Всего новостей: 2601216, выбрано 3 за 0.003 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Евстафьев Дмитрий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыАрмия, полициявсе
Россия. США. Евросоюз > Нефть, газ, уголь. Внешэкономсвязи, политика > oilcapital.ru, 20 марта 2018 > № 2685449 Дмитрий Евстафьев

Забыть «трофейную экономику».

Перспективы сохранения западных санкций на много лет вперед требуют от российских нефтяников воссоздания индустрии нефтесервисов и новых углеводородных технологий. О перспективах развития России в санкционный период в интервью «НиК» рассказал профессор НИУ ВШЭ Дмитрий Евстафьев

Спустя четыре года после присоединения Крыма и последовавшего введения в отношении России санкций со стороны США и Евросоюза санкционная тема, безусловно, не утратила актуальности, но ее накал – по крайней мере в России – резко снизился. Об этом можно судить как минимум по недавнему посланию президента Федеральному Собранию, где само слово «санкции» было употреблено всего один раз, в контексте упоминания «тех, кто на протяжении последних 15 лет старается раздувать гонку вооружений, пытается получить в отношении России односторонние преимущества, вводит незаконные с международно-правовой точки зрения ограничения и санкции с целью сдержать развитие нашей страны».

Обозначенный промежуток времени – полтора десятилетия – можно легко распространить и на более отдаленное прошлое. В конечном итоге отсчет истории антироссийских санкций США можно начинать с принятия в 1974 году так называемой поправки Джексона – Вэника к американскому Закону о торговле, ограничившей торговлю США со странами, которые, по мнению американских законодателей, препятствовали эмиграции и нарушали другие права человека. Де-факто эта поправка действовала до перестроечного 1987 года, но де-юре благополучно дожила до 2012 года, после чего на смену ей тут же пришел «список Магнитского», а спустя совсем непродолжительное время и «крымский» пакет санкций.

Иначе говоря, санкции являются неким постоянным условием существования российской экономики в последние четыре с половиной десятилетия – если не в реальном, то в виртуальном виде, – и поиск адекватных ответов на этот вызов также оказывается константой экономической политики страны. Особенно актуальным этот ответ по-прежнему представляется для российской нефтегазовой отрасли, где, в отличие от ряда других сегментов национальной экономики, оказавшихся вполне устойчивыми к внешним шокам, потенциал санкций далеко не исчерпан. Об этом в интервью «НиК» подробно рассказал политолог и экономист профессор НИУ ВШЭ Дмитрий Евстафьев.

«НиК»: Какой сценарий из типового набора («позитивный», «стабильный», «негативный») наиболее адекватно описывает последние четыре года, которые российская экономика провела в усиленном режиме санкций? Какие худшие опасения сбылись и какие, напротив, не оправдались?

– Я бы назвал сценарий «умеренно унылым». Никаких прорывов российская экономика не совершила, но и избежала резких падений. Главное, что не сбылось из негативных прогнозов, – развал финансово-экономической системы. Собственно, это и была цель санкций, в особенности первой их волны. На Западе прекрасно понимали уязвимость российской банковской системы, а в финансовом плане воспринимали нашу страну как финансового карлика.

Но именно в банковской сфере Россия совершила наибольший рывок вперед (да простят меня аграрии), практически за два года создав то, на что у других государств уходили десятилетия, – альтернативные системы финансовых коммуникаций, включая возможности автономного существования в условиях форс-мажоров на глобальных рынках.

Ведь наши новые финансовые инструменты и механизмы будут работать, не только когда против нас введут – если введут – новую волну санкций, но и в случае, если на мировых рынках начнется действительно глобальный кризис, вероятность которого постоянно растет.

«НиК»: Российское руководство неоднократно намекало на то, что западные санкции – это если не навсегда, то надолго. Тем не менее начиная с 2014 года Запад устанавливает санкционные режимы в отношении России на полгода (Евросоюз) или год (США) с последующим продлением. Есть ли в таком подходе некая содержательная логика или же это просто следование некой сложившейся практике? Почему санкции не вводятся с формулировкой в духе «до возврата Крыма Украине»?

– Российское руководство даже не намекало на то, что «санкции навсегда». Оно вполне открыто говорило об этом. Другой вопрос, что многие в российской элите в это «навсегда» не верили и рассматривали перестройку экономики и промышленности как временное и в целом ненужное решение. Осознание того, что импортозамещение в технологиях является долгосрочной политикой, а не мерами экстренного реагирования, направленными на закрытие наиболее критических технологических «дыр», пришло только к окончанию 2016 года. Но и после этого настроения в бизнес-элите сводились к тому, чтобы «напугать Запад импортозамещением», то есть возможностью некоторое время «жить без Запада». Не более того. То, что импортозамещение является среднесрочной политикой выстраивания новых технологических цепочек и обеспечения на этой основе качественного экономического роста в реальном секторе экономики, стало понятно только в 2017 году, когда надежды на возвращение к диалогу с США окончательно рухнули. В этом смысле для российской элиты развитие санкционной политики было неким постепенным, поэтапным прощанием с иллюзиями относительно возможности возврата к прежнему формату отношений с Западом. И, к сожалению, российская экономическая элита в вопросе о санкциях проявила куда меньше здравомыслия и стратегического видения, нежели власть.

Именно нежеланием российского бизнеса признавать долгосрочность санкционной политики, надеждой на то, что «вот-вот рассосется», а если и не рассосется, то с американцами можно будет договориться в «частном порядке» (а именно так пытались действовать российские бизнесмены в ходе маневров вокруг последнего «большого санкционного списка»), объясняется то, что уже в 2016 году не удалось превратить импортозамещение в устойчивый механизм поддержания достойных темпов роста реального сектора экономики.

Несмотря на абсолютно убедительные признаки того, что санкционная политика и вообще «санкционный» формат отношений между Россией и Западом будет существовать длительное время, почти единственным субъектом, который почти сразу же стал инвестировать «вдолгую» в формирование новой экономической системы, стало государство. Частный бизнес же проявил в массе своей почти все признаки отношения к российской экономике как к «трофейной». Инвестиционные процессы в российской экономике в последние три-четыре года держались только на активности государства. И это – опасный факт с точки зрения стратегического развития. Он говорит о том, что бизнес-элита в массе своей не осознает своей роли для страны.

С другой стороны, и Запад вел себя крайне непоследовательно. Эта непоследовательность была результатом глубокой неуверенности в своих возможностях и силах. На Западе были уверены, что вторая санкционная волна – это максимум, что может понадобиться, чтобы «сломать» Россию, заставить ее принять условия «непочетной капитуляции», а эти условия были не столько политические, сколько экономические. То есть полный демонтаж системы национального капитализма, причем как государственной ее составляющей, так и частной. У меня складывалось порой впечатление, что Запад, особенно Европа, был готов оставить России Крым, только бы произошла экономическая капитуляция. А поскольку Россия капитулировать не собиралась, неуверенность в себе на Западе нарастала, и в результате к концу 2017 года мы пришли к ситуации, когда на Западе и, прежде всего, в США уже не могли точно предсказать, насколько следующие санкции будут безопасны собственно для США. Как результат, вместо «экономической анаконды» мы получили ситуацию движения к политическому и военно-силовому обострению, которое мы наблюдаем сейчас в Сирии. Но это – при всей опасности ситуации – свидетельствует, с одной стороны, о том, что глобальная экономическая взаимозависимость существует, а с другой – что она действует на всех, обозначая пределы экономической неуязвимости даже самых мощных в экономическом плане государств.

«НиК»: В период предвыборной кампании в США в России часто говорилось о том, что «наш» Трамп начнет процесс отмены санкций, однако этого не только не произошло – вскоре после избрания Трампа санкционные меры только усилились. Можно ли утверждать, что ровно то же самое произошло бы и в случае победы Клинтон?

– Конечно, некоторая эйфория от избрания Трампа президентом существовала, но в основном это проявлялось на уровне политической массовки. Серьезные политики прекрасно понимали, насколько сложно будет изменить курс США в условиях откровенного нагнетания противостояния с Россией, которое было основой политики в последние годы президентства Барака Обамы. То есть все понимали, что сдвиги будут медленными, постепенными, а перспективы «большой сделки» бесконечно малы. Другой вопрос, что даже по сравнению с наиболее скромными ожиданиями реальность оказалась обескураживающей. В российско-американских отношениях нет не то что положительных сдвигов, но явно идет ухудшение.

Причин в данном случае много, но главные лежат во внутриполитической плоскости. Увы, борьба элит оказалась настолько жесткой, что вопрос об отношениях с Россией, который поначалу мыслился как всего лишь временная «разменная монета», инструмент поддавливания оппонентов, превратился в центральный элемент политики, который приобрел механизм саморазвития и самонакручивания, оказавшийся сильнее, чем политическая логика.

Надежды на то, что Трамп вспомнит о предвыборных обещаниях и начнет диалог с Россией, наивны.

Если только мир не столкнется с новым Карибском кризисом, в ходе которого механизмы политического сдерживания будут восстановлены, а американская элита поймет пределы своих возможностей устанавливать глобальную монополию.

«НиК»: Есть ли вообще в сегодняшнем американском политикуме силы, которые готовы говорить не на языке санкций?

– Вменяемые силы в американской элите есть. Просто они не могут сейчас даже головы поднять – не то что заявить о своем существовании. Такова сила «нового маккартизма». Что, кстати, свидетельствует о глубочайшем, именно институциональном, кризисе в американской политике. И тут все, что может сделать Россия, – ждать: вырулит американская политика из штопора или же этот кризис будет углубляться, побуждая США к большей агрессивности. Вероятно, в Кремле исходят из второго сценария и именно поэтому форсированно восстанавливают механизмы силового сдерживания США, что и продемонстрировало послание президента.

«НиК»: Оправдывает ли себя «азиатский поворот» в нефтяной отрасли? Можно ли оценить текущий баланс между упущенными выгодами в партнерстве с Западом и новыми приобретениями на Востоке?

– Как таковые санкции имеют вторичное отношение к азиатскому развороту в углеводородном экспорте. Интерес к азиатским рынкам возник до введения санкций и был связан с невозможностью расширения присутствия и влияния на европейских рынках, а также с нарастающим уровнем их политизации. Ключевым фактором, который обеспечил усиление позиций России на азиатском направлении, стала резкая активизация военно-силовой политики Москвы на Ближнем и Среднем Востоке, где она стала – впервые с 1984 года – ключевым игроком. Это еще раз подчеркивает теснейшую связь углеводородов и военной силы в различных форматах.

«НиК»: Сформировался ли «портфель» убедительных примеров обхода санкций в нефтяной отрасли? Какие возможности в этом направлении, на Ваш взгляд, еще недостаточно используются?

– Ключевым фактором уязвимости российского нефтегазового комплекса в 2014-2015 годах была кредитно-инвестиционная составляющая. По ней в рамках секторальных санкций и был направлен наиболее мощный удар. Конечно, за прошедшие годы удалось выработать меры противодействия. Однако общая картина такова: после почти каждого маневра российских нефтяников Запад – во всяком случае, некоторые его агрессивные круги – предпринимает меры по закрытию «окон уязвимости». И надо смотреть правде в глаза: возможности Запада по ужесточению санкций в отношении нефтегазовой отрасли далеко не исчерпаны. Особенно в отношении схем, где задействованы партнеры из других стран. Встает естественный вопрос: насколько имеет смысл в нынешних условиях продолжать тактику «времянок»? Особенно учитывая, что Запад уже пытается играть на опережение. Может быть, пришло время для проработки и апробирования некоторых других, более комплексных, инвестиционных схем для отрасли? В конечном счете инвестиционные ресурсы сейчас есть не только на Западе.

Скорее там назревает инвестиционный кризис, который поставит вопрос о спасении активов в надежных продуктах. А нефть, во всяком случае на ближайшие 75 лет, продукт надежный.

«НиК»: Насколько оправдались опасения, что российские компании не смогут заместить западные технологии в таких сферах, как добыча на шельфе, нефтесервис, производство ряда ключевых комплектующих для добычи и переработки? Насколько эффективно было налажено импортозамещение в этих сферах?

– Эти опасения вполне справедливы, тем более что являются продолжением стратегии, которую российские нефтяники исповедовали много лет в рамках концепции «трофейной экономики». Кстати, в нефтянке наиболее ярким представителем такого подхода был Михаил Ходорковский. Основа подхода заключалась в отказе от инвестирования в собственные технологические разработки и ориентации на покупку сервисной части услуг для отрасли, к которой относятся такие подотрасли, как геологоразведка, бурение и прочее, а также новых технологий на внешнем рынке, прежде всего у западных компаний. Ничего необычного в этом нет – стратегия глобального аутсорсинга нефтесервисов и новых технологий была мейнстримом в тогдашнем мире «нефтегазового гламура», где господствовало страшное слово «эффективность», которое в реальном секторе экономики в действительности не означает ничего, но с точки зрения стратегии противостоит слову «развитие». Над этим стоит задуматься.

Если говорить о технологиях, то технологии предпоследнего поколения и поколения «минус два» на рынке доступны в избытке, санкции – слабая помеха нашим нефтяникам к их получению. Но технологии последнего поколения для нас почти недоступны. «Почти» в том смысле, что получить их можно, но, во-первых, при прямом участии государства по «советской» модели, во-вторых, себестоимость их может не соответствовать желаемому уровню, а в-третьих, попытки получить их могут спровоцировать американцев на ужесточение санкций. Иными словами, получение доступа к технологиям последнего поколения может оказаться контрпродуктивным.

Встает вопрос: стоит ли игра свеч? Тут нужно подходить к вопросу очень аккуратно и не гнаться за Китаем, который скупает американские сланцедобывающие активы, часто банкротные, по ценам примерно вдвое больше реальных только для того, чтобы форсированно подготовить себя к роли крупнейшей нефтедобывающей державы. Китаю нужно выйти на этот уровень через 12-15 лет. Стоят ли перед нами такие же задачи, как перед Китаем, особенно по шельфовой арктической нефти? Особенно в нынешней ценовой конъюнктуре? Тут тоже есть над чем сильно задуматься, правда?

Мы находимся в начале пути к воссозданию на национальной базе индустрии нефтесервисов и новых углеводородных технологий. До того момента, как эта индустрия начнет давать серьезную отдачу, у нас есть пять-семь лет.

В наш плюс играют относительно низкие цены на нефть, предбанкротное состояние многих нефтесервисных компаний, общий кризис отрасли. Кстати, покупать нам надо не столько технологии, сколько людей. Причем везде. Как в 1930-е, годы первых пятилеток. В наш плюс играет то, что мы осознали, что санкции – это надолго. Поэтому, пожертвовав пресловутой эффективностью, нам нужно поставить задачу в рамках крупного национального частно-государственного «большого» проекта воссоздать в России весь комплекс отраслей – от машиностроения до отраслевой науки, – обеспечивающих развитие отрасли добычи традиционных и нетрадиционных углеводородов, но с прицелом на глубокую переработку, а не чистый экспорт, новый уровень нефтехимии и экологичность. И это – более чем возможно.

Евстафьев Дмитрий Геннадиевич. Биографическая справка

Дмитрий Евстафьев окончил Московский государственный университет (Институт стран Азии и Африки) по специальности «История», в 1993 году защитил диссертацию кандидата политических наук в Институте США и Канады РАН на тему «Политика США в конфликтах низкой интенсивности в 1980-х – начале 1990-х годов».

В настоящее время – профессор факультета коммуникаций, медиа и дизайна / департамента интегрированных коммуникаций НИУ ВШЭ. Автор десятков научных и публицистических статей, посвященных международным отношениям, проблемам мировой и российской экономики, глобальной безопасности.

Беседовал Николай Проценко

Россия. США. Евросоюз > Нефть, газ, уголь. Внешэкономсвязи, политика > oilcapital.ru, 20 марта 2018 > № 2685449 Дмитрий Евстафьев


Россия. Казахстан. ЕАЭС > Внешэкономсвязи, политика > camonitor.com, 8 ноября 2017 > № 2380727 Дмитрий Евстафьев

От провала до прорыва. 5 векторов развития постсоветской Евразии

Сегодня в Евразии сформировались несколько векторов, вызовов или альтернативных сценариев развития. Каждый из них потребует от элит постсоветских стран определиться и сделать стратегический выбор. Этот выбор долго откладывался, так как сопряжен с рядом рисков. Причем необходимость стратегических решений назрела одновременно в нескольких секторах политико-экономического развития. Это повышает вероятность потрясений или стратегического разворота отдельных государств постсоветской Евразии. Но делать выбор все равно придется, причем уже скоро. Профессор НИУ ВШЭ Дмитрий Евстафьев – о предстоящих перекрестках развития стран постсоветской Евразии.

Стратегический выбор

За последние 25 лет ситуаций, когда перед элитами стран, возникших на обломках СССР, действительно стоял какой-то значимый выбор, было не так уж и много. Как правило, внешние обстоятельства диктовали либо безальтернативные решения, либо решения, в которых «люфт» для выбора был невелик.

Единственная по-настоящему значимая «точка бифуркации», вероятно, сложилась в первой половине «нулевых». Тогда возникла возможность на основе растущих цен на сырье и пользуясь сложным положением Запада, увязшего в вооруженных конфликтах на Среднем Востоке, запустить механизм экономической реинтеграции постсоветского пространства на базе новых сырьевых и энергетических проектов. Эта альтернатива не была реализована. После этого никаких реальных альтернатив в развитии постсоветского пространства просто не было.

Но ситуация начинает меняться. В Евразии формируются различные векторы развития. Выбор между ними сопряжен с неизбежным политическими и социальными рисками. И эти риски не могут быть купированы на уровне краткосрочного, тактического политического маневрирования. Но и откладывать выбор становится все труднее.

«Новая глобализация» начинает активно оформляться как геополитический концепт, и долгосрочные решения целесообразно принимать сейчас, а не когда придет время «прыгать в последний вагон». Иначе странам Евразии придется интегрироваться в новые экономические системы «по одиночке», на страновом уровне. И на условиях, которые им выставят «машинисты» уже набравшего скорость глобального экономического «поезда». Вряд ли это будет экономически рентабельно в долгосрочной перспективе и уж точно лишит национальные элиты части статуса.

На сегодняшний момент интерес представляют пять альтернативных, в чем-то даже конкурирующих векторов развития. С ними сталкиваются не только страны Евразийского экономического союза, но по сути практически все страны постсоветского пространства.

1. Логистический вектор

Перед странами Евразии стоит вопрос выбора приоритетности транспортных коридоров: «Запад-Восток» или «Север-Юг». Единственная страна, для которой этот выбор не является значимым – Россия, обладающая потенциалом для реализации обоих этих векторов. Остальные столкнутся с серьезными рисками в связи с реализацией конкурирующих проектов, причем не только экономическими, но и политическими.

Строительство логистических коридоров предполагает принятие на себя и политических обязательств. Ситуация обостряется по мере превращения выстраиваемого Россией и Ираном коридора «Север-Юг» (где пока сдерживающим фактором являются как раз военно-политические риски) в проект, наполненный практическим содержанием.

В долгосрочной перспективе направление «Север-Юг» является для России и других стран Евразии наиболее привлекательным с точки зрения новых рынков и возможностей индустриализации. Но ранее взятые обязательства, а также сила политической и экономической инерции будут диктовать обратное.

Есть ряд возможностей для политической и технологической гармонизации конкурирующих векторов «Запад-Восток» и «Север-Юг». Которые, однако, будут иметь смысл и эффект, только если логистические проекты для стран Евразии перестанут восприниматься как основа геоэкономического развития, а станут неким «бонусом» к экономическому развитию за счет других источников. С технологической и инвестиционной точки зрения ключевую роль в процессе гармонизации может сыграть Россия. А с политической – Казахстан, получив немалые бонусы на будущее.

2. Вектор реиндустриализации

Данный вектор предполагает выбор между ориентацией на сохранение себя в качестве промышленно-развитых стран на основе остатков «советской» индустриализации, вернее, на основе советской отраслевой структуры. Альтернатива – формирование новой индустрии «с чистого листа».

Единственная страна постсоветской Евразии, для которой этот выбор фактически не стоит, поскольку имеются возможности эффективно сочетать две модели – Беларусь. Для других стран выбор между этими альтернативными векторами представляет известную сложность.

С одной стороны, наиболее легким и понятным вариантом является встраивание в новые технологические цепочки с приоритетным значением сохранившихся рудиментов советской промышленности. Ее вполне возможно «продавать» в новые цепочки «по частям», не заботясь об отраслевой технологической целостности. Но это обрекает промышленность на участие в цепочках на относительно низком уровне потенциальной «ренты» и без права влияния на развитие цепочек в целом.

Приоритет новых отраслей промышленности (далеко не всегда связанных с развитием именно «цифровой» экономики) потребует комплексности, значительных первоначальных инвестиций, высокого уровня координации внутри Евразии и высокого же уровня ответственности. И эти две парадигмы промышленного развития не могут быть одновременно приоритетными – на это просто не хватит ресурсов.

3. Вектор цифровизации

Данная альтернатива актуальна для всех стран Евразии. Выбирать придется между медленным, но поступательным развитием цифровых технологий с внедрением их первоначально в сервисную и управленческую составляющие экономики, и форсированным развитием цифровой индустрии с неизбежной «цифровой анклавизацией», причем как экономической, так и социальной.

Этого не избежала ни одна страна, развивавшая цифровые технологии в опережающем формате: от Индии до США. В наибольшей степени эти риски актуальны для Казахстана. Но также они вполне очевидны и для России, которая на политическом уровне заявила об опережающем развитии цифровой экономики, но на практике развивает цифровые технологии прежде всего как средство противодействия внешнему политическому и экономическому давлению и как социальный инструмент.

Для остальных стран Евразии, причем и за пределами ЕАЭС, также вполне актуален риск отрыва цифровых технологий от экономики в целом и их операционной и социальной «анклавизации». Эти риски будут еще выше, если не удастся конвертировать достижения опережающего развития в понятные «социальные бонусы» для общества. Но при постепенном развитии цифровых технологий «бонусы» в основном будут социальные, а не экономические и технологические. Тогда как для встраивания в «новую глобализацию» потребуются экономические достижения, а социальным аспектом в принципе можно пожертвовать.

4. Социальный вектор

Здесь выбор стоит между сохранением базовых параметров социального стандарта или реализацией «туркменской» модели (ликвидация значительной части соцгарантий) в качестве инструмента управления социальными издержками и собственной конкурентоспособностью. На сегодняшний день в странах Евразии есть примеры реализации обоих этих векторов. Но в большинстве случаев мы имеем дело с некоей гибридной системой, которая сформировалась без какого-либо серьезного ее проектирования или осмысления.

В ряде стран Евразии уже произошел – зачастую «явочным порядком» – демонтаж основных социальных институтов. «Советская» социальная «подушка» в большинстве стран, не исключая Россию и Казахстан, уже полностью утрачена.

Вместе с тем социальная сфера является одним из ключевых показателей конкурентоспособности государства и инструментом управления экономическими и социальными рисками. В прямой связи с системой социальных стандартов находится система образования и здравоохранения, уровень которых определит конкурентоспособность не только на страновом, но и на общерегиональном уровне. Ведь переток рабочей силы в Евразии – это давно оформившийся процесс. Остановить его не смогут даже форс-мажорные обстоятельства, что доказывает пример Украины с сохраняющейся трудовой миграцией в Россию.

5. Силовой вектор

Понятно, что в современном мире встает вопрос о недостаточности политических гарантий безопасности, которые, признаемся объективно, за последние три десятилетия не сработали ни разу. И это – в условиях, когда основные международные институты, в том числе и институты международного права, находились в относительно работоспособном состоянии. Теперь ситуация явно существенным образом изменилась, не говоря уже о том, что острота внешних военно-силовых рисков существенно усилилась.

Всем странам Евразии, за исключением России и, в несколько меньшей степени, Беларуси, находящейся в союзе с РФ, придется думать о механизме обеспечения военно-силовой безопасности.

Прежде всего о том, на какой основе это делать: выстраивать исключительно национальную систему или же обеспечивать внешние гарантии безопасности в рамках международных соглашений.

С точки зрения экономической конкурентоспособности постсоветских государств предпочтительнее, естественно, вариант международных прямых военно-силовых гарантий. ОДКБ как инструмент обеспечения безопасности представляется оптимальным. Однако его монопольный статус на постсоветском пространстве в будущем не гарантирован – не исключено появление «конкурентов».

Здесь возникает вопрос и для России: готова ли она идти на повышение конкурентоспособности своих военно-силовых гарантий странам Евразии и связанные с этими экономические бонусы соседям?

Вызов модернизации

Каждый из перечисленных векторов (сценариев) в отдельности еще не является стратегическим выбором государства. Но все пять сценариев накладываются друг на друга, а выбор предстоит делать в сжатые сроки. Это создает неустойчивую ситуацию, в которой не исключена резкая смена стратегического вектора развития отдельных стран постсоветской Евразии.

Выход из сложившейся ситуации потребует принятия решений, связанных с отказом от целого ряда социально и политически комфортных позиций. В основе всех отмеченных рисков лежит главная проблема – незавершенность промышленной реконструкции экономического пространства Евразии и объективная потребность в социально-экономической модернизации. Последняя была в большинстве стран региона «отложена» в угоду сохранения политической стабильности.

Ключевым способом купирования рисков становится новая индустриализация Евразии. Она даст шанс на встраивание региона в новые центры глобального экономического роста с одной стороны, относительно целостно, а с другой – и это главное – с правом значимого или решающего голоса. То есть в качестве субъектов, действующих лиц, а не объектов будущей «новой глобализации».

Дмитрий Евстафьев, профессор НИУ ВШЭ

Источник – Евразия.Эксперт

Россия. Казахстан. ЕАЭС > Внешэкономсвязи, политика > camonitor.com, 8 ноября 2017 > № 2380727 Дмитрий Евстафьев


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > camonitor.com, 3 августа 2017 > № 2261983 Дмитрий Евстафьев

Россия – главная угроза для США: что стоит за заявлениями Пентагона?

Заявления председателя Комитета начальников штабов Вооруженных сил США генерала Джозефа Данфорда, сделанные на знаковой для американского истеблишмента конференции по вопросам безопасности в Аспене, привлекли значительное внимание СМИ. Широко обсуждается его высказывание, что Россия в военном отношении – «самая серьезная угроза» для США. Исходящие от Пентагона заявления можно было бы «списать» на становящуюся навязчивой антироссийскую истерию, которую, кажется, перестали контролировать даже ее инициаторы, если бы не одно «но». Под ними есть реальные основания.

Чем Россия угрожает США?

С одной стороны, заявления главы Комитета начальников штабов (КНШ) отражают понимание того, что Россия оказалась единственной страной в мире, которая обладает комплексными возможностями конкуренции с США в военно-силовой сфере. Именно об этом и сказал Дж. Данфорд, выделяя Россию из ряда стран, которые он рассматривает в качестве «соперников» США (Китай, Иран и КНДР), подчеркивая ее совокупные возможности. Не забыв, естественно, и о возможном доминировании Москвы в киберпространстве. Председатель КНШ действует вполне в русле современных политических тенденций в США, где упоминание России в качестве «главного противника» является условием выживания любой крупной фигуры.

Россия рассматривается Вашингтоном в качестве значимой военной угрозы не только потому, что она обладает способностью уничтожить США как экономическую и социальную систему.

Россия является угрозой для США, прежде всего, поскольку обладает способностью к удержанию США от агрессивных силовых действий, причем не только в отношении себя. А это – гораздо сложнее как с военно-технической, так и с политической точки зрения.

Россия уверенно восстанавливает и психологические аспекты ядерного сдерживания, практически утраченные к 2010-м гг. Появляется все больше понимания того ранее отрицавшегося обстоятельства, что ядерный стратегический паритет имеет значение.

Восстановление принципов классического ядерного сдерживания, что произойдет при сохранении нынешних тенденций в ближайшие 3-5 лет, а, возможно, и раньше, существенно сократит «свободу рук» США в отношении ситуаций, где так или иначе затронуты интересы России или российского бизнеса, аффилированного с государством, да и стран-союзников России. И таких ситуаций будет все больше и больше.

Вспомним и широко обсуждаемую в военно-политических и экспертных кругах США концепцию А2АD (anti-access and area denial – ограничение и воспрещение доступа и маневра), что можно было бы расшифровать как стратегию ограничения доступа в критические регионы с использованием комплекса военно-силовых и военно-технологических мер, которую приписывают России.

Эта ситуация исключительно некомфортна для американской политической элиты, но в гораздо большей степени – для военных, которые лучше политиков понимают, что это означает с «операционной» точки зрения. Дж. Данфорд своим заявлением, которое никак нельзя ни по форме, ни по сути, отнести к «мнению частного лица», подводит американскую элиту к признанию неприятного факта завершения эпохи безусловной глобальной силовой монополярности США. А сами военные оказываются перед необходимостью масштабного пересмотра ключевых постулатов военной политики, господствовавших в США последние 25 лет.

Конкуренция на рынке «услуг по стабилизации»

С другой стороны, есть и более глубокая угроза со стороны России. «Услуги по стабилизации» дружественных режимов, связанные с применением военной силы, были одним из наиболее значимых «товаров», экспортируемых США. В чем-то значение «услуг по стабилизации» можно сравнить с глобальной экспансией доллара (которая сама по себе вряд ли была возможной без американского военно-силового доминирования). Несмотря на необходимость значительных первоначальных инвестиций в разработку и производство вооружений, эта «отрасль» оказалась фантастически выгодной. Особенно, если пользоваться этим инструментом с сугубо экономическими, а не с идеологическими целями.

Но в последние годы Россия становится альтернативой США в оказании услуг по обеспечению безопасности и стабильности значимых государств в ключевых регионах мира. Причем, одновременно за несколько лет санкций доказав относительную резистентность [сопротивляемость – прим. «ЕЭ»] к несиловому (экономическому) и даже к ограниченному силовому внешнему давлению. Прежде всего, со стороны США.

В итоге, США начинают утрачивать почти монопольное положение на этом «рынке». Вопрос в том, насколько они готовы к «конкуренции» на нем.

Но Америка сама создала такую ситуацию, увлекшись «геополитическим рэкетом» ряда значимых государств, причем не только на Ближнем Востоке, хотя этот регион и был ключевым в их стратегии – особенно учитывая, что там они действовали в условиях практически полной «свободы рук». Но не забудем и весьма топорные действия по дестабилизации в целом нейтрально-дружественного Вашингтону режима в Бразилии, приведшие к долговременному системному кризису в этом государстве, а также целенаправленное раздувание очагов военной напряженности на Корейском полуострове и в Восточной Азии. Эти действия, как это тогда виделось, должны были сплотить вокруг США их региональных союзников, но оказались контрпродуктивными. США не демонстрировали убедительные примеры успешных стабилизирующих военно-силовых действий, хотя требования к лояльности союзников выдвигались все более жесткие.

После того, как Россия буквально «вытащила» Сирию из-за грани развала, к «расширенным» взаимоотношениям с Москвой в сфере безопасности склоняются такие государства, как Турция, Катар, Ирак, Египет, не говоря уже о влиятельных силах в странах, которые находятся в состоянии кризиса государственности или ее распада (Афганистан, Ливия, Пакистан и проч.).

Борьба за союзников

Конечно, масштаб внешней стабилизационной деятельности России по сравнению с американским глобальным силовым активизмом невелик и вряд ли он даже в далекой перспективе будет существенно расширяться. Признаков «головокружения от успехов» в российском руководстве пока не наблюдается, – да и объективно, ресурсы, доступные России, не столь велики.

Но в данном случае важно уже то, что Россия оказывается третьей в мире после США и Франции страной, которая в принципе способна осуществлять стабилизационные мероприятия на значительном удалении от своей территории (сделаем скидку и на особенности французского опыта применения силы). И только у России в последние годы есть значимый опыт успешных силовых стабилизационных мероприятий.

США и Франция могут похвастаться только «спорными» сюжетами (Афганистан, Мали), либо провалами (Ливия, Ирак, Сомали и т.п., не исключая и ситуацию на Украине). Китай, несмотря на претензии на глобальное лидерство, пока не имеет заметных достижений в этой области.

Мировой рынок услуг по стабилизационному применению военной силы и обеспечению с использованием военных инструментов государственных и корпоративных интересов, вероятно, будет в ближайшее время только расти, ибо даже радикальный исламизм был побежден в Восточном Средиземноморье только в силовом плане (и то – весьма условно), но никак не политически или идеологически.

В той или иной степени очаги проявившегося в арабских странах в 2010-2017 гг. исламского радикализма будут проявляться и дальше, причем, в самых неожиданных местах. Помимо исламского радикализма могут возникнуть и новые идеологии радикализма, которые по форме могут быть локальными, региональными, но, по сути, создавать угрозу глобальному миропорядку. Да и в целом конкуренция ключевых субъектов мировой экономики может приобрести куда более острые формы.

К тому же «борьба за союзников» становится в условиях формирующейся «практической» многополярности одним из ключевых факторов развития глобальной политики.

И экономический потенциал, оставаясь важным, уже не является безусловно доминирующим компонентом, «обнуляющим» все иные факторы привлекательности того или иного глобального «центра силы».

Эволюцию легко проследить по изменениям в отношениях России и КНР за последние 5 лет. В рамках стратегического партнерства двух стран военно-силовые факторы, являющиеся геополитическим «активом» России, играют все более значимую роль, эффективно балансируя бесспорное китайское экономическое доминирование. Таким примером стали совместные российско-китайские действия вокруг КНДР. Вероятно, эти тенденции вполне приложимы и к другим глобальным процессам.

Поэтому, если разобраться, то заявления начальника КНШ Д. Данфорда о том, что Россия является, если не главной, то центральной угрозой для США, не так уж далеки от истины, как кажется первоначально.

Дмитрий Евстафьев, профессор НИУ ВШЭ

Источник – Евразия Эксперт

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > camonitor.com, 3 августа 2017 > № 2261983 Дмитрий Евстафьев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter