. Несмотря на более сильное и длительное падение цен на нефть и меньшую бюджетную поддержку (в силу того что в наиболее «сытые» годы правительство накопило не очень много резервов), спад производства был существенно меньше, чем прежде, и в первый же год в российской экономике восстановился внешний баланс.

Думаю, что в ближайшее время мы можем увидеть волатильность обменного курса, однако это поможет лучше защитить экономику от внешней волатильности. В идеале хотелось бы жить в условиях более стабильного обменного курса, однако достигнуть этого можно только за счет диверсификации экономики, а не управления валютными котировками. В целом же можно сказать, что плавающий курс, как и демократия, имеет немало недостатков, однако дает значительно лучшие результаты, чем остальные известные системы.

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 28 марта 2017 > № 2119190 Евсей Гурвич


Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 6 марта 2017 > № 2097608 Евсей Гурвич

«Стратегия должна убедить элиты, что игра стоит свеч»

Глава ЭЭГ Евсей Гурвич о том, какая экономическая стратегия нужна России

Рустем Фаляхов

Проблемы, накопившиеся в экономике России, остаются нерешенными многие годы вовсе не потому, что они не осознаются обществом или неизвестны экспертам. Причина в другом: в реформах не заинтересована элита, та ее часть, которая извлекает выгоду из статус-кво. Новая экономическая стратегия, которую готовит для Кремля экс-министр финансов Алексей Кудрин, тоже не панацея. О том, что делать в этой ситуации, рассказал «Газете.Ru» глава Экономической экспертной группы (ЭЭГ) Евсей Гурвич.

Госкомпании ведут бизнес по понятиям

— Евсей Томович, российская экономика действительно нащупала дно? Впереди, уверяют власти, опять рост?

— Российская экономика перестала падать еще где-то в середине 2016 года. В конце прошлого года и начале этого года наметился рост. Но этот рост в основном определяется тем, что после соглашения об ограничении добычи нефти резко повысились цены на нее, за счет чего наша экономика получила сильный толчок. Поэтому не надо обольщаться этими хорошими показателями последней пары месяцев.

Для России остаются вполне актуальными те прогнозы, которые давал МВФ, и которые, собственно, все эксперты разделяют: без серьезных реформ, без изменения экономической политики наш потенциал — это 1,5% роста в год, что можно назвать состоянием стагнации.

— При нынешней стоимости нефти?

— Да, если не будут расти цены на нефть (а какого-то устойчивого их роста никто и не ожидает), то стагнация продолжится. Если цена на нефть будет расти, то ВВП может увеличиться больше чем на 1,5%. В этом году, если сохранится нынешняя цена на нефть, можно ожидать 2% роста, а то и больше.

— Уточните все же: стагнация или рост на 2%?

— Наша экономика зависит от цен на нефть, поэтому нужно смотреть не отдельно взятый год, а в среднесрочном периоде. В какой-то момент цена на нефть вырастет, потом вновь упадет. Соответственно, в один год будет рост экономики на 2,5%, в другой — на 0,5%.

— В чем, по-вашему, главные причины ожидаемой стагнации российской экономики?

— Проблемы столь серьезны, что имеет смысл сосредоточиться на главных. Прежде всего это избыточное участие государства в экономике, доминирование в ключевых секторах государственных или квазигосударственных компаний, которые работают явно по нерыночным принципам. У них очень слабые стимулы повышать эффективность: госкомпаниям проще договориться о льготных кредитах, налоговых льготах, получении какой-то господдержки.

Ключевое условие развития — защищенность прав собственности. У нас очень низкие, по сравнению с другими сопоставимыми странами, показатели защищенности собственности. Не говоря уже о развитых странах, с которыми даже нет смысла сравнивать себя.

Более того, чем больше ты генерируешь прибыли, тем выше вероятность потерять бизнес — вместо стимулов действуют антистимулы.

Другой важный фактор — это свободный допуск на рынки. Сейчас, чтобы серьезная компания вышла на какой-то рынок, она должна договариваться с региональными властями. А чтобы получить крупный государственный заказ, нужно иметь рабочие отношения с федеральными или региональными властями. Важной опять оказывается не эффективность бизнеса, а другие факторы. Но если рост эффективности производства не поощряется, откуда ему взяться?

Пенсионеров столько же, сколько работников

— Тогда мы подходим к главному вопросу: что делать, чтобы удвоить рост нашего ВВП до среднемирового, о чем не первый год мечтают в Кремле? Возможно ли это в принципе, учитывая геополитическую составляющую, которая, похоже, не оставляет шансов на рост?

— Геополитическая составляющая важна, но я не думаю, что она главная. Более важную роль играет даже не прямой эффект наложенных санкций (который вначале был достаточно весомым, но сейчас ослабляется). На нынешнем этапе важнее неопределенность и риски, связанные с геополитическими проблемами: для участников экономической деятельности важно понять, куда Россия будет двигаться с точки зрения отношений с остальным миром. Мировой опыт показывает, что без глубокой интеграции в мировое хозяйство ни одной стране не удалось успешно развиваться.

Но есть еще множество необходимых реформ: макроэкономических, структурных и институциональных. Одни должны решать назревшие текущие проблемы, другие — отвечать на долгосрочные вызовы. Как, например, реагировать на неблагоприятные демографические тренды?

— Старение населения?

— Да, старение, на которое мы до сих пор не реагировали, в отличие от других стран. Могли не реагировать благодаря растущим ценам на нефть, но теперь придется это делать.

Число пенсионеров уже почти сравнялось с числом работников. Но мы не можем все деньги тратить на пенсии. У нас и так очень быстро растет доля социальных расходов в структуре госрасходов.

Кроме того, мы вступили в период сокращения предложения труда, рабочей силы. Если, опять-таки, ничего не делать, это будет серьезным сдерживающим фактором для развития. Одним только повышением пенсионного возраста эту проблему не решить. У нас избыточная численность бюджетного сектора по сравнению с другими странами, избыточная численность вооруженных сил, правоохранительных органов. Необходимо переходить на профессиональную армию, повышать мобильность рабочей силы, отказываться от поддержки неэффективных предприятий, которая часто проводится по социальным соображениям, чтобы не росла безработица. Нужно вообще переориентироваться с борьбы с безработицей, которая в ближайшее время нам не грозит, на поддержку роста и на трудосбережение.

— А инвестиции в человеческий капитал? Эта тема подается как одна из ключевых в каждой стратегии, кто бы ее ни сочинял. Но понятно же, что отдача от таких инвестиций не будет быстрой. Может быть, отказаться от этих модных фишек и сосредоточить внимание и ресурсы на тех направлениях, которые дадут быстрый эффект? Не в 2035 году, а, условно говоря, завтра?

— Нет, я так не думаю. Конечная цель любой стратегии — чтобы люди жили лучше. И дольше. Если говорить об инвестициях в здравоохранение. Инвестиции в образование тоже имеют и самостоятельную ценность и в перспективе способствуют росту экономики.

Угроза брежневского застоя отрезвляет

— А инвестиции в инфраструктуру? Все эти мегапроекты транспортные... Это же «белые слоны». Вложений требуют гигантских, отдача неочевидная и очень в отдаленном времени...

— Я не думаю, что нужно ограничиваться решением сиюминутных задач. Стратегия на то и есть стратегия, чтобы увязывать текущие и долгосрочные задачи. Потребность в развитии инфраструктуры у нас очень большая. Другой вопрос, насколько эффективно сейчас это все проводится. Надо изыскивать ресурсы для развития инфраструктуры и одновременно повышать эффективность расходов.

— Большинство проблем, о которых вы говорите, обсуждается уже давно, однако прогресса не видно. Какой тогда смысл работать над очередной стратегией? Вы были соавтором «Стратегии-2020». Она благополучно забыта…

— Часть мер, предложенных «Стратегией-2020» и другими программами, была реализована. Но многие выдвинутые тогда идеи действительно так и остались на бумаге.

— И поэтому Кудрину поручено написать новую стратегию?

— С тех пор ситуация кардинально изменилась. Если раньше экономическая программа выглядела необязательной роскошью, то после падения цен на нефть (причем явно надолго) это стало жесткой необходимостью. Но это не значит, что на этот раз все пройдет на ура.

— Получается так, что, какую стратегию ни сочини, Кудрин ее напишет или бизнес-омбудсмен Борис Титов, она не будет востребована? Если у правящей элиты нет заинтересованности в ее реализации.

— Все намного сложнее. Я уверен, что часть мер из новой программы ЦСР будет реализована и даст положительный эффект. Но, конечно, для того чтобы довести темпы роста до мирового уровня, нужно, чтобы прошли и начали работать многие необходимые, но непопулярные решения. Если такие реформы были отброшены в 2012 году, в составе «Стратегии-2020», это не означает, что то же самое повторится и сейчас. Новая программа может оказаться выгодной для всех — но в будущем, когда проявятся ее результаты.

Угроза застоя теоретически может сделать элитные группы более «дальнозоркими», чем это обычно свойственно им. Такая ситуация была после финансового кризиса 1998 года, когда появилось понимание, что «так дальше жить нельзя» и открылось окно возможностей для реформ, многие из которых удалось провести в рамках «программы Грефа».

— Уж сколько их упало в эту бездну, этих программ и стратегий. Только даты меняются и цифры: «500 дней», «Стратегия-2020», «Стратегия -2035»... Уже скоро пора сочинять «Стратегию-2040».

— Судьба любой экономической программы определяется не только (и даже не столько) ее чисто экономическим содержанием. Не менее важно, на какие изменения готовы пойти властные элиты и насколько предложения реформаторов вписываются в возникшее окно возможностей.

— Мы говорим о позиции элит, но забываем еще про одну сторону — о нас, о гражданах. Гражданам России придется поднапрячься и в чем-то себя ограничивать, если стратегия того же Кудрина будет принята?

— Не совсем так: в начальный период кто-то выиграет, а кто-то может проиграть, но в перспективе все должны оказаться в выигрыше. Здесь две проблемы: все опасаются, что реформы будут проведены за их счет, и боятся, что не дождутся обещанного в будущем улучшения ситуации. Таким образом, многое зависит от двух моментов — уровня доверия и уровня амбиций граждан. К сожалению, по обеим линиям ситуация не благоприятствует реформам.

Социологи говорят, что для наших сограждан характерны, во-первых, низкий уровень доверия к правительству и, во-вторых, низкий уровень притязаний...

— Лишь бы не было войны?

— Главное — не упустить имеющуюся в руках синицу. Значит, со стороны большинства населения (электората) не приходится ожидать прореформенного давления на власти. Скорее наоборот, придется убеждать их в критической необходимости изменений.

Стратегии нужна политическая поддержка

— А что в идеале нужно делать, чтобы стимулировать экономический рост и жизнь наладилась бы, в конце-то концов? Как член рабочей группы президентского совета или как эксперт, который профессионально занимается экономикой, что вы можете сказать?

— Кроме всего, что говорилось выше, я бы еще поменял идеологию разработки программы.

— Очень интересно…

— Должна быть пирамида. Процесс должен начинаться с принимаемой на верхнем уровне политической программы, описывающей общее направление долгосрочного развития. По типу, например, программы «Сто шагов», принятой в Казахстане. Понятно, что это должно быть не декларативное заявление, а реальное политическое решение, согласованное с группами влияния, приемлемое для них.

— Национальная идея?

— «Идея» звучит пафосно, а нужно что-то прагматичное. Элитами должна быть выработана концепция развития страны. Куда мы хотим идти и какую цену готовы заплатить за динамичное развитие. Без этого экономическая программа может подвиснуть, если окажется не подкреплена настоящей политической поддержкой, как произошло со «Стратегией-2020».

— Сейчас ситуация повторяется?

— Этого нельзя совсем исключить, поскольку по-прежнему нет явного политического документа, как «100 шагов». На мой взгляд, это несколько снижает шансы на успех, но вовсе не означает, что их вообще нет.

И еще я бы отказался от излишней детализации программы. Толстой в «Войне и мире» писал, что перед Бородинской битвой генералы составляли замечательные диспозиции, но ни одна колонна не пришла в нужное время на свое место, поэтому они оказались бесполезны. Наверное, и в экономической программе, как в диспозиции, нужно было бы писать более крупными мазками общие направления действий.

Впрочем, если говорить не об идеальной, а о реальной ситуации, программа выполняет еще одну важную функцию — она должна убедить властные элиты, что игра стоит свеч и все непопулярные меры действительно оправданны. А для этого важно предъявить более детальный и конкретный план.

— И правительство должно потом набираться под экономическую программу, так?

— Да, и оно уже должно превращать программу в список мер прямого действия. Возвращаясь к образу стратегии как пирамиды... Она должна состоять из трех уровней: политической программы, экономической стратегии без избыточной детализации и, наконец, конкретного плана действий правительства. Будем надеяться, что когда-нибудь у нас именно так будет формироваться экономическая политика.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > gazeta.ru, 6 марта 2017 > № 2097608 Евсей Гурвич


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 23 декабря 2015 > № 1594133 Евсей Гурвич

Минус триллион: основные риски бюджета-2016

Евсей Гурвич

руководитель Экономической экспертной группы

Давно уже угрозы для бюджетной стабильности не были столь масштабными и реальными, как сегодня. Прежде всего, текущая цена на нефть на 30% ниже, чем заложенная в бюджет. Вслед за падающей стоимостью барреля пересматриваются прогнозы его стоимости на будущий год, и никто не знает, на какой отметке они в итоге остановятся.

При средней цене в будущем году $40 за баррель (что сегодня выглядит более правдоподобно, чем официальный прогноз $50) федеральный бюджет, по нашим оценкам, недосчитается примерно триллиона рублей.

Если правительство попытается, несмотря на это, сохранить все намеченные расходы, то ему придется увеличить дефицит с 2,4 до 3,4 трлн рублей.

На первый взгляд может показаться, что это не дает оснований для излишних переживаний: даже возросший дефицит составит лишь 4,5% ВВП, многие страны годами живут с такими дисбалансами. Но здесь на сцену выходит следующая кардинальная проблема: у нас реально имеется лишь один источник, из которого можно покрыть потерю бюджетных доходов – Резервный фонд. Заимствования на внешних рынках в условиях санкций для нас недоступны. Впрочем, и без санкций дополнительные внешние займы были бы очень ограниченными и все равно не решали наших проблем. Российская банковская система не только не способна существенно увеличить финансирование бюджетного дефицита, но, напротив, сама нуждается в подпитке, поглощая все новые государственные средства для спасения тонущих банков. В результате даже при цене на нефть $50 за баррель более 90% дефицита федерального бюджета по плану покрывается за счет Резервного фонда, и к концу 2016 года от него в результате должно остаться лишь около 1 трлн рублей. При более дешевой нефти Резервный фонд несколько возрастет благодаря тому, что его средства вложены в иностранные облигации (те, кто жестко критиковал за это правительство, охотно делят дополнительные поступления в бюджет, не останавливая свою критику). Тем не менее, если не резать расходы, Резервный фонд к концу следующего года окажется почти полностью исчерпан.

Запасов Резервного фонда могло хватить, если бы нефть подешевела ненадолго: на год-полтора, как это было во время прошлых кризисов – в 1999 и 2009 годах. Но сейчас мы перешли из повышательной фазы нефтяного суперцикла (продлившейся с 2000 по середину 2014 года) в понижательную, которая, боюсь, будет такой же долгой.

Теперь перед нами стоит выбор из двух равно болезненных вариантов.

Если цены на нефть не восстановятся, то власти придется либо провести масштабное сокращение расходов, либо потратить большую часть Резервного фонда. И на то и на другое особенно трудно пойти на пике политического цикла. Технически легче всего сократить социальные расходы (например, зажимая индексацию зарплаты бюджетников и пенсий) – но как Думе решиться на это накануне выборов? Тем более что на некоторые жертвы уже пришлось пойти для того, чтобы свести концы с концами в 2015 году – дальше с каждым годом придется распространять режим экономии на все более чувствительные расходы.

С другой стороны, если покрывать все потери за счет Резервного фонда, то бюджет останется без страховки как раз накануне президентских выборов. А мы помним, каким болезненным тогда бывает кризис – ведь в ходе дефолта реальная величина зарплаты за два кризисных года (1998-1999) упала на треть, реальная величина пенсий – более чем на 40%. Естественно, никому не хочется повторять тот опыт. Президентские выборы ставят под сомнение и другой способ финансирования бюджетного дефицита – покупку гособлигаций Центральным банком. Проведение таких операций в больших масштабах неизбежно приведет к всплеску инфляции точно перед президентскими выборами – по понятным причинам этот путь тоже не слишком привлекателен.

Каждая из перечисленных проблем была бы сама по себе разрешима, но все вместе они выглядят крайне опасными.

Приятно было распределять растущий приток нефтедолларов, но оборотная сторона этого удовольствия – необходимость при дешевеющей нефти забирать обратно розданные «пряники». Уже сейчас видно, какую жесткую критику вызывает повышение пенсионного возраста, а это лишь одна из множества непопулярных мер, которые придется принимать.

Что можно сделать в такой ситуации? Боюсь, что это как раз тот случай, когда легкого решения не существует и приходится выбирать из трудных и очень трудных (примерно как в Греции, где плохо и сохранять бюджетный дефицит, и сокращать госрасходы). Мы сами загнали себя в угол тем, что, во-первых, так и не смогли создать даже базовых условий для развития несырьевой экономики, во-вторых, без всяких оснований поверили в то, что высокие цены на нефть даны нам навсегда и поэтому не очень усердно откладывали деньги «на черный день». В такой ситуации основной водораздел будет проходить между ориентацией на текущую политическую конъюнктуру и ориентацией на долгосрочные задачи экономического развития.

Первый путь – сведение в бюджете концов с концами, исходя из задачи минимизации электорального ущерба. Признак этого пути – преобладание «разовых» решений, негативные последствия которых проявятся за пределами предстоящих выборов.

Второй путь – очищение бюджета от «балласта», не работающего на долгосрочное развитие, принятого под влиянием лоббистов и скрывающего неэффективность работы крупных компаний и целых секторов. Выбрав этот подход, необходимо устранять потери из-за завышенной стоимости госзакупок, избыточного числа чиновников, расточительного распределения субсидий и т. д. Такой путь труднее, но он дает шанс на то, что наша экономика выйдет из кризиса окрепшей, как это было в 1999 году.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 23 декабря 2015 > № 1594133 Евсей Гурвич


Россия > Госбюджет, налоги, цены > minfin.ru, 30 июня 2015 > № 1489096 Евсей Гурвич

В Минфине России прошел Общественный совет, на котором обсудили бюджетные риски

Вниманию участников был представлен доклад руководителя Рабочей группы, руководителя Экономической экспертной группы Евсея Томовича Гурвича «Бюджетные риски – выявление, предупреждение и защита».

В своем докладе Евсей Гурвич отметил, что российская экономика подвержена масштабным и разнообразным шокам. «Одним из наиболее уязвимых участков служит бюджетная система, для которой характерны большие колебания, как доходов, так и расходов. В отдельные годы рост доходов превышал 20% в реальном выражении, а их падение достигало 25%, рост расходов также достигал почти 25%. Не менее важна непредсказуемость большинства изменений. Так, в 2009 году фактические доходы федерального бюджета оказались на треть ниже, чем предусматривал закон о бюджете», - сказал он.

Цель доклада – проведение систематического анализа всех аспектов проблемы бюджетных рисков и разработка рекомендаций по защите от них бюджетной системы и экономики в целом. Наиболее острым вызовом для бюджетной системы обычно служит избыточная величина накопленного страной государственного долга. В России госдолг невелик (14,5% ВВП на конец 2014 г.), однако анализ показывает наличие значительных долгосрочных бюджетных дисбалансов.

Основным источником вызовов для нашей страны служит ухудшение демографических пропорций. По этой причине остро стоит задача обеспечить долгосрочную сбалансированность пенсионной системы.

Следующий вызов также частично связан с чрезмерно оптимистичными ожиданиями экономического роста. В период быстрого роста бюджетных доходов (совпадавший с периодом повышения мировых цен на нефть) оплата труда в бюджетных секторах и численность занятых в нем быстро росли. Однако при замедлении роста доходов (даже такого глубокого как в 2009 г.) зарплата в этих секторах не только не уменьшалась, но существенно увеличивалась. В итоге за последние 10 лет рост зарплаты бюджетников примерно вдвое опережал рост доходов бюджетной системы. Общий реальный прирост пенсий за последние 10 лет также почти вдвое превышал прирост бюджетных доходов. При этом увеличивалась также численность занятых в бюджетном секторе и пенсионеров.

Ведущим фактором рисков потери доходов служит падение цен на нефть (их колебания определяют 70% колебаний бюджетных доходов в реальном выражении). Менее очевидный риск состоит в снижении собираемости налогов в периоды ухудшения внешней конъюнктуры и спада экономики. Согласно построенным оценкам в 2009 г. за счет этого бюджет потерял 0,6% ВВП в виде поступлений НДС и 0,3% ВВП в виде поступлений налога на прибыль. Сверх этого, в собираемости (рассчитанной по отношению к показателям национальных счетов) обоих этих налогов, как и налогов на труд, имеется явный негативный тренд.

Анализ показывает, что за последние полвека повышение цен на нефть регулярно чередуется с их снижением, причем в их динамике можно выделить циклические колебания длительностью 31 год. При этом размах изменения цен очень велики: за последние 30 лет средняя цена Юралс (в долларах 2014 г.) за три лучших года составила 113 долл./барр., а за три худших года 22 долл./барр. – т.е. в пять раз ниже. Циклические колебания цен на нефть со столь большой амплитудой означают, что логика бюджетной политики должна строиться в расчете на весь цикл, а не исходя из текущего уровня цен. Иными словами, решения об уровне расходов в каждый момент должны учитывать не только текущий уровень доходов, но и их будущую динамику. В частности, в период высоких цен на нефть необходимо иметь план действий на период их последующего снижения.

Проведенный анализ фактически использовавшихся форм адаптации к потере бюджетных доходов показывает кардинальные различия между федеральным и региональным уровнями бюджетной системы. В первом случае расходы изменяются существенно меньше чем доходы, а баланс напротив следует за изменением доходов. Во втором случае, напротив, баланс остается сравнительно стабильным, а расходы меняются вслед за доходами. Шоки доходов на федеральном уровне в основном сглаживаются, на региональном же уровне политика расходов носит выраженный проциклический характер.

Этот результат достигнут, прежде всего, благодаря использованию на федеральном уровне Резервного фонда, сглаживающего колебания нефтегазовых доходов.

Такая политика, однако, неоднократно критиковалась за «потерю» бюджетных средств из-за низкой доходности Резервного фонда. На самом деле данный вывод основан на краткосрочном анализе. Фактически же средства Резервного фонда предназначены для использования на протяжении нефтяного цикла и потому их эффективность должна оцениваться на длительном промежутке. При такой оценке оказывается, что механизм сглаживания расходов с помощью Резервного фонда обеспечивает высокую доходность размещаемых средств: ее расчетная величина за последние 30 лет составила около 4% годовых в реальном выражении (сверх инфляции). Фактическая доходность Резервного фонда с момента его создания до 1.5.2015 г. составила 10,5% годовых – немногие инструменты обеспечили такую доходность при полной безопасности и ликвидности сбережений. Фактически вместо того чтобы платить за страхование бюджетной безопасности правительство дополнительно зарабатывает на операциях с Резервным фондом.

Не менее важно совершенствование составления прогнозов социально-экономического развития для целей бюджетного планирования. В качестве системной меры здесь предлагается скорректировать схему регулярного бюджетного планирования на трехлетний период, введя в практику разработку в составе бюджетного прогноза дополнительного, «стрессового» сценария, который должен отражать основные, наиболее вероятные риски (прежде всего, возможное снижение цен на нефть и замедление экономического роста). Правительство должно иметь готовый план действий для такого сценария – оценку вероятных дополнительных расходов, необходимого объема финансирования и их источников.

Проведение в жизнь данного предложения позволило бы закрепить в бюджетном процессе ключевой принцип профилактики рисков: вероятные риски должны быть полностью «обеспечены» средствами адаптации бюджета (в виде возможности дополнительных заимствований, резервных средств и т.д.) на случай их реализации.

Важнейшим средством снижения бюджетных рисков служит принятие и соблюдение бюджетных правил – т.е. количественных ограничений на бюджетные параметры. При правильном дизайне они сочетают в себе предупреждение формирования рисков с увеличением адаптационных возможностей экономики. Убедительные подтверждения важности и необходимости бюджетных правил были получены в ходе финансового кризиса 2009 года - благодаря наличию накопленных в Стабилизационном (позже Резервном) фонде средств воздействие этого кризиса на экономику (особенно на банковский сектор) и на граждан удалось свести к минимуму.

Представляется необходимым усилить действующий вариант бюджетных правил:

Базовая цена определяется как средняя по циклу цена на нефть (с учетом тренда), т.е. средняя за 31 год.

Расчетная разница между доходами при фактической и базовой ценой полностью сберегается в Резервном фонде или берется из Резервного фонда.

Накопление и расходование средств Резервного фонда на нефть проводится строго в расчетных пределах (отклонение цены на нефть от базовой умноженное на стоимость 1 долл/барр. для бюджета).

Не допускается замещение средствами Резервного фонда недобора источников финансирования или доходов бюджета, не связанных с отклонением цены на нефть от базового уровня.

Отменяется правило, согласно которому после накопления в Резервном фонде суммы эквивалентной 7% ВВП последующие нефтегазовые доходы направляются в ФНБ.

Практическая проблема состоит в том, что Россия прошла пиковый период нефтяного цикла (на который к тому же в последние годы наложилось положительное отклонение от цикла), накопив лишь минимальный объем резервов и таким образом вошла в снижающуюся фазу цикла не имея достаточных ресурсов для проведения контрциклической политики даже в течение нескольких лет. Для смягчения этой проблемы требуется дополнить общий механизм специальными мерами. В первую очередь представляется необходимым: а) Перевести в Резервный фонд ту часть ФНБ, которая предназначена для размещения в иностранные активы, б) До достижения нормативного объема Резервного фонда (7% ВВП) использование его в рамках одного года должно быть жестко ограничено – например, величиной 30% от объема этого фонда на начало соответствующего года.

Подводя итог можно резюмировать содержание следующим образом. Ключевыми принципами противодействия бюджетным рискам должны стать:

Обеспечение устойчивости на горизонте нефтяного цикла,

Активная, «опережающая» бюджетная политика (вместо пассивного реагирования на шоки после того как они реализовались),

Поддержание двойного бюджетного баланса (соответствия расходов доходам очищенным от циклической составляющей, и обеспеченность рисков адекватными возможностями адаптации к ним).

Основными инструментами решения проблемы бюджетных рисков должны служить:

Долгосрочное бюджетное планирование,

Совершенствование бюджетного прогнозирования (включая построение основных параметров бюджета для «стрессовых» сценариев).

Принятие и использование модифицированного бюджетного правила.

Следование этим принципам обеспечит максимально мягкую адаптацию к бюджетным рискам.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > minfin.ru, 30 июня 2015 > № 1489096 Евсей Гурвич


Россия > Госбюджет, налоги, цены > magazines.russ.ru, 24 июля 2014 > № 1137510

ПЕНСИОННЫЕ ВОЙНЫ, ИЛИ КТО И КАК ПОТЕРЯЛ НАШИ ПЕНСИИ

Дискуссия с участием

Владимира Назарова

Антона Табаха

Евсея Гурвича

Модератор

Борис Грозовский

Борис Грозовский: Меня зовут Борис Грозовский, я обозреватель «Форбс», сотрудничаю с Высшей школой экономики и так далее.

Сегодняшняя дискуссия Гайдар-клуба посвящена проблемам пенсионным. Хотелось бы построить наш разговор, условно говоря, в рамках трёх блоков.

Блок первый: обсуждение текущей ситуации

Всем известно, что принято решение о замораживании пенсионных накоплений на 2014 год — это порядка 240 миллиардов рублей, то есть эти деньги работающие будут отчислять в Пенсионный фонд, но они не будут перечислены негосударственным пенсионным фондам.

Есть некоторое количество версий, почему принято такое решение; я имею в виду не мотивировки, которые излагают официальные лица, а именно версии.

Первая версия: что что-то не так с федеральным бюджетом, раз ему так срочно потребовались эти не очень-то крупные, по меркам федерального бюджета, двести с лишним миллиардов рублей. Правда, ещё почти такая же сумма накоплений 2013 года, которых тоже в течение долгого периода будущие пенсионеры не получат; значит, сумма удваивается. Это первая версия — какие-то неполадки с федеральным бюджетом. Известный публицист и аналитик Кирилл Рогов даже где-то писал, что, дескать, у компаний, которые потратили большие средства на подготовку к Олимпиаде, есть некоторые финансовые проблемы, им может понадобиться госпомощь, вот под это средства и резервируются. Такая немножко конспирологическая версия.

Вторая версия: что-то не так с НПФ. Сегодня была отозвана лицензия у «Мастер-банка». И хотя об отзыве этой лицензии говорилось в течение нескольких лет, Центробанк наконец-то набрался мужества и сделал это — можно только гадать, чего это ему стоило!

В таком же духе третья версия: о том, что у кого-то из НПФ (или у ряда НПФ) есть некоторые проблемы, и проблемы эти настолько серьёзны, что регулятор опасается за судьбу пенсионных средств, поэтому перечисления и были остановлены таким экзотическим способом.

Версия эта тоже имеет право на жизнь. Всем известно, что у нас НПФ, несмотря на то, что они существуют уже около двадцати лет, структуры крайне сложные: они до сих пор не акционированы, у них всё нет прозрачности с отчётностью, с тем, во что и как они должны инвестировать. И, дескать, не было иного способа заставить НПФ продолжать очень крупных игроков далее мы будем говорить об этом это «Газпром», РЖД, «Лукойл», «Норникель», крупнейшие российские корпорации и банки, которым очень неплохо живется в нынешнем состоянии, чтобы они прошли неприятную процедуру — акционироваться, прошли аудит со стороны Центробанка и т.д.

Я изложил три версии для затравки. Хотелось бы, чтобы мы обсудили причины того, что правительство приняло именно такое решение, и влияние этого решения на пенсионную индустрию в узком смысле слова и в широком смысле — на всех, кто заинтересован в этом решении, то есть на работников.

Во второй же части мне хотелось бы, чтобы мы обсудили, как мы пришли к этому состоянию. Может быть, что-то было не так в самом проекте пенсионной реформы 2001-2002 годов, в самой архитектуре нынешней российской пенсионной системы, раз спустя десять лет это привело к столь разрушительным проблемам.

И третья часть — как выходить из этой ситуации, что делать дальше? То есть видятся ли участникам обсуждения какие-либо способы, как выйти из этой мрачной ситуации?

Назову участников «круглого стола»: это — Евсей Гурвич, руководитель Экономической экспертной группы; Владимир Назаровиз Института экономической политики имени Гайдара и Финансового института при Минфине; Антон Табах — сам от себя, финансовый аналитик и колумнист. Кроме того, насколько я понимаю, у нас тут сегодня собралась нетривиально хорошая аудитория даже для таких собраний, поэтому как-то хотелось бы, чтобы мы оставили какое-то довольно внушительное время на обсуждение того, что скажут сидящие в президиуме, с участием всех тех, кто сегодня пришёл.

Такой регламент: три части, соответственно, по несколько минут по первому кругу — характеристика текущей ситуации и причин, которые привели к такому решению правительства, из-за которого мы здесь сегодня собрались.

Кто начнёт?

Владимир Назаров: Есть одна очень хорошая книжка — «Почему погибла Римская империя». Автор приводит 242 причины гибели Римской империи и делает общий вывод: скорее всего, организм уже устарел, поэтому болячек много, и какая именно привела к фатальному исходу — непонятно.

Так же и здесь: наверное, все причины справедливы. Я бы еще добавил, пожалуй, главную — что у нас нет какой-то чёткой идеологии и программы действий самого правительства, потому что правительство и администрация президента состоят из партий. Так как в парламенте у нас дискуссии затруднены, но они, наоборот, обостряются в правительстве, и в администрации.

Соответственно, там есть много различных точек зрения на то, какой должна быть пенсионная система, как она должна развиваться, и эти точки зрения — полярны. Есть люди, которые считают, что накопительная система — наше будущее и что только она нас спасёт, а есть люди, которые говорят, что там только одни мошенники, что введение накопительной системы — это крупнейшая ошибка предыдущего десятилетия и что чем быстрее мы её закроем и передадим эти деньги куда-то ещё (в лучшем случае на увеличение пенсий нынешним пенсионерам), тем всем будет лучше.

Так что, на мой взгляд, первая причина — это именно отсутствие единой идеологии, в результате чего нет и единой стратегии действий. У нас, по сути дела, нет долгосрочной концепции формирования пенсионной системы, есть лишь ответы на отдельные проблемы, на отдельные ситуационные вопросы.

Обострилась ситуация с бюджетом — надо что-то делать; пенсии низкие — надо что-то делать; кто-то уходит в тень — надо что-то делать. И ответы на эти вопросы могут быть любые: мы видим, что правительство в течение нескольких лет может то повышать взносы, то снова сокращать, то вводить накопительную, то замораживать ее.

В последние же дни эти решения были совсем уж быстрые: до замораживания накопительной части было ещё решение, что на 2014 год всё идёт во Внешэкономбанк, но в течение дня это решение было пересмотрено, и, соответственно, появилось то решение о замораживании, которое мы сейчас имеем.

Правительство необычайно легко меняет свои решения, и дальше уже все объективные причины, о которых сказал Борис, накладываются на отсутствие идеологии — любой ветер может этот флюгер повернуть в любую сторону. Всё, что сказал Борис, это правда: тяжёлым будет следующий год для бюджета? Да, он будет очень тяжёлым, а потом ещё тяжелее. Бардак в НПФ? Да, бардак, хуже, чем в банках. Были допущены ошибки в 2002 году? Да, были допущены ошибки. Поэтому всё, что сказал Борис, это справедливо, это всё такие ветры, которые этот флюгер периодически туда-сюда болтает. Такое мое видение ситуации.

Антон Табах: Собственно говоря, трудно не согласиться с коллегой. Если перевести на более наукообразную стилистику: институты слабые, и не были закреплены никакие механизмы, которые должны были защищать накопительную пенсионную систему.

Если исходить из международного опыта, становится понятно, что и он не спасает, но там предусмотрены хоть какие-то защитные механизмы: значительно сложнее провести конфискацию, реквизицию, замораживание, или как это называется в нынешнем сезоне…

Что же касается разногласий между ведомствами и следования текущим интересам, то если раньше сформировавшаяся сильнейшая коалиция скорее защищала существующую накопительную пенсионную систему, то сейчас ветер переменился, интересы ведомств сошлись так, что было решено сначала перевести взносы в ВЭБ, а затем на 2014 год отменить (у нас же нет ничего более постоянного, чем временное, и никто не может гарантировать, что замораживание накопительных пенсий не превратится в ледниковый период).

При этом надо отметить, что подоспела и «помощь» из-за границы. Тут и Казахстан, который всегда выступал в роли адепта пенсионных накоплений, вдруг решил их централизовать и объединить под владычеством всесильного местного Национального банка; тут и Польша, где вдруг, с кондачка, после 14 лет вполне корректных и разумных реформ, внезапно было решено изъять вложения в госбумаги — действительно, зачем из одного кармана в другой перекладывать; тут и в других странах движение в этом направлении, поэтому теперь есть даже «идеологическая поддержка». И Всемирный банк, как я понимаю, сейчас тоже изменил свою позицию и перестал быть таким уж адептом пенсионных накоплений, — в общем, для накопительной пенсионной системы всё сложилось не слава Богу.

Я думаю, тут опять же, как правильно отметил коллега, нет какой-то одной конкретной причины. Просто все слабости и все изъяны сошлись в одной точке на фоне сложной бюджетной ситуации и достаточно сложных взаимоотношений между ведомствами.

Б.Грозовский: То есть какое бы антипенсионное лобби в отношении накопительной пенсионной системы ни сложилось, защищать ее особенно и некому.

В.Назаров: Либо слабо защищают, либо вообще некому.

Б.Грозовский: На этом фоне пару дней назад, конечно, всех очень порадовала новость о том, что Пенсионный фонд России объявил тендер величиной в 170 миллионов рублей на разъяснение населению преимуществ нынешней социальной и пенсионной политики. Мол, наше мероприятие тут ни при чем!

Евсей Гурвич: Я предпочту говорить о том, почему накопительная система вообще почти сошла на нет, что к этому привело. Но, мне кажется, что неправильно сформулирован подзаголовок нашей дискуссии: «Кто и как потерял наши пенсии?».

Вообще-то их не потеряли, не надо панику сеять, тем более в условиях такого тяжёлого времени, как сейчас.

Во-вторых, второй вопрос формулируется так: «около десяти лет назад российская пенсионная реформа потерпела фиаско». Опять я с этим совершенно не согласен: фиаско — это когда ничего не вышло, мы возвращаемся в ту ситуацию, которая была до начала реформы, или даже ещё хуже.

На самом деле, наша реформа плутает кругами, но, по крайней мере, мы не возвращаемся к тому, что было до этой реформы. Поэтому я бы скорее сформулировал тему дискуссии так: «Кто и как потерял нашу пенсионную реформу?» Пенсии — на месте, а вот реформа — потеряна.

Теперь по поводу накопительной системы. Вот она постепенно реформировалась, реформировалась, от неё как от системы почти ничего не осталось (деньги, повторяю, на месте, можете не беспокоиться).

Напомню: в 2002 году была введена накопительная система, в 2005 году её первый раз реформировали: из участия в этой пенсионной системе исключили часть граждан, родившихся между 1952 и 1957 годами. Это было сделано для того, чтобы снизить ставки социальных налогов. Но вообще вся история пенсионной реформы весьма поучительна, это сплошная притча о наших реформах вообще.

Это пример того, как ради одной реформы отрезали кусочек от другой. При этом нужно очень верить в то, что снижение налогов неминуемо ведёт к расцвету экономики, то есть нужно иметь такое доктринёрское мышление.

Ситуация намного сложнее: это один из маленьких кирпичиков, который при каких-то условиях может дать положительный эффект, но ради этого точно не стоило резать накопительную систему, потому что если один раз что-то изменить, то это открывает дорогу для любых изменений. Что мы и видим: дальше это покатилось по наклонной плоскости.

Следующее, что произошло: этой реформой практически никто не занимался. Первые выплаты в основном должны были происходить в 2022 году — какой смысл заниматься этим в 2003, 2004, 2005 и так далее?

В 2012 году оказалось, что те граждане, которые были исключены, должны были получить первые выплаты, и эта новость застала правительство врасплох, ничего не было готово, закон о выплатах готовили впопыхах, в панике. Второй вывод общий — что реформами надо заниматься. Это как домашняя собака: если вы её завели, с ней надо гулять,кормить её. Представьте себе — ведь если не кормить собаку, то она, в лучшем случае, зачахнет.

По опросам, которые проводила Татьяна Малева (простой вопрос задавался гражданам: участвуете ли вы в накопительной системе), оказалось, что об этом знали лишь меньше половины тех, кто на самом деле участвовал в опросе. То есть правительство даже не удосужилось довести до граждан новость, что они участвуют в этой системе.

Ну, и результатом этого стало то, что основная часть накоплений была во Внешэкономбанке, а тот вкладывал в основном в ценные государственные бумаги. Это ещё один элемент: то есть вкладывать в ценные государственные бумаги — это безопасно, значит ни правительство в целом, ни отдельные чиновники не берут на себя никакой ответственности за пенсионные накопления. Это полезно для правительства, меньше головной боли — размещать на рынке государственные облигации; но минус в том, что отрицательная реальная доходность, доходность Внешэкономбанка до недавнего времени была ниже инфляции.

Результат — в таких условиях пенсионная накопительная система действительно теряет смысл. Накопительная система с отрицательной реальной доходностью бессмысленна. Когда критики, с одной стороны, всю идею в целом критиковали (что неверно), у них был трудно оспариваемый аргумент, что доходность отрицательная. С этим уже трудно было спорить. Эта накопительная система стала уязвимой для критики, в результате сначала появилось предложение — вообще от неё отказаться или максимально срезать её.

Ну, а когда начинаются такие обсуждения и есть очень много минусов, то неизбежно побеждают краткосрочные соображения, тогда как основная сила пенсионной системы в том, что она помогает решать долгосрочные задачи. Как только возникают трудности, то, естественно, жертвуют как раз тем, что решает долгосрочные задачи, тогда как нам сейчас «день простоять да ночь продержаться». Поэтому всё, что сейчас произошло с накопительной системой, при таком подходе к реформам абсолютно естественно.

Б.Грозовский: Спасибо. Тем самым мы, с одной стороны, плавно перешли от первого пункта ко второму благодаря такому развёрнутому высказыванию Евсея Гурвича. Мне кажется, намечаются зачатки дискуссии, потому что, например, мне трудно согласиться с одним тезисом: что начать в 2002 году, а потом отменить в 2013-м, ну, не отменить, а откатиться, — это лучше, чем если бы в 2002-м не начинали вообще, и мы бы сейчас оказались в состоянии до начала. Я думаю, что скорее это негативный опыт.

Если посмотреть на ситуацию глазами рядового работника крупного или среднего предприятия, деньги собираются весьма серьёзные (отчисления в Пенсионный фонд в России выше, чем в массе других стран), они куда-то инвестируются, но инвестируются они с плохой доходностью, а потом вообще замораживаются.

В общем, вывод, который из всей этой истории может сделать рядовой Иван Иваныч, по-моему, должен состоять в том, что в любом случае, каким бы ни был дизайн накопительной системы, проку от неё мало, а лучше рассчитывать только на себя — депозиты в банках, недвижимость на свободные средства и прочее. А отношение к обязательной накопительной системе вся эта история формирует сугубо негативное, в этом смысле хуже, чем если бы не начинали вообще.

В.Назаров: Очень короткий комментарий: если точно такой же вывод сделает большинство населения, значит реформа удалась, потому что мы должны понимать, что классическая пенсионная система, будь она накопительная или распределительная, в долгосрочном периоде обречена.

В общем-то, чем раньше люди будут рассчитывать прежде всего на собственные силы, а не на какие-то посулы государства и его самые амбициозные прожекты, тем будет лучше для людей. Если это научило людей именно тому, что надо заботиться самим о себе, то это, я считаю, огромный успех реформы. Даже если все деньги потрачены зря, но люди уже поняли, что нужно рассчитывать только на себя, то, полагаю, в этом как раз это огромный успех реформы.

Е.Гурвич: Как сказал бы земляк главы того музея, в котором мы находимся: нет ли тут вредительства при проведении реформы и её организации? Но, на самом деле, я согласен с коллегой, ибо, собственно говоря, то, что произошло, то, что в очередной раз доказано: спасение утопающих — дело рук самих утопающих, это, в общем-то хорошо.

Помню, в фильме «Айболит-66» Ролана Быкова пел Олег Ефремов-Айболит: «Это даже хорошо, что пока нам плохо». Я признаю, что обязательные пенсионные накопления — это зло. Стимулирование субсидий, программы софинансирования, всё, что угодно, но обязательные пенсионные накопления не работают хотя бы потому, что их некому защищать, уж коли они обязательные. Грубо говоря, посмотрите на реакцию людей, когда отбирают пенсионные накопления у нас, в Польше или в Казахстане, или когда не отбирают, а слегка изменяют правила в американском штате Миннесота. Масштабы ущерба, нанесенного бюджетникам, там гораздо ниже, но масштабы мордобоя существенно выше. Это говорит о том, что людям есть что защищать.

По поводу накоплений. Версия про вредительство при разработке самой пенсионной реформы заслуживает дальнейшего изучения, потому что, когда вычеты производятся из заработной платы, я считаю, что работниками предприятия это не воспринимается как проблема, это воспринимается его бухгалтером и владельцем, потому что вычеты производятся от работодателя, а не от работника.

То же самое — со взносами в пенсионную систему: многие работники этого не видят, поэтому не знают, «письма счастья» не читают, в зарплатную ведомость не смотрят. По поводу доходности в ВЭБе — то же самое: никто не заставлял молчать. Пропажа денег в НПФ была несущественной, но, опять же, сейчас как аргумент используют то, что в управляющих компаниях всё было достаточно хорошо, хотя даже в 2008-2009 годах там были свои проблемы, но они были разрулены. Что же касается доходности ниже инфляции, то если посмотреть, то ущерб реальной доходности был невелик. Но важен принцип: что бы ни делалось, перекладывать деньги из одного государственного кармана в другой — довольно бессмысленный процесс.

В.Назаров: Короткий комментарий: очень забавно, что накопительную компоненту заморозили ровно тогда, когда доходность стала положительной, когда мы увидели положительную реальную доходность везде, даже у Внешэконмбанка, ровно тогда наше правительство решило заморозить эту систему. В плане доходности здесь можно отметить, что да, действительно, в 2002 году был допущен ряд ошибок. В частности, форма НПФ: лучше, чтобы они были акционерными обществами, а еще лучше — трастами, как это во всём мире происходит.

Б.Грозовский: Это ошибка 93–94 годов.

В.Назаров: Но в 2002-м можно было поправить, когда всё-таки вводили обязательную компоненту, никто не мешал сказать: теперь вот эти деньги пойдут только тем, кто акционируется. И тогда можно было перезапустить систему, сделать их акционерными обществами, что существенно бы усилило это лобби. Меня весьма забавляет, допустим, Оксана Дмитриева, которая с пеной у рта кричит об огромном лобби финансистов — но где эти люди? Я их не вижу в высоких кабинетах, я их не вижу защищающими накопительную систему. Это одно из самых слабых лобби в Российской Федерации — лобби НПФ, они не могут практически ничего.

Одна из причин, почему они не могут, в том, что у них форма дурацкая, им довольно сложно сорганизоваться. Это первое. И второе — недостаточная интегрированность с владельцами. Если бы они принадлежали как акционерные общества чётко Газпрому, то Газпром за них бился бы более интенсивно.

Когда вводили в Сингапуре накопительные взносы, их сила была в том, что был единый пакет таких накопительных историй: был сберегательный счёт медицинского обеспечения, была пенсия накопительная и была принудительная ипотека. Ну, не ипотека, а сбережения на жильё в принудительной форме. Тогда это был очень солидный кусок от заработной платы, но каждый человек пользовался этим куском практически каждый день. Каждый день какой-то элемент из этой системы он мог вытащить и сказать: вот теперь я потратил это на лекарство, а вот теперь я купил жильё. В очень многих странах разрешён частичный доступ к накоплениям до наступления пенсионного возраста, и тогда средний класс воспринимает это как свою заначку. Вот сейчас лично мне глубоко наплевать на мои пенсионные накопления: по сравнению с другими моими накоплениями это ноль повдоль, доходность от них существенно меньше, чем от всего остального, поэтому я, в общем-то, готов всё это подарить государству. Если бы оно ещё не взимало с меня эти 6% взносов в ответ на этот широкий жест, я бы вообще был счастлив. Но, в общем-то, от них ни тепло, ни холодно. А вот если бы я в случае чего мог использовать это на дорогостоящую операцию кому-то из своих близких, если вдруг я мог бы привлечь эти деньги как проценты по ипотеке, что, в общем-то, логично, ибо потом, когда выйду на пенсию, я мог бы эту квартиру сдать в обратную ипотеку, — тогда мы бы создали то лобби, которое боролось бы за эту накопительную систему. Сейчас эта накопительная система никому не нужна: НПФ слабые, люди ничего про них не понимают, не видят от них никакого выхлопа, и аж до 2022 года никто оттуда ни копейки не получит. Я, конечно, лукавлю, некоторые выплаты есть, но в масштабах всей страны это ничтожный эффект.Поэтому правы коллеги, лобби создано не было, поэтому система не была эффективна. На это наложилось крайне неэффективное регулирование: их действительно почти что принудительно загнали в облигации федерального займа, а тогда по этим облигациям были отрицательные процентные ставки.

Загнали двумя способами: первый — все «молчуны» принудительным образом направлялись во Внешэкономбанк, а тот принудительным образом инвестировал преимущественно в облигации федерального займа. А второй способ — это требование обязательной положительной или нулевой доходности в течение года накоплений, в общем-то, говорило НПФ примерно следующее: лучше уж купить эти облигации федерального займа (сейчас им даже депозиты разрешили) — да, ниже инфляции, но мы свои деньги за администрирование получим, а то, что пенсии обесцениваются, — ну и фиг с ними, зато мы выполним все требования российского законодательства.

Вот так примерно рассуждали. Не знаю, как других, а меня такая доходность ниже инфляции не устраивает.

Когда у нас в 2000-х годах был бум на рынке акций, фактически наши пенсионные накопления проспали этот бум, не говоря уже о том, что никто не мешал нам инвестировать за рубеж. Сейчас, когда наш рынок стагнирует, есть достаточно много успешных рынков, и мы так бы хеджировали очень многие риски, если бы мы разрешили инвестировать за рубежом. Действительно не было единого ответственного за эту систему, все отвечали по чуть-чуть, то есть — никак... В общем, эти десять НПФ куда-то исчезли, о них мало кто что знает, но большая часть вкладчиков действительно не пострадала, их накопления сохранены, вложены, как правило, во что-то очень консервативное, надёжное и низко доходное. Но, повторяю, доходность этого в последние годы стала выше инфляции, и тогда наше государство решило с этим покончить.

Вот, на мой взгляд, ещё третья причина — это отсутствие какого-либо ответственного за всю эту реформу.

И вообще я довольно скептически настроен к этой самой идее обязательной накопительной компоненты в очень долгосрочный период. Да, использовать все эти истории, чтобы вытащить страну за уши, чтобы создать средний класс, чтобы люди почувствовали себя собственниками, начали сберегать, — да, десять, двадцать, может быть, тридцать лет — это вполне адекватные для стран типа Сингапура решения. Но на длительных интервалах... С какого перепугу кто-то вдруг решил, что я должен откладывать 6% от своей заработной платы? Почему 6%, почему не 20%, почему сейчас, почему не завтра? Очевидно, это всё уменьшает общественное благосостояние, потому что государство принимает за всех одно решение. Такое решение не может быть оптимальным — какой бы процент ни был выбран, для одних это будет слишком много, а для других — слишком мало.

Кто сказал, что вам нужна именно пенсия? Может быть, вам нужна дорогостоящая операция. Или вам просто хочется ребёнку купить что-то хорошее именно сейчас, вы от этого будете испытывать гораздо больше счастья, чем от лишних 500 рублей к пенсии. Кто померил все наши функции полезности и сказал, что именно эти 6% оптимальны для всего общества? Этого никто не сделал.

Вот почему я испытываю большой скепсис по поводу накопительной части пенсий. Конечно, её жалко, ибо она лучше, нежели распределительная, она создаёт правильные стимулы для среднего класса, она вообще должна быть одной из мер для создания среднего класса. Но у нас это не заработало, и если она закроется, я не удивлюсь.

Е. Гурвич: В эту систему не допущены банки. Потому что единственное финансовое лобби, которое серьёзно, которое видит в своих снах госпожа Дмитриева, это именно банковское лобби: её преследует образ господина Тосуняна, и о том, что он совершенно не занимается пенсионной проблематикой, она, видимо, то ли не в курсе, то ли просто не проследила. По поводу доходности международных инвестиций — опять же, если посмотреть на зарубежный опыт, где это вводилось, всё равно процесс этот долгий и муторный.

А по поводу возможности варьировать вложения — тут мы уже переходим к необязательным, добровольным и стимулируемым системам типа американской, где, по сути дела, достаточно широкая вилка у работников и у работодателей по финансированию и по софинансированию, есть возможность выбрать: 3 процента ты сберегаешь, 6 или даже 18 процентов — в зависимости от раскладов.

Б.Грозовский: Пока мы находимся в этом втором блоке обсуждения, хотелось бы поставить несколько вопросов, кроме тех, которые затронули коллеги. Можно ли было в принципе начинать всю накопительную реформу 2002 года, при этом не разобравшись с базовыми проблемами распределительной части пенсии — с пенсионным возрастом, с тем, на какой коэффициент замещения мы хотим выйти, берёт ли на себя государство какие-либо обязательства в плане будущего обеспечения пенсионеров?

Отчасти нынешние лишения — это результат ускоренного повышения распределительных пенсий до кризиса в 2006-2007 годах.

А это ускоренное повышение пенсий было возможным потому, что до конца не были определены правила игры в распределительной части.

Кроме того, старт реформы в 2002 году никак не затронул проблему с льготниками, досрочниками, со всеми, кто имеет право на повышенные и пенсии благодаря своему месту работы, вредным условиям производства или на ранний выход на пенсию.

В конечном итоге то, что сейчас происходит с накопительной частью, это следствие того, что у государства не хватает денег в распределительной компоненте — заплатить пенсии такому количеству людей и такого размера, сколько бы государство может заплатить.

Соответственно, оно залезает в этот карман. Может быть, нужно было как-то разобраться с распределительной системой, запуская накопительную?

В.Назаров: Да, мне кажется, что в распределительной системе проблемы настолько огромны, что этих проблем решить невозможно, что бы мы ни делали с накопительной системой.

Её можно ликвидировать полностью, её можно увеличить в два раза — разный масштаб: распределительная система — это около 9% ВВП, а накопительная — меньше 1%. Поэтому, что бы мы с этим одним процентом ни делали, мы никак не решим проблемы тех девяти процентов.

Е.Гурвич: Я согласен с Владимиром в том, что, на самом деле, накопительная система — это такая витрина. Это был новый элемент, прежде у нас не виданный и большинством не слыханный, поэтому она привлекала внимание, но вовсе не следует ставить вопрос о том, что нужно было ещё и разобраться с распределительной системой, чтобы она поддерживала накопительную. Реформа же 2002 года не сводилась к введению накопительной. Основное содержание касалось именно распределительной, и там была вполне серьёзная реформа.

Однако наша пенсионная реформа, как и многие другие, началась с того, что у себя мы внедрили самые передовые практики. Обычно потом оказывается, что мы не готовы к самым передовым. Это такая типичная для нас ошибка — если уж брать, то самое передовое.

На самом деле хорошо то, что работает здесь и сейчас. Здесь нужен такой здоровый прагматизм. Для того чтобы накопительная система (а это было самое передовое, — все считали, что теперь-то мы наконец решим проблему старения населения), работала, нужно несколько простых по перечислению, но не простых в реализации элементов.

Нужно иметь очень развитую, хорошо работающую финансовую систему (у нас её не было не только в 2002 году, думаю, она у нас не скоро появится). Нужно иметь доверие к частным финансовым институтам (это доверие, сами понимаете, не нужно комментировать). Поэтому моё личное мнение состоит в том, что мы не были готовы к введению накопительной системы. Это была реформа на вырост.

Но поскольку никто ею не занимался, постольку и проверить на практике, были мы к ней готовы или нет, не представляется возможным.

Далее. В 2000-е годы были два интересных тренда: с одной стороны, благодаря росту цен на нефть, росту экономики и повышению зарплат реальный уровень пенсии очень тоже быстро повышался; но, с другой — повышался он гораздо медленнее, чем повышалась зарплата.

То есть разрыв между зарплатой и пенсией, и так достаточно большой в нашей стране, ещё увеличивался. Это для нас урок: нужно было правильно выбирать индикаторы, на которые ориентироваться. Те, кто отвечал за пенсионную реформу, судя по всему, считали, что всё нормально, потому что пенсии растут. Но политики, те, кто был заинтересован в пенсионерах как в электорате, понимали, что нужно подтянуть уровень пенсий к уровню зарплаты.

И за этими двумя подходами опять-таки скрывается традиционная для нас дихотомия: у нас всегда западники бьются со славянофилами или рыночники — с государственниками, всегда есть мощный антитезис, а вот синтеза нет никогда.

У нас в пенсионной сфере бьются те, кто выступает за финансовое оздоровление, за сбалансированность бюджета пенсионной реформы, и те, кто выступает на страже интересов пенсионеров. Поэтому мы лавируем. В какие-то моменты побеждает одна линия, и тогда обеспечивается сбалансированность бюджетной системы, но падает коэффициент замещения; потом побеждает другая партия, мы резко лавируем в другую сторону и доводим это движение до абсурда.

В 2010 году мы сделали резкий поворот: разом почти на 4% ВВП увеличили пенсионные выплаты. Для тех, кто не держит в голове бюджетные цифры: это больше, чем все наши расходы на здравоохранение или на образование. Это решение было принято почти без обсуждения по явно политическим мотивам.

Незадолго до этого, как сейчас помню (по-моему, это был 2008 год), на Петербургском форуме Егор Гайдар делал доклад. Он бил в набат, он говорил: если мы не проведём энергичные пенсионные реформы, в частности, не повысим пенсионный возраст, то нам придётся — о ужас! — в период до 2030 года увеличить на 2,5–3% пенсионные выплаты.

А тут это было сделано не до 2030 года, а мгновенно, и не на 2,5–3%, а на 4%. Я бы охарактеризовал эту «реформу» словами Талейрана: это ошибка хуже, чем преступление.

Это ошибка сразу по многим причинам. Во-первых, мы задрали обязательства — в этом случае будущий рост пенсионных выплат в связи со старением населения оказался ещё больше. То есть к тем 4%, на которые уже увеличили, по моим оценкам, к 2050 году нужно было бы ещё примерно 9% ВВП добавить, то есть всего 13% для поддержания статус-кво. Кроме того, была упущена уникальная возможность: когда мы почти в полтора раза повысили пенсии, это не сопровождалось никакими институциональными реформами.

На самом же деле это был уникальный момент, дающий возможность, например, повысить пенсионный возраст или перестать платить пенсии работающим пенсионерам.

То есть общий принцип реформ должен был состоять в том, чтобы непопулярные реформы лис компенсируют общим повышением пенсий, которое проводится, а тот, кто не проигрывает от непопулярных, оказывается в выигрыше. Никто не проигрывает, а кто-то даже выигрывает — это замечательная ситуация, мы решаем свои долгосрочные проблемы. Здесь не было сделано ни одного движения для решения долгосрочных институциональных проблем, мы опять засунули голову в песок, в очередной раз сделали вид, что у нас этих проблем нет, хотя они у нас есть. Проблема старения есть у всех стран мира, сначала она коснулась развитых стран, сейчас добралась до развивающихся — никто не уйдёт от этой проблемы.

Особый случай — это та реформа, которая началась сразу после реформы 2010 года.

Новая пенсионная система начала действовать с 1 января 2010 года, а в июне в бюджетном послании президент заявил: нам нужно разработать новую пенсионную систему.

Эта борьба почти завершилась: вчера, вы знаете, в первом чтении рассматривался первый пакет. Это время, с июня 2010 года по ноябрь 2013-го, ушло на суровую героическую борьбу с возможными негативными последствиями первого плана реформы. Если бы первый план реформы был осуществлён (он был вывешен министерством социального развития в декабре 2010 года), это было бы очень большим шагом назад: там предлагалось перейти на систему, которая называется фиксированные выплаты, то есть когда размер пенсии обещается заранее. Например, тот, кто проработает 30 лет, будет получать не меньше 40% от своей зарплаты. Уже давно признано, что в условиях старения населения это прямой путь к банкротству правительства, к банкротству бюджета.

В результате этой героической борьбы удалось вернуться в начальную точку, то есть туда, где мы были в 2010 году, удалось не допустить реализации этих ужасных и очень опасных планов. Так что я остаюсь при своём оптимистическом мнении, что у нас ситуация всё-таки не хуже, чем до 2002 года.

А.Табах: Контраргументы. Международный опыт показывает, что лучше всего реформы делаются в странах с диктаторскими или полудиктаторскими режимами — тот же Сингапур или Казахстан, будем называть вещи своими именами, когда у реформы есть конкретный автор. Кто сделал пенсионную реформу в Чили? Мы знаем этого человека, знаем имя, знаем фамилию. Мы знаем, кто сделал пенсионную реформу в Казахстане, кто её породил и кто её сейчас убивает — это одно и то же лицо, мы его хорошо знаем, господин Марченко. В России была попытка ассоциировать то ли с Зурабовым, то ли с Дмитриевым, но это было незаслуженно ни для того, ни для другого. А потом, как всегда, у поражения появилось много отцов. Поэтому мне кажется, что при более правильном дизайне вполне возможно, что пенсионная реформа могла способствовать введению накопительной системы и чему-то хорошему. Но что выросло, то выросло.

Если будет разрабатываться будущая пенсионная реформа, лучше было бы, чтобы её разрабатывали структуры и органы, не вовлечённые в выплату текущих пенсий и управление текущей пенсионной системой. Опыт зарубежных стран показывает, что это, наверное, лучший путь.

Б.Грозовский: Переходим к третьему блоку — и потом дискуссия, как раз у нас хватит на всё времени. Это ведь отчасти ещё история про патерналистское государство и вопрос о том, что государство всем вместе и каждому в отдельности должно и что оно может обещать. Может быть, если бы в 2010-м победил план Минздравсоцразвития с гарантированными каждому пенсиями вне зависимости от зарплаты (отчасти, кстати, это сейчас введено в пенсионную формулу через стаж), тогда граждане России быстрее бы разочаровались в патерналистском государстве, которое хочет всем всё обещать в большом количестве.

С другой стороны, понятно, что на все эти пенсионные сюжеты накладывалась ситуация 90-х годов: понятно, что пенсионеры и граждане среднего возраста больше прочих потеряли во время трансформационного экономического спада первой половины и середины 90-х годов, понятно, что хотелось как-то ускоренно это компенсировать. Может быть, лучшим вариантом была схема, которую предлагал Егор Гайдар, когда доходы от приватизации и Стабилизационный фонд становятся, по сути, фондом будущего поколения, то есть обеспечения пенсионеров. Этого сделано не было.

Третья, последняя часть дискуссии:как нам из этой ситуации выходить?

Б.Грозовский: Имеет ли смысл всё-таки поддерживать систему обязательных пенсионных накоплений? Если да, то что — пустить в неё банки, страховщиков и, насколько это возможно, либерализовать то, во что эти финансовые институты могут вкладываться, или нет? Есть большие сомнения, что лучше: централизовать все пенсионные отчисления в распределительной системе или вложить их в инфраструктурные облигации, которые выпускают Росавтодор или РЖД под Транссиб, Четвёртое кольцо, ЦКАД.

В.Назаров: Интересно будет через 50 лет поехать посмотреть, как выглядит ваша пенсия.

Б.Грозовский: Да-да-да. Потому что, если бы накопительную систему не отменили сейчас, большая масса этих денег была бы вложена как раз в облигации РЖД, Росавтодора и так далее, а так они финансируются за счёт федерального бюджета и ФНБ, будущие пенсионеры не пострадали. Я не знаю, что лучше. Претендентов на эти средства очень много, и в первую очередь — среди госкорпораций, у которых крупные откатные проекты. Что делать? Или отказываться от обязательных накоплений совсем, всячески стимулировать добровольную систему за счёт налоговых льгот? А как при этом могут быть снижены обязательные взносы? Вот такой спектр вопросов.

В.Назаров: У меня сложная позиция по этому вопросу, потому что в долгосрочной перспективе у меня взгляды абсолютно радикальные: я считаю, что и распределительная система обречена, что она приносит больше вреда, чем пользы, и что обязательная накопительная компонента тоже неэффективна.

Поэтому, я думаю, где-то в середине XXI века, может быть, даже в 70-х годах, классическая распределительная пенсионная система будет выглядеть так же нелепо, как в начале ХХ века выглядело крепостное право, это будет очевидный архаизм.

Но двигаться к этому необходимо постепенно, поэтому самое оптимальное — это иметь разные пенсионные системы для разных поколений.

Нынешним же пенсионерам необходимо сказать: успокойтесь, пенсионная реформа — это не про вас, пенсии будут индексироваться как минимум на инфляцию, с этим ничего происходить не будет до тех пор, пока государственные финансы не рухнут окончательно. До этого момента ни один политик в здравом уме и твёрдой памяти, какую бы пенсионную реформу он ни проводил, нынешних пенсионеров он трогать не будет. На этом желательно поставить большую жирную точку.

Людям предпенсионного возраста, которым до пенсии осталось 5–10 лет, целесообразно адресовать то, что сделано в рамках новой пенсионной формулы. Я не хочу огульно критиковать правительство, правительство что-то делает правильно: я считаю, что в новую пенсионную формулу вмонтирован абсолютно правильный элемент (мы не знаем, заработает он или нет, но он вмонтирован) — это стимулирование добровольного более позднего выхода на пенсию.

То есть тем гражданам, которые вот-вот выйдут на пенсию, адресуется такой посыл: хотите — выходите на пенсию вовремя; если хотите работать — можете отказаться от получения пенсии сейчас, но потом вы получите существенную прибавку. И коэффициенты, которые закладываются в нынешнюю пенсионную формулу, во всяком случае, для женщин очень выгодны. Для мужчин в среднем не очень выгодны, но для здоровых мужчин, которые собираются прожить лет пятнадцать хотя бы после достижения пенсионного возраста, эти коэффициенты всё равно выгодны.

Поэтому, на мой взгляд, в 2015 году этим пользоваться не будут, потому что люди не доверяют правительству, считают, что лучше синица в руках, чем журавль в небе, но я считаю, что это правильный посыл. Постепенно, если государство будет выполнять свои обязательства, эта программа будет становиться всё более и более популярной, и я думаю, что постепенно мы выйдем на то, что у нас будут работать около половины пенсионеров и что при нынешнем дизайне реформы они все будут откладывать свой выход на пенсию — может быть, на год, на два, на пять, некоторые — на десять лет. Необходимо сказать, что Россия — такая же страна, как и все остальные, и у нас происходит тот же процесс старения населения. Все страны отвечают на это одинаково — повышают пенсионный возраст. От этого мы никуда не денемся, и даже если наша пенсионная формула со всеми её изысками сработает, нам всё равно в начале 2020-х годов придётся повышать пенсионный возраст.

Для средних возрастов, для людей, которым сейчас 30-40 лет, посыл должен быть другим: ребята, для вас пенсионный возраст будет более высоким, но и коэффициент замещения тоже будет более высоким. Одновременно для вас формируется вся эта вещь с обязательной накопительной системой, с её стимулированием, со всем этим добром. Для самых молодых возрастов, которые ещё пока даже не задумываются об этой системе, необходимо говорить о том, что этот институт архаичен и отживает своё, им целесообразно рассчитывать исключительно на собственные силы, на свою семью, на то, чтобы учиться всю жизнь, работать всю жизнь, грамотно инвестировать в собственное здоровье, это и будет вашей будущей пенсией.

И эти возможности растут с совершенствованием технологий образования, с сокращением доли физического труда в экономике, потому что умственным трудом можно заниматься гораздо дольше, общество становится более богатым и т.д.

То есть тем, кто будет выходит на пенсию в 70-х годах ХХI века, надо будет сказать: ребята, для вас пенсия — это очень-очень редкое явление в случае, если вы будете нетрудоспособны и у вас уж совсем ничего не будет — ни родственников, ни сбережений, ни большого объёма имущества. Для вас это что-то из ряда вон выходящее, а в остальном — рассчитывайте на собственные силы.

Но все эти 50 лет государство обязуется снижать для вас налоговую нагрузку, чтобы вы сами могли формировать свои накопления, все эти 50 лет государство обязуется не допускать дефолтов, финансовых крахов и так далее, то есть государство обеспечит вам условия для этого инвестирования, сбережения, обучения, лечения и т.д.

Вот такая многоукладная пенсионная система, когда каждому поколению адресуется свой месседж; мне кажется, в любом случае мы к этому придём. Конечная точка — это закрытие обязательной пенсионной системы, от этого мы никуда не уйдём, но в эту точку можно прийти по-разному: можно схлопнуть эту систему неожиданно, когда окажется, что экономика уже другая, цены на нефть другие, и, в общем-то, ничего другого, кроме пособия по бедности в случае нетрудоспособности, наша страна обеспечить гражданам не сможет. А можно двигаться в этом направлении постепенно, используя те ресурсы, которые у нас есть.

Это то, о чём говорил Егор Тимурович Гайдар: это прежде всего наши нефтегазовые доходы и доходы от приватизации. Я считаю, что эти средства должны принадлежать пенсионерам, нынешним и будущим. Есть разные варианты, как сделать людей собственниками природной ренты и всех тех ресурсов, которые можно приватизировать, и направлять эти деньги по подушевому принципу: нынешние пенсионеры могут сразу тратить, а все остальные, соответственно, накапливают и формируют свои накопления. За счёт этого мы будем снижать налоговую нагрузку на фонд оплаты труда, которая, я считаю, крайне вредна. Сейчас все страны стараются снижать налоги на капитал и труд, повышать на потребление, поэтому в данном случае наша налоговая реформа будет в мировом тренде и будет стимулировать экономический рост и возможности людей самим заботиться о себе.

Б.Грозовский: Может быть, звучит немножко утопически. Я не знаю, как это воспринимается на слух. Есть большие доклады, в которых эти идеи обоснованы и у Владимира, и у Евсея Томовича. То есть, по сути, это такое превращение пенсий для молодых поколений в пособие по бедности в случае неважно чего — старости, нетрудоспособности, многодетности и т.д.

Е.Гурвич: Прежде всего я хочу сказать, что идея Владимира мне кажется нереалистичной. Вначале он рассказывал про 240 причин чего-то, но есть ещё другая история. Командира батареи спросили: почему его орудия не стреляли? Он ответил: было 240 причин, я могу все перечислить; но первая — не подвезли снаряды. То есть причин много, но первая — потому что наши люди к этому опять-таки не готовы.

Не так давно опросили граждан тридцати стран Европы. Им задавали вопросы по поводу многих социальных проблем: кто должен их решать — сами граждане или государство? По части пенсий мы опередили всю Европу в том смысле, что у нас самый большой процент тех, кто убеждён, что это дело государства (больше 90% считают: ни в коем случае к ним не следует обращаться с этим, это исключительно дело государства).

Хорошая новость в том, что у нас есть очень много способов решить наши пенсионные проблемы. А плохая новость в том, что все они непопулярны.

Во-первых, у нас очень много источников неэффективности. Я поделюсь своим личностным фактом: я достиг пенсионного возраста. На месте государства первое, что бы я сделал, — не платил бы мне пенсию, раз я продолжаю работать и способен себя содержать. Базовые пенсии мы анализировали по микроданным. Я повторю: базовые пенсии должны использоваться как способ решения проблем бедности. Насколько я помню, бóльшая часть, минимум две трети пенсий даже в 2009 году платились тем пенсионерам, доходы которых выше черты бедности. С тех пор пенсии, как я уже говорил, радикально повысились, поэтому я думаю, что сейчас уже почти не осталось базовых пенсий, которые платятся бедным.

Нет никакого смысла платить тем, кто работает: пенсия — это по определению обеспечение средств существования нетрудоспособным. Таким образом, тот, кто работает, не может рассматриваться как нетрудоспособный, поэтому пенсия ему — это абсурд. Что значит «он получает копейки»? Это потом, когда он перестаёт работать, он действительно копейки получает.

Мы смотрели, как меняются пенсии, как меняются доходы граждан, которые работают. Они что-то получают, потом, после выхода на пенсию, их доходы подскакивают, а затем, когда они перестают работать, они падают очень глубоко. Задача пенсионной системы — сглаживание, поэтому лучше сделать так, чтобы их доходы не подскакивали в начале пенсионного возраста, а лучше поддерживать их потом, когда они действительно уже не в состоянии работать, потому что тогда уже у них по-настоящему серьезные проблемы. То есть речь идёт не о том, чтобы у них отнять что-то, а о том, чтобы эффективно это использовать. Платить пенсию тогда, когда она людям по-настоящему нужна, и тогда мы уже сможем платить им больше.

Вы предлагаете вернуться к патриархальному способу решения проблем — до Бисмарка родителей, после того, как они достигали нетрудоспособного возраста, содержали их дети. Со времён Бисмарка были введены пенсии, и теперь мы уже обсуждаем: как сделать так, чтобы те, у кого нет детей или если дети не имеют возможности поддерживать родителей и т.д. — как им быть?

Далее: у нас одно из самых низких в мире соотношений числа работников и пенсионеров. Почему? Потому что у нас прежде всего низкий пенсионный возраст. Это касается не всех, а в первую очередь, женщин. Если посмотреть на мужчин, то у них соотношение продолжительности работы и пребывания на пенсии невысокое, чуть ниже среднего по сравнению с другими сопоставимыми с нами странами. У женщин соотношение пребывания на пенсии к продолжительности работы очень высокое, одно из самых высоких в мире: оно выше не только по сравнению с сопоставимыми с нами странами, но и выше, чем во всех развитых странах. То есть, с этой точки зрения, сейчас адекватным демографическим показателям возраст выхода на пенсию для женщин был бы 60 лет. Кстати говоря, в Украине в прошлом году началось повышение пенсионного возраста для женщин по полгода в год. Об этом мало кто знает, потому что оно прошло без всяких демонстраций, без акций протеста, там это приняли как вполне нормальную меру.

Что сделать, чтобы и у нас в России спокойно прошли необходимые, но непопулярные меры? Для этого государство должно перестать делать вид, что оно платит пенсии. Не государство платит пенсии, а те, кто ныне работает, платят пенсии тем, кто уже не работает, то есть пенсионерам.

Все неправильно понимают ситуацию: государство само убеждено, что оно платит, и убеждает в этом работников, а работники убеждены, что пенсионные взносы платят работодатели.

На самом же деле, как утверждает и экономическая теория, и эмпирические исследования, бремя социальных взносов, в том числе и пенсионных, лежит на тех, кто работает: кто бы их ни отчислял, это вычет из зарплаты работников. То есть работники, пока они работают, за счёт своего заработка делают пенсионные отчисления, а потом получают пенсии за счёт этого. Значит, по мере ухудшения демографии, по мере увеличения продолжительности жизни это единственный способ. Либо у нас будет увеличиваться разрыв между пенсиями и зарплатами, но это долго не может продолжаться из-за политической влиятельности пенсионеров: они сейчас составляют почти 40% электората формально, а если брать эффективный электорат — то больше 40%, и очень скоро у них будет контрольный пакет — 50% от эффективного электората. Поэтому их интересы очень трудно ущемить. Либо другой вариант — повышать ставки пенсионных взносов. Но это означает, что работающие граждане будут просто меньше зарабатывать, не говоря уже о том, что такое повышение налогов вредно для экономики.

Это элемент патерналистского государства, когда граждане воспринимают государство как какое-то чудовище, у которого неизвестно откуда берутся деньги, поэтому нужно как можно меньше ему дать и как можно больше от него получить.

Нет у государства своих денег, в данном случае оно их перераспределяет: берёт взносы работников и отправляет их пенсионерам. Нужно объяснить это людям, а правительству нужно перестать повторять, что у нас нет необходимости в повышении пенсионного возраста, потому что это неправда. У нас как и во всех других странах есть в этом необходимость.

И если говорить о накопительной системе, то она полезна прежде всего для того, чтобы понять, откуда берутся деньги.

В накопительной системе каждый платит за себя, и если человек разберётся с этим, он начнёт думать по-другому, поймёт: для того чтобы повысить пенсию, нужно либо больше отчислять, либо дольше работать.

Если граждане России, как в Украине, поймут, что другого выхода нет, то пенсионная система вполне может существовать неограниченно долго, до тех пор пока мы не созреем до того, чтобы самим, как предлагает Владимир, со школьной скамьи думать, за счёт чего мы будем жить в старости, и копить каждую копейку.

Б.Грозовский: В любом случае ясно: требуется очень честный, очень серьёзный разговор государства со своими гражданами о базовой экономической проблеме, чего на нашей памяти очень давно не случалось.

Классовый подход?

А.Табах: Большинство вопросов здесь уже были затронуты, но, на самом деле, проблемы эти действительно галактического масштаба. Что же касается Украины, сразу небольшой комментарий: там всё пошло относительно легко, потому что страна уже третий год находится на грани дефолта и действует под пистолетом Международного валютного фонда и Всемирного банка. В таких условиях реформы проводить легко. Я не удивлюсь, что в 1999 или 2000 году это можно было сделать и у нас; это было бы нелегко, но с учётом специфики. Правительство 1999-2000 годов сделало такие вещи, которые ни до того, ни после сделать было невозможно именно потому, что после катастрофы очень легко — всё снесли.

В основном же, в рамках политических ограничений, с коллегами я согласен. Просто с трудом себе представляю того политического деятеля, который начнёт вести разговоры про отказ от пенсионной системы. Это должен быть, видимо, либо диктатор-тиран, притом назначенный даже непонятно какой хунтой, потому что та хунта, которая может это провести... Либо руководитель тоталитарной секты.

Если мы не говорим про ядерные взрывы и про события такого масштаба, нужно понимать, что существует проблема не только возрастного, но и классового компонента. Нынешняя пенсионная система ориентирована на всех, в то время как одной части граждан в старости требуется фактически пособие по бедности, другой же части необходима возможность создавать накопления. Как это сбалансировать — это всегда сложно.

Если посмотреть на американскую или германскую пенсионные системы, то там у верхних 20% работающих тоже львиная доля накоплений. Понятно, что накопительная пенсионная система формирует до какой-то степени средний класс, но нельзя этот фактор сбрасывать со счетов. Поэтому, если говорить о будущем, то это будет, на мой взгляд, аккуратное (если не говорить о катастрофических сценариях) сокращение масштабов пенсионной системы, которая имеет место быть, создание систем стимулирования накоплений в дополнение к распределительной компоненте для условного среднего класса, с которым у нас самые большие проблемы.

Потому что бедных уже ничто не спасёт, кроме повышения зарплаты, повышения уровня жизни; богатые же — о них можно не думать, они сами решат свои проблемы.

Если посмотреть, что сейчас делается за рубежом, то там пытаются стимулировать сбережения при помощи софинансирования, взносов работодателей, налоговых льгот. Какая комбинация будет принята, это уже другой вопрос, но тот же опыт программы софинансирования не столь уж плох, как это кажется: она оказалась достаточно популярной и не такой разорительной для бюджета, какой могла бы быть при других раскладах.

Вопрос о масштабе участников: если бы все принимали участие по полной программе, скорее всего, она была бы разорительной; поскольку принимали участие далеко не все и взносы не дотягивают до потолка, то, естественно, разорительной она не стала. В некотором смысле это оказался таргетированный продукт.

И самое главное — что нужно продумывать дизайн новой пенсионной реформы. Я сейчас никоим образом не связан с государством, поэтому могу предположить, что на достаточно коротком отрезке, изъяны предложенной пенсионной формулы будут достаточно прозрачны.

Возможно, к тому моменту появится политическая воля для изменений, соответственно, надо будет думать, как сделать демонтаж аккуратным, стимулы — адекватными и пенсионную систему — соответствующей как демографическим, так и экономическим реалиям. Пенсионная система должна ориентироваться исключительно на решение социальных проблем, и только на это.

Общая дискуссия

Б.Грозовский: Спасибо. Понятно, что мы не во всём тут друг с другом согласны, но просто нужно на этом остановиться. Прекрасная аудитория — Алексей Девятов, Александр Баранов, Ольга Кувшинова, присутствующий здесь инкогнито Андрей Сусаров и?др. Реплики, согласия, несогласия, вопросы…

В.Назаров: Мне кажется, что есть две версии событий: позитивная и негативная. Позитивная заключается в том, что на этот рынок пойдут крупные банки и именно они поглотят эти НПФ и станут действительно крупными игроками, с ними придётся считаться, и система будет развиваться. Второй вариант: проблемы в бюджете обострятся непрогнозируемым образом, соответственно, будет принято решение дальше морозить, морозить, морозить… Если финансы пойдут совсем вразнос, то мы видели, что самые разные правительства в самых разных странах, европейских и латиноамериканских, принимают довольно дурацкие решения: когда надо тушить пожар и затыкать дыры, они используют всё, что под руку попадётся. На мой взгляд, оптимистичная версия событий — если крупные банки заинтересуются, прибегут в ЦБ, скажут: всё, готовы за вас законы написать, всё горит, давайте. Прибегут к самому главному начальнику, и он скажет: да, вы молодцы, давайте возобновим эту тему. А минус — что вот они все проваландаются до того момента, как у нас обострится ситуация, и тогда уже придут другие люди и скажут: тут где-то валялись деньги — дайте нам, пожалуйста, потому что у нас загорелось, и им эти деньги дадут. Это вопрос того, чтó будет происходить в нашей стране и в какой последовательности.

Е.Гурвич: Основные наши проблемы, если говорить о пенсионной системе, связаны не с краткосрочными рисками, а с долгосрочными — я не могу это назвать рисками, — с долгосрочными неизбежностями, поскольку старение населения — это практически свершившийся факт. Это как ледник съезжает — медленно, но неуклонно.

И здесь уже, если ставить вопрос, какая цена на нефть могла бы компенсировать эти проблемы, надо говорить не об уровне цены, а о скорости её роста.

Б.Грозовский: Тогда бы мы могли решить проблемы старения во всех странах мира за счёт нефтегазовых доходов российского бюджета.

А.Баранов: Почему-то сейчас обсуждение свелось исключительно к накопительной компоненте…Переход к новой формуле уменьшает выплаты государства будущим пенсионерам. То есть новая формула, по сути, действительно является грабительской: в этих коэффициентах, которые там заложены, есть потолок, они могут быть скорректированы и секвестированы, если не будет доходов в бюджет. Новая формула только даёт потолочный коэффициент, на самом деле всё будет гораздо хуже: для среднего класса по новой формуле коэффициент замещения — 10%. Сейчас он 15–20%, в среднем — 24%, а будет — 19%.

Новая формула и есть настоящая «фенечка», а то, что люди говорят по поводу накопительной части, — это туман, за которым не видно тех основных процессов, которые происходят в реформе.

Эдуард Беккер, юрист и финансист. <…>На мой взгляд, эту проблему можно было бы эффективно решить, если бы мы убрали дуализм нашей пенсионной системы. У нас сейчас существует закон о трудовых пенсиях, по которому считается пенсия 95% населения, и существует закон о государственном пенсионном обеспечении, по которому считается пенсия для госслужащих и ряда других категорий. Вот для госслужащих, при условии соблюдения определённых требований по стажу, получается коэффициент замещения от 40% до 75% от заработка. Вы сказали — 10% для обычных людей будет, сейчас 19%, а для государственных служащих, для большой довольно-таки части с хорошим стажем — коэффициент замещения от 45% до 75%. Естественно, у них нет никакого желания стараться для своих избирателей, когда для них существует отдельная, эксклюзивная пенсионная формула. Вот о чём важно говорить. Для нашего общества было бы очень полезно, если бы пенсионная формула была бы единой для всех — вне зависимости от профессии, вне зависимости от статуса.

Опубликовано в журнале:

«Вестник Европы» 2014, №38-39

Россия > Госбюджет, налоги, цены > magazines.russ.ru, 24 июля 2014 > № 1137510

Полная версия — платный доступ ?


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 16 сентября 2013 > № 898526 Евсей Гурвич

ВПЕРЕД В ПРОШЛОЕ: ПОЧЕМУ НОВАЯ ПЕНСИОННАЯ ФОРМУЛА НЕ ИСПРАВИТ СТАРЫХ ОШИБОК

Евсей Гурвич РУКОВОДИТЕЛЬ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ЭКСПЕРТНОЙ ГРУППЫ

Правительство пытается нейтрализовать последствия непродуманных решений по повышению пенсий в 2010 году, но системных проблем не решает

Это продолжение серии публикаций российских экспертов из Ассоциации независимых центров экономического анализа (АНЦЭА) о стратегических проблемах развития страны.

Решение правительства утвердить новую пенсионную формулу - еще один признак завершения очередной (третьей, начиная с 2002 года) реинкарнации пенсионной реформы. Ранее уже был объявлен один из принципиальных шагов - часть пенсионных взносов будет теперь направляться в накопительную или распределительную систему в зависимости от желания работника. Какие еще изменения ожидают нас на этот раз? Пожалуй, наиболее важными можно назвать три новации:

1. Размеры пенсий будут определяться суммой баллов, которые начисляются за время работы с учетом размеров зарплаты. "Стоимость" балла рассчитывается, исходя из требования сбалансированности ресурсов пенсионной системы и пенсионных выплат.

2. Ужесточаются правила индексации - базовые пенсии, по всей видимости, будут индексироваться только на инфляцию.

3. Работникам предлагаются значимые стимулы для более позднего оформления пенсий - в этом случае величина пенсии существенно увеличивается.

Первый пункт реформы меняет ситуацию внешне, но не по существу. В настоящее время назначаемая пенсия зависит от расчетного "пенсионного капитала", что, по сути, мало отличается от новой формулы.

Нельзя, однако, сказать, что реформаторы топтались на месте - они энергично продвигались, но это было движение по кругу.

Подготовка нынешней реформы началась уже через несколько месяцев после завершения предыдущей, и первоначально Министерство социального развития предлагало перейти к принципу твердых (с учетом стажа и зарплаты) будущих размеров пенсий. Такой принцип выглядит привлекательно - каждый работник может заранее рассчитать, сколько он будет получать, завершив трудовую деятельность. Однако в условиях старения населения это создает ситуацию растущих пенсионных обязательств при сокращающихся взносах, что неминуемо ведет к финансовому кризису. Сознавая угрозу, страны одна за другой отказываются от твердо обещанных размеров пенсий. Иными словами, предлагаемая профильным ведомством мера вела нас навстречу опасности в противоход общемировой тенденции. Основным результатом трехлетнего обсуждения и смены руководства министерства, к счастью, стал отказ от этой новации, то есть возврат к прежнему принципу.

Второй пункт реформы стал необходим в силу того, что правительство ранее нерасчетливо приняло новые расходные обязательства сверх своих реальных возможностей. Повышение пенсий (напомню, что в 2010 году их средний размер был увеличен сразу на 44%), резкое увеличение окладов офицерам армии и полиции, масштабная программа перевооружения - все это складывается в дополнительные государственные траты порядка 7-8% ВВП. Новые расходы можно было бы профинансировать при дорожающей нефти и соответственно быстром росте экономики. Но как только цены на нефть стабилизировались, рост прекратился, и оказалось, что государству нечем обеспечивать возросшие расходы. Один из очевидных резервов экономии (на что указал и президент в своем бюджетном послании) - оптимизация пенсионной системы. Первые две меры дают возможность ограничить разросшиеся субсидии Пенсионному фонду из федерального бюджета. Таким образом, одна из главных задач новой реформы - это нейтрализация разрушительных для государственных финансов последствий реформы 2010 года.

Наконец, третья мера - стимулирование позднего выхода на пенсию - может быть полезна, если ею воспользуется достаточно много граждан. К сожалению, это вызывает серьезные сомнения. Социологические данные показывают, что граждане, обжегшись на финансовых "пирамидах", понеся потери во время дефолта в 1998 году, твердо предпочитает синицу в руках любым обещаниям будущих журавлей.

Последние действия правительства, отличавшиеся непоследовательностью, дают дополнительные аргументы в пользу такой позиции.

Так, неоднократно пересматривались то в одном, то в другом направлении ставки социальных взносов, как маятник, колеблется судьба накопительной пенсионной системы. Не вполне ясно, как примирить решения о дополнительных расходах (скажем, на повышение зарплаты бюджетников) со строгими ограничениями, установленными только что введенными бюджетными правилами. Понятно, что все это создает ощущение неопределенности и толкает к сиюминутным решениям.

Подводя итог, можно сказать, что основной результат третьей пенсионной реформы в ттом, что частично сглажены разрушительные последствия ее предыдущей версии (проведенной в 2010 году). Однако по-прежнему остаются нерешенными корневые проблемы пенсионной системы - как обеспечить ее устойчивость в условиях предстоящего ухудшения демографической ситуации. В ближайшие несколько лет рост пенсий, вероятно, существенно замедлится и будет все сильнее отставать от динамики заработной платы. Но по мере приближения к выборам (думским или президентским) такое положение дел будет становиться неприемлемым, в результате произойдет новый виток повышения пенсий (4-я попытка реформы). После выборов власти окончательно осознают, что при новых параметрах пенсионная система финансово не обеспечена - и неизбежным станет следующий этап волнообразного процесса, чередующего щедрость и экономность социальной политики.

По-настоящему серьезная и ответственная реформа должна обеспечить баланс между долгосрочной финансовой устойчивостью пенсионной системы и поддержанием приемлемого уровня жизни пенсионеров. А для этого нам придется делать все то, что уже давно делают другие страны (даже бывшие соседи по СССР): повышать пенсионный возраст, ограничивать получение пенсий работающими пенсионерами, повышать эффективность накопительной системы. Пока мы прошли лишь одну десятую пути, необходимого для достижения этой цели. Но чем скорее мы признаем, что без непопулярных мер ничего невозможно сделать, тем менее болезненными будут требуемые преобразования. Экономику невозможно перехитрить

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 16 сентября 2013 > № 898526 Евсей Гурвич


Россия > Госбюджет, налоги, цены > ria.ru, 26 августа 2011 > № 394513 Евсей Гурвич

Руководитель экономической экспертной группы при Правительстве РФ, соруководитель экспертной группы "№"2 "Бюджетная и денежная политика, макроэкономические параметры развития российской экономики" по обновлению "Стратегии-2020" Евсей Гурвич - о промежуточном докладе экспертов и перспективах российской экономики.

РИА "Новости": Какие изменения были внесены Правительством РФ в промежуточный доклад экспертов?

Е.Гурвич: Это доклад экспертов, Правительство не может вносить туда изменения. По основным идеям нашей группы не было возражений. Многие вопросы требуют уточнения. Было предложено рассмотреть порядок одобрения дополнительных расходов в том случае, когда появляются дополнительные доходы, поскольку дополнительные расходы менее тщательно рассматриваются в Думе и часто принимаются второпях, то есть они могут заранее включаются в бюджет "на правах кандидатов".

Еще одна задача - предложить механизмы, которые позволяли бы повышать эффективность расходов и отсеивать расходы с низкой эффективностью. В качестве первого шага целесообразно оценить эффективность имеющихся сегодня госрасходов.

Также мы предлагаем новые правила для формирования федерального бюджета. Кроме того, был поставлен вопрос, не следует ли пересмотреть бюджетные правила для субфедеральных бюджетов. Поднимался вопрос о необходимости совершенствовать организацию исполнения бюджета. Это и процесс своевременного выделения средств, и управление федеральными целевыми программами.

Было предложено обсудить альтернативный вариант курсовой политики. В докладе мы придерживаемся политики, которая декларирована Центральным банком. Это постепенное сокращение вмешательства Центробанка в формирование обменного курса, постепенный переход к свободному формированию курса на основе валютного рынка. Предложено рассмотреть альтернативный вариант, который поддерживается многими экспертами и существенной частью бизнес-сообщества, особенно ориентированного на экспорт, по поддержанию заниженного курса рубля, то есть предложено обсудить возможность реализации варианта, цену такой политики, плюсы и минусы.

Ставились вопросы о возможности выявить конкретные направления сокращения неэффективных расходов, какие дополнительные меры нужны: либо повысить эффективность расходов, либо компенсировать их сокращение, чтобы увеличение расходов по приоритетным направлениям, которые мы предлагаем, дало существенную отдачу, то есть улучшило качество, скажем, образования, здравоохранения. Все понимают, что простое увеличение расходов не гарантирует достижения лучших результатов. В данном случае речь идет об увязке результатов работы разных групп. Мы пытались по возможности проводить такую увязку, но в Правительстве попросили сделать ее более тесной.

РИА "Новости": Когда и за счет чего экономика России может выйти на докризисный уровень? Какие факторы будут стимулировать, а какие сдерживать ее рост?

Е.Гурвич: На докризисный уровень мы выйдем в ближайшее время. Сейчас важным фактором, который будет стимулировать рост, является восстановление кредитования экономики. Банковская система уже пришла в себя после кризиса, возобновляется активное кредитование, и это очень важный фактор роста. Сдерживать его будет ухудшение ситуации в мировой экономике, сейчас все крупнейшие международные банки пересматривают свои прогнозы роста мировой экономики на ближайшую пару лет. Для России это означает меньший спрос на продукцию нашего экспорта, более низкие цены на нефть. По некоторым оценкам, замедление роста в США приводит к замедлению российской экономики с коэффициентом 2, то есть если на полпункта замедляется американская экономика, то на один пункт замедляется и экономика России.

РИА "Новости": Привлекательна ли сегодня российская экономика для иностранных инвесторов? Каковы ее перспективы?

Е.Гурвич: Российская экономика в краткосрочном плане не очень привлекательна из-за высокой неопределенности, в которой находятся в последний месяц все финансовые рынки и вся мировая экономика. К сожалению, российская экономика глобально не рассматривается как наиболее надежный актив, поскольку кризис 2008 года показал, что мы очень сильно зависим от цен на нефть и от внешней конъюнктуры. Но в среднесрочном плане российская экономика, по прогнозам, будет выглядеть достаточно неплохо. Думаю, она будет в числе наиболее привлекательных экономик для инвестиций в среднесрочном плане. Мы меньше других связаны с европейской экономикой, которая находится под ударом, и если и будет замедление от возрастания общего кризиса, то все-таки оно будет ограниченным, умеренным

Россия > Госбюджет, налоги, цены > ria.ru, 26 августа 2011 > № 394513 Евсей Гурвич


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter