Всего новостей: 2552687, выбрано 9 за 0.008 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Ерофеев Виктор в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаМиграция, виза, туризмСМИ, ИТОбразование, наукавсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 5 июня 2018 > № 2635012 Виктор Ерофеев

Крах русской оппозиции

Виктор Ерофеев

Писатель Виктор Ерофеев предлагает нам ответить на вопрос, от кого зависит будущее России

Какая власть, такая и оппозиция? Во всяком случае на фоне достойной армянской революции, с одной стороны, а с другой — превратившись в подполье грызунов, терпеть не могущих друг друга, в разбитое зеркало, осколки которого отражают лишь собственное несчастье, наша оппозиция представляет собой жалкое зрелище.

И нынешний скандал вокруг воскрешения Бабченко, скандал, который в очередной раз лихорадит оппозицию, — это только один из симптомов системного кризиса наших либерально-демократических идеологов, готовых собачиться по всем вопросам: и по выборам, и по программам, и по личной неприязни, и по недоверию к единоверцу-сопернику.

Конечно, скандал в Киеве — уникальный, о котором хотелось бы знать как можно меньше деталей. Не видеть эту фотографию с аккуратно разлитой свинячьей кровью, не слышать о 30 приговоренных к смерти — все это гоголевские масштабы! Но детали явились, и обрисовался примечательный парадокс, когда непримиримый журналист вольно или невольно так подыграл Кремлю, что ему уже пора как патриоту ставить памятник рядом с Мининым и Пожарским или, во всяком случае, когда-нибудь его следует похоронить на Новодевичьем кладбище.

Впрочем, он ни в чем не виноват. Его ликование по поводу гибели мальчиков из военного ансамбля, как и желание танцевать на могиле Путина или мечта увидеть американские танки в Москве — это просто показатель политического невежества, ибо ненависть, как и месть, — холодное блюдо, а не инфантильное веселье.

Как же деградировала наша оппозиция всего за несколько лет, от взаправду убитого Бориса Немцова, человека мирового масштаба, остроумного и эрудированного, до матерных вензелей воскресшего радикала! Детская болезнь политического радикализма, подмеченная когда-то Лениным по другому поводу, вообще свойственна незрелому уму, который наслаждается спорами и скандалами.

Этой детской болезнью поражены многие непримиримые журналисты, которые из расследователей властных преступлений самовыдвинулись в моральные судьи, превратились в доморощенные мелкие «совести» нации, которые выносят свои высокие приговоры всем подряд, от олигархов до трусливых обывателей, и очень часто — друг другу. Генетически связанные с совком, они всех подозревают в доносительстве, стукачестве, трусости, флирте с Кремлем. Теперь, когда в стране увеличился черный простор страха, они лихо разоблачают коллаборационизм и компромиссы людей, которые вынуждены жить и работать в авторитарной системе. Коллаборационизм — родимое пятно на теле так и не познавшей настоящей свободы России, и кто должен судить о допустимости того или иного компромисса, кто определит красную черту нерукопожатия — это особый вопрос.

На моих глазах как-то и Пушкин получил ***, оказавшись в глазах новоявленных революционеров не слишком принципиальным врагом самодержавия (ну да, прославил подавление польской революции!). Но мне дороже Пушкин, чем эти штопаные моралисты. Да и не только мне, а всей культуре России.

Если бы ситуация в России не была бы столь отчаянной, все наши пламенные революционеры пригодились бы точно, но потому-то они и стали пламенными, что ситуация стала отчаянной.

Когда же во главе оппозиции оказываются люди не менее близорукие, чем власть, не менее догматичные и тщеславные, чем пропагандисты федеральных каналов, неряшливо образованные (как говорил Пастернак об одной своей знакомой: «А ты прекрасна без извилин» — впрочем, в его стихах это имело несколько иной смысл), то на какое будущее нужно надеяться России?

Среди непримиримой оппозиции есть, впрочем, и замечательно образованные люди. Уже в основном оказавшиеся по ту сторону бугра. И тут еще одна проблема. Из-за бугра Россия действительно выглядит фантастически. И ей хочется подсказать самые решительные действия. Сидишь в Лондоне и подсказываешь. Не успел подсказать — опять все идет через жопу. И снова подсказываешь. И так до бесконечности, потому что страна в изоляции к правде никогда не пробьется. Но отрыв от страны, где все через жопу, все-таки чувствуется, все больше и больше.

Ну, хорошо. Непримиримая оппозиция шума и ярости, передравшаяся между собой и в Москве, и в Вильнюсе, и в Вашингтоне, — это, как правило, подарок Кремлю. Кремль, впрочем, панически реагирует на подарок, репрессии множатся, но в глубине души (если у Кремля есть душа) он знает, что это собрание не имеет отношения к будущему России.

А что имеет? И что же делать?

Ставить на тех, кто готов по каким-то своим соображениям идти на поклон к Кремлю, участвовать в выборах и в диалоге с властью? Мы видели в последнее время такой пример. Он что, лучше? Да нет, игра в независимую политику за спиной сенатора-мамы и товарищей из АП тоже вызывает отторжение и кучу вопросов.

Известно, что в Восточной Европе бархатные революции победили и в результате компромисса (в сегодняшней Армении, очевидно, тоже). Я видел лет десять назад на какой-то конференции в Лионе, как за одним столом сидели генерал Ярузельский и Адам Михник, палач и жертва, и пили, чокаясь, вино: «вспоминали минувшие дни». Адам позвал меня — мы стали пить втроем. В Лионе это получилось. А у нас не получится. У нас нет своего Ярузельского — у нас другие силовики, не польская шляхта.

Почет и уважение поденщикам правозащитной деятельности: они в «Мемориале» и в других сокровенных местах делают важное и нужное дело, защищают, как только могут, попавших в беду. Почет и уважение независимой, близкой по ценностям к Европе части нашего общества. Но у всех них нет рычага, который мог бы перевернуть наш мир.

Как и раньше в истории, наше будущее будет, скорее всего, зависеть от тех причин, которые к нашим действиям не имеют никакого отношения. Конечно, однажды Россию верхи довели до революции — всем мало не показалось. Можем повторить? А зачем? И на Берлин снова идти незачем, и в революцию тоже незачем играть.

И что остается бедной стране?

Биология. Сталин умер — пришла оттепель.

Брежнев со своими соратниками состарился, умер — пришла перестройка.

Хрущев надоел своим «волюнтаризмом» — сняли.

Это уже переворот.

Но в России никогда не было власти тех самых скреп, которыми оказались друзья-чекисты. И здесь надо считаться с тем, что они одного своего заменят на своего же другого.

Оппозиция останется такой, какая она есть. Бить ее будут, конечно, отчаянно. Она не изменит своей природе. А избавление может прийти только случайно. И эта случайность станет богом. И на эту случайность надо молиться.

А если не будет случайности, то историческое время перемен отодвинется так далеко, что ничего и никого не останется. Ни пламенных революционеров, ни идущих с челобитной в Кремль романтиков компромисса. Ни правозащитников, ни независимых деятелей культуры и науки.

Как же так? А что будет? Ну, что-то совсем другое.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 5 июня 2018 > № 2635012 Виктор Ерофеев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > inopressa.ru, 19 февраля 2018 > № 2502179 Виктор Ерофеев

Виктор Ерофеев: "Кремль организовал по-настоящему хороший кукольный театр"

Керстин Хольм | Frankfurter Allgemeine

В преддверии президентских выборов в России писатели Виктор Ерофеев и Петер Шнайдер говорят в беседе с корреспондентом Frankfurter Allgemeine Zeitung Керстин Хольм о немецких друзьях Путина, о его оппонентах на выборах и о том, почему они лишь на руку режиму.

"Когда я говорю со своими друзьями и знакомыми о России, я все время удивляюсь тому, что многие из них не только считают Путина важным, но и симпатизируют ему", - рассказывает Шнайдер, который вместе со своим российским коллегой работает над книгой о российско-германских отношениях.

Шнайдер, по его собственным словам, слышит от представителей разных политических взглядов о том, что "Путин несет мир в Сирию, при том что Запад там все провалил (...). При этом они не любят говорить о том, что Путин, накладывая вето на работу ооновской комиссии, (...) покрывает как газовые атаки Асада, так и пытки, за которыми стоит режим. Я слышу и совершенно другие аргументы в защиту Путина: от богатых и успешных граждан, которые считают необходимыми хорошие отношения с таким большим соседом, как Россия - и неважно, какую цену за это придется заплатить. Речь идет о бизнесе и безопасности. Кроме того, Путин по сравнению с Трампом якобы просто олицетворяет собой предсказуемость и ум. Правда, тем, кто понимает Путина, кажется неважным, что Трамп вынужден разбираться с работающими демократическими институтами". Шнайдер считает, что за подобной позицией стоит страх перед тем, кто сильнее тебя.

По мнению Ерофеева, "Путин аккумулирует реваншистские версии правды, которые отражают ненависть в адрес чего-то другого. Если ты ненавидишь Америку, значит, Путин прав. Если ты считаешь, что Европа запуталась, что мигранты там не могут найти свое место и поэтому Европа сама себе создает проблемы, что Европа живет по инерции, что ценности, которые создала ее культура, остались в прошлом, - тогда Путин прав. У Путина много удачных карт на руках. Однако правда реваншистов недолговечна".

Зачем Путину фасад демократических выборов? - хочет знать Петер Шнайдер. "Власть в России, - замечает Ерофеев, - всегда страдала из-за нехватки легитимности. Но если предположить, что выборы в марте были бы свободными, тогда Путин бы проиграл".

По словам Ерофеева, в таком случае все шансы на победу были бы у ультранационалиста Жириновского, который хочет восстановить Советский Союз в его прежних границах.

"Хорошие шансы, если брать новоявленных политиков, были бы у главы Чечни Рамзана Кадырова. Он самый популярный в России блоггер, у него многомиллионная аудитория. Кадыров видит Европу во власти сатаны, с Америкой, по его мнению, все еще хуже. Думаю, Путин даже более либерален, чем львиная доля населения страны (...). Люди хотели бы вернуться к смертной казни, телесным наказаниям для неверных жен, статусу главы семьи для мужчины. Борец с коррупцией Алексей Навальный при условии честных выборов мог бы набрать, может быть, процентов восемь, Ксения Собчак не получила бы и 2%. Либералы вместе взятые могли бы рассчитывать не более, чем на 15%, что не может не расстраивать", - замечает Ерофеев.

Вначале, замечает российский писатель, Путин был готов идти на компромиссы в отношениях с Западом. "Затем он начал играть против Европы и получил широкую поддержку среди населения. Русские не европейцы, они не ждут, пока их освободят европейские политики", - говорит Ерофеев.

"Неужели мы должны молча смотреть на все убийства в России, на выборы, превратившиеся в пародию, на необъявленные войны и преступления в Сирии только потому, что Путин - меньшее из зол? Где именно проходит граница нашей терпимости? И есть ли она вообще?" - задается вопросами Шнайдер.

"Я бы хотел, чтобы Европа лучше поняла Россию, - говорит Ерофеев. - Путин хочет разрушить Европу, то же самое он хочет и для Америки. Наши соседи - это Китай, Казахстан, Монголия, они тоже не являются демократиями, границы с этими странами гораздо длиннее, чем с Европой. Путин - результат провала российской демократии в 1990-е годы (...). Исторические трагедии весят больше исторической общности с Европой. С момента Октябрьской революции мы потеряли 60 млн человек (...), выжили не самые лучшие".

Как замечает Шнайдер, "нынешняя популярность Путина однозначно не основывается на экономических успехах. Она связана с аннексией Крыма, необъявленной войной, которую Россия ведет на Украине, восстановлением чувства национального достоинства за счет внешнеполитических успехов. Не было бы в таком случае логичным, если бы Путин, например, попытался повторить со странами Балтии то же самое, что он сделал на Украине - будучи уверенным в том, что немцы не станут отдавать свои жизни за свободу других стран? Мы даже не знаем, готовы ли немцы защитить сами себя от российской агрессии!"

"Навальный - большой политик, - считает Виктор Ерофеев. - Просто чудо, как в авторитарном государстве ему удалось создать сеть из сотрудников и союзников. Навальный играет с национальными и даже националистическими настроениями, но в конечном итоге он - проевропейский политик. По своему характеру он, скорее всего, прокурор, (...) он аргументирует и обвиняет мастерски. По всей видимости, он нужен Путину. Ведь Навальный обнажает промахи представителей ближайшего окружения российского президента - а это именно то, что надо Путину. (...) Благодаря Навальному он имеет возможность обуздать своих министров. Никто в стране больше не проводит подобных расследований".

"Кремль впервые организовал такой эффектный кукольный театр, - говорит Ерофеев о предстоящих выборах. - Моя подруга Ксения Собчак (...) цинична и обворожительна, привлекательна и сексуальна: она войдет в историю, что заслуживает внимание, когда мы говорим о 33-летней женщине (так в оригинале. На деле Собчак 36 лет. - Прим. ред.), многие наверняка ей завидуют. Она разгуливает на поводке своих кремлевских патронов, поэтому ей нестрашно ездить в Чечню. Для российской интеллигенции она своего рода цирковая обезьянка, но это тоже роль".

Как отмечает Керстин Хольм, кандидат от коммунистов Грудинин подвергается нападкам из-за своих иностранных счетов. "Он может из куклы превратиться в настоящего кандидата, - указывает Ерофеев. - Грудинин - успешный бизнесмен, он владеет совхозом имени Ленина, он там построил замечательный детский сад и школу. Все это объединяет мечту о справедливости с успехом. Если за него проголосуют 10%, он будет нужен и впредь. Этот театр, конечно, позор".

Такие события, как процессы против экс-министра экономики Алексея Улюкаева или экс-губернатора Никиты Белых, становятся сигналом для российской элиты, что ей не нужно много думать о будущем своей страны, считает Ерофеев. "Аналогичные сигналы деятелям искусства посылает и процесс против режиссера Кирилла Серебренникова. Боюсь, мы должны настроиться на еще более холодную политическую зиму. Когда Путин снова придет к власти, он будет вести себя как "пантократор", а его режим, как я полагаю, станет еще более жестким", - прогнозирует российский писатель.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > inopressa.ru, 19 февраля 2018 > № 2502179 Виктор Ерофеев


Польша. Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inosmi.ru, 29 мая 2017 > № 2190453 Виктор Ерофеев

За что поляки ненавидят Россию

На смерть Збигнева Бжезинского (1928 - 2017)

Виктор Ерофеев, Обозреватель, Украина

Я всегда восхищался Збигневым Бжезинским. Он был голова! В отличие от наших зависимых и независимых политологов, он играл и выигрывал на разных шахматных досках. Он был наиболее успешным противником имперской государственности России во всех ее видах. Великолепно знал ее политический скелет: не кожу, не мясо, а именно скелет, на котором время от времени сменяется и мясо, и кожа, но суть от этого не меняется.

Россия множество раз бросалась на поляков с криками о славянской любви. На самом деле она не отпускала поляков от себя не потому что любила, а потому что хотела за их счет приблизиться к сердцевине Европы со своими специальными имперскими чувствами. Ради всасывания Польши в себя Россия готова была на все что угодно, вплоть до Катыни.

Ненависть Польши к России была избирательной — антиимперской. Россия отвечала ненавистью на ненависть поляков: потоком вранья, вплоть до утверждений, что Польша развязала Вторую мировую войну. Советская армия освободила не государство Польшу, но принадлежавшую когда-то империи территорию и укрепилась здесь как создатель и повелитель искусственного режима. В этом отличие освобождения Франции союзниками.

Какая-то часть польской интеллигенции поверила Сталину на очень короткий срок. Все-таки какая-никакая Польша вновь появилась на карте. Но скоро выяснилось: появился политический урод.

Бжезинский жил вдалеке от такого урода. Он занимал многие годы крупные должности в американской администрации и различных международных комиссиях. Деловито, без пены на губах, он определял слабости советского режима и бил по ним с прицельной точностью. Это не были абстрактные сражения. Бжезинский видел оппонента как агрессивную, часто бездарную и бестолковую власть, настоянную на бюрократии, коррупции, перекрестном страхе, незнании международные реалий.

Это он создал «третью корзину» Хельсинских договоренностей 1975 года, корзину прав человека, в которую провалилась советская власть, сломав себе шею на борьбе с инакомыслием. Это он подтолкнул СССР к смертельной войне в Афганистане, аналогу, по его мнению, Вьетнамской войны для Америки. Это он способствовал развитию гонки вооружений, которую не смог выдержать СССР, проиграв холодную войну.

Это он критиковал страны Запада, не сообразившие, что крушение СССР вызовет реваншистские настроения, которые породят мем о крупнейшей катастрофе ХХ века: смерти СССР. Здесь его, правда, никто не послушал, решив, что история уже кончилась и тоталитаризм окончательно уничтожен. Зато, когда Запад спохватился, он способствовал продвижению НАТО на восток, которое фактически выбросило Россию из Европы.

Но вот парадокс! Критикуя советскую Россию, Бжезинский отдавал должное марксизму. Он знал его глубже советских философов, которые превратили Маркса в догму. Бжезинский фактически считал марксизм идеологией будущего, случайно попавшей в руки политическому дельцу от коммунистической утопии Владимиру Ленину. В любом случае, он считал марксизм отличным инструментом экономического и философского анализа. В центре политической жизни Америки находился подлинный марксист!

История отношений поляков к России полна парадоксов. Вот, например, первый чекист, поляк Дзержинский. В России до сих пор есть много его любителей, особенно среди коллег-силовиков. Почему бы не поставить Дзержинскому памятник? Но если присмотреться к деятельности Дзержинского, то он окажется наиболее радикальным разрушителем основ России. Большевик-интернационалист, он презирал российские ценности. По сравнению с Дзержинским Збигнев Бжезинский просто страстный почитатель России!

Обобщите идеи Бжезинского, и вы увидите, что они скорее перекликаются с политическими мечтаниями русской культуры, нежели опровергают их. Русская культура в большинстве случаев сочувствовала бунту поляков против России. Порой случались недоразумения, когда Россия воспринималась (или должна была восприниматься?) как страна, а не источник тоталитарных ценностей (случай Пушкина). Но вектор антиимперской критики был чаще всего общим и бескомпромиссным. Все кончилось, правда, как всегда скверно: интеллигенция так возненавидела имперский режим, что перегнула палку и породила большевиков, переродившихся в суперимперских сталинистов.

Польская мысль, судя по позиции Бжезинского, разрубает Россию пополам. Она ненавидит режим, который навязывает ей свои ценности вплоть до полного уничтожения польской самоидентичности. Но она питается творческими откровениями русской культуры и обогащается ею для борьбы с русской империей.

Бжезинский считал, что выход России из исторического кризиса невозможен без сближения с демократическими системами Европы. Это отнюдь не означает потерю самостоятельности русской ментальности. Это встреча со своей собственной, окрепшей и гибнущей, и снова возрождающейся независимой идеологией России, которая оказалась пока что неспособной проявиться в долгосрочной каждодневной политике. Да и в оппозиции эта идеология разорвана на куски во внутренних спорах и взаимных обвинениях.

Короче, Бжезинский верил в нас, жителей России, чаще больше, чем мы — сами в себя. И знал нас чаще лучше, чем мы себя. Почему? Да потому что аналитическое мышление с самого начала его деятельности было безупречно. Поляк, родившийся в дипломатической семье не то в Харькове, не то в Варшаве, получивший образование в Канаде и США, Бжезинский показал, что Россию можно понять умом, а вот бестолковщиной ее не понять.

Он умер, не дождавшись восстановления отношений Европы и России. Возможно, он был излишним оптимистом, и это восстановление не наступит никогда. В тех формах и границах, которые существуют сегодня. Враг-оптимист, это особое польское звание.

Бжезинский, конечно, не был одиночной в своем уважении к русской культуре и ненависти к империи. Он принадлежал к той польской плеяде разумных критиков восточного соседа, которые способствовали разгрому имперских ценностей, а вместе с ними и политического режима. Вместе с Иоанном Павлом Вторым, а также поэтом Чеславом Милошем, режиссером Анджеем Вайдой, философом Лешеком Колаковским (этих трех творцов я знал и любил), другими блестящими мыслителями Бжезинский вытащил Польшу из могилы советского псевдосоциализма.

Польша ушла навсегда на Запад. А кремлевская Россия ушла в себя. И стонет от счастья. От этого странного тюремного счастья

Польша. Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inosmi.ru, 29 мая 2017 > № 2190453 Виктор Ерофеев


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 17 марта 2017 > № 2110254 Виктор Ерофеев

За мимолетную страсть против брака. Виктор Ерофеев о Владимире Ульянове и его сексуальной революции

Виктор Ерофеев

Писатель

Разрушать брак в Серебряном веке брались многие деятели культуры, но Ленин добился того, чего не добился никто: после победной революции он смог в масштабах всей страны закрепить свои основные представления о любви, семье и сексе

Надо признать, что молодой дворянин Владимир Ульянов был вполне живым и динамичным мыслителем своего времени. Начинал он как молодой романтик. Если символисты взрывали традиционную мораль во имя метафизической революции, то Ленин уничтожал государственную инфраструктуру во имя социальной. Посыл был схожим. «Надо мечтать!» — утверждал Ленин в своей работе «Что делать?». И в своих мечтах он был по-своему символистом, разделившим мир на непримиримые лагери добра и зла, взяв за основу не французскую поэзию, а Парижскую коммуну, не христианского Бога, а Карла Маркса. Кстати, несмотря на свой материализм, Ленин верил в объективную истину, чем примирил в конце концов с марксизмом и Брюсова, и Андрея Белого.

По сравнению с другими, более умеренными революционерами, меньшевиками и прочими полулиберальными оппортунистами Ленин достиг именно символистской чистоты восприятия действительности, выварился (если вспомнить слова Мандельштама) в своей же собственной чистке и приобрел уникальную революционную харизму уже в возрасте 25 лет. Этим «волжанином» многие увлекались, за ним шли, ему подражали. В нем не было ущербности плебея, рвущегося к власти. Он уже был полон интеллектуальной власти, которая извергалась из него фонтанами: грубостью, дерзостью, кровавыми фантазиями в основном риторического содержания. Он был безусловным продолжением русской литературы на новом, скособоченном этапе. Ему не хватало лишь героини, и она по законам жанра не могла не появиться.

Ленин стал революционером-любовником в 1909 году в Париже, когда влюбился во французскую красавицу Инессу Арманд. И тут, конечно, началась полная ерунда. Нет, он никогда не был примерным семьянином, как атеист, не верил в святость брака, использовал его по революционному назначению. Когда, задолго до встречи с Арманд, он предложил Крупской быть его женой, та, безусловно польщенная, сказала холодно: «Жена так жена». Знала Минога (партийная кличка и объективная оценка красоты Крупской), что Ленин относится к браку скептически. Но без женитьбы он бы не мог выписать ее в Шушенское, куда она поехала вместе с религиозной матерью и по дороге, как говорят, отморозила яичники и никогда не смогла родить. По требованию сибирской полиции она с Лениным венчалась на радость матери, и это только усилило их семейную иронию по отношению к традиционному браку. Но Ленин все-таки видел своей возлюбленной Революцию, а не Крупскую, и ей пришлось смириться с второстепенной ролью помощницы.

Однако в 1909 году у Ленина треснули все устои. Инесса Арманд с густыми волосами, пахнущая духами, подмышками, пахом, в шляпе с красными перьями была сама по себе Революцией. И если та, русская, социальная мечта под названием Революция, гнила где-то в далекой России, то здесь, в Париже, Инесса подменила собой мечту. И подменила настолько удачно, что, к ужасу подпевалы-Крупской, могла даже побеждать в спорах с самим Лениным.

Они стали жить втроем. Как Мережковский с Гиппиус и Философовым, как чуть позже Маяковский и многие другие… Это было время разрешенных адюльтеров, бурных романов на стороне, когда все спали со всеми, обещали не ревновать, но стрелялись из ревности и стреляли от собственного бессилия.

В такой сексуальной среде Серебряного века Ленин выделился как революционер-любовник, то есть тот, кто изменил одной Революции и адюльтерил с другой, у которой было свое представление о свободной женской любви, о пошлости поцелуев без эрекции, о торжестве мимолетной страсти над угрюмым браком. Арманд не только была практиком, но и теоретиком женской свободы. Она вообще была как глоток шампанского: вечный праздник и брызги энергии. Поначалу она боялась Ленина, который был действительно крутым революционером, опасной бритвой, но они быстро поняли, что оба крутые и никто им не пара.

Их праздник продолжался в Польше, где они, как и в Лонжюмо под Парижем, снова жили втроем. Но почему-то Крупская все больше болела, и глаза у нее вылезали из орбит от ужаса не только базедовой болезни. Однажды Ленин, который не был либералом ни в политике, ни в жизни, отправил Арманд с партийным заданием в Петербург, практически на верный арест. Так и случилось. Ее выкупил за большие деньги первый муж, и Арманд снова вернулась в Европу. К Ленину.

Ленин спорил с ней по поводу свободной женской любви не только по принципиальным соображениям, но, по-моему, из-за ревности тоже. Я не знаю, какой у них был секс, но Арманд писала, что у нее в жизни только со вторым мужем было единство сердечной дружбы и страсти. Ленин тут явно проходил по списку сердечной дружбы, и, видимо, это его глубоко задевало. Молодых кандидатов в любовники у красавицы-блондинки Арманд всегда хватало.

Ленин не выдержал перегрузок и расстался с Арманд. Та поспешно уехала из Кракова. Крупская вздохнула с облегчением. Но Ленин не выдержал и отсутствия Арманд. Он вернул ее, обливаясь в письмах нежностью. Если бы не было Октябрьской революции, Ленин был бы разгромленным революционером-любовником. Это был бы печальный роман о сугубо индивидуальной любви (она бы его бросила, конечно). Но случилось иначе, громыхнуло на всю страну.

Вместе с Крупской и Арманд в одном купе Ленин едет в пломбированном вагоне с большими деньгами от германского генштаба навстречу русской революции. Он побеждает в схватке с противниками и становится диктатором и в первый раз смело смотрит на Арманд сверху вниз.

При этом он звонит ей из Кремля по вертушке, беспокоится о номере ее калош, наконец, встречает Новый год — только с ней, без Крупской. Полный крах семьи. А Арманд, назначенная в ЦК главой Женского отдела (главная, получается, женщина России, а Крупская всего лишь заместитель Луначарского), начинает заниматься женской революцией.

Она проводит — при поддержке Ленина — многие реформы семейной жизни. Начинается пора легких гражданских браков, никаких церемоний, когда можно расписаться сразу же и развестись немедленно, в секунду. А можно и так жить, без брака, меняя партнеров. Это полная десакрализация брака; Европа еще долгое время не отважится на такие реформы.

Кроме того, в рамках Трудового кодекса Арманд проводит закон о равных зарплатах мужчин и женщин. В сущности, она одобряет Коллонтай и Ларису Рейснер, которые (как всем известно) говорят о сексе как о стакане воды: захотелось — выпил — забыл. Но все-таки до идеи обобществления женщин, о чем шумели в местной печати владимирские коммунисты, дело не дошло. И дойти не могло. Декрет о сексе, в отличие от декретов о мире и о земле, не прошел. Да и не мог пройти. Там было много нового рабства, а не женской свободы. Все говорит о новом комсомольском ханжестве, и только требование отказаться от ревности кажется в духе того времени. Арманд была слишком умна, чтобы не заниматься очевидной дурью. Ее же основательные реформы семейной и сексуальной жизни были с трудом преодолены в сталинские годы.

Арманд до этого не дожила. Ее, реформатора русской женской доли, пианистку, блестяще игравшую для Ленина Бетховена и Шопена, случайно на тот свет отправил тот же Ленин. Ну, случайно. Он был готов на все, чтобы Инесса была рядом. Когда в 1918 году она уехала во Францию по делам русского экспедиционного корпуса и ее там арестовали, Ленин пригрозил расстрелять всю французскую миссию, оказавшуюся в Совдепии, и французы выпустили Арманд. В 1920 году она, истощенная работой, нуждалась в отдыхе, просилась снова в Париж, но бдительный Ленин уговаривал ее ехать в Норвегию или еще куда, где спокойнее. В конце концов он убедил ее ехать под крыло Орджоникидзе в Кисловодск. Она отоспалась, отъелась, но на Кисловодск напали белые, и ее вывезли на Кавказ, где — в печально всем известном теперь Беслане — Арманд заболела холерой и умерла в Нальчике.

Для ее московских похорон был сделан уникальный белый катафалк в духе модерн. Ленин с закрытыми глазами, полными слез, с Крупской, которая поддерживала его, шел, шатаясь, за гробом (они в последний раз были втроем). Похоронил он свою любовь в Кремлевской стене.

Может быть, это и были истинные похороны Серебряного века, который дал жару русской плоти? Одна Революция съела другую, и революционер-любовник, разорвав оковы отечественного брака, вскоре отправился в свой мавзолей. Но это уже был символ новой эры.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 17 марта 2017 > № 2110254 Виктор Ерофеев


Россия > Образование, наука > inosmi.ru, 2 сентября 2016 > № 1880240 Виктор Ерофеев

Порка для свободного знания, или Российский катехон

1 сентября —государственный праздник, всенародный День знаний. Но по мнению писателя Виктора Ерофеева, праздновать сейчас этот день в России трудно.

Виктор Ерофеев, Deutsche Welle, Германия

Когда в конце нулевых годов я написал в одной из ведущих немецких газет, что Москва в идейном отношении движется в сторону Тегерана, мои немецкие друзья только усмехнулись: преувеличение! Но если бы мне тогда сказали, что в России через несколько лет свободное знание ляжет на скамью для порки и его станут пороть с большевистским усердием, я бы тоже назвал это преувеличением.

Однако все двинулось и быстро пошло именно в сторону этого преувеличения, то есть чисто национальной порки, как будто другого в России и не бывает. Понятие «русский мир» раскололо знание на полезное и вредное, наше и вражеское. Никакой авторитет, будь то хоть вечный Пушкин или современный режиссер/писатель/художник, каким бы известным он ни был, не вправе проповедовать сейчас свободное знание.

Писатели — помощники партии. Такой лозунг висел когда-то на входе в Центральный Дом Литераторов. Он примелькался, его никто не замечал, но он был.

Беда нового поворота в том, что он новый. Он рождает рьяных идеологов и таких же рьяных исполнителей. Среди тех и других одни —рьяные, потому что верят, другие — потому что цинично пользуются верой в своих целях.

Сейчас время точечных ударов. Эпоха показательной порки. Еще нет приказа пороть всех, но уже созрела идея показать всем, где раки зимуют.

Война против свободного знания ведется в России все тем же испытанным методом гибридной войны. Кого-то преследуют государственные органы. Под их удары попадают даже такие беззащитные культурные явления, как библиотеки. Обидеть библиотеку все равно что обидеть беременную женщину. В Москве ищут крамолу в украинской библиотеке. В Петербурге взъелись на свободные дискуссии опять-таки в библиотечной зоне. Я как-то участвовал в такой дискуссии. Мне кажется, что запретить такие встречи можно только при желании сильно навредить стране.

Но это мои иллюзии. Я сам себе говорю: оглянись! Появилось большое количество всевозможных активистов, которые возмущены всем, что не вписывается в идею служения и укрепления моноидеологического государства. Фильмы, театральные постановки, книги, школьные учебники, сказка Пушкина «О попе и о работнике его Балде» —все пора выпороть. Возникают и исчезают, образуются и переименовываются всяческие организации с туманными полномочиями, которые специализируются на поисках крамолы.

Многие интеллигентные люди продолжают удивляться: как же так!? Выступать против библиотек!? Да вы с ума сошли!

Но это уже запоздалое удивление.

Государство Российское образца ХХI века сначала скорее бессознательно, а затем все более осознанно вновь нащупало идею, которая в русской традиции имеет приоритетное значение.

Эта традиция уже последние три века высмеивается русским сатириками, писателями и драматургами либерального и умеренно консервативного направления. Условно говоря, они высмеивают доморощенных Скалозубов с их мечтой о сожжении всех книг. В зависимости от жестокости режима традиция расправляется с такими сатириками всеми доступными воображению методами, включая смертную казнь.

Эта традиция принимает монархический, коммунистический или близкий к нам по времени авторитарный характер, но по сути своей не меняется, а только видоизменяется. При Павле Первом в Россию запрещали свободный ввоз музыкальных нот. При нынешних порядках возмущаются постановкой Вагнера.

Название хронической неприязни к свободному знанию связано с греческим словом, которое все чаще мелькает в словаре нынешних радикальных активистов. В самом общем виде КАТЕХОН — это идея удержания мира от прихода антихриста через самодержавие. Катехон —отличное оправдание для режима с единоличным, бессменным правителем: я держусь не за власть, не за бабло в каких-то там оффшорах, как думают безмозглые критиканы, а я — за спасение моих подданных! Сильное государство с религиозной миссией по логике катехона —единственная защита граждан от земных и загробных мук. Под антихристом может пониматься любой — на выбор — ассортимент понятий: Запад, капитализм, католичество, Америка, демократы… Свободные художники, вольные библиотеки, по той же логике, прислуживают антихристу.

Из школ так же, как и из библиотек, пособников антихриста нужно гнать поганой метлой. А как же еще? За последние пятнадцать лет все так изменилось и вернулось на круги своя, да еще в таком варварском виде. Здравствуй, Первое сентября!..

Россия > Образование, наука > inosmi.ru, 2 сентября 2016 > № 1880240 Виктор Ерофеев


Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 17 августа 2016 > № 1863096 Виктор Ерофеев

Виктор Ерофеев: Назначенные враги и друзья России

С кем дружит Россия, с кем враждует? Те страны, что были врагами вчера, сегодня стали друзьями, — и наоборот. Враги и друзья в одном лице? Писатель Виктор Ерофеев объясняет этот кажущийся парадокс.

Виктор Ерофеев, Deutsche Welle, Германия

Я пишу это в Крыму, куда приехал по семейным делам. Крым теперь прославился на весь мир. На крымских дорогах на рекламных щитах висят портреты Путина с изречениями. Изречения видны плохо, а вот сам Путин на портретах выглядит вдумчивым, харизматическим лидером. И приятным, вежливым человеком.

Я смотрю на него и думаю: как же так? Ведь было же нетрудно просчитать или просто догадаться, что из-за того, что «Россия отжала Крым» (как тут, в Крыму, говорят), она потеряет дружбу, доверие, уважение большинства западных стран и не только…

Тогда зачем?

Или вот совсем недавно Турция. Российские туристы валили туда валом. Россия целовалась с Турцией с особой нежностью. Затем одно, другое предупреждение по поводу залетов российских военных самолетов на территорию Турции. Наконец, трагедия. Турция превращается в смертельного врага — на всю оставшуюся жизнь. Туркам припомнили все, до последнего исторического злодейства.

Вдруг взяли и помирились. Стремительно, как драчуны на заднем дворе. Вытерли кровь и пошли пить пиво. И российский народ, который после трагедии со сбитым российским самолетом записал турок, судя по социологическим опросам, в свои главные враги вместе с украинцами и американцами, теперь опять должен признать их братьями если не по оружию (как когда-то мы были с американцами), то по курортам? И народ признает…

Значит, получается, что у России друзья и враги так же условны, как условна российская мораль, как утверждал российский писатель-эмигрант Гайто Газданов, пройдя через ужасы Гражданской войны? Друг и враг в одном лице — это удобно! «За вчерашнее спасибо, за сегодняшнее отвечай!» — писали сталинские газеты в годы «большого террора», когда уничтожались, среди многих прочих, старые большевики. Отсюда видно: сложилась прочная традиция манипулировать друзьями и врагами.

Но еще до создания СССР надежных друзей у России всегда было мало. Ну, например, Франция. Она то враг, то друг, то снова враг, то снова друг. И так до головной боли. Ну, прямо как нынешняя Турция.

Почему так? Почему Россия никому не верит?

Потому, что она придерживается всегда другой веры, нежели западные и восточные соседи нашей страны. Она по своей душе — страна-мессианка. У нее божественная миссия.

Какая?

Неважно! Разная! То она воюет с революциями в Европе (ХIХ век), то сама становится революционеркой, которая, правда, очень быстро сворачивает на дорогу нового самодержавия, сначала сталинского, потом, через историческую паузу, — настоящего, когда самодержавие у соседей давно уже вышло из моды. Россия считает себя исключительной, но не потому, что это помогает ей счастливо жить. Нет, счастливо в ней никогда не жили. А потому, что она не может быть нормальной, как все.

Ведь если бы она была такая, как другие страны, крымской истории не случилось бы ни в середине позапрошлого века, ни сейчас. Россия ведь не только особенная страна. Она считает, что она по сути лучше всех.

Но по каким показателям?

По невидимым показателям духа. И все, кто это не признает, — враги.

Но никто это не признает. Одни не хотят, как традиционно поляки. Другие не находят этой шапки-невидимки Мономаха. Третьи и не ищут, а только призывают Россию быть хотя бы чуть больше похожей на других: ну, пожалуйста!

Ага, значит, боятся… Приятно!

И Россия не хочет быть похожей на других. Ни на Китай, ни на Америку.

Вот теперь главный враг — Америка. А Китай ходит в друзьях, хотя сам об этом не знает. А когда произойдет рокировка? Никому не известно. Но все очень может быть.

Мне в Крыму вчера сказали, что портреты Путина повесили на дорогах по тайному приказу американского Госдепа. Как так? А потому что портреты раздражают… Кто раздражает? Портреты! Кого?! Я вылупил глаза.

Но потом подумал: если Россия — исключительная страна, у нее должно быть мышление, неподвластное враждебной логике. Мышление, свободное от разума врага. Этим Россия так сильна, что даже слабеет от своего могущества духа.

Однако главное — выбрать суперврага. Другие по периметру российской границы пусть остаются просто врагами или ложными друзьями. Но надо смотреть в корень зла!

Когда-то суперврагом была Польша. Страшным врагом, который предлагал России найти себя в Европе. А вот после Второй мировой войны суперврагом стала Западная Германия. Советские правители яростно упрекали ее в реваншизме. И народ верил. Ведь именно Западная Германия способствовала страшному для Россию делу — объединению вечно враждебной в той или иной степени Европы.

А теперь самый ненавистный враг — Америка. И народ в это тоже поверил.

Но, правда, не до конца.

В России народ верит начальству. Очень верит. Голосует за него. Но верит начальству не до конца. Это такая тонкость, особенность среди прочих особенностей — не глубоко верить начальству. И начальство народу тоже не слишком верит. И поэтому внешние, заграничные враги и друзья, назначенные начальством, в России — как пугала на огороде. С одной стороны, очень страшные. А с другой — не очень.

Но иногда все-таки из-за этих тонкостей враждебно-дружеских отношений случаются мировые войны. И кровь хлещет из людей, а не из огородных пугал.

Виктор Ерофеев, писатель, литературовед, телеведущий, автор книг «Русская красавица», «Хороший Сталин», «Акимуды» и многих других, кавалер французского Ордена Почетного легиона.

Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 17 августа 2016 > № 1863096 Виктор Ерофеев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 7 апреля 2015 > № 1613179 Виктор Ерофеев

Виктор Ерофеев: Свет и тьма новой страны

Оглядитесь вокруг себя. Чтобы сменить место жительства, теперь не нужно никуда эмигрировать. Не нужно даже вставать со стула. Место жительства само по себе чудесным образом преобразилось.

Четыре выстрела в спину, и вот мы уже в новой стране. На мосту валяется труп лидера оппозиции. На здании дорожной полиции у меня на Плющихе на фоне разбитых в лепешку автомашин вывешено полотнище с красивым черноусым Сталиным: «Вечная слава победителям!». А вот и церковь добилась того, чего не могла добиться столетиями: она победила своего вечного врага — театр. В новой стране театр будет знать свое подлое место. В неподкупной толпе православных противников театральных извращений раздались призывы мочить и вешать на фонарях тех, кто не с нами. До совершенства осталось совсем чуть-чуть.

Довершайте! Новой стране настоятельно требуется закрыть границу, прихлопнуть в конце концов пару-тройку неудобных СМИ, заговорить безжалостным языком с колеблющимися писаками-журналистами и прочей сомнительной публикой. Следует образовать традиционно правильные колбасные очереди и парады физкультурников, провести десяток громких политических процессов, от которых бы ахнули в ужасе остатки интеллигенции. Все утопить в страхе.

Важно также ударить по первой линии своих: зачистить идеологические площадки от тех, кто когда-то служил либералам, а затем переметнулся с непонятной целью в пропагандисты новой страны. Усомниться в тех, кто вел по-меньшевистски дискуссии с демократами и даже подавал им руку. Ставить на молодую гвардию. Вырыть ров между Европой и нами, который ничем не закопать (впрочем, это как будто сделано). Предлагать меры, которые будут приятны народу. Например, устроить нешуточные гонения на геев, пойти народу навстречу в вопросе смертной казни. Кроме того, намекнуть китайцам, что мы не прочь их очень серьезно задобрить.

Но самое главное — придумать всеобъемлющую идеологию. Потому что ставить только на идеологию собирания разбазаренных пространств, ментальной и языковой общности — это тесно и несолидно для супердержавы. Это прошедший день. Надо не стесняться, когда тебя, идеолога и пропагандиста, ловят за руку, надо уметь побеждать в боях, надо увеличить ненависть к засранной Америке. Надо проводить больше встреч, конференций (типа недавней питерской) с перспективными партиями разных стран в попытке создания нового интернационала для победы нового мира во всем мире. Только глобальная, космическая идея (похожая чем-то на коммунизм, но с иным знаком) способна напитать живой водой новую страну. Конечно, в идеале нужно придумать совсем самобытную, основанную на нашем метафизическом превосходстве религиозную концепцию возрождения всей Земли. Не хватает еще пока и духовного «Домостроя» XXI века с четко прописанным уставом общественной и частной жизни, с разработкой правильной мужской и женской одежды, с отказом от колготок, каблуков, с разворотом к целомудренным женским панталонам до колен.

Какие трудности встретятся на пути новой страны? Как видно из уникальной истории Отечества, мы не раз стремились создать страну-совершенство, и последние годы, например, Николая Первого являют тому пример. Все было сделано правильно: триединство православия — самодержавия — народности, вечного двигателя здешнего прогресса, работало безукоризненно, крепостное право (также важный элемент нашего благополучия) тоже работало, ересей больше не было, Достоевского отправили на каторгу. Но почему все это быстро сломалось? Разве только Крым был виноват?

Почему может неожиданно быстро сломаться и новая страна? Почему она похожа (как считают некоторые наши отменные идеологи) на избу, из которой опасно вытащить бревно — иначе конец? Потому что у нас так: есть несколько пламенных, пассионарных личностей, начиная с самого верха. Затем — узкий круг, давно уже вместо денег думающий о великом предназначении себя и страны. Либералы считают этот круг вместе с партией власти жуликами и проходимцами, а те смеются в усы: какие мы жулики! Какие проходимцы! Ха-ха! Мы ищем Шамбалу по всей земле, а не ваше сраное потребительство!

За узким кругом пассионариев идут строем идейные консерваторы, писатели и философы, знатоки Леонтьева, Каткова и Ильина, за ними — мастера и подмастерья пропаганды на центральных каналах, отрицающие цензуру и громко говорящие, что у нас лучше всех со свободами и правами человека.

В общем, все как при Николае Первом. Точка в точку. Но вот наша национальная беда: у нас отвратительное среднее звено, многотысячная бюрократия исполнителей, она не пламенная, не пассионарная, она готова затушить огонь своей бюрократической мочой. Она просто хочет по-тупому жить, дом построить, детей пристроить — им не до высот идеологий. Эти вот и завалили страну при Николае Первом и при Александре Третьем, и при Брежневе — взяли и завалили, потому что в их душах не новый мир, а черная дыра, и всех их не перестрелять, потому что иначе никого не останется. Вот и старайся, делай из страны сверхдержаву, воюй неустанно, греби день и ночь на галерах, а эти подонки не лучше либералов — все та же пятая колонна, только в камуфляже тупого костюма и галстука. И эта саранча — а она засела и в министерствах, и в комитетах, и даже в церкви — сожрет великие идеалы новой страны. И довольно скоро. Мерзавцы!

А вторая черная дыра — это даже к ночи страшно подумать — многомиллионная армия телезрителей. Да, именно телезрителей, имя им — большинство. Вот эти доблестные телезрители готовы вспыхнуть отвагой и гордостью, готовы на радость, даже на энтузиазм с пивом, но они быстро гаснут, быстро утрачивают энергию, наступает тьма. Их куда-то тянет не туда.

Нет, конечно, не к либералам. Но не туда. Пламенный Константин Леонтьев обожал идеальных, так сказать, телезрителей, от них исходит свет, но не доверял реальным, потому что подозревал их (реакционный подлец, конечно!) в слабоволии, пристрастии к лени и напиткам. Пламенные консерваторы очень талантливо переживали за телезрителей, но так и не смогли их перевоспитать.

Вот откуда жди подвоха, и ведь если когда-нибудь придется по биологическим причинам что-то менять в куполе здания, то мы непременно снова угодим в оттепель, иными словами — в грязь и сырость, даже если выберем самую свирепую или рыцарскую личность, типа условного Берии или Маленкова, потому что черная дыра всосет в себя нового отца народов.

И тогда понадобится закапывать ров между Европой и нами, гасить на время ненависть к USA и даже к геям, как это уже было при Царе-Освободителе. Опять придется пережидать несколько десятилетий, терять зря время, идти на дурацкие компромиссы, делать вид, что удваиваем ВВП, флиртовать с Западом, догонять какую-то Португалию, но только с тем, чтобы потом и уже окончательно всех победить и стать — продырявив черные дыры! — выше всех навсегда.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 7 апреля 2015 > № 1613179 Виктор Ерофеев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 2 февраля 2015 > № 1613180 Виктор Ерофеев

Виктор Ерофеев: Две ненавидящих друг друга России

Сижу и переживаю за Россию, которой нет. Сошла на нет. Вся моя Россия умещается у меня в голове и в моей домашней библиотеке. Моя Россия — это Россия Тургенева.

Моей России в последнее время вцепилась в волосы другая Россия, Россия Константина Петровича Победоносцева. У этой России имперский ресурс, танки, ядерные бомбы, ксенофобия, сладкие, как конфеты, патриархи, завоеванные земли, самолеты, лихие пропагандисты-империалисты. За ней народные массы. Со знаменами. Полупреданные-полумеханические обожатели сильной власти.

Подрались две русских бабы на заднем дворе у сортира с крутящейся, как самолетный винт, щеколдой. Моя баба — худая, можно даже сказать, тощая. Ее еле слышно, еле видно, она в сетях сидит, умничает, исходит иронией, сиськи до смешного маленькие, болеет за врагов и с подружками курит. А другая — ядреная, могучая, боевая, она плевала на европы, размахнись рука, спелые дыни болтаются, но нутро никакое — трухлявое. Вот дерутся, одежда разорвана, белье наружу, кровь брызжет, сейчас мозги вылетят у моей худой — такая ненависть.

Кто кого больше ненавидит? Тургенев — Константина Петровича или наоборот? Кто кого мечтает убить: моя худая — толстуху из кошмара или наоброт?

Обе стороны хотят уничтожить друг друга.

Но моя тургеневская девушка где-то своей маткой еще верит, что эту здоровую суку можно перевоспитать, можно ей по-человечески рассказать: что, как и почем. И бабища опомнится.

А та бабища уверена полностью, что моя девка не поддается перековке, ее надо принудить, испугать, разорвать на куски.

В лучшие времена, еще не так давно, хотя и не любили обе бабы друг друга, но по общим праздникам песни пели. И выпивали, случалось, за общим столом. И даже короткое время в православной церкви встречались. Моя тощая ходила туда из морального любопытства, а толстуха — по зову сермяжной правды. А теперь и праздники у них разные, и песни — тоже, а, главное, обе знают, что гореть в аду будет только одна из них.

А Запад что? Вот Александр Третий по церковно-приходской наводке Константина Петровича лютовал на родине, а в Париже главный мост назван в честь Александра Третьего.

Мне частно снится постное лицо Победоносцева. Мне часто снятся новые славные мракобесы. Ну почему у них, у наших пламенных реакционеров, такие обаятельные, постные лица?

Теперь, конечно, никто на Западе не назовет мост в честь последователя Александра Третьего. Но есть надежда на другие части света, потому что ждут своего названия безымянные мосты в Китае, Иране, Северной Корее или Нигерии.

Схватит за горло здоровая с виду баба мою худую, придушит, занесет в сортир, утопит в говне. Никакой пощады не жди. Вот и не стало моей России — утопили в говне.

Но сколько раз и сколько их топили в говне мою тощую? Жандармы, черносотенцы, большевики, пьяные моряки. Но она всякий раз кое-как всплывала, оживала, отмывалась и в какие-то лучшие времена пела общие песни с той, у которой спелые дыни. И пили вместе водку. Случалось.

А потом опять две русские бабы дрались, дрались до умопомрачения, до того, что моя Россия становилась полностью умозрительной.

Выплывет из говна моя тощая и теперь.

Потому что не выжить России с совиными крылами Победоносцева, не справится она с новым веком без ее же предательницы, России Тургенева. Нет в ней ни скорости творческой мысли, ни гениальных озаренией. Она умеет давить, храпеть, врать. Мастер хитросплетений, режиссер провокаций, она ловко прикидывается сумасшедшей, соединяя юродство с военным барабаном. Она может отважиться на то, на что никто не отважится: на отмену общечеловеческого сострадания во имя собственных обид.

Ведь почему дерутся эти разные бабы? Потому что толстуха сказала, что тощая ее обидела. Смертельно обидела. Обидела ей все пять чувств. И шестое тоже обидела. Эти обиды толстой бабы — приговор. В стране, где культура изначально построена на критическом реализме, обижаться за себя и на себя чревато самоубийством.

Хемингуэй обожал Тургенева. В своей книге парижских воспоминаний он рассказал, как он любит «Очерки спортсмена» — так для него звучали по-английски «Записки охотника». Спортсмена! Представим себе спортсмена Тургенева на беговой дорожке — вот эта любовь Запада к тургеневской России и непонимание ее — вечная тема недоразумения.

Несмотря на народную страсть к толстой бабе, которая мочалит мою тощую на заднем дворе у сортира, несмотря на ее любовничков и высоких покровителей, я предрекаю конечную победу в борьбе без правил моей тощей, малосисястой девчонке. Она победит, потому что по-человечески соразмерна божественному творению. А та, кто ее ненавидит, ославится вместе с постным кумиром.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 2 февраля 2015 > № 1613180 Виктор Ерофеев


Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 8 декабря 2014 > № 1613151 Виктор Ерофеев

Виктор Ерофеев: Как начиналась Третья мировая?

Внимание! Третья мировая война началась! Но в ваших ли силах ее остановить?

В 2019 году африканский ученый Мотыг Хою из древнего пигмейского племени Пашар в джунглях устья реки Нигер, спасаясь от всеобъемлющей радиации, буквально на коленке написал книгу о начале Третьей мировой. Беря на себя смелость во многом не согласиться с доводами достопочтенного африканца, я предлагаю читателям некоторые ее тезисы.

9 ноября 1989 года, в самый первый момент пролома Берлинской стены и безумной радости немецкого народа, закончилась Вторая мировая война. И в тот же миг началась Третья.

Многие лидеры Старой Европы догадывались, какими бедами грозит снос Берлинской стены и воссоединение Германии, предостерегали мир от чудовищных последствий, но к их доводам не прислушались.

Берлинская стена была стеной карантина, которая сдерживала прямое столкновение западных и русских (восточных) ценностей.

Западные ценности, выработанные и обкатанные веками, во главу угла ставили материальный, душевный и духовный комфорт человеческой жизни.

Не только государство, не только понятие «свобода», но и Бог должны были служить человеку. Это сделало человеческую личность философским мерилом вещей. Но, поскольку служение человеку не входило в непосредственные расчеты Бога, он (вне зависимости от того, существует ли он или нет) как идея постепенно принялся отмирать и превратился в старомодную моральную фикцию.

В отличие от западного реализма, русские (восточные) ценности базируются на утопии, которая исторически меняет свои цвета (царизм, коммунизм, русский мир и прочее), но остается верна себе в том, что человек подчинен высшим и подчас невыразимым идеалам. Его жизнь сама по себе не имеет суверенного значения. Бог, государство, военная присяга — по сути дела, эта троица тождественна себе — требуют от него полного самопожертвования во имя абсолютной истины. Русские ценности в основе своей религиозны, построены на вере и не доказываются картезианским знанием.

Русские (восточные) ценности близки исламским идеалам, которые также пришли в сильное движение благодаря падению Берлинской стены, и искусство русской дипломатии в конечном счете должно было их успешно соединить для взаимной пользы.

Начало Третьей мировой войны охарактеризовалось полным торжеством западных ценностей. Они устремились на Восток, завоевывая, хотя и не без сопротивления, восточные части Германии, Польшу, балтийские государства. Русские ценности были смущены, подавлены, смяты.

В этом месте своей книги африканский историк приводит (по-моему, неуместно. — Прим. автора) слова Анны Ахматовой:

Все расхищено, предано, продано…

Чем же западные ценности одолели русские идеалы на просторах Восточной Европы? Скорее всего, тем, что русские ценности насаждались здесь в приказном порядке.

Так, например, после освобождения Польши от Гитлера польская интеллигенция в широком масштабе подхватила русские идеи коммунизма, но разочаровалась в них, потому что они внедрялись с репрессивным нетерпением, не учитывая большую, чем у русских, склонность индивидуального поляка к жизни.

Примерно то же самое можно сказать и о других странах этого региона. Коммунизм в качестве морковки способен мотивировать человека, и не случайно его испугались в Америке в 1940-е годы, но он не соответствует многим сторонам человеческой природы и потому нуждается в постоянных репрессиях. В результате, так как он принципиально недостижим, коммунизм отождествляется с ними.

Русские сначала отступали под напором западных ценностей довольно спокойно, ошибочно отождествляя свое отступление с идеологическим крахом Советского Союза.

Кроме того, в самом русском человеке заложена программа внутреннего предательства. Несмотря на то что он человек утопии, часто, в силу чрезмерного развития личности (около 15% населения) или по каким-либо случайным причинам, например, по дурости, он начинает заболевать западными ценностями, как герпесом, и тем самым противостоит здоровой утопичности сограждан.

Несмотря на то что русское государство регулярно в истории производит зачистку своей бескрайней поляны от западной заразы, порой доходя до крайних мер бешеной расправы, западные ценности сами по себе соблазнительны, как сладкие девки, и полностью уберечься от их интимного комфорта невозможно (хотя бы подсознательно) даже самому утопическому человеку.

Но чем ближе подходили западные ценности к территории России, тем больше тревоги выражалось на лицах русских начальников. Они не понимали, что эти ценности ведут к ним поближе НАТО, а не НАТО ведет за руку западные ценности.

На этом примитивном заблуждении главный Русский Начальник (африканский ученый не уточняет, кто это такой. — Прим. автора) выстроил свою военную доктрину.

В самой же России попытка реформаторов 1990-х организовать страну по западной модели привела к еще одному краху, поскольку население не могло отказаться от утопической модели абстрактного мышления, даже если оно вообще мало о чем думало. Расплатой за провал реформ и стал приход и скоростное возвышение самого Русского Начальника. Русские стали заложниками военного образа мысли нового самодержца.

Чтобы остановить катящуюся с успехом на восток Третью мировую, Русскому Начальнику нужно было, прежде всего, разобраться в себе. Он не был поначалу монолитом.

Он состоял из дворового мальчишки с целой подворотней ценностей.

Он сам попал под влияние западных ценностей, но на любителя вкусного пива они оказывали поверхностное влияние.

Но, главное, он был воспитанником утопических идеалов в самом рукоприкладном варианте: он защищал их безопасность.

Мог ли Запад так соблазнить Русского Начальника, чтобы тот стал своим и крови бы не пролилось?

Запад пробовал это сделать, он пытался приручить русского мальчика, советского офицера, но у него не получилось.

Не получилось, потому что он исторически испытывал к России смутные чувства и картезиански с ними не справился.

Не получилось, потому что Запад отказывался признавать утопические русские ценности и считал, что Россию нужно только пропылесосить и прогладить на гладильной доске, чтобы она стала частью Европы.

Не получилось, потому что к началу Третьей мировой Запад утратил метафизический чердак и не понимал тех, кто его не утратил: мусульман, православных, поклонников вуду.

Не получилось, наконец, потому что Запад был самодостаточен, самовлюблен и самонадеян, как всякий состоятельный субъект. Запад верил — и в этом он был склонен к русскому идеализму, — что всякие разные кризисы можно преодолеть с помощью подлинных или мнимых компромиссов.

Однако у Русского Начальника тоже не сразу получилось двинуться к новой утопической конструкции. Он сначала попытался найти понимание у представителей исподнего русского предательства — носителей западных ценностей.

Но не просто понимание. Он предложил сговор тем, кого практически не существовало. Городскому среднему классу. Он обменял их лояльность на собственную доходность — и наоборот! Гениальный шаг! Впоследствии он говорил, что он их сам породил.

На горизонте нарисовалась перспектива догнать и перегнать Португалию. Для страны, погрязшей в течение всей истории в утопии, это была жалкая насмешка. К тому же Запад хихикал в сторонке: перегнать Португалию! Великая недосягаемая мечта! Немытая Россия!

Это приняли в русском мире с обидой. Обида — мотор утопического человека. Вот почему в России столько много обиженных, практически все.

А между тем начало Третьей мировой продолжалось. Микробы западных ценностей проникали уже не только в балтийские государства, но и на исконно славянские земли, а также в «нашу Молдавию» и «нашу Грузию».

Вот здесь русская утопическая обида закипела с новой силой.

Но это еще не все. В самом русском мире случился бунт. На время пересменка власти русский модернизм набрался смелости и выступил — опять-таки под знаменем западных ценностей. Прямо в Москве, столице Евразии. Власть сочла, что заразу занесли и еще проплатили тех, кто ее в себя принял.

С точки зрения картезианской мысли, русская власть была, конечно, не права. Основные проплаченные ценности были, на самом деле, ценностями русской литературы от Пушкина и Тургенева до Чехова и Пастернака. Эти ценности, перемешавшись с ценностями Старой Европы, и стали матрицей философии свободной личности. Ругая Запад, нужно было выкорчевывать, прежде всего, Тургенева. Но когда это русская власть обладала картезианским мышлением?

Тем более что бунт рожденных Русским Начальником модернистов оказался напрямую направлен против самого породителя. Собравшиеся чуть ли у не стен Кремля кричали кричалки, которые недвусмысленно посылали Начальника очень далеко.

В глазах Начальника начался либеральный хаос. Как тут не вспомнить поэта: «Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают?..»

Но и это можно было бы пережить, если бы не Запад, который стал аплодировать бунту и радоваться тому, что Начальника позорят. Ну, тут Русский Начальник взбеленился! Он готов был торговать и торговаться с Западом, делая вид, что Третья мировая похожа на Странную войну без войны, а тут его коллеги и партнеры, которые всячески заявляли, что они друзья, хлопали по плечу, показали свое подлинное лицо изменников и предателей.

Русский Начальник вновь воссел на престол, с чистой совестью, как Пилат, умывая руки. Он сказал им всем по-пацански:

— Выкуси!

В жизни страны началась новая эпоха «Выкуси!».

Начальник огляделся, посмотрел в разные стороны горизонта и понял, что тихой сапой враг приближается к горлу. И если он возьмет Начальника за горло, то не отпустит.

И Русский Начальник стряхнул с себя прах западной дружбы и западных ценностей, стряхнул, затаив, однако, горечь в сердце. Он даже внешне переменился. Враги и дураки решили, что он спятил. Но он не спятил — он понял: вокруг враги. Кроме того самого утопического народа, который он поначалу не слишком замечал, обогащаясь за счет утопической земли русской так, чтобы население не мешало. А теперь он резко развернулся к утопии, протянул руки, взял и обнялся с историческими мечтами, с религиозным могуществом страны. И стало ему все нипочем.

А подлый Запад рвался на Восток. Его не убедила Олимпиада, показавшая, что из субтропиков в России можно сделать ледники. Его не убедило торжество православия. Его не испугал новый, сверлящий всех взгляд Русского Начальника, отказавшегося от грязи картезианства.

И, ничего не поняв в наступающем русском мире, Запад как серый волк впился в украинскую корову.

В степях Донбасса сошлись две грозовые тучи. С Запада пришла туча: куча соблазнительных западных ценностей, обещающих понятный для украинца гедонизм, осуждающих голодомор и вообще тоталитаризм. А ветер с русского Востока пригнал грозовую тучу вечной утопии, мечту о воле и труде, о жизни по справедливости, по совести и по-христиански. Правда, по-картезиански эти ценности оставались лишь в самой грозовой туче, а на самом деле здесь правили государственный разврат, безнаказанность и племенные ценности нашей африканской деревни (оставим эти слова на совести африканского ученого. — Прим. автора).

Над степями Донбасса столкнулись две грозовые тучи, как в русских летописях сталкивались славяне и половцы, и вместо дождя хлынули с неба потоки людской крови.

Закричали тут с разных сторон: кончай войну!

А как ее кончить, если сверкнули глаза утопического народа, увидевшего в Западе вечного проклятого врага? И как ее кончить, если на Западе все (или около того) закричали, что на русском востоке всем правят ложь, вранье, обман и пропаганда? Не сильно ли сказано?

Кровавый дождь с небес возвестил, что начало кончилось. Началось продолжение. Пытались, конечно, замириться, выходили на временные перемирия. Но каждая сторона знала: она права, и только она! И у каждой стороны было такое оружие, от которого у нашего африканского историка-пигмея началась в джунглях со временем лейкемия.

Таким образом, если вспомнить покойного африканского историка, умершего от радиации в тропическом устье Нигера, но перед тем написавшего на коленке книгу о начале Третьей мировой, то хорошо видно, чем дело кончилось.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 8 декабря 2014 > № 1613151 Виктор Ерофеев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter