Всего новостей: 2555791, выбрано 120 за 0.006 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Иноземцев Владислав в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаТранспортМеталлургия, горнодобычаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольФинансы, банкиХимпромСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукаАрмия, полицияАгропромМедицинавсе
Россия. ЦФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 18 июля 2018 > № 2678370 Владислав Иноземцев

Воронки мегаполисов : как остановить деградацию российских регионов

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Москва является донором в отношении многих других регионов, но это «донорство» осуществляется через федеральный бюджет, а потому не решает проблем ближайших к Москве регионов. Только прямое взаимодействие с соседними областями и их региональными центрами остановит концентрацию населения в Москве и предотвратит деградацию соседних субъектов федерации

На днях на Московском урбанистическом форуме случилось ожидаемое: председатель Счетной палаты Алексей Кудрин и мэр Москвы Сергей Собянин не сошлись в оценке роли Москвы в экономической жизни России и перспектив ее развития.

Критика перекосов регионального развития России и сетования, что Москва и Санкт-Петербург выделяются на фоне остальной страны, звучат не первый раз. На это мэр столицы привычно отвечает, что не следует «предлагать ограничить Москву в ее развитии», и подчеркивает, что административное регулирование лишит Россию единственного ее «глобального города».

Дискуссии, ведущиеся на эту тему, часто и активно освещаются отечественной прессой. Конечно, Россия развивается неравномерно, и это чревато значительными проблемами в будущем. Однако для их предотвращения и преодоления необходимо, с одной стороны, разобраться в их причинах и, с другой, предложить реалистичные механизмы решения.

Хотя не только Алексей Кудрин, но и многие эксперты нередко говорят о «гипертрофированности» Москвы, глобальные тренды указывают на непреодолимость урбанизации. Концентрация ресурсов в городах, особенно крупных, — естественная мировая тенденция. Здесь Москва с ее 9% населения России отнюдь не является чем-то особенным.

В одной из самых демократичных стран мира, Великобритании, в Лондоне и пригородах живет 14% населения, и никого такая ситуация не удручает. 16% населения Франции живет в Париже и городах-спутниках, 29% австрийцев — в Вене. Это также не оказывается поводом для рассуждений типа тех, которые в России сегодня стали столь популярны.

Более того, тот же Алексей Кудрин неправ, говоря о том, что «Москва, Санкт-Петербург и прилегающие к ним области создают 32% ВВП России»; валовый внутренний продукт, как известно, не равен совокупности региональных валовых продуктов, и при ближайшем рассмотрении упомянутая доля по итогам 2016 году (то есть согласно последним из доступных на сегодня данных Росстата) составляет 26,2%, а доля собственно Москвы — лишь 16,65% (расчет исходя из ВВП России в 2016 году в 85,87 трлн рублей в текущих ценах и ВРП регионов по данным Росстата).

Самое интересное, что в 2014 году показатель Москвы был выше — 17,89% (исходя из ВВП России в 2014 году в 71,41 трлн рублей и тех же данных Росстата по ВРП за 2014 год). Так что откуда у главы Счетной палаты возникает ощущение, что доля Москвы, Питера и «прилегающих областей» достигнет в российском ВВП 40%, мне не вполне понятно.

Сегодняшние власти столицы в наименьшей мере ответственны за якобы «неконтролируемый рост» московской агломерации; они вовсе не стремятся к тому, чтобы Москва затмила собой всю Россию. Напротив, не в пример прошлым десятилетиям, когда в городе царил «дикий рынок», основное внимание уделяется нуждам горожан (создана самая совершенная в масштабах страны система социальной защиты и разнообразных льгот), приданию городу современного европейского облика (здесь можно упомянуть и реконструкцию улиц, и организацию парковок, и велодорожки, и развитие общественных пространств), повышению качества жизни и преодолению многих застарелых инфраструктурных проблем, которые обостряются столичным статусом города.

Недавно компания McKinsey назвала транспортную систему Москвы одной из самых эффективных в мире. Мне не кажется, что Москва развивается гипертрофированно — скорее городские власти хорошо пользуются теми конкурентными преимуществами, которыми обладает город, и всемерно развивают их.

На мой взгляд, именно российское правительство, а не московские власти, ответственно за совершенство нашего регионального развития, но в то же время они не пытаются дать ответ на то, что в нем следует поменять. Сегодня все, до чего додумались чиновники в Министерстве финансов, это перераспределение части московского налога на прибыль в пользу других регионов. А в Министерстве экономики мечтают взимать налог на доходы физических лиц по месту жительства граждан, а не по месту работы.

Но перераспределение у нас работает плохо: в отличие от Москвы, которая научилась зарабатывать, получая доходы от налогов на доходы, прибыль и в виде поступлений за аренду, многие регионы живут на федеральные дотации, а некоторые умудряются работать так, что совокупный финансовый результат всех (!) отраслей хозяйства годами остается отрицательным. Можно спорить о том, насколько успешно Москва сегодня конкурирует «не с Рязанью и Вологдой, а с Нью-Йорком, Лондоном и Парижем», как сказал Сергей Собянин, но невозможно согласиться с тем, что ее проблемы можно решить очередным финансовым переделом.

Гораздо правильнее позволить городским властям продолжать тот курс на рациональное управление московскими финансами и акцентировании внимания на важнейших проблемах жизни города, который проводится сегодня, не пытаясь постоянно менять правила игры.

В то же время очевидно, что на федеральном уровне проблема региональных диспропорций должна обрести новое звучание. Следовало бы начать поиск более оригинальных решений, чем те, на которые принято сегодня уповать. В частности, я бы обратил внимание вот на какую проблему.

Когда чиновники говорят, что Москва — это какой-то «иной мир», допускается преувеличение. По данным Росстата, Москва занимает 6-ю (а Московская область — 17-ю) строчку по показателю ВРП в расчете на душу населения. С 2014 по 2016 год отрыв от Москвы Ненецкого автономного округа по данному показателю вырос с 4,11 до 5,03 раза. Впереди также ряд других сырьевых регионов, где с показателями подушевого ВРП и подушевых доходов дела обстоят не хуже, чем в Москве.

Проблема несколько в другом: не в том, что есть богатые Москва и Санкт-Петербург и отстающие периферийные области, — она состоит в том, что в полном смысле слова периферия начинается практически «за околицей». Если в 2016 году подушевой ВРП Москвы составлял 1,16 млн рублей, а Московской области — 484 000 рублей, то у соседних с ней территорий он падает еще в два раза: во Владимирской, Тверской и Смоленской областях показатели составляли соответственно 281 000, 276 000 и 274 000 рублей.

Если подушевой ВРП Петербурга достигал 712 000 рублей, а Ленинградской области — 511 000 рублей, то в Псковской области он обрушивается до 224 000 рублей (по данным Росстата). На мой взгляд, диспропорции, которые порождают крупнейшие российские мегаполисы, носят не общестрановой, а ярко выраженный региональный характер. Москва и Санкт-Петербург создают «воронки», высасывающие силы не из России в целом, а из соседних регионов.

Собственно, об этом, на мой взгляд, и стоило бы говорить на урбанистическом форуме. Сергей Собянин совершенно прав, когда он говорит, что Москва является донором в отношении многих других регионов, но это «донорство» осуществляется через федеральный бюджет, а потому не решает проблем прилежащих к Москве регионов. Между тем только прямое взаимодействие с соседними областями и их региональными центрами остановит концентрацию населения в Москве и предотвратит деградацию соседних субъектов федерации.

В свое время активно дебатировался вопрос об объединении Москвы и области. Подобный шаг не кажется мне целесообразным, так как качество управления в очередной раз понизится. Скорее стоило бы пересмотреть сам принцип деления страны на федеральные округа — в пользу ведения нескольких крупных регионов, состоящих из нескольких областей, явно тяготеющих к одному из крупных мегаполисов.

Эти объединения могли бы иметь некие консультативные органы, возглавляемые руководителями этих метрополий, которые вырабатывали бы перспективные планы развития на уровне таких «мегарегионов». Сегодня региональные диспропорции должны исправляться не столько перераспределением трансфертов на текущую бюджетную сбалансированность, сколько осознанной и скоординированной инфраструктурной политикой.

На мой взгляд, сегодня статистика не подтверждает опасений относительно того, что доля столичных регионов в российской экономике будет бесконечно расти. Скачок в данных показателях был обеспечен постсоветскими тредами, в первую очередь, как отметил тот же Сергей Собянин, отменой ограничений на прописку и регистрацию в Москве.

Пик этого бума остался в прошлом — и сейчас стоило бы стремиться к максимальной экономической интеграции всего центрального региона с целевым значением его доли в валовом региональном продукте страны на уровне около 1/4. В 2016 году она составляла для Москвы, Московской, Тульской, Тверской, Владимирской, Ивановской, Рязанской, Калужской и Смоленской областей 23,6%. И тогда и при опережающем развитии российской метрополии присказка «Опять двадцать пять!» не будет пугать даже опытных экономистов.

Россия. ЦФО > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 18 июля 2018 > № 2678370 Владислав Иноземцев


Россия > Армия, полиция. Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 8 июля 2018 > № 2667920 Владислав Иноземцев

Простить «награбленное». Почему борьба с коррупцией в России неэффективна

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Новые власти в Ереване, и несменяемые в Москве, искренне ведут борьбу с казнокрадами. Но для экономического прорыва этого недостаточно

Мало кто в России обратил внимание на то, что 30 июня президент России Владимир Путин подписал Национальный план противодействия коррупции, рассчитанный до 2020 года. Событие это показалось рутинным прежде всего потому, что представление россиян о собственной стране как безнадежно коррумпированной стало практически неоспоримым. Но даже если страна поражена коррупцией, это не отрицает возможности борьбы с ней.

Может показаться, что борьба с коррупцией — прерогатива оппозиционных политиков, а власть «по определению» не будет этим заниматься. Российская практика последних лет опровергает это мнение все более решительно. Да, расследования того же Алексея Навального и других активистов действительно предотвратили ряд коррупционных преступлений, таких, например, как переоцененные госзакупки. Но вряд ли можно найти случаи, когда по следам таких расследований возбуждались дела и производились громкие аресты.

В то же время сама российская власть с относительно недавних пор начала довольно радикально бороться с коррупцией в своих рядах. Разумеется, избирательно и, конечно, после сложных внутренних согласований, но начала.

В 2015–2017 годах в стране были арестованы министр и восемь действующих и бывших губернаторов (один из них заочно), возбуждены уголовные дела против десятков вице-губернаторов и массы чиновников федеральных ведомств. Только в Ростехнадзоре за последние три года было арестовано 11 руководителей региональных отделений, из них 7 — только в прошлом году, причем у последнего задержанного конфисковали около 1 млрд рублей наличными. Серьезные встряски произведены в целых регионах, от Республики Коми до Дагестана, от Сахалина до Карачаево-Черкесии, на очереди, по некоторым признакам, Алтайский край и Башкортостан.

Но проводимый российской властью коррупционный «стресс-тест» вряд ли угрожает основам отечественной государственной системы и к тому же воспринимается населением с показным безразличием.

В чем разница борьбы с коррупцией в России и Армении

На мой взгляд, нынешняя борьба с коррупцией в России характеризуется двумя отличительными признаками. С одной стороны, она ориентирована не на демонтаж сложившейся системы, а скорее на передел сфер влияния внутри нее и на избавление от тех «винтиков», деятельность которых либо выходит за рамки допустимого по правилам системы поведения, либо представляется совершенно неэффективной (в публичном пространстве, разумеется, распространяется версия о том, что государство заинтересовано в искоренении злоупотреблений).

С другой стороны, борьба с коррупцией все больше сосредотачивается в руках ФСБ, выходцы из которой контролируют большую часть высших постов в государстве и которая, по сути, становится параллельной «вертикалью власти». Поэтому говорить о том, что сформировавшаяся в последние пятнадцать лет российская политическая элита, будь то в лице своих наиболее заметных представителей или как социальная группа в целом, что-то теряет, будет неверно. Антикоррупционная деятельность в современной России является борьбой, которая ведется с коррупцией как аномалией от лица «приватизированного государства», являющегося воплощением нормы. И она служит прежде всего укреплению существующей стабильности, а не ее подрыву.

Совершенно иначе воспринимается коррупционный «стресс-тест», проводящийся уже несколько месяцев в соседней с Россией Армении. В начале мая к власти в республике на волне массовых протестов пришли силы, враждебно относящиеся к политикам, «владевшим» страной на протяжении предшествующих полутора десятилетий. И борьба с коррупцией стала инструментом легитимации власти не в глазах представителей высших уровней бюрократической иерархии, а целого народа.

Сигнал, который при этом посылается, должен быть намного большей силы. И мы видим массовое возбуждение дел против членов парламента и министров и тотальную «чистку» государственного аппарата — от смены всех губернаторов провинций до увольнения руководства Службы национальной безопасности и других силовых ведомств. Естественной «сакральной жертвой» в подобной борьбе пали пусть и не бывшие первые лица государства, но их родственники, в том числе брат и племянник бывшего президента и премьера Армении Сержа Саргсяна.

Таким образом новая власть в Армении, как и несменяемая власть в России, совершенно верно использует борьбу с коррупцией для укрепления своей социальной базы, которой, повторюсь, в закавказской республике избран народ, а в России — бюрократия. Какими бы разными ни были эти процессы, возникают два вопроса.

Экономические итоги антикоррупционных мер

Первым является вопрос значимости непосредственного экономического эффекта, достигаемого в этой борьбе, ведь граждане, наблюдая за арестами и посадками, надеются на то, что жизнь станет от этого лучше. Экономика России, если оценивать ее в твердой валюте по рыночному курсу, превосходит армянскую в 140 раз — $1,53 трлн против $11 млрд в 2017 году. По данным МВФ, доходы российского федерального бюджета в прошлом году были больше доходов армянского в 94 раза.

Если предположить, что коррумпированность экономик наших стран в исходной точке, например, по состоянию на начало 2018 года была сопоставимой, очевидной оказывается относительно низкая эффективность и российской, и армянской антикоррупционных операций. Самыми большими суммами, попавшими в поле зрения армянских правоохранителей, были незадекларированные племянником экс-президента Саргсяна банковские вклады на $6,8 млн, а также деньги и имущество на сумму $1,5 млн, изъятые у бывшего главы президентской охраны Вачагана Казаряна. В России максимальной из известных сумм стали изъятые у полковника МВД Дмитрия Захарченко $150 млн.

Если сравнить эти цифры, то их разброс вполне соответствует различию масштабов российской и армянской экономик. И тут, какой бы важной ни казалась сама по себе борьба с коррупцией, возникает вопрос: если даже в Армении, где борьба с казнокрадами сейчас выведена на уровень национальной идеи, государство за два месяца вернуло себе не более $40 млн, что соответствует доходам бюджета за пять дней, а в России показатели на порядок ниже, то насколько оправдано такое «сотрясение основ»? Не правильнее ли будет странам, которые хотят реально распрощаться с коррупционным прошлым, подвести под этим прошлым черту и гарантировать масштабную и необратимую легализацию активов, оставив в прошлом дикую эпоху первоначального накопления? Просто потому, что только запуск экономического роста, а не передел награбленного, может реально повысить уровень жизни населения таких государств.

Второй вопрос состоит в том, в какой мере процесс антикоррупционной борьбы является «самодостаточным». Экономики постсоветских стран страдают не столько от коррупции, сколько от экономической политики, сдерживающей активность предпринимателей. Да, коррупция снижает инвестиционную привлекательность любой страны. Но в том же Китае она отнюдь не блокирует экономический рост.

В постсоветских государствах бюрократия восстанавливала свою власть над обществом годами, и демонтировать ее можно лишь системными мерами. Взыскание неуплаченных налогов или посадка чиновника — это куда менее действенные инструменты, чем упрощение фискальной системы, снижение уровня налогообложения или роспуск отдельных ведомств с практически полной сменой кадрового состава, как это было сделано с грузинской полицией при президенте Михаиле Саакашвили.

Если борьба с коррупцией подразумевает перераспределение доходов и подменяет собой обнаружение новых точек роста и обеспечение условий для инвесторов, то она не принесет перемен. С помощью борьбы с коррупцией можно прийти к власти (вспомним пример Александра Лукашенко), можно уничтожить политических противников (это почти наверняка будет сделано в Армении), можно перенаправить финансовые потоки, обеспечить себе популярность в обществе и выиграть очередные выборы, но при отсутствии глубинных экономических реформ ситуация неизбежно начнет возвращаться «на круги своя». Прекрасный пример — современная Украина.

Разумеется, никто не призывает оправдывать незаконное обогащение, будь то в России или в Армении. Однако то, насколько быстро заводит все постсоветские общества борьба с коррупцией, указывает прежде всего на нацеленность граждан на «негативную» мобилизацию и одновременно их неспособность к «позитивной» мобилизации. Люди многократно доказывали свою готовность выходить на акции протеста, потрясать фундамент государственного строя и даже успешно менять правящие клики. Но раз за разом их энергии не хватало на то, чтобы начать строить новое, разумно организованное и экономически эффективное, общество, сделав эту задачу более важной, чем сведение счетов и выявление затаившихся врагов.

Большой ошибкой всех постсоветских стран стало то, что их граждане надеялись перейти к современным экономике и обществу по относительно «ровной» и «беспроблемной» дороге, не принимая неизбежности беспринципного периода «первоначального накопления капиталов» бизнесменами или чиновниками. Сегодня важнейшей задачей является не их раскулачивание, а создание условий, при которых награбленное можно легально использовать не за рубежом, а в экономике собственной страны. В противном случае нам всем — и гражданам России, и гражданам Армении — придется долгие десятилетия искать выход из постоянно возвращающегося прошлого.

Россия > Армия, полиция. Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 8 июля 2018 > № 2667920 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 3 июля 2018 > № 2662649 Владислав Иноземцев

В круге третьем. Какой модернизации ждать России после Путина

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

В России было несколько попыток модернизации, они прошли через сходные этапы, и итог их в целом неутешительный

Слово «модернизация», пик использования которого пришелся на период президентства Дмитрия Медведева, давно исчезло из российского лексикона, однако сама логика восприятия развития как не столько естественного, сколько конструируемого процесса по-прежнему присутствует в сознании российской элиты. В часто цитируемом послании Федеральному собранию от 1 марта президент Путин заявил: «Мы готовы к настоящему прорыву», — и этот тезис отражает если не кремлевские замыслы, то кремлевский стиль мышления.

Модернизаций в российской истории было много, я бы даже сказал, больше, чем в истории любой другой страны. Они всегда начинались тогда, когда правители понимали, что «изменения в мире носят цивилизационный характер» (слова из того же послания), а Россия за ними не поспевает. Об истории отечественных модернизаций — от петровской до современной — написаны горы книг, их главным выводом является тот, что Россия не довела ни одну из своих модернизаций до той стадии, когда измененная страна встает на путь естественного, органичного разития, не нуждаясь в постоянном взбадривании сверху. Исходя из этого многие исследователи (я в их числе) делали вывод, что успешная модернизация в России вряд ли возможна. Сегодня, однако, мне хочется обратить внимание на иной аспект проблемы — на динамику циклов российских модернизаций.

Первый, самый долгий, цикл продолжался со времени «пробуждения» в конце XVII века до краха Российской империи. В нем легко прослеживаются три основных этапа.

Во-первых, это фаза быстрой и радикальной ломки прежних порядков на фоне успешного развития большинства критически значимых направлений (экономического, военно-технического, культурного и научного). Можно сказать, что эта фаза продолжалась около ста лет — с европейской поездки Петра I до кончины Екатерины II и ее итогом оказалось превращение России в крупнейшую военно-политическую силу Европы. Однако социальные основы страны не подверглись серьезным изменениям: сохранялись абсолютная монархия и крепостное право, образ жизни большинства подданных оставался прежним, а европейские порядки приживались лишь в столице, где формировалось одно из самых космополитичных обществ того периода.

Во-вторых, это период смутного ощущения неустойчивости и стремления законсервировать существующие порядки. Он уже существенно короче (от воцарения Александра I до конца Крымской войны) и порождает ощущение тупика, требующего решительных преобразований.

В-третьих, это сам еще более скоротечный период реформ, пусть и проходящих несколько стадий (при Александре II и в короткий период после первой русской революции), который завершается разбалансировкой системы и — sic! — полным ее крахом, влекущим за собой распад государственности и «переучреждение» страны. Итог в целом печален: система нереформируема.

Второй, более динамичный (я имею тут в виду чисто хронологический аспект) цикл открывается большевистским переворотом и заканчивается в начале 1990-х годов. Примечательно, но и в нем можно заметить такие же три основных этапа.

Во-первых, это фаза революционного отрицания всех прежних порядков и уверенного продвижения идеологии технологической модернизации без оглядки на потребности среднего человека. Логика в данном случае почти полностью копирует шаблоны двухсотлетней давности: на фоне развития технологий и роста масштабов экономики происходит архаизация социальной структуры, замыкание страны, попрание правовых норм и невиданный всплеск государственного насилия. Советский Союз превращается в одну из двух глобальных сверхдержав ценой катастрофического перенапряжения сил нации и безжалостного уничтожения ее лучшей части. Этот период опять наиболее продолжительный — с 1917 по середину 1950-х годов. Во-вторых, его снова сменяет время тонкого баланса между развитием и консервацией (хрущевская оттепель и первая волна разрядки играют ту же роль, что и заграничный поход русской армии 1813–1814 годов). Затем — успех консервативных сил, переводящий ситуацию в застой.

В-третьих, за этим следует скоротечный период реформ, запускаемых ради ускорения, быстро переходящий в перестройку и завершающийся тем же самым: система идет вразнос, государство рушится, возникает новая политическая реальность. Итог аналогичный: советская система оказалась столь же нереформируемой, как и имперская.

Я могу (и, наверное, хотел бы) ошибиться, но создается впечатление, что сегодня Россия уверенно заходит на третий круг в своем развитии. Началом его можно считать 1990-е годы, когда система пыталась перестроиться с акцентом на преодоление прежних типов собственности и экономического регулирования, отказ от традиционной закрытости и встраивание в глобальную экономику и политику, переосмыcление характера «связки» гражданина и государства. Несмотря на традиционно нигилистическое отношение к 1990-м, это было время радикальной социальной модернизации (причем не «перестройки» чего-то существовавшего, а именно модернизации), которое напрямую подготовило 2000-е годы и обусловило все их положительные и отрицательные моменты.

Этот период растянулся с падения СССР до 2010–2011 годов. Затем ровно так же, как и прежде, доминирующим в элитах стало ощущение неустойчивости и дискомфорта, которое породило тренд на консервацию и поворот вспять, что самым явным образом проявилось в возвращении Путина в Кремль в 2012 году. Эта фаза продолжается по сей день, а курс на охранительство, означающий застой в экономике и политике, остается доминирующим и вряд ли будет скорректирован. Вероятно, у общества есть запас прочности, чтобы смиряться с ним до середины 2020-х годов. Дальше — если принимать во внимание исторические уроки — начнется время неопределенности, которое не порождает оснований для оптимизма.

Сегодня, как никогда прежде, понятно, что Россия время от времени «вползает» в застой не столько из-за прихоти властителя, сколько потому, что раз за разом оказывается: любая созданная сверху система не может стать саморазвивающейся, не может «перезапуститься» снизу. Попытки ее реформировать разрушают не только политическую оболочку, но также общество и страну. Инстинктивный ужас заставляет элиты и народ впадать в коматозное состояние и ждать неминуемого конца. Настоящего прорыва произойти тут не может.

Значит ли это, что Россия на протяжении уже более трех столетий ходит по кругу, находясь на приблизительно одинаковом расстоянии (если судить, например, по уровню жизни) от развитых стран? Может показаться, что именно так и происходит, однако мне кажется, что в сменяющих друг друга схожих картинах есть как минимум два различия.

С одной стороны, расширяется «пространство современности» — я имею в виду ту vie matérielle, о которой писали классики школы «Анналов» как об основе капитализма. В ходе первой модернизации трансформировалась не страна, а столица, несколько мануфактурных центров и разбросанный по России десяток губернских центров, а уровень жизни большинства людей не изменился. Перемены стали заметны только на этапе, предшествовавшем разрушению системы.

В ходе второго цикла, уже в период вступления в застой, если не уровень потребления, то представления о том, каким он должен быть, почти соответствовали тем, какие существовали в развитых странах (Раймон Арон писал в те годы, что «Европа состоит не из двух коренным образом отличных миров — советского и западного, а представляет собой единую реальность — индустриальную цивилизацию»).

Наконец, третий цикл был запущен теми секторами хозяйства и общественными слоями, которые были максимально близки к передовым отраслям глобальной экономики и ориентировались прежде всего на идеалы общества потребления. В таких условиях полномасштабный застой, предполагавший возможность вообще не обращать внимания на меняющиеся в мире стандарты потребления и поведения, выглядит намного менее вероятным, чем прежде.

С другой стороны, разрушается стена, традиционно отделявшая Россию от внешнего мира. Если результатом петровской модернизации стало создание в Петербурге европейского общества за счет массированного «импорта» европейцев, а итогом начала строительства социализма — образование в Европе и в Америке русских диаспор, представления которых диаметрально расходились с представлениями большинства советских граждан, то именно «третий круг» создал за рубежами России значительное русское сообщество, которое уже минимально отличается от среднего класса в самой России, хотя и выглядит более «рисковым» и зачастую более мотивированным.

Масштабы формирующейся сегодня связи между Россией и миром не сопоставимы ни с одним этапом предшествующей истории, а внутреннее единство новой диаспоры и российского общества не позволит создать железный занавес, который существовал прежде. Такая попытка возможна, и она, как я говорил, может быть успешной, но в итоге окажется лишь прелюдией к очередному (пусть и не немедленному) взрыву.

Исторические аналогии не должны приниматься за доказательства, однако мне кажется, что сегодня, задумываясь о перспективах страны, нельзя не обращать внимания на прежний опыт отечественных модернизаций. Вероятно, он может быть осмыслен и каким-то иным образом, однако мои банальные наблюдения не позволяют считать, что Россия в состоянии выйти из штопора, в который она сегодня входит, в том виде, в каком мы привыкли ее наблюдать после распада Советского Союза.

Вполне вероятно, что Вячеслав Володин прав, и Путин — это и есть Россия, та, которая нам известна. И сегодня стоит задуматься не о России после Путина, а о совершенно новой европейской стране и новом европейском обществе, которые уже не будут «той же Россией, [даже] называющейся по-другому» (слова Путина). Потому что только в этой новой стране наши сограждане получат шанс на приобщение к нормальности.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 3 июля 2018 > № 2662649 Владислав Иноземцев


Россия > Недвижимость, строительство > forbes.ru, 10 мая 2018 > № 2600641 Владислав Иноземцев

Вечная стройка. Можно ли решить проблему обманутых дольщиков

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Рыночные механизмы в строительстве жилья оказались неэффективны. По-настоящему решат проблему только государственные гарантии по защите прав участников долевого строительства

За два дня до инаугурации президента России, 5 мая, по всей России прошли протесты против Владимира Путина. По призыву оппозиционного политика Алексея Навального на массовые демонстрации вышло множество людей, часть из которых весьма далека от политики. В числе прочих это россияне, отчаявшиеся найти решение своих проблем, — обманутые дольщики. На этом примере хорошо заметно, что стандартные рыночные механизмы, на которые возлагались большие надежды, в строительной сфере так и не заработали.

Проблема невыполнения строительными компаниями обязательств перед инвесторами появилась давно. По состоянию на середину 2017 года в России насчитывалось от 130 000 до 150 000 граждан, которые не могли добиться получения жилья, в строительство которого вложили личные средства. По ряду причин государство признает обманутыми дольщиками только 40 000 человек.

Почему не работает действующая система

В качестве средства решения проблемы долгое время считался федеральный закон № 214, который призван отрегулировать отношения, возникающие в ходе долевого строительства многоквартирных домов. Однако почти с самого начала применения этого закона стало ясно, что «шероховатости» не исчезают.

Основной причиной стал, на мой взгляд, главный тренд в развитии механизма обеспечения интересов дольщиков. Федеральный закон № 214 в редакции от 21 июля 2014 года допускает три вида гарантии: открытие счетов эскроу, банковскую гарантию или страхование ответственности. Очевидно, что первые два варианта не слишком выгодны для застройщиков: в первом случае они де-факто замораживают свои средства до самого завершения строительства, а во втором компании вынуждены платить банкам комиссии и постоянно подтверждать свою платежеспособность. В результате бóльшая часть операций такого рода довольно быстро сконцентрировалась в страховании.

Статистика подобного типа страхования уникальна для России. С 2013 года, когда надзор над страховым рынком был передан Банку России, объем собранных страховщиками премий по страхованию договоров долевого участия составил около 30 млрд рублей. Однако никаких страховых выплат произведено не было. Для сравнения: по договорам добровольного страхования автотранспортных средств (КАСКО) цифры за один только 2016 год составили 170,7 млрд рублей премий и 97,5 млрд рублей выплат. При этом более 90% всех премий поступило на счета трех компаний («Респект», «Региональная страховая компания» и «ПОВС застройщиков»), у которых доля этого вида доходов в общем объеме страховой премии составляла к началу 2017 года от 80% до 100%.

Причины такого положения дел достаточно понятны. Во-первых, страховой договор обычно заключается на определенный срок, но в случае неисполнения застройщиком своих обязательств судебные процедуры могут продолжаться много лет, что лишает дольщиков шанса оперативно получить вложенные средства. Во-вторых, страховым случаем не считается умышленное мошенничество со стороны застройщика, с которым на практике приходится сталкиваться довольно часто. И в-третьих, широкая судебная практика по таким делам так и не сложилась.

Видимость решения

Страхование договоров долевого участия (ДДУ) в его сложившемся виде в принципе не давало клиенту необходимых гарантий, обеспечивая скорее видимость решенности проблемы. Объектом страхования по такому договору выступает сумма, которую гражданин проинвестировал в строительство, однако страховое покрытие не компенсирует ни рыночной стоимости жилья, ни потерь, образующихся в связи с выплатой процентов, пеней и штрафов по ипотечным кредитам. И я даже не говорю об эффекте девальвации.

По мере того как власти начали активнее бороться с недобросовестными застройщиками, возможность получить свои деньги, как это ни странно, сократилась еще больше. Дело в том, что как только против руководителей или собственников строительной компании возбуждается уголовное дело, страховка перестает действовать. Только в Москве за последние годы наблюдалась масса таких случаев: дела ЖК «Царицыно» и АО «МКХ», ЖК «Квартал Триумфальный» и ЗАО ФЦСР, ЖК «Микрорайон Левобережная» и СУ-155 (если упоминать только самые резонансные из них). К тому же по состоянию на конец прошлого года страховки в России не имели более половины дольщиков, что только подтверждает предположение о формальном характере страхования.

Тема гарантирования прав дольщиков становится особенно актуальной по двум причинам. С одной стороны, еще в прошлом году власти инициировали создание Фонда защиты прав граждан — участников долевого строительства. В этот фонд застройщики должны перечислять по 1,2% от суммы каждого договора долевого участия. Несмотря на противодействие строительного лобби, закон № 218 утвердила Госдума, в полной мере этот документ вступает в силу 1 июля 2018 года.

С другой стороны, ясно, что новые правила не помогут разрешить уже существующие конфликты. В ситуации с ЖК «Царицыно» правительству Москвы потребовалось отстранить недобросовестного застройщика и передать проект АО «Мосотделстрой № 1», которое, как предполагается, достроит и введет в эксплуатацию объект, используя в том числе поддержку со стороны городского бюджета. Но у властей большинства российских регионов нет возможностей решать проблему московскими методами, то есть заливанием проблемного проекта деньгами из бюджета.

Число застройщиков-банкротов растет

На начало 2018 года в России число строительных организаций, уже признанных банкротами, превысило 280 единиц, а число подавших заявления о банкротстве приближается к 250. По стране не завершено возведение 989 домов общей площадью 6,6 млн кв. м, и очевидно, что страховые компании не способны решить эти проблемы в одиночку. Стоит отметить, что упоминавшаяся «Региональная страховая компания» в прошлом году вышла из этого бизнеса, передав свой портфель страхования ДДУ более известному и опытному «Проминстраху».

Инициаторы создания Фонда защиты прав дольщиков, по сути, взяли за образец для работы давно действующую в России систему страхования банковских вкладов. В начале прошлого года, когда разрабатывался соответствующий закон, это выглядело обоснованным и логичным. Между тем на протяжении 2017 года стало понятно, что и в банковской среде, где концентрация бизнеса существенно превышает ту, которая наблюдается в строительной сфере (на топ-10 банков по состоянию на 1 января 2018 года приходилось 71% всех активов, тогда как десять крупнейших застройщиков обеспечили по итогам прошлого года менее 7% жилищного строительства в стране), Агентство по страхованию вкладов не справляется с «оздоровлением» проблемных кредитных организаций. Банку России пришлось даже прибегнуть к вливанию средств через Фонд консолидации банковского сектора. Использование новой схемы обусловило рекордные убытки ЦБ по итогам прошлого года: впервые с 1998 года они достигли 435,3 млрд рублей.

Что делать?

Новая политика регулирования вопросов долевого участия (и в части создания Фонда защиты прав граждан — участников долевого строительства, и в части ужесточения требований к организациям-застройщикам) представляет собой кальку с усилий Банка России, предпринимавшихся на протяжении последних лет. ЦБ действовал так вплоть до середины прошлого года, когда главное внимание уделялось выводу с рынка ненадежных банков и страхованию вкладов. Но сегодня к этим подходам нужно добавлять новые, учитывая рост спроса на квартиры со стороны граждан и важность строительного сектора для обеспечения экономического роста в ближайшие годы.

Что следовало бы предложить в данной ситуации? На мой взгляд, следует признать, что в современных российских условиях невозможно уповать на эффективное решение накопившихся проблем чисто рыночными методами. Необходимо соединить меры страховой защиты, инструменты, подобные Фонду защиты прав граждан — участников долевого строительства, а также средства дополнительной защиты инвесторов со стороны региональных органов власти. В конечном счете все эти функции должны так или иначе «замыкаться» на государство.

В первом случае тарифы на страхование должны дифференцироваться в зависимости от надежности застройщика. Таким образом рынок будет обеспечивать преимущества крупным компаниям и дискриминировать менее известные на рынке. Во втором случае следует поддержать инициативу создания Фонда защиты дольщиков и гарантировать открытость и гласность его работы. Наконец, в третьем случае следовало бы сформировать на уровне регионов (или в некоторых случаях федеральных округов) пулы устойчивых строительных компаний, которые могут с получением ограниченного объема бюджетных средств или финансовых гарантий завершать строительство начатых недобросовестными девелоперами объектов. Здесь опыт Москвы в разрешении дел с проблемными жилыми комплексами мог бы сыграть значительную роль. Основанием для такого решения служит тот факт, что региональные власти, согласовывающие проект застройки, несут часть ответственности в случае, если партнер оказывается недобросовестным предпринимателем.

Еще раз повторю: проблемы защиты граждан от коммерческих и финансовых рисков в России не решаются «автоматически». В развитых странах формирование соответствующих механизмов заняло многие годы. Чтобы пройти путь к цивилизованному рынку, федеральные и муниципальные власти должны делать все от них зависящее, чтобы на деле продемонстрировать: права потребителей важнее прав предпринимателей.

Россия > Недвижимость, строительство > forbes.ru, 10 мая 2018 > № 2600641 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 7 мая 2018 > № 2597052 Владислав Иноземцев

Время пришло: как рухнули социалистические пророчества Маркса

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Новая свобода породила экономику, в которой все больше людей, используя свои уникальные способности, открывают для себя мир почти неограниченного богатства, при этом не эксплуатируя других в том смысле, который вкладывался в это понятие в индустриальную эпоху

В мае 2018 года — два юбилея, мимо которых не пройти. Пятьдесят лет назад 3 мая в Париже начались первые выступления студентов и молодежи, которые переросли в массовые протесты и всеобщую забастовку, тот «Май 68-го» радикальнейшим образом изменил не только Европу, но и весь мир. А 200 лет назад 5 мая в сонном немецком Трире родился Карл Маркс, чья деятельность в значительной мере предопределила основные социальные потрясения ХХ века. Юбилеи революции и революционера — хороший повод задуматься о том, что произошло за это время с миром и с нами.

События 1968 года, казалось бы, давно и всесторонне проанализированы. Они воспринимаются как апофеоз левого и антисистемного движения второй половины ХХ века, в котором воплотились его основные тренды: антиимпериалистические движения на периферии, кризис массового общества, сексуальная революция, подъем пацифизма, формирование новой молодежной культуры.

Нет сомнения, что современный мир ведет свой отсчет именно с 1968-го, и тем более примечателен момент, на который сегодня мало кто обращает внимание: европейская революция, казавшаяся тогда отрицанием основ, на деле превратила в пыль не сам буржуазный строй, против которого ополчилась, а основополагающие левые идеи и лозунги, под которыми выступали ее лидеры.

Конец 1960-х был периодом наивысшего расцвета традиционного капитализма и порожденного им общества потребления. Экономический рост во Франции в период с 1954 по 1967 год составлял в среднем 5,3% в год, безработица в Германии в 1966-м опустилась до 0,4%, в США 1% самых богатых американцев контролировал 18,3% национального богатства против 41,7% в начале ХХ века, а верхняя планка ставки подоходного налога достигала 90%. Именно в это время не только холодильник и стиральная машина, но и автомобиль стали для жителей развитых стран обыденными потребительскими товарами. Все это реализовалось не за счет «сверхэксплуатации колоний» (они уже получили независимость к началу 1960-х), а вследствие исключительно быстрого развития индустриального производства. Чем проще была его унификация, чем более стандартным оказывалось общество, тем богаче становились все его члены.

Однако то, что всегда казалось желаемым, неожиданно превратилось в главный объект ненависти.

Май 1968-го стал временем, когда наиболее активная часть общества потребовала свободы самовыражения, поставив ее гораздо выше материального благополучия. «Anything goes!» — эта максима, позднее сформулированная Полом Фейерабендом как основная для современного мира, перевернула прежние представления о жизни.

«Новый реализм» воплотился в «требовании невозможного» — и всего несколько десятилетий спустя оказалось, что это невозможное вполне реально: полная личная свобода, невиданные эксперименты в интимной жизни, равноправие меньшинств, информационная независимость и мгновенные коммуникации, возможность перемещаться по миру, в котором исчезают границы и возникают частные армии, а деньги эмитируют не правительства, а чуть ли не любой, кто захочет.

Эти «требования невозможного» были на первый взгляд антикапиталистическими, но при ближайшем рассмотрении они в куда большей степени расходились с основами социалистического мироустройства с его четкими правилами и регламентацией повседневной жизни. Взрыв 1968 года указал на исчерпанность экономики и общества, сформировавшихся в ходе промышленной революции Нового времени.

Парадокс истории состоял именно в том, что если в конце 1960-х новую революцию воспринимали как угрозу капитализму, то сейчас можно констатировать, что она стала его спасением.

Экономический смысл тех событий сводился к масштабной фрагментации потребления и диверсификации потребительских предпочтений. Уйдя в «нишевое» производство, ведущие компании значительно расширили возможности сбыта своей продукции. К тому же нематериальные блага стали цениться выше традиционных предметов потребления, и появились целые отрасли, производство в которых не наталкивалось на какие-либо ограничения. Прежде всего это информационный сектор, но также искусство, медиа, образование и многое другое.

Моральное устаревание товаров, услуг и технологий стало происходить в разы быстрее их физического износа — и тем самым безбашенная свобода создала экономический рост совершенно нового типа. Рост, который всего за четверть века показал, что все социалистические эксперименты — это даже не вчерашний, а позавчерашний день. И если еще в 1963 году Раймон Арон писал, что «Европа состоит не из двух коренным образом отличных друг от друга миров: советского и западного, а представляет собой единую реальность — индустриальную цивилизацию», то в конце 1980-х разрыва между этими двумя мирами не видел только слепой, а еще через несколько десятилетий «заповедниками» современных левацких идей остались разве что Куба, Венесуэла и Северная Корея.

1968 год принес и другие события, важнейшими из них стали паническое подавление «братскими компартиями» реформистского движения в Чехословакии и свертывание квазирыночных преобразований в Советском Союзе. Реакцией на требования свободы в коммунистическом мире стало стремление к предсказуемости и управляемости, которое породило застой и обеспечило плановой системе скорую кончину.

В мире, созданном последними революционерами ХХ века, унификация выглядит лучшим рецептом политического самоубийства, а стабильность — очевиднейшим проявлением маразма и неадекватности. Пятьдесят лет спустя мы видим рецидивы этого ретроградного подхода, в России они проявляются, пожалуй, наиболее отчетливо. Но надежды на то, что одной стране удастся повернуть историю вспять, куда менее обоснованны, чем аналогичные мечты революционеров начала прошлого столетия.

Однако важнейшими следствиями революции 1968 года стали не «изменения классовой структуры», свойственные основным революционным событиям прошлого. «Европейская весна», как сейчас очевидно, спровоцировала две куда более драматичные перемены.

С одной стороны, новая свобода породила экономику, в которой все больше людей, используя свои уникальные способности (причем неважно, в какой сфере они проявляются — в создании компьютерных программ, изобретении новых социальных технологий, спекуляции на рынке ценных бумаг или игре в футбол), открывают для себя мир почти неограниченного богатства, при этом не эксплуатируя других в том смысле, который вкладывался в это понятие в индустриальную эпоху.

Потребители товаров и услуг по личному выбору покупают новые девайсы, загружают новые программы, ходят на матчи и концерты, вкладываются в рискованные финансовые инструменты. В современном мире возникает та экономика «простых товаропроизводителей», которую Маркс считал абстракцией, пригодной лишь для теоретических размышлений. И эта экономика совершает невероятный переворот — она доказывает, что неравенство материальных возможностей, основанное на неравенстве таланта, является допустимым и даже справедливым. По сути, тот технологический прогресс, свидетелями которого мы стали в последние десятилетия, подчеркивает лишь одно: социализму нет места в обществе, если только оно не хочет стоять на месте. Справедливое неравенство — это самый большой вызов традиционным представлениям о должном, и потребуется еще столетие, чтобы человечество окончательно осознало, чем он чреват.

С другой стороны, и новые требования свободы, и новая экономика, создаваемая в условиях этой свободы, отменяют многие предрассудки, когда-то считавшиеся «моралью». События 1968 года, несомненно, подготавливались борьбой за гражданские права в США — и вслед за отменой расовой сегрегации и пересмотром представлений о неравенстве людей из-за цвета кожи пришло время расцвета феминизма, отказа от дискриминации на основе сексуальных предпочтений и в конечном счете для пересмотра традиционных представлений о браке и семье.

Этот процесс столь же объективен и непреодолим, как и формирование экономики, основанной на разнообразии талантов и потребностей: в новых условиях чем более многообразным выглядит общество, тем больше творческих способностей людей оно мобилизует, тем больше предрассудков отбрасывает, тем более серьезные возможности для развития открывает. События того времени расчистили путь к утверждению современного понимания человека — именно как человека, а не как буржуа или пролетария, мужчины или женщины, «традиционного» или «нетрадиционного» в своих сексуальных предпочтениях, верующего или атеиста. Сегодня мы находимся на начальном этапе этого изменения, но процесс начался и будет идти до тех пор, пока государство и общество окончательно не станут сущностями, подчиненными человеку, а не господствующими над ним.

События 1968 года подтвердили, что накопленные капиталистическим обществом противоречия должны были спровоцировать масштабные перемены — тут Маркс оказался прав. Однако вскоре выяснилось, что развитие пошло совсем иным путем, чем предполагали левые интеллектуалы. Вместо резкого «обрушения» капитализма та «общественно-экономическая формация», «прогрессивными эпохами» которой основоположник марксизма называл «азиатский, античный, феодальный и современный, буржуазный, способы производства», стала деградировать медленно, проходя через свои «регрессивные стадии», одну из первых мы наблюдаем сегодня.

Поэтому, выдвигая социалистические, как им казалось, идеи, лидеры 1968 года эффективнее других сработали на разрушение социалистических практик.

И сегодня можно утверждать, что даже если первые 150 лет с дня рождения Маркса не показали ошибочности его ожиданий, последние 50 лет практически перечеркнули его социалистические пророчества — и пришло время сказать левацким идеям «прощай». Заслуга в этом 1968 года и вызванных им процессов огромна и неоценима.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 7 мая 2018 > № 2597052 Владислав Иноземцев


Россия. США > . Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 9 апреля 2018 > № 2564589 Владислав Иноземцев

Блокадная экономика

Владислав Иноземцев

Обвал акций «Русала» и российской биржи в понедельник — предвестник экономического будущего новой России

Мне кажется, что понедельник — практически идеально пришедшийся на середину периода между победой Владимира Путина на выборах и его очередной инаугурацией — стоит считать точкой начала того нового президентства, смутные черты которого многие давно уже пытались разглядеть. Этой точкой отсчета не могли стать ни мусорные бунты, ни трагедия в Кемерове — просто потому, что свалки будут вонять, а торговые центры гореть все предстоящие шесть лет, в то время как ответственные за них губернаторы будут переизбираться или на худой конец пересаживаться в не менее теплые чиновничьи кресла. Однако обвал на финансовых рынках, которого Путину все же удалось добиться своей политикой, имеет совершенно иное звучание: это качественно новое явление, прямо завязанное на внешнюю политику — главное содержание нового путинского срока.

Не буду излагать предысторию вопроса — она всем известна. Отмечу лишь, что с кризиса 1998 года ни одна российская компания не теряла более половины своей капитализации в течение одной торговой сессии, а провалы индекса RTS более чем на 11% отмечались лишь 6 раз за последние одиннадцать лет. В понедельник инвесторы поняли, что США (а Европа, уверен, последует за ними с небольшим отставанием) намерены серьезно «разобраться» с теми вызовами, которые бросает миру современная Россия.

Первые результаты наверняка обнадежат тех, кто разрабатывает западную санкционную политику. Уже сейчас можно практически наверняка говорить о том, что международный бизнес Дерипаски закончился: акции его компаний падают, иностранные члены советов директоров кладут заявления об отставках, Bloomberg и Reuters вычищают из торговых платформ евробонды Rusal’a. Следующими шагами станет отказ партнеров от импорта алюминия (цены на него на биржах уже пошли вверх как верный сигнал того, что один из поставщиков «сошел с дистанции»); разрыв контрактов с компанией со стороны иностранных менеджеров, юридических компаний и банков-андеррайтеров; закрытие счетов за рубежом.

Чуть менее драматично будет развиваться ситуация у «Реновы»: еще вчера компания успела выйти из капитала швейцарской Sulzer, а ее основной бизнес сосредоточен в России («КЭС-Холдинг», «Российские коммунальные системы», «РЭМКО» и «Аэропорты регионов») и связан с программами федеральных и региональных властей, так что тут можно надеяться на устойчивость финансовых потоков и даже на государственную поддержку. Однако надо понимать, что через несколько дней «волна» может дойти до Керимова и ассоциированного с ним «Полюса» (хоть компания и переписана на сына, но американский закон позволяет автоматически распространять санкции на тех, кто действует в интересах первоначально попавшего под них лица), Газпромбанка во главе с Акимовым, ВТБ, возглавляемого Костиным, да и до многих других компаний.

Логика этого «бикфордова шнура» понятна: сначала санкции вводятся против конкретного лица, а затем распространяются на компании (именно так было, например, с Чемезовым), так что сейчас мало кто может считать, что находится в безопасности. И для того, чтобы организовать такой же расстрел российской экономики, каким было для российского флота Цусимское сражение, не требуется ни отключать SWIFT, ни отрезать российские государственные бумаги от торговых площадок, ни объявлять принудительный делистинг акций отечественных компаний на западных биржах. Достаточно, собственно, только одного: последовательного расширения сообщества попавших под санкции со списка 6 апреля до списка 29 января, методично растянутого пусть даже на несколько лет — до тех пор, пока «кот», которому кто-то раз за разом отрубает кусочки хвоста, не обезумеет и не покусает и расцарапает пока еще держащего его на руках «хозяина».

Общая стратегия санкций проста: наши «партнеры» будут без лишней аргументации включать в лист все новых и новых чиновников и предпринимателей, близких к Кремлю. Тем самым они будут наносить все новые и новые удары по экономике, обесценивая российские активы и демотивируя инвесторов, с одной стороны, и заставлять пока еще не попавших под санкции бизнесменов сворачивать свою деятельность и бежать из страны, уводя свои деньги (как давно уже делают и «Альфа», и Прохоров, и Абрамович). Итогом станет полное разделение «списка “Форбс”» на тех, кто рискнет быть похороненным (как бизнесмен) вместе с режимом, и на тех, кто «хоть тушкой, хоть чучелом» предпочтет ощутить себя вне российских границ. Для такой «сепарации» российского бизнеса — а именно она и станет содержанием «следующих серий» захватывающего блокбастера — потребуется, на мой взгляд, от двух до трех лет. Если к концу этого срока отечественная экономика не встанет вновь на те же самые колени, которые она так неуклюже «распрямила», начнется второй акт, детали которого пока видны не слишком отчетливо.

Характерно, что сейчас, в начале реального действия санкций, ситуация складывается самым неблагоприятным для России образом — прежде всего потому, что событий, к которым при желании можно будет приурочить введение дополнительных ограничительных мер, окажется в ближайшее время в достатке.

Среди главных стоит отметить как минимум четыре.

Во-первых, относительно скоро (3–6 месяцев) будет завершено расследование по делу о вмешательстве российских властей в президентские выборы в США в 2016 году. Я не думаю, что такое вмешательство серьезно изменило результаты голосования, но сам факт того, что русские делали все возможное, чтобы на него повлиять, будет подтвержден и станет первым основанием для новой волны ограничений.

Во-вторых, примерно в то же время Великобритания представит доказательства по «делу Скрипалей», и что-то мне подсказывает, что масштабы «засветок», оставленных доблестными бойцами Кремля, превзойдут самые смелые ожидания, что не прибавит Москве союзников в Европе.

В-третьих, до конца года начнутся заседания суда на процессе по сбитому в 2014 году малайзийскому «Боингу» — ну а тут в непричастность России верят разве что Соловьев и Киселев. Процесс будет открытым, доказательств будет представлено много — и ниточки потянутся прямо к людям, так или иначе санкционировавшим операцию в Донбассе. К тому же, учитывая нынешнюю вовлеченность России в торговлю углем с сепаратистских территорий, санкции можно будет распространить на РЖД и все крупнейшие угольные и металлургические компании страны.

В-четвертых, не стоит сбрасывать со счетов «друга Башара»: России уже давно пора уносить ноги из Сирии, но это не в правилах Путина — и не стоит сомневаться, что дело там хотя и не дойдет до большой войны, но пойдет в таком направлении, которое позволит относиться к России как к стране — спонсору наемничества, покровителю военного преступника и одной из сторон в преступлениях против человечности. Поэтому основной вопрос будет сводиться только к тому, против кого и как вводить санкции — причин для этого будет в достатке.

Соответственно, возникает и фундаментальный вопрос о том, как все это отразится на российской экономике. Я бы обратил внимание прежде всего на три важных «среза» появляющихся проблем.

Во-первых, это катастрофическая ситуация с привлечением финансирования и расплатой по долгам. Сегодня российские корпорации должны западным кредиторам почти $350 млрд, и возникает выбор между дефолтом и замещением этих кредитов средствами Центрального банка. Речь идет даже не о сделках валютного РЕПО (т. к. они могут оказаться под запретом для таких клиентов), а, скорее, о рублевом кредитовании под залог активов или векселей. Мы, замечу, помним, чем заканчивались такие опыты с «Роснефтью», когда котировки рубля оказывались в свободном падении — и нечто подобное, я думаю, можно прогнозировать и в будущем, особенно если желающих перекредитоваться окажется слишком много.

Во-вторых, это стабильность национальной валюты и цен. Как увеличение кредитования из внутренних источников, так и спекулятивное давление на рубль в достаточно краткосрочной перспективе вызовут инфляционную волну, которая хоть и окажется несравнимой с той, что мы видели в 2014–2015 годах, вернет инфляцию с нынешних 2–3% к как минимум 6–8%, что поставит крест на самых амбициозных путинских обещаниях: росте инвестиций, сверхдешевой ипотеке и т. д. При этом я не предполагаю, что Центральный банк будет столь же жестко сдерживать инфляцию, как прежде, так как правительство окажется заинтересовано в дешевом рубле, позволяющем поддерживать бюджет в условиях сокращающейся валютной выручки.

В-третьих, это совершенно новая ситуация на внешних рынках: удары по российским компаниям действительно являются в том числе и ударами по конкурентам западных корпораций; ограничение экспорта российских товаров (оружия, алюминия, практически наверняка черных металлов и угля, а в конечном итоге, вероятно, даже нефти и газа) приведет к вытеснению нас с наиболее высокомаржинальных рынков и в конечном счете разрушит экономику, которая по-прежнему специализируется на обмене сырья на готовую промышленную продукцию. При этом никакой модернизации при закрытом рынке технологий и сокращающейся валютной выручке ожидать, конечно, не стоит.

Однако сегодня российским предпринимателям и чиновникам следует не паниковать и тем более не делать вид, что «все обойдется», а занимать «круговую оборону», искать и находить оригинальные инструменты выживания в «новой нормальности» и пытаться минимизировать нанесенный ущерб. И не забывать, что речь идет не о быстром столкновении, а о настоящей блокаде. Блокаде, которую мир не хотел вводить в отношении России практически «до последнего», но которой сегодня никто уже не видит альтернативы.

Россия. США > . Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 9 апреля 2018 > № 2564589 Владислав Иноземцев


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 6 апреля 2018 > № 2559388 Владислав Иноземцев

Россия без олигархов. Что означают новые санкции США для наших миллиардеров

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Посланный Минфином США сигнал должен обнадежить тех фигурантов «кремлевского доклада», кто не связан с властью. Для остальных послание тоже вполне понятно

«В России нету олигархов», — заявил на днях Дмитрий Песков. А есть только представители крупного бизнеса, пояснил пресс-секретарь самого крупного отечественного «предпринимателя». Это замечание оказалось тут же и практически в полной мере учтено Министерством финансов США, опубликовавшим 6 апреля новое дополнение к санкционному списку.

Всего несколько дней назад появились сообщения о проверках и обысках, которым, по слухам, недавно подверглись в США неназванные российские миллиардеры. С помощью сервиса отслеживания полетов Flightdiary's российские СМИ немедленно вычислили, что в Нью-Йорке приземлялись самолеты Романа Абрамовича F 12, Михаила Прохорова F 13 и Виктора Вексельберга F 10 и предположили, что на этот раз удар будет нанесен по крупному российскому бизнесу, прежде всего с тем, чтобы, «создав ему проблемы», таким образом «надавить» на политические элиты страны.

Только что опубликованный Минфином США список говорит, я полагаю, о совершенно противоположном и очень обнадеживающем тренде. Большинство попавших в него фигурантов — функционеры режима, лояльнейшие из лояльных членов путинской «дружины», находящиеся на государственных постах годы, если не десятилетия. Бывшие премьер и министры, руководители ФСБ и прокуратуры, которые никогда не станут в полной мере бывшими (Михаил Фрадков, Николай Патрушев, Владимир Устинов, Сергей Фурсенко); бойцы «силового» фронта, которые обеспечивали и обеспечивают личную безопасность Путина и созданной им системы (Владимир Колокольцев, Алексей Дюмин, Виктор Золотов, Тимур Валиулин); переметнувшиеся в окологосударственный бизнес профессиональные разведчики (Андрей Акимов и Андрей Костин); руководители государственных или частно-государственных корпораций (Алексей Миллер и Владимир Богданов F 49) и облизывающие всю эту команду «парламентарии» (Константин Косачев, Владислав Резник и другие) — вот основная часть списка.

Да, в него вошли и «представители крупного бизнеса», но нужно понимать, какого именно. Можно ли считать бизнесменом Кирилла Шамалова F 74, приближенного к власти и наделенного крупными пакетами акций? Андрея Скоча F 17, бизнес-биография которого началась практически одновременно с избранием в 1999 году депутатом Госудумы? Игоря Ротенберга F 145, сына одного из членов кооператива «Озеро»?

Конечно, есть и такие, кто и вправду начинал с предпринимательской деятельности (Олег Дерипаска F 23, Сулейман Керимов F 21 или Виктор Вексельберг F 10), но кто давно уже воспринимается скорее как поставщики разного рода неформальных услуг (от реальных дам полусвета на яхтах до виртуальных технологических новаций) на потребу кремлевским властителям.

Знак для «кремлевского списка»

Поэтому я бы прежде всего отметил, что список этот действительно исходит из правильного указания Пескова о том, что в нынешней России нет олигархов. В ней действительно есть представители крупного бизнеса, с одной стороны, и коррумпированные чиновники вкупе с теми, кто променял бизнес на околовластное мельтешение — с другой. Обнародованное властями Соединенных Штатов дополнение к санкционному списку состоит целиком из представителей этой второй категории лиц.

На мой взгляд, из этого можно сделать два вывода.

С одной стороны, список в его нынешней редакции — крайне важный месседж для большей части российского бизнеса. Сигнал, посланный из Вашингтона, предельно ясен. Российский бизнесмен вполне может перемещаться по миру на Boeing-767 или на Airbus-321, владеть в Нью-Йорке баскетбольным клубом и болеть за собственную футбольную команду английской премьер-лиги, быть в прошлом кандидатом в президенты России или губернатором ее самого отдаленного региона. И это совершенно нормально, если он в данный конкретный момент не погружен по уши в обслуживание финансовых, политических, или идеологических интересов кремлевского «ближнего круга» или сам не стал его «неотъемлемой частью».

И это исключительно хороший сигнал для тех, кто провел несколько последних месяцев в нервном ожидании дальнейших шагов американской администрации. Иначе говоря, после того, как был оглашен общий список тех, кто находится под подозрением, мы впервые увидели внутреннюю логику, в рамках которой будут накладываться реальные ограничения. И эта логика определяется представлением Запада о том, что основная угроза исходит от российских властей, а не от российских денег и, тем более, не от российского народа. Я готов даже предположить, что никакого усиления контроля в отношении большей части принадлежащих отечественным бизнесменам за рубежом активов не случится, а чиновникам в то же время послан дополнительный сигнал.

С другой стороны, предложенное Вашингтоном решение указывает на формирующееся в США и других западных странах осмысление перспективной стратегии для противостояния вызывающему поведению России. Ставка на давление на бизнес, которое должно было воплотиться в давление на власть, по всей видимости, сочтена ошибочной. Причины я вижу две. С одной стороны, западные политики, скорее всего, сочли, что такое давление не может быть достаточно сильным, так как российская власть зависит не от степени развития бизнеса и масштабов генерируемых им налогов, а по большей части от оприходования сырьевой ренты, «пропускаемой» через государственные корпорации, таможенные органы и налоговое ведомство.

Слияние бизнеса и власти

С другой стороны, стало понятно, что западная правовая система требует щепетильного и конкурентного доказывания вовлеченности каждого конкретного подозреваемого предпринимателя в то или иное незаконное действо — и поэтому просто так ввести в отношении них санкции довольно сложно (а всякого рода unexplained wealth orders вообще проблематичны в отношении тех, кто годами декларирует высокие доходы и вовлечен в более или менее понятный и легальный бизнес).

Иначе говоря, Минфин и Госдепартамент США согласились в том, что сегодня в России нет олигархов, которые способны, используя свое положение в бизнесе, активно влиять на государственную власть и определять ее шаги. Опубликованный список говорит о том, что бизнес в России воспринимается сегодня как либо независимый от власти (даже если он работает с государственными компаниями или бюджетными заказами — ведь иное и невозможно в стране, где госсектор составляет до половины экономики). Либо как осознанно инкорпорирующийся в государственные структуры для обеспечения большей безопасности для самого себя, уничтожения конкурентов или создания особых условий работы, но не как диктующий власти, что ей следует делать. Санкции против такого бизнеса и таких «бизнесменов» будут множиться, так как сама данная тактика воспринимается как наиболее опасный вид коррупции, поддерживающей существующее в России мафиозное государство.

Это, как мне кажется, переломный момент в отношении Запада к России: если в 1990-е годы казалось, что бизнес захватил государственную власть, то в 2010-е мейнстримом стало обратное утверждение. Именно поэтому санкционный список от 6 апреля предполагает, что американские граждане и компании не могут вести бизнес с теми, кто является не столько предпринимателем, сколько агентом агрессивного государства и получает прибыли и преимущества не только от разнообразных действий последнего, на которых могут обогатиться и другие инвесторы, но непосредственно от обслуживания его нужд и решения ставящихся им задач.

Логичными выглядят и заморозка их активов в юрисдикции США, и возможное автоматическое распространение санкций на других лиц, которые сознательно осуществляют транзакции от имени или по поручению фигурантов списка в американской юрисдикции. Последнее понятие ввиду экстратерриториальности законодательства США выглядит очень широким.

Запад постепенно расширяет список тех российских государственных чиновников, которые в той или иной мере ответственны за текущий политический курс Российской Федерации (напомню, что особо значимые фигуры типа Игоря Сечина, Сергея Чемезова, Сергея Шойгу и многих других уже давно включены в списки «первой волны»). И сегодня мы увидели, где проходит логическая граница этого списка — граница того круга, за пределами которого начинается может быть и не симпатичная для некоторых радетелей социальной справедливости и этических стандартов, но с точки зрения западных политиков, нормальная Россия. Россия, у многих представителей которой появился достойный повод выпить. У некоторых – впервые за долгие месяцы.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 6 апреля 2018 > № 2559388 Владислав Иноземцев


Россия. США > Госбюджет, налоги, цены. Образование, наука > snob.ru, 5 апреля 2018 > № 2560688 Владислав Иноземцев

Вызовы новой экономики

Владислав Иноземцев

Колумнист «Сноба» размышляет о том, что российским компаниям необходимо сделать для конкуренции с гигантами технологического мира

Разговоры о модернизации в России затихли давно, однако задача обеспечения хотя бы локального технологического развития сохраняет свою актуальность. 2000-е годы прошли во всем мире под знаком увлечения традиционными отраслями: дорожали нефть и иные виды сырья, экономики индустриального типа развивались быстрее западных, к тому же всем был памятен эпический крах доткомов в первые годы нового столетия. Однако, как и в 1970-е и 1980-е годы, ренессанс прошлого оказался временным и в прошлом году мы впервые за тридцать лет увидели в первой пятерке самых дорогих компаний мира по итогам каждого квартала только американские корпорации, причем по итогу года все они — Apple, Alphabet, Microsoft, Amazon и Facebook — представляли «новую экономику».

Сегодня одна Apple стóит больше, чем все российские публичные компании, вместе взятые — как и Microsoft превосходила их по стоимости, например, в 2001-м. С этой точки зрения все наши «вставания с колен» не привели ровным счетом ни к чему. Российская экономика оценивается мировым рынком не дороже, чем одна лидирующая американская компания с персоналом в пятнадцать раз меньшим, чем взрослое население аннексированного Крыма (обо всей стране я и не говорю). Может ли ситуация измениться, или мы обречены жить в нынешней «системе координат», лишь иногда корректируя ее вследствие проявления непредсказуемых колебаний глобальной конъюнктуры?

Ответить на этот вопрос невозможно: все зависит от политического выбора, от решимости властей произвести революцию в российском отношении к технологиям и их развитию. И так как на царящие в Кремле настроения мы повлиять не можем, отметим хотя бы несколько важных особенностей, которые характеризуют сегодняшнее высокотехнологичное хозяйство и без учета которых нельзя даже надеяться на то, чтобы найти свой собственный путь в высококонкурентном мире.

— Современная высокотехнологичная (при всей условности этого термина) экономика отличается от индустриальной прежде всего тем, что главную роль в ней играет не производитель, а потребитель. Масштабы выбора, возникшие в последние десятилетия, таковы, что конкуренция между коммуникаторами от Apple и другими мобильными телефонами — это не то же самое, что конкуренция между различными типами холодильников или стиральных машин. Все большее количество товаров и услуг начинают нести в себе статусные и скрытые смыслы, предполагают принадлежность к определенному сообществу, удовлетворяют не материальные, а психологические потребности пользователей. Характерно, что все «взорвавшие» фондовые котировки компании действуют в секторах, максимально ориентированных на личностные качества человека: общение и стремление к социальному признанию (Facebook), статусное потребление и подчеркивание принадлежности к группе (Apple), стремление получить желаемое не в некоей перспективе, а «здесь и сейчас» (Amazon). Компании, ориентированные на В2В-проекты, не смогут достичь подобных результатов — а именно «промежуточные» продукты всегда были сильной стороной российского инновационного сектора, а спрос на них формировался крупными компаниями или «оборонкой». Поэтому сегодня не стоит замахиваться на то, чтобы повторить успех лидеров: куда правильнее в рамках «зонтичных» структур (таких, например, как «Роснано») выращивать «монопродуктовые» компании и либо выводить их на биржу, либо довольствоваться непубличным присутствием в тем не менее высоко маржинальном рынке частных технических решений. Пока нам стоит довольствоваться созданием новаций, которые впоследствии будут использованы другими (вспомним, что, например, сенсорный экран был изобретен в 1965-м, запатентован в 1972-м, и начал использоваться в середине 1980-х General Motors в автомобилях Buick и Casio — в своих калькуляторах, но лишь с появлением первого iPhone «пошел в массы»), однако защищать свое технологическое первенство и стремиться максимизировать обусловливаемые им доходы.

— Из сказанного следует и второй важный момент: успех в новых условиях наиболее вероятен у компаний, ориентированных на узкий сегмент рынка и доводящих до совершенства как свою технологию, так и способы общения с ее потребителями. Традиционный «отраслевой» подход, доминировавший долгое время в российской экономике, оказывается в такой ситуации естественным тормозом нашего развития. Соответственно, важнейшей задачей становится «переформатирование» как самой экономики, так и наших взглядов на нее: государству через имеющиеся у него инструменты (холдинговые структуры типа «Ростеха» и «Роснано», фонды типа «Сколково», ФАНО и ведущие университеты) стоит продвигать повестку дня, завязанную на «точечные» инновации и максимально гибкие коммерческие структуры, которые смогут их коммерциализировать. Технологический прогресс XXI века отличается от прогресса ХХ-го: если раньше «военка» или машиностроение создавали новые технические решения, которые позже начинали использоваться в гражданских отраслях, ориентированных на конечного потребителя, то сейчас технологический трансферт происходит в обратном направлении. В стране сейчас очевидно не хватает компаний последнего типа — и поэтому реалистичной задачей я бы видел развитие хотя бы тех «промежуточных» звеньев, о которых говорил выше. Задача состоит в стимулировании частных инноваторов и инвесторов на разработку новых «точек роста», которые могут затем встраиваться в самые разные сектора экономики, а не во «фронтальном наступлении» в какой-либо отрасли, которая впоследствии может оказаться тупиковой. Более того, учитывая сложную обстановку, в которой функционирует российская экономика и ее зависимость от глобальной политики, следовало бы акцентировать внимание на таких технологиях, которые не касаются отраслей, испытывающих серьезное влияние политических факторов (т. е. лучше создавать нанопокрытия для автомобильных стекол, чем элементы защиты ядерных реакторов, инвестировать в материалы для строительства, чем в ракетные технологии, и т. д.).

— Не менее важным моментом является совершенно новый тренд на постоянное удешевление продукции, задаваемый «новой экономикой». Если раньше его демонстрировали лишь на повышении быстродействия компьютеров и увеличении емкости жесткого диска при снижении цены, то с начала 2000-х годов этот тренд был продолжен за счет соединения различных функций в одном девайсе (современный смартфон сочетает в себе телефонный аппарат, планшет для выхода в интернет, фотоаппарат, диктофон, часы, таймер и с десяток других назначений), а с 2010-х — за счет появления и распространения полностью бесплатных для потребителя опций (Skype, отказ от взимания платы сервисами электронной почты, Facebook, система передачи сообщений и звонков в iMessages и Telegram, и т. д.). При этом целый ряд продукции, коммерциализированной несколько десятилетий назад (в первую очередь сами персональные компьютеры) окончательно переходит в традиционный сектор, и практически перестает и снижаться в цене, и качественно наращивать свои функции — зато попытки навязать потребителю относительно монофункциональный продукт по высокой цене практически всегда терпят провал, как это случилось с iWatch или Google Glass. Быть же на острие конкуренции означает быть готовым устойчиво повышать качество своего продукта без повышения издержек, а также обязательно предлагать потребителю некий набор бесплатных услуг. Здесь перед «новыми» российскими технологическими предпринимателями, действующими в рамках государственных холдингов и фондов, стоит крайне сложная задача слома характерного для российского (и еще советского) государства тренда на решение задач «любой ценой»; если им удастся изменить этот стереотип, именно с таких структур могут начаться перемены во всей системе управления отечественной экономикой.

— Еще одним очень важным обстоятельством является локализация места производства продукции или оказания услуг. Сегодня возникает консенсус относительно перспектив биотехнологий и передовых технологий использования возобновляемой энергии как очередных драйверов «новой экономики». Проблема, однако, состоит в том, что потребление новых продуктов в этой сфере территориально привязано к определенным локальностям. В случае с Facebook вы можете загрузить мессенджер везде, где есть мобильная связь — но Amazon опирается на гораздо более сложную логистику компаний срочной доставки, которые есть не везде. Новые методы лечения на основе нанотехнологий могут быть изобретены где угодно, как и нанопокрытия для медицинских инструментов или нанооболочки для лекарств — но применять их (и получать основную прибыль) будут там, где медицинские услуги доведены до совершенства, а рынок наиболее широк. Это предполагает необходимость приспособления к новым реалиям глобальной экономики и их использование. Прежде всего российские инноваторы должны сосредотачиваться на максимальном обеспечении прав на свои изобретения; Китай сегодня подает в 43 раза больше патентных заявок, чем Россия — и это один из факторов быстрого роста технологического сектора в этой стране. Мы, я полагаю, должны принимать в расчет, что нам будет крайне сложно обрести возможность прямого доступа к конечному потребителю, и поэтому необходимо получать гарантии международного признания наших разработок и скорее создавать совместные с западными фирмами компании для их коммерциализации, чем пытаться наладить производство конечного продукта в России.

— Наконец, следует сказать пару слов об особенностях финансирования сектора новых технологий. Здесь не действуют очень многие традиционные принципы, которые предполагали высокую предсказуемость отдачи тех или иных инвестиций. Именно поэтому фундаментально важными оказались два новых подхода. С одной стороны, для создания необходимой для развития «новой экономики» среды государство должно фактически спонсировать исследователей, не ожидая отдачи (это было институционализировано в т. н. Законе Бэя-Доула, принятом в США в декабре 1980 г., но практически нигде не было повторено — про Россию мы и не говорим). С другой стороны, компании, которые пытаются делать первые шаги со своими изобретениями, должны иметь возможность практически бесплатного (и даже невозвратного) фондирования во впечатляющих масштабах (тот же Amazon показывал убытки четыре года после своего выхода на биржу, компенсируя их продажей частей пакета акций, принадлежавшего его основателям). Во многом это объясняет, почему «взрыв» новых технологий и новых коммуникационных форм произошел именно в США, где традиционно была сильна культура рискового и венчурного финансирования через использование фондового рынка (которая в России, собственно говоря, отсутствует до сих пор). Кроме того, нужно иметь в виду, что «новая экономика» является важным подспорьем для бюджета прежде всего тогда, когда она порождает класс богатых граждан, преуспевающих налогоплательщиков, а не сама по себе: тот же Apple в 2016 году заплатил в американский бюджет 13,9 млрд долларов, или 2,1% от средней капитализации компании, а, например, «Газпром» выплатил в российский бюджет в 2017 году почти 2,2 трлн рублей, что соответствовало… 76% его рыночной оценки. Так что нормальной средой для развития современных технологических компаний могут быть только те страны, правительства которых не научились «разевать роток» на то, что им не принадлежит, не надеются радикально поправить свои финансовые дела за счет развития «новой экономики» и не боятся появления богатого и независимого «среднего класса».

Можно продолжать оценивать те особенности, которые приносит в мир современная «новая экономика», но пора, наверное, перейти к некоторым выводам относительно того, насколько возможно ее строительство в России и к чему оно может привести.

На мой взгляд, структуры типа «Роснано», «Сколково», разного рода наукограды и т. д. находятся сегодня в сложной ситуации, так как государство дало им некоторые важные инструменты для развития, но ожидает от них практически недостижимых результатов (отсюда, я думаю, проистекает и критика, которая часто слышится в их адрес). Чтобы не утратить того задела, который уже сделан, не остановить движение в правильном направлении, сегодня как никогда важно скорректировать задачи и пересмотреть ожидаемые результаты. Технологическим компаниям, которые действуют при государственной поддержке, я бы советовал сосредоточиться на проектах, имеющих конкретное практическое значение. Например, почему бы не заняться наноприсадками к бетону, разработка которых ведется в стране начиная с 1980-х годов, и которые могут радикально изменить методы строительства, если довести технологию их производства «до ума» и применить государственные рычаги для изменения строительных СНИПов? Или обратиться к банальным газовым горелкам с объемной матрицей, обеспечивающим направленное пламя даже на простой газовой плите — применение нанотехнологий в этой сфере может сэкономить до четверти всего потребляемого населением природного газа. Я не говорю про те же солнечные батареи или оконное стекло с нанопокрытием, которое позволит сократить затраты на отопление в районах с холодным климатом, но значительной инсоляцией, да и про многое другое. Используя свою близость к государству, эти компании должны — просто обязаны, я бы сказал — не только продуцировать инновационные технологии, но и лоббировать изменение стандартов и технических регламентов, которые сегодня практически закрывают собственно российский рынок для большинства их изобретений. Не стоит забывать, что важнейшие рывки в области прикладных технологий как раз в тех сферах, которые могли бы стать наиболее перспективными для «Роснано» (строительные материалы, топливо, энергосбережение и т. д.) были обусловлены в Европе действиями правительств, последовательно стимулировавшими технологический прогресс ужесточением стандартов.

Россия сегодня не только отстала от многих глобальных трендов, но она, как становится все яснее, стремится обособиться от них, не воспринимая их как «руководство к действию». Это политический выбор, и спорить о нем сейчас, наверное, уже бесполезно. Поэтому следовало бы спуститься с небес на землю и серьезно подумать о том, что могут сделать государственные технологические компании в огосударствленной экономике, опираясь на свою близость к политической элите. Подумать о конкретных вещах и о том, какую пользу они могут принести стране.

Россия. США > Госбюджет, налоги, цены. Образование, наука > snob.ru, 5 апреля 2018 > № 2560688 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 30 марта 2018 > № 2559290 Владислав Иноземцев

Стабилизация кризиса. Что ждет экономику России после победы Путина

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Россия приспособилась к цене нефти $60 за баррель, а россияне — к жизни в условиях снижения реальных доходов

Как и ожидалось, президент Владимир Путин в памятный день крымского референдума выиграл очередной референдум о «переназначении» самого себя президентом, причем выиграл даже более убедительно, чем этого могли ожидать те, кто разрабатывал стратегию предвыборной программы и был ответственен за внесение в бюллетень еще семи фамилий. Всего через месяц он снова принесет президентскую присягу, и вся страна начнет отсчет его четвертого срока на посту главы государства.

В день инаугурации правительство, согласно Конституции, сложит полномочия перед новоизбранным президентом. Будет назначен новый премьер и сформирован очередной кабинет.

В последнее время высказываются две основные гипотезы относительно того, кто его возглавит: часть аналитиков считает, что это будет новый человек, символизирующий очередную попытку реформаторства (Кудрин, Греф, Набиуллина), часть же полагает, что «контракт» Медведева рассчитан на любую продолжительность путинского президентства и радикальных перемен не случится. На мой взгляд, вероятнее всего «смешанный вариант». Причин для его реализации я вижу несколько.

Первое, что стоит отметить, — это то, что кабинет образца 2018 года не сможет просуществовать так же спокойно, как работало шесть лет правительство образца 2012 года. За эти годы произошли события, которые окончательно отрезали главе российского государства любые пути «к отступлению».

Путин мог бы покинуть вершину властной пирамиды в 2024 году, если бы весь период с 2012 по 2024 год был потрачен на установление в России подлинного верховенства права (а не «власти законов»), итогом чего стала бы хоть относительная безопасность его и его соратников в устоявшейся правовой среде. Но последние годы стали периодом наиболее беспардонного нарушения юридических норм с начала 1990-х. Россия попирала международные договоры, принимала законы, ущемляющие права меньшинств, крайне вольно обращалась с законодательством о выборах, реквизировала деньги у собственных пенсионеров и т. д.

Поэтому новый срок Путина — что бы ни говорила официальная пропаганда — будет посвящен одной теме: обустройству его пожизненного лидерства. И пост премьера практически наверняка станет критически важным в этом проекте.

Учитывая, что конституционные изменения должны приниматься парламентом предшествующего их внедрению созыва, они будут инициированы до 2021 года. И это основная причина того, что до и после этой даты у нас будут разные правительства. Если в ближайшие годы перемен в распределении полномочий и «силы» может не происходить, то сразу после новых выборов в Думу вес Краснопресненской набережной обречен резко усилиться — и туда будут массово призваны новые люди.

При этом и до и после 2021 года следует ожидать продолжения курса на ручное управление и пренебрежения правовыми нормами, который мы видели в 2012–2018 годах. И это также наложит печать на деятельность исполнительной власти.

Второй важный момент: в предстоящие годы России придется принять судьбоносные решения не только в политической, но и в социально-экономической сфере. Демографическая политика властей провалилась, производительность стагнирует, пенсионные накопления изъяты. Все это означает, что повышение пенсионного возраста случится обязательно, и это произойдет еще при «техническом» правительстве, до 2021 года. «Мораторий» на повышение налогов тоже вроде заканчивается. Поэтому в те же сроки многие временные налоги станут постоянными, будет введена пусть и плавная, но прогрессивная шкала НДФЛ, принята масса решений о дополнительных сборах, вплоть до самых экзотических.

Повторю: я убежден, что все эти перемены случатся до начала работы Государственной думы VIII созыва, в которую на утверждение будет впоследствии внесен новый состав кабинета.

Серьезные изменения произойдут и в политике — от конституционных поправок и очередных новаций в избирательном законодательстве до существенного ужесточения правил «информационной безопасности» и изменений системы управления регионами. Большинство их будет направлено на ужесточение авторитарных норм и ограничение прав граждан, и общество воспримет их негативно. Популистские меры типа повышения НДФЛ для состоятельных граждан или повышения «денежного содержания» пенсионных баллов не компенсируют общего разочарования. Накапливающийся эффект «непопулярных мер» Кремль попытается обнулить отправкой кабинета в отставку и формированием той новой «команды технократов», которую после 2024 года возглавит Путин.

Третьим заслуживающим внимания обстоятельством я бы назвал совершенно новую ситуацию в обществе, которая сложится в ближайшие годы. Не будем кривить душой: все мы прекрасно понимали уже в 2011 году, что Путин возвращается в Кремль не на шесть лет, а на двенадцать. Именно это скорее всего вызвало и безнадежные протесты 2011 года, и стремительный рост эмиграции уже в 2012–2013 годах, до аннексии Крыма и противостояния с Западом. К наиболее драматичным годам третьего срока все это, как говорят биржевые трейдеры, уже было priced in в народные ожидания, ориентировавшиеся на 2024 год. Однако в наступающий период будут множиться признаки того, что Путин для России — это не надолго, а навсегда.

Такое понимание высвободит огромный негативный потенциал гражданской и человеческой усталости, полностью лишая общество стимулов к развитию. Кроме того, сохранение ситуации «осажденной крепости», неминуемое развитие событий в Сирии по афганскому сценарию, «размораживание» конфликта на Украине, что почти наверняка случится на фоне президентских выборов там 2019 года, — все это вызовет ужесточение санкций, продолжение экономической стагнации и лишит граждан надежд на рост благосостояния и доходов.

И не стоит надеяться, что до 2024 года не произойдет масштабного спада давно перегретой глобальной экономики, а это добавит России проблем. Иначе говоря, новое/ые правительство/а станет первым в текущем столетии, кому придется работать в условиях постоянно снижающегося оптимизма граждан и перманентного экономического кризиса.

Готова ли к этому Россия? Если исходить из сегодняшнего положения, то я бы рискнул утверждать, что скорее да, чем нет. В 2015–2017 годах экономика относительно приспособилась к новым реалиям: нефти по $60 за баррель, рублю в диапазоне 60–65 за доллар, довольно устойчивому снижению долларовых фондовых индексов и жизни в условиях медленного снижения реальных доходов. Основное пожелание и граждан, и предпринимателей — не было бы хуже. Эта «стабильность» при нулевом росте может сохраняться практически бесконечно. Умеренной девальвацией рубля при низкой инфляции легко компенсировать некоторое снижение котировок нефти, если оно случится. Бюджет при нынешних ценах на энергоносители можно сбалансировать и уже в этом году даже направить часть средств на пополнение резервных фондов. Граждане 1967-го и последующих годов рождения, которые могут лишиться ожидаемой пенсии, начнут выходить на заслуженный отдых не ранее 2022-го, так что еще несколько лет на проблему можно не обращать внимания, а потом ею займутся другие люди.

Все это позволяет предположить, что в мае мы скорее всего увидим, как Путин предложит Думе утвердить очередное правительство Медведева. В нем, правда, не будет нескольких вице-премьеров (вероятнее всего Рогозина, Мутко, Приходько и Шувалова), но главные отраслевые министерства (финансов, экономики, промышленности и торговли, энергетики, не говоря уже о силовых и внешнеполитическом) не поменяют своих глав, а состав кабинета в целом станет немного моложе. Этим «эффективным менеджерам» Кремль поручит проводить экономические реформы, главной целью которых станет максимальное «выжимание денег» из экономики для финансирования популистских программ, укрепления «безопасности» и углубленной реализации «миролюбивого внешнеполитического курса».

Сам же президент и его администрация займутся новой конституционной реформой. Мы помним, как идея увеличения срока президентских полномочий прозвучала в первом же послании Дмитрия Медведева Федеральному собранию в 2008 году, и я думаю, что новые инициативы будут вероятнее всего озвучены уже в ближайшие месяцы, а работа по продвижению их через парламент может вестись неторопливо и занять весь 2019 год.

Новое старое правительство примется за реализацию непопулярных мер исходя из того, что текущая ситуация остается достаточно благоприятной, и, судя по всему, мы имеем дело с последним временным окном для подобных реформ. Первые результаты их реализации на фоне относительно устойчивой внешнеэкономической конъюнктуры и пусть незначительной, но мобилизации, связанной с ощущением давления извне, окажутся оптимистическими, однако через два-три года их эффект исчерпается.

Именно поэтому мне кажется, что в наступающем десятилетии 2021 год как политический рубеж может оказаться даже более значимым, чем 2024-й. К этому времени сомнения относительно планов Путина должны развеяться, внешнеполитическая конфигурация окончательно сформироваться, глобальный экономический кризис созреть и случиться.

И тогда перед Кремлем встанет действительно серьезный вопрос о том, на что должно быть похоже правительство, которое предстоит возглавить «национальному лидеру», какие первые лица должны в нем фигурировать и какие задачи оно будет ставить. Но это вопрос среднесрочного, а не ближайшего будущего.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 30 марта 2018 > № 2559290 Владислав Иноземцев


Россия. США. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 марта 2018 > № 2552543 Владислав Иноземцев

Санкции навсегда

Владислав Иноземцев

Не понимая Россию, Запад посылает ей сигналы, намекающие, что Путину следует образумиться: стать пусть даже не менее антизападным, но более рациональным. Кремль делает вид, что не понимает намеков

Недавняя одновременная высылка 139 российских дипломатов из 24 стран — событие неординарное. Особенно если учесть, что предпринята она не в ответ на какие-то провокационные действия в отношении самих этих государств, а в знак солидарности с Великобританией, обвиняющей Россию в покушении на своей территории на жизнь бывшего разведчика Сергея Скрипаля с использованием боевого отравляющего вещества.

Сейчас модно говорить о происходящем как о новой холодной войне — и я давно отмечал, что изменившийся тип отношения России к миру подпадает как раз под это определение. Однако, быть может, события пошли даже еще дальше (или, если быть точнее, несколько в иную сторону).

Запад был крайне обеспокоен происходившим на Украине в 2014–2015 году; вместе с выступлениями Путина 2007–2008 годах в Мюнхене и Бухаресте, пятидневной войной в Грузии, попытками Москвы укрепить свое влияние на территории бывшего Советского Союза и с выстраиванием Кремлем дружеских отношений с некоторыми лидерами стран Центральной Европы агрессивные действия России хорошо вписывались в прежние представления. Понятными выглядели и варианты ответов: сдерживание, помощь союзникам, конкуренция и соперничество на глобальной периферии. Про Путина привычно говорили, что он понимает лишь правила «игры с нулевой суммой»: если у кого-то убыло, то где-то прибыло.

Между тем начиная с середины 2010-х годов ситуация, как мне кажется, начала меняться, хотя это сложно было сразу заметить. Вмешательство России в те же американские выборы (неважно, смогли ли они изменить их результаты или нет), заигрывание с европейскими ультраправыми, открытая поддержка военных преступников типа Асада и государственный терроризм в отношении противников режима, а также тех, кого сам Путин или его окружение могут счесть предателями, — все это, на мой взгляд, стало указывать не только на то, что Кремль вообще перестал признавать всякие правила. Намного более важным мне кажется то, что Москва перестала даже задумываться о собственной выгоде, предпринимая те или иные шаги.

Чего добился Кремль тем, что оставил грязный след в истории выборов 2016 года в Америке? Если говорить о России, то ровным счетом ничего: кто бы ни выиграл те выборы без нашего вмешательства, отношения между странами практически наверняка не были бы хуже, чем сегодня. Единственным последствием стало перенапряжение американской политической системы и обострение внутренней борьбы в вашингтонском истеблишменте. Чего Москва добивается в Европе, финансируя и поддерживая антиевропейские силы? Судя по всему, похожей же дестабилизации. Характерно, что само ее появление, буде таковое случится, России также ничего не даст. ЕС не развалится, но станет менее функциональным — и проевропейским силам будет лишь проще выстраивать свою линию аргументации, доказывая, что странам Старого Света нужно сплотиться не столько для чего-то, сколько против кого-то. И даже если пропутинские силы одержат где-то локальные победы, это не изменит общей картины. Бóльшая часть Европы будет становиться все более антироссийской. Чего добился Путин, убив в Британии, судя по всему, уже более десятка своих личных врагов, которые давно были лишены любой возможности навредить России? Похоже, никому не нужного превращения нашей страны в международного изгоя.

На мой взгляд, реакция Запада в виде высылки российских дипломатов указывает на некую новую реальность, заключающуюся прежде всего в том, что мир окончательно перестал понимать Россию. И это не должно удивлять: сегодня действительно не ясно, чего хочет Путин. Стать диктатором в собственной стране, где не останется даже видимости демократии? Запад ему в этом никак не мешает и даже не очень пытается. Воссоздать Советский Союз? Да ради бога — только не факт, что этого хотят среднеазиатские ханы и баи, с которыми у Москвы пока не очень получается выстроить настоящую интеграцию (Украина — особый случай, но и тут правильнее было бы договариваться с украинским народом, а не с Брюсселем или Вашингтоном). Отмывать украденные в России деньги в Европе и различных офшорах? Я пока не слышал, чтобы кто-то арестовал там какие-то российские капиталы и собственность. Не понимая Россию, Запад начинает посылать некие сигналы, намекающие на то, что Путину следует образумиться: стать пусть даже не менее антизападным, но более рациональным; вернуться с небес на землю и творить беспредел по возможности внутри собственных границ.

Кремль делает вид, что не понимает этих сигналов, и предпочитает действовать в рамках «симметричных ответов»; однако то, что было в годы холодной войны нормальным, сейчас таким не выглядит. В 1970-е члены ЦК КПСС не владели виллами на юге Франции и не держали деньги на счетах фирм, зарегистрированных в Люксембурге или Делавэре. Российские предприятия не принадлежали компаниям, закредитованным на Западе. Отечественная промышленность худо-бедно обеспечивала население практически всем необходимым, а чем не могла, то удавалось получить от восточноевропейских сателлитов. Сейчас все изменилось; Россия намного более уязвима не столько для американских ядерных ракет, сколько для европейских экономических санкций.

Симметричные ответы были хороши тогда, когда сторонами двигал интерес; когда одной движет банальная обида, они становятся контрпродуктивными. Москва полагает, что ее «берут на понт», хотя на самом деле сигнал состоит в другом: разговаривать с Кремлем не о чем, к тому же сам этот процесс никому уже не кажется приятным. Зачем в такой ситуации иметь в странах-противниках посольства, по численности превосходящие миссии их самых проверенных друзей?

Если говорить об аналогиях, которые появляются при осмыслении последних шагов Кремля, они напоминают не столько действия Хрущева или Брежнева, сколько эксперименты сталинской поры — когда советские спецслужбы устраняли врагов революции за рубежом, а из Кремля категорически требовали от германских коммунистов не блокироваться с социал-демократами перед лицом фашистской угрозы. Тогда казалось, что максимальная дестабилизация функционирования демократических стран приведет к их коллапсу и поможет установлению всемирной власти пролетариата. История, однако, показала ошибочность тогдашнего курса. От провала Веймарской республики никто не пострадал больше, чем Советский Союз. Если европейская интеграция развалится, Россия также вряд ли будет в выигрыше. Мы, помнится, радовались недавно Брекзиту? Считали, что более самостоятельная Британия нанесет удар евробюрократам? Только пока скорее заметно, что «возросшая самостоятельность» Соединенного Королевства увеличивает его решимость разбираться с Москвой, а Европа (да и не только) склонна поддержать «отщепенца».

Подводя итог, я могу только повторить свое давнее предположение: санкции против России — это практически навсегда. Вместо того, чтобы осмыслить происходящее рациональным образом, взвесить все за и против (в советские времена у партийного руководства хватало ума на то, чтобы продолжать диалог по экономическим, и не только, вопросам даже тогда, когда гонка вооружений была наиболее активной) и принять решения, направленные на снижение напряженности, Россия продолжает провоцировать, лгать и изворачиваться. Западу сложно ответить на это силовым методом, да этого никто и не хочет, поэтому знаки нарастающего презрения будут проявляться снова и снова. И к этому нужно быть готовыми. Или начать меняться — хотя, видимо, ждать этого не приходится.

Россия. США. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 марта 2018 > № 2552543 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 16 марта 2018 > № 2531115 Владислав Иноземцев

Бунт против истории

Владислав Иноземцев

Как Россия постоянно пытается поймать волну истории и почему у нее это не выходит

В воскресенье в России состоятся президентские выборы. Вопрос о результатах голосования и о том, как окажутся «проранжированы» их участники, представляет небольшой интерес. В начале мая Владимир Путин по пустым московским улицам снова проследует в Кремль на уже привычную для него церемонию, с тем чтобы заняться затем, по сути, только одним: оформлением своего пожизненного правления.

Однако эта привычная церемония, за которой в предшествующих случаях следовал более или менее успешный президентский срок, в этот раз — способ не дать старт куда менее предсказуемым событиям. Новости последних недель и месяцев важны не столько тем, что являются прелюдией к переназначению Путина, сколько тем, что они демонстрируют результат той долгой трансформации, которую претерпевала душа национального лидера. Я бы хотел остановиться на сути путинской эволюции.

Эта суть, как я полагаю, состоит в бунте против истории — еще более бессмысленном и беспощадном, чем бунт против вождей или кумиров, столь привычный для российского народа в самые разные эпохи.

Основания для такого бунта глубоко укоренены в личности президента. С самого начала его правления было ясно, что этот человек никогда не любил перемен — и прежде всего тех, которые приносятся новыми социальными и производственными технологиями.

Демократия, этот удел успешных стран, дважды выталкивала нашего героя практически в социальный кювет: сначала уничтожив Советский Союз, которому он честно служил, а потом и «попросив» из петербургской мэрии команду, которой он так же верно прислуживал. Технологический прогресс неминуемо отодвигает на обочину и его любимую «энергетическую сверхдержаву», способную лишь добывать газ и производить ракеты, но обустраивающую свою повседневную жизнь за счет западных изобретений; к тому же все больше проблем создают открытые информационные сети, к которым так сложно привыкнуть.

Несовременность — важнейшая черта Владимира Путина, хотя сама по себе она не обязательно должна была породить тот дискомфорт, который он просто физически ощущает от присутствия в мире XXI века.

Очень многие лидеры — и в мире, и в России; и бунтари, и происходившие из самой сердцевины существующих политических систем — начинали свое пребывание у власти с попыток инициирования перемен и реформ, серьезных или не очень. Если оглянуться в России на весь послевоенный период, перечислить можно: «Догнать и перегнать Америку!» у Хрущева, «ускорение» у Горбачева, встраивание в Запад у Ельцина, мечты о Португалии у того же Путина и о силиконовом Сколково у Медведева — все начинали совершенно одинаково. И одинаково закончили: ни одна из амбициозных целей в конечном итоге достигнута не была. Я не хочу тем самым сказать, что перемен не случилось — я просто констатирую, что результаты существенно отличались от замысла.

Иначе говоря, крайне важным моментом, который редко отмечается четко и прямолинейно, является тот факт, что Россия за последние десятилетия ни разу не «поймала» историческую волну, которая подняла бы ее вместе с наиболее успешными странами. Для лидеров страны это было чревато либо более или менее драматичными уходами с поста (от Хрущева до Медведева), либо доживанием своих дней без каких-либо ожиданий и свершений (как Брежнев). Сегодня ясно, что Путин не отличается от своих предшественников в том, что волну эту он тоже не оседлал. Однако столь же очевидным сейчас становится и то, что он с этим не смирился.

После естественного начального периода, когда лидер склонен стремиться к переменам, обычно наступает следующий, когда приходит понимание, что либо возможностей страны (реже), либо решимости вождя (чаще) недостаточно для того, чтобы превратиться в «нормальную» страну. Очевидной реакцией поначалу становится стремление «отгородиться» от нежелательных трендов и сделать так, чтобы они тебя «не касались». Именно этот переход, на мой взгляд, можно легко разглядеть между первым и вторым президентскими сроками Путина: от попыток встроиться сначала в мир, а чуть позже — в Европу он перешел к обозначению границ собственной «поляны» через выступления в Мюнхене и Бухаресте. Однако экономический кризис и «арабская весна» убедили его в том, что просто отсидеться вряд ли получится — и это спровоцировало его эпический бунт.

Собственно говоря, в демократических странах определенное ограничение (конституционное или «ситуационное») сроков полномочий лидеров обусловлено не столько тем, что им хотят не дать излишне обогатиться или расставить своих детей и друзей на все сладкие посты, сколько тем, что элиты этих стран способны отслеживать происходящие в мире перемены и понимают, что ход истории неостановим и на каждом ее витке государство должен возглавлять человек, впитавший культуру как минимум прошлого витка, а не того, который закручивался лет 30 тому назад. Именно поэтому в мире второй половины ХХ и начала XXI века сложно найти примеры стран, которые авторитарно управляются десятилетиями и являются хотя бы в какой-то мере успешными (хотя, замечу, в эпохи, когда прогресс отличался куда более медленными темпами, таких была масса).

То, что мы наблюдаем в России начиная с 2012 (ну, или 2014) года, на мой взгляд, представляет собой очень нетипичный пример того, как лидер, осознавший невозможность встроиться в современный мир на тех условиях, которые считает для себя приемлемыми, восстал против самой истории. Его опасения переросли в панический страх, а тот породил озлобленность. Заявляемый в качестве кремлевской повестки дня «консерватизм» таковым не является: во всем мире консерваторы стремятся по мере сил сохранить социальные формы, изменяя экономическое и технологическое содержание. Консерватизм предполагает максимальное использование индивидуалистских порывов и ограничение роли государства для того, чтобы экономика и общество шли вперед. То же, что сегодня наблюдается в России — не консерватизм, а ретроградство. От несовершенной демократии мы возвращаемся к монархии; от светского государства — к клерикальной деспотии; от общества относительно равных возможностей — к патриархату; от частной экономики — к огосударствленной; от правительства — к «дружине»; от civil service — к традиционному русскому «кормлению».

Проблема Путина — и нас как его подданных — состоит в том, что вождь России не смог удержаться в принципе допустимых рамках «самоизоляции» (как это делали многие — от Франко до Кастро): сегодня ясно, что он искренне поверил в то, что может заставить историю двинуться вспять. Он не просто свернул свой роскошный лимузин на обочину, задернул шторки и включил в салоне любимую музыку, позволяя остальным водителям следовать, куда им хочется. Он смело вырулил на полосу встречного движения — и, собственно, вся истерика последнего времени проистекает из того, что много кто начал довольно открыто высказываться в том духе, что такая езда не по правилам и не надо путать магистрали истории с перекрытым по случаю Кутузовским проспектом.

Россия не раз пыталась отгородиться от многих глобальных трендов, и у нее это иногда неплохо получалось. Нередки были и случаи, когда страна пыталась «защищать» от поступательного хода истории других (как в годы, когда Россию принято было называть «жандармом Европы» в XIX веке или как в период доминирования СССР над странами Центральной Европы). Однако, как мне кажется, еще никогда Россия не пыталась «развернуть» ход истории там, где он идет своим чередом. Во время Коминтерна Советский Союз поддерживал в развитых странах силы, задавшиеся целью разрушить буржуазный строй, а на глобальной периферии — движения, стремившиеся демонтировать диктатуры; сегодня в Европе и Америке Кремль занимает сторону ультраправых, а в южных странах защищает диктаторов и убийц. Масштаб задачи выглядит просто неправдоподобным — не зря даже самые мощные державы в последнее время непринужденно «сдают» союзников, против которых восстает большая часть их народов.

Опыт последних 20 лет показывает, что глобальным державам в общем-то наплевать на то, что происходит в России: проходят ли в Москве миллионные мирные митинги или расстреливают из танков здание Верховного Совета, одинаково мало волнует большую часть мира. Если вы живете в своей квартире, вы можете переводить стрелки настенных часов как вам заблагорассудится — и даже на «ручном управлении» крутить их назад. Но проблема возникает, когда вертящий стрелки назад человек начинает считать, что он может с такой же легкостью отправить солнце от заката к восходу. Здесь, что бы он ни делал, ночь наступит «по расписанию».

Завершающийся в ближайшие месяцы третий президентский срок Путина стал, на мой взгляд, временем, когда он осмысливал дальнейшие шаги; проверял историю на твердость; оценивал пределы собственных сил. Судя по всему, он пришел к выводу, что таких пределов нет; мир «прогнется под нас», если сильнее надавить; пора не согласовывать свои планы с другими, а реализовывать их. Конечно, этот вывод ошибочен: он определяется только на том, что медленная реакция сложных организмов часто воспринимается амебами как ее отсутствие — но потом может не хватить времени, чтобы понять, в чем была ошибка. Однако для президента это не имеет значения — выбор сделан. Причем он сделан не только Путиным — он сделан Россией. Президент относительно честно (ну, или не очень честно, но все же) спрашивал подданных, готовы ли они «прокатиться с ветерком» по встречке. И всякий раз получал утвердительный ответ. Поэтому поездка начинается — и можно посоветовать всем только поплотнее пристегнуть ремни. Ну или, если кто успеет, выпрыгнуть из разгоняющейся машины, пусть даже без портмоне и чемоданов.

Жестокий бунт против истории начался. Однако, увы и ах, история тоже может быть жестокой.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 16 марта 2018 > № 2531115 Владислав Иноземцев


Россия. Великобритания > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 15 марта 2018 > № 2533051 Владислав Иноземцев

Война по расписанию: что значит для Кремля окрик из Лондона

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Обострение отношений с Великобританией выгодно Кремлю и в долгосрочной перспективе: в Лондоне будут серьезнее задумываться о том, следует ли принимать «политических беженцев» из России

Очередная «война с Англией», вспыхнувшая после отравления бывшего полковника ГРУ Сергея Скрипаля, случилась, вопреки мнению многих экспертов, очень даже вовремя, практически «по расписанию». Учитывая последовавшую на отравление реакцию — как в Великобритании и в остальном мире, так и в России, — само событие можно расценивать как вполне выгодное Кремлю.

С одной стороны, помимо сигнала бывшим и будущим отступникам, судьбу которых предсказывал и Владимир Путин (в 2010 году глава государства, комментируя раскрытие в США группы российских нелегалов, заявил, что в России давно не осталось спецподразделений по ликвидации предателей, но они и без этого «сами загнутся»), Москва получила новое доказательство враждебности Запада к вставшей с колен стране, весьма полезное именно в финальные дни предвыборной кампании.

С другой стороны, обострение отношений именно с Великобританией выгодно Кремлю и в долгосрочном плане: в Лондоне будут серьезнее задумываться о том, следует ли принимать «политических беженцев» из России, за которыми часто скрываются те, кого российские власти открыто или «для служебного пользования» считают преступниками, а также начнут выдавливать с острова российские капиталы неясного происхождения, что приведет к возврату части из них в Россию, а для части граждан, особо нелюбимых в Москве, создаст дополнительные сложности. Иначе говоря, я не вижу каких-либо причин, которые даже по долгому размышлению могли бы остановить Кремль (если это был он) от брутального покушения на своего бывшего подданного.

Реакция правительств Великобритании и ее союзников, которая поначалу воспринималась как беспрецедентная, сейчас не выглядит столь уж опасной для российской стороны. Попытаемся оценить основные возможные угрозы, которые британский премьер-министр Тереза Мэй может привести в действие.

Политика и дипломатия

Во-первых, это политические ответы. Уже известно о высылке 23 дипломатов, отзыве приглашения Сергею Лаврову посетить Великобританию с ответным визитом, итогах заседания Совета Безопасности ООН и эпохальном отказе членов королевской семьи и официальных лиц Соединенного Королевства посетить матчи чемпионата мира по футболу в России. Учитывая, что многие допускали возможность даже разрыва дипломатических отношений и рассмотрения НАТО случая в Солсбери как агрессии против одного из членов блока, реальная реакция оказались в целом неопасной для России.

Более того, Москва очень хорошо сыграла на отсылке к процедуре, разработанной для расследования подобных случаев в рамках Организации по запрещению химического оружия: Великобритания отошла от закрепленного в документах порядка; само вещество вряд ли удастся предъявить. А то, что Россия считается на Западе страной-изгоем, так этот имидж в Москве и не стремятся изменять, учитывая действия Кремля и на международной арене, и во внутренней политике.

Скорее всего в ближайшие месяцы англичане еще больше прояснят для себя картину случившего, выявят подозреваемого или подозреваемых, свяжут их с Россией, несколько раз повторят свои обвинения, и в итоге, сделав еще несколько политических демаршей, «успокоятся». По крайней мере я не вижу перспектив ни разрыва дипотношений, ни прекращения выдачи виз, ни отказа от культурных или академических обменов. Повторю еще раз: репутация режима Путина в Великобритании сейчас такова, что ухудшить ее практически невозможно, а между Кремлем и остальной Россией и в Лондоне, и в других западных столицах ныне стараются проводить максимально подчеркнутые различия.

Санкции по списку

Во-вторых, это ответы, которые я бы назвал «персональными». Британия, несмотря на весь свой скептицизм в отношении России, долгое время отказывалась одобрить собственный вариант «закона Магнитского» (год назад, после нескольких лет усилий, Палата общин приняла поправку, позволяющую правительству запрещать въезд в страну и замораживать активы граждан других государств, нарушающих права человека), и до сих пор никаких фамилий так и не было названо (в отличие, например, от законов, принятых странами Балтии).

Стоит предположить, что теперь этот список наполнится конкретными людьми, однако и это, на мой взгляд, не слишком беспокоит Кремль, так как британский подход предполагает необходимость ясных доказательств причастности тех или иных лиц к преступлению, и поэтому я не думаю, что в списке окажутся чиновники российского правительства или президентской администрации.

Однако сам факт появления персональных санкций за нарушение прав человека показателен, ведь Британия практически наверняка будет подталкивать к аналогичным акциям Францию и Германию, хотя в успешности этих усилий я бы выразил сомнения (с одной стороны, в обоих континентальных странах сильны российские лобби, с другой — общие усилия могут стать жертвой продолжающихся сложностей в переговорах по Brexit). Поэтому страхи одних российских экспертов и ликование других в связи с персональными санкциями могут оказаться беспочвенными.

Экономика и финансы

В-третьих, это экономические ответы, которые, в свою очередь, могут быть разделены на две группы.

С одной стороны, это чисто двусторонние ограничения, касающиеся официально ведущегося бизнеса. Лондон может запретить как своим финансовым организациям, так и ведущим бизнес на местных фондовых площадках, которые остаются крупнейшими в мире, инвестировать в российский долг, чего в России, напомню, серьезно опасались в январе этого года в преддверии объявления санкционных мер со стороны США.

Можно вообразить, что российские компании вынудят провести делистинг с LSE (где сейчас торгуются ADR и GDR более 30 отечественных компаний, в том числе «Роснефти», Сбербанка, «Газпрома», «Лукойла», «Сургутнефтегаза», «Транснефти», «Норильского никеля» и многих других). Лондонский рынок крайне важен для отечественных корпораций — это основная площадка, где по их акциям проводятся зарубежные торги.

Однако я бы оценивал шансы на такое развитие событий как не слишком высокие: LSE — это частная организация; ее отношения с любыми эмитентами, в том числе и русскими, правительство не регулирует; пытаться провести грань между «госкомпаниями» и «приличным российским бизнесом» проблематично.

Ввести мораторий на торговлю с Россией Лондон также вряд ли решится (про обсуждавшиеся попытки отключить российские банки от системы SWIFT я и не говорю), даже несмотря на то, что в топ-12 самых значимых торговых партнеров Великобритании Россия не входит, — в этом случае снова встанет вопрос о том, что будет затронут частный бизнес, который пострадает безвинно. Поэтому в целом я не вижу серьезных поводов для беспокойства, за исключением того, что сами английские банки и компании начнут еще более внимательно относиться к любым связанным с Россией операциям.

С другой стороны, это некоторые «общеэкономические» проблемы, которые давно обсуждаются в Британии, но не находят решения. Прежде всего речь идет о борьбе с отмыванием денег, любые шаги в которой наверняка заинтересуют российскую элиту. В последние дни активизировались дебаты относительно возможности запрета оформления любой жилой недвижимости иначе как на физических лиц (не так давно это было сделано во Флориде и в Нью-Йорке, что позволяет нашим борцам с коррупцией легко обнаруживать квартиры чиновников и депутатов в Майами). Вероятность принятия в будущем такого закона я бы оценил довольно высоко, и «русская инфильтрация» в Британию может стать здесь хорошим аргументом.

Однако более радикальных мер, связанных с ограничением использования средств офшорного происхождения, я бы не ожидал — в случае своего принятия они ударят по «неопределенному кругу» интересантов и осложнят ведение бизнеса в первую очередь для самих британцев. Тем более что в преддверии Brexit Лондон заинтересован в максимальном привлечении инвесторов, а не закрытии собственных финансовых рынков.

Таким образом, я бы рискнул предположить, что трагедия Сергея и Юлии Скрипаль (а шансы на возвращение этих людей к нормальной жизни минимальны), которая еще на днях воспринималась как новый «переломный момент» в отношениях России и Запада, таковым вновь не станет.

Перспективы выхода из кризиса

Причин к тому две. Прежде всего стоит отметить, что восприятие российских властей как своего рода криминальной группировки, подчинившей себе всю страну, сформировалось уже давно, и от каждого нового преступления (будь то аннексия Крыма, поддержка в Сирии военного преступника Асада или очередные заказные убийства) она только крепнет, но не меняется. Более того, каждый такой новый случай укрепляет на Западе уверенность в том, что в интересах будущего стоит задача разделять Кремль и Россию, власть и народ, и чем крепче становится убежденность в этом, тем менее вероятными оказываются «фронтальные» санкции.

К тому же в последние годы большинство западных экспертов склонны соглашаться как с тем, что санкции в отношении России не дают предполагавшегося эффекта, так и с тем, что они мастерски используются российской элитой для возбуждения ненависти к самому Западу и его ценностям, и это только сплачивает большинство населения страны вокруг Путина и его режима.

Иначе говоря, неделя, прошедшая со времени начала активного расследования отравления в Солсбери, показала, что инструментарий ответа на действия России, даже вопиюще противоправные, весьма ограничен. В ближайшем будущем по мере того, как в Москве окончательно убедятся в том, что «ничего страшного» все-таки не произошло и можно жить и при «минус 23» («Температура российско-британских отношений упала до минус 23, но мы не боимся холодной погоды», — написало накануне, 14 марта, у себя в Twitter российское посольство в Лондоне), паника окончательно спадет.

И это значит, что записанная в страны-изгои Россия продолжит свой политический курс. А неприятные Кремлю люди будут умирать и дальше: накануне ли выборов, в юбилей ли Владимира Владимировича, в Москве или в небольших английских городках. По расписанию, согласованному где-то очень высоко…

Россия. Великобритания > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 15 марта 2018 > № 2533051 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 14 марта 2018 > № 2533023 Владислав Иноземцев

Все взять и поделить: какая налоговая реформа нужна России

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Куда правильнее было бы оставлять в регионах НДС, а не НДФЛ — и при этом дать региональным властям право изменять его в относительно широких рамках, например варьировать от 10% до 22%

В последние годы разворачивается все больше споров о налоге на доходы физических лиц — и они обостряются в моменты пусть и формального, но выбора: похоже, многие россияне не готовы смириться с «плоской» (а учитывая систему организации страховых социальных платежей, то даже с регрессивной) шкалой налогообложения доходов. Отчасти с этим можно согласиться: данная система с точки зрения мировой практики представляется аномальной — стран, в которых подоходный налог не диверсифицирован в зависимости от благосостояния плательщика, сегодня меньше, чем государств, в которых такой налог… не взимается вовсе. И поэтому спорам условных «либертарианцев» и «социалистов» в России суждено продолжаться еще долго.

На фоне этих динамичных дискуссий в тени остается другой, куда более интересный и несоизмеримо более практический вопрос, касающийся не столько плательщиков налога на доходы физических лиц, сколько его получателей.

С формальной точки зрения подоходный налог основан на равенстве людей как граждан или резидентов определенного государства, которое его и устанавливает. Мало что так явно подчеркивает принадлежность к единому социуму, как универсальное участие в финансировании деятельности правительства. Не приходится удивляться тому, что не только эпизодическое введение этого налога обычно происходило в условиях войны (так было в 1798 году в Великобритании в период Наполеоновских войн или в 1861-м в США после начала Гражданской войны), но и его превращение в один из центральных элементов бюджетной системы также приходилось на периоды масштабных межгосударственных конфликтов (Крымской войны в Англии и Первой мировой — в США). В России попытки введения подоходного налога или его аналогов также предпринимались в знаменательные моменты, в 1812 и 1917 годах. Соответственно, этот налог в большинстве случаев администрировался центральными властями и направлялся в государственный (федеральный) бюджет.

Со временем ситуация немного поменялась, особенно в странах с сильной федеративной традицией, где собственные подоходные налоги ввели провинции, штаты или земли, как в США, Канаде, Индии, Бразилии, и даже отдельные города, как в Германии.

Однако фундаментальный принцип пересмотрен не был: в странах, где существует подоходный налог, он сегодня направляется либо исключительно, как во Франции, Великобритании и большинстве европейских стран, либо в доминирующей части, как в США или Германии, в центральный бюджет, становясь одним из основных источников его наполнения. В 2016 году подоходный налог обеспечивал 23,8% доходов бюджета Франции, 25,4% — Великобритании, 28,9% — Германии и 46,7% доходов федерального бюджета США.

Если особенность России, как мы уже отметили, заключается в недифференцированной шкале налога на доходы физических лиц, то ее подлинная уникальность в том, что получателем этого налога выступают региональные и местные бюджеты. Согласно Бюджетному кодексу (ст. 56), 85% НДФЛ направляются в бюджеты субъектов РФ (в случае уплаты налога иностранным гражданином, работающим в России на основании патента, сумма возрастает до 100%), а 15% зачисляются в местные бюджеты и распределяются в зависимости от того, как организованы данные территории с точки зрения городских и/или сельских поселений.

Пикантность ситуации придает тот иррациональный факт, что, получая подоходный налог в свои бюджетные системы, региональные власти не имеют права менять его ставки или модернизировать систему его распределения между разными уровнями бюджетов — и то и другое жестко задано федеральным законодателем и регулируется только им.

На мой взгляд, именно этот момент сегодня стоило бы сделать центральным в дискуссиях о налоговых реформах. Хорошо известно, что идея перехода к плоской шкале подоходного налога в России всегда обосновывалась проблемами с его собираемостью и трудностями администрирования (в середине 1990-х в казну поступало не более 60% суммы причитавшегося государству налога), и ситуация резко изменилась после введения 13%-ной шкалы: прирост поступлений за 2000–2007 годы составил 1% ВВП. Однако именно относительно низкая собираемость стала, судя по всему, и фактором определенного пренебрежения данным налогом со стороны федерального правительства, в результате чего он оказался передан регионам, и больше к этому вопросу не возвращались и его ставки не пересматривали.

Сегодня ошибочность такого решения видна невооруженным глазом. Экономика России остается рентной и огосударствленной, из-за чего основные финансовые потоки и их бенефициары концентрируются в столицах. По итогам 2016 года Москва и Санкт-Петербург собрали в свои бюджеты соответственно 633 млрд и 199 млрд рублей данного налога, что составляет 27,6% его собираемости по стране. Соответственно, власти этих мегаполисов могут позволить себе перекладывать плитку на тротуарах по нескольку раз в год, устраивать праздники за сотни миллионов рублей и думать не о том, где взять деньги, a о том, на какие выдуманные нужды их потратить. В то же время на половину наименее обеспеченных регионов страны приходится всего 19,2% собираемого подоходного налога.

Но более важна другая сторона проблемы. В большинстве развитых стран экономическая активность не концентрируется в столицах, и потому регионы могут конкурировать за своих резидентов, предоставляя гражданам отличающиеся налоговые режимы и привлекая на жительство наиболее успешных из них. Лучше всего это видно на примере США.

В России же, увы, ничто не способно сделать жизнь в Омске или Воронеже лучше, чем в столицах, по основным показателям, поэтому сосредоточение налогоплательщиков в мегаполисах непреодолимо. Только с помощью административного ресурса или не вполне прозрачных льгот можно прописать Романа Абрамовича на Чукотке, а Михаила Прохорова — в Красноярском крае.

Налоговая революция

Однако в России регионы могут привлекать на свою территорию производства, и для этого у них намного больше аргументов, чем для привлечения к себе на жительство их владельцев. Соответственно, куда правильнее было бы оставлять в регионах НДС, а не НДФЛ — и при этом дать региональным властям право изменять его в относительно широких рамках, например варьировать от 10% до 22%. Если мы обратимся к статистике исполнения консолидированного бюджета Российской Федерации за 2016 год, окажется, что сумма собранного НДФЛ (3,2 трлн рублей) несколько превышает сумму НДС, начисленного на товары и услуги, реализуемые на территории России (2,66 трлн рублей). Поменяв эти налоги местами, можно было бы совершить настоящую мини-революцию в отечественной системе налогообложения.

Какой эффект дала бы такая реформа?

С одной стороны, сегодня практически все доходы федерального бюджета представляют собой либо косвенные налоги (как тот же НДС), либо ренту (как НДПИ), либо таможенные пошлины и сборы. Иначе говоря, центр делает все для того, чтобы не вступать в «прямые налоговые отношения» с гражданами и делать вид, что он только финансово благодетельствует их, почти ничего не требуя взамен. С политической точки зрения перенаправление подоходного налога в федеральный бюджет предполагает появление у граждан бóльших прав требовать подотчетности у правительства. Совершая подобную трансформацию, мы, по сути, создаем базу для появления в перспективе движений, когда-то отмеченных лозунгом «no taxation without representation», потому что пока у россиян, как это ни странно, не так уж и много поводов требовать, чтобы правительство считало их равным партнером. Особенно важно это в условиях, когда доля нефтяных доходов будет, видимо, сокращаться.

С другой стороны, указанное изменение налоговой системы может дать важный стимул конкуренции между отдельными регионами за привлечение бизнесов, стать толчком к повышению товарооборота и к созданию лучших условий для предпринимательской деятельности. В Америке такую функцию выполняет крайне диверсифицированный налог с продаж, некоторым аналогом которого и является НДС, и России, как стране с очень разными условиями хозяйствования, подобный инструмент, несомненно, необходим. По сути, регионы потеряли бы налог, на объем и ставку которого они не в состоянии влиять, и получили бы взамен существенно более гибкий инструмент, ничего значимого при этом не потеряв. Они тогда в большей степени стали бы зависеть от собственной привлекательности для бизнеса, чем от общей экономической конъюнктуры и решений правительства, устанавливающего уровень зарплат бюджетников, что чрезвычайно важно в условиях продолжающегося экономического кризиса и неочевидности его скорого преодоления.

Наконец, предлагаемый маневр существенно уравнял бы возможности регионов и столиц. Разница в суммах поступающих НДФЛ и «внутреннего» НДС (361 млрд рублей) в 2016 году была бы потеряна прежде всего мегаполисами, у которых сократились бы сверхдоходы. Она оказалась бы в распоряжении федерального бюджета, и он обрел бы таким образом дополнительную возможность обеспечить трансферты наименее благополучным регионам или погасить их задолженность перед банками и рассчитаться по бюджетным кредитам.

Иначе говоря, Кремль также имеет определенную заинтересованность в такой перемене, так как она и повысит степень его влияния на регионы, и сделает руководство обеих столиц более восприимчивым к факторам финансовой целесообразности. А в условиях, требующих бюджетной экономии, это не выглядит лишним. К сожалению, в ходе заканчивающейся уже президентской кампании ни один из ведущих кандидатов не предложил практически ничего из того, что могло бы изменить существующую в стране налоговую систему не с точки зрения повышения или снижения налогов, а в контексте придания ей большей гибкости и сбалансированности.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 14 марта 2018 > № 2533023 Владислав Иноземцев


Россия. ЦФО > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 14 марта 2018 > № 2528620 Владислав Иноземцев

Чего вы не знаете о Москве

Владислав Иноземцев

Колумнист «Сноба» Владислав Иноземцев — о том, почему доходы городского бюджета делают Москву более современной, чем любые новаторские решения последнего времени, а московские власти, вопреки распространенной точке зрения, в своем отношении к горожанам демонстрируют трезвомыслие и гуманизм

В начале марта департамент финансов московского правительства подвел предварительные итоги исполнения бюджета Москвы за 2017 год — и практически сразу эксперты отреагировали на опубликованные цифры критически. Это вряд ли может вызвать удивление: Москва традиционно считается многими чуть ли не злокачественной опухолью на теле страны. Однако на моей памяти впервые в адрес мэрии начались упреки не в извлечении излишних доходов из вертикально интегрированных федеральных компаний, штаб-квартиры которых расположены в городе, а в обирании москвичей. Конечно, низкие налоги лучше, чем высокие — но в данном случае мне кажется, что необходимо разобраться в ситуации немного глубже.

Москва — город, власти которого, вероятно, заслуживают критики в части того, как зачастую тратятся бюджетные средства. Программа «Моя улица» или многочисленные фестивали и иллюминации ежегодно требуют денег побольше, чем составляет бюджет иного российского города. Но сейчас хочется поговорить об обратной стороне столичных финансов — о доходах. Которые, на мой взгляд, делают Москву более современной, чем любые новаторские архитектурные решения последнего времени.

Основные параметры московского бюджета не меняются много лет. В отличие от федерального бюджета, где более 54% доходов прямо связаны с добычей сырья или экспортно-импортными операциями, Москва «живет на свои»: 39% всех доходов обеспечивается сбором налога на доходы физических лиц и еще 32% — налогом на прибыль в той части, в которой он зачисляется в бюджет региона. В России налоговая система отличается от, например, американской, где подоходный налог идет в значительной части в федеральную казну и обеспечивает ей более 40% всех доходов, но даже на фоне Америки Москва смотрится очень неплохо. Тем более если учесть, что после 2015 года, когда поступления налога на прибыль дополнительно перераспределились в пользу центральных властей, «сырьевая» компонента московского бюджета еще более сократилась.

Москва ответила на вызовы последнего кризиса многими правильными шагами: либерализовала патентную систему и много сделала для развития малого и среднего бизнеса; последовательно минимизировала доли в непрофильных активах (в том числе в ЦУМе, гостиницах «Метрополь» и «Националь», Банке Москвы и т. д.), взяла курс на отказ от новых заимствований и практически полностью выплатила все городские долги. Как следствие, доходы города продолжали расти даже в 2014–2015 годах, а с 2016 года резко пошли вверх. Собственно, к этому периоду и относится новая волна критики, в том числе и обличений городских властей в «залезании в карман москвичей» на основании того, что Москва особенно быстро увеличивает доходы по статьям, прямо касающимся благосостояния горожан: транспортный налог, налог на имущество физических лиц, плата за парковочные места и даже сбор штрафов за нарушение правил дорожного движения.

На первый взгляд действительно кажется, что пора бить тревогу: поступления транспортного налога выросли с 2013 года по 2017-й на 60%, штрафы увеличились в 3,6 раза, сбор налога на имущество физических лиц — в 5 раз, а плата за парковку — почти в 18 раз. Но все, как известно, познается в сравнении — и им не стоит брезговать.

Если посмотреть на транспортный налог (25,6 млрд рублей в 2017 году), то он составит 1,2% московских бюджетных поступлений — и менее 18% суммы, которую власти города реально потратили в том же году на строительство и реконструкцию объектов дорожного хозяйства города, каковые и должны быть профинансированы именно из собранного транспортного налога. «Баланс» в этом вопросе несомненно сводится в пользу автомобилистов, армия которых только растет (в прошлом году москвичи купили каждый пятый новый автомобиль, проданный в России, и только на это потратили почти 400 млрд рублей). Намного более показательной является ситуация с налогом на жилую недвижимость. Средняя ее цена в Москве на конец прошлого года составила (по данным IRN) 166 тыс. рублей/кв. м, что всего в 1,5 раза ниже усредненного показателя для Большого Нью-Йорка ($4,2 тыс./кв. м). При этом в Москве этого налога собрали 17,6 млрд рублей, что составило 0,84% городских доходов — тогда как в Нью-Йорке гражданам пришлось расстаться с… $24,6 млрд, или с 1,5 триллионами (не миллиардами!) рублей. Иначе говоря, каждый из 8,4 миллиона жителей Нью-Йорка только за счет этого источника профинансировал город на $2900 в год, тогда как каждый из 11 миллионов москвичей — на 1470, но рублей. После, замечу, повышения кадастровой оценки недвижимости. Налог в 100 раз меньший за недвижимость, которая дешевле всего на 30%, — это ли показатель жадности московского чиновничества?

Что касается платных парковок, то поступающие от них средства пока не очень велики — 5,3 млрд рублей, или 0,25% городских доходов. Если сравнивать с тем же Нью-Йорком (замечу, все доходы бюджета Москвы в 2017 году были меньше нью-йоркского показателя лишь в 2,5 раза), то поступления от уличных парковок окажутся меньше в 6,5 раз (в Нью-Йорке цифра составила $565 млн — но стоит добавить, что уличная парковка в Нью-Йорке, как и в других американских городах, в несколько раз дешевле, чем использование паркингов, что более распространено). В Лондоне, другом глобальном городе, мэрия в прошлом году собрала около ?250 млн (≈20 млрд рублей) только в виде платы за въезд в центральную часть города площадью 21 кв. км (что сопоставимо по размерам с Москвой внутри Садового кольца). При всем при этом стоит иметь в виду, что рост поступлений от парковок в прошлом году в Москве составил «всего» 20,5%, что недотягивает до общего увеличения бюджетных доходов (27%). Сравнения же с 2013 годом, когда система только вводилась и приносила очень небольшой доход, на первый взгляд впечатляющи, но по сути своей не слишком ценны для определения трендов на ближайшие годы.

Стоит сказать несколько слов о московском «иждивенчестве». В последние годы доля субвенций — денежных пособий — на исполнение столичного статуса (а ведь сложно отрицать, что инфраструктура города активно используется органами власти федерального уровня и задействована во многих общероссийских акциях и мероприятиях) упала почти до нуля, хотя в 2003 году достигала 1,8% бюджетных доходов. На это могут сказать, что богатые мегаполисы в подобной поддержке не нуждаются — но тут будет интересно узнать, что в доходах бюджета Нью-Йорка (самого большого из городских бюджетов в мире) помощь от федеральных властей и властей штата составляет… 27%. Москва же выступает одним из крупнейших регионов-доноров в стране, перечисляя ежегодно в федеральный бюджет около 1 трлн рублей, и этот статус она сохраняет на протяжении всей истории новой России.

На мой взгляд, московский бюджет в его доходной части выглядит не менее современно, чем бюджеты многих крупнейших мегаполисов мира. Власти города действительно вводят новые налоги и сборы, но это делается не столько для мобилизации последних ресурсов в оскудевшую казну, сколько с целью решения вполне конкретных задач: развития транспортной инфраструктуры, разгрузки центральной части города, постепенного приведения в соответствие налогов на недвижимость с ее рыночной ценой. Любой непредвзятый анализ покажет, что Москва и близко не подошла с новыми налогами и сборами к тем параметрам, которые демонстрируют успешные глобальные города.

На это может быть дан ответ, сводящийся к существенной разнице в доходах москвичей и жителей, например, Лондона или Нью-Йорка — и этот аргумент кажется неоспоримым. Однако я хотел бы обратить внимание на один очень примечательный факт: ставки и суммы, с одной стороны, налога на жилую недвижимость и, с другой стороны, транспортного налога или платы за городское парковочное пространство, если сравнивать их с европейскими или американскими показателями, разительно различаются. Как мы отметили, налог на недвижимость в Нью-Йорке превышает московский показатель более чем в 100 раз, тогда как транспортный налог — всего в 3–4 раза (в США он уплачивается в размере 8% при покупке автомобиля), а когда дело доходит до уличной парковки, тарифы оказываются практически сопоставимыми. Это означает, что московские власти применяют достаточно дифференцированный подход к жителям: отдавая себе отчет в том, что большая часть москвичей либо имеет в собственности жилье, полученное в советский период и приватизированное бесплатно, либо приобрела его в ипотеку и находится далеко не в наилучшем финансовом положении, они не устанавливают рыночного налога на недвижимость (про платежи за капремонт я сейчас не говорю — они имеют совершенно иную природу); в то же время применительно к гражданам, способным купить новый автомобиль или работающим в расположенных в центре города офисах, они используют более рыночные тарифы и ставки, что выглядит вполне обоснованным. Иначе говоря, Москва пытается несколько скорректировать существующую в России «плоскую» налоговую шкалу, которая, замечу, подвергается критике куда чаще, чем «высокие» московские налоги.

Можно коснуться еще некоторых особенностей московского бюджета — в частности, постоянно растущих поступлений от единого упрощенного налога, уплачиваемого преимущественно малым и средним бизнесом (его город собирает в три раза больше, чем налога на имущество физических лиц), или от продажи патентов на индивидуальную трудовую деятельность, что свидетельствует об упорядочении ситуации с занятостью работников-мигрантов. Однако заслуживающих внимания тем очень много, а мне хотелось прежде всего призвать коллег-экспертов к более взвешенному анализу тех «угроз», которые представляют для жителей Москвы финансовые аппетиты ее руководителей, — и эта задача кажется мне выполненной.

Россия. ЦФО > Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 14 марта 2018 > № 2528620 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 5 марта 2018 > № 2523268 Владислав Иноземцев

География роста: как города России будут конкурировать с мегаполисами мира

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Самое время приступить к выработке нового видения Москвы на конкурентной карте мира, поскольку международное общественное мнение сейчас к этому готово

Пару недель назад случилось — и прошло относительно незамеченным — довольно примечательное событие. Аналитики подразделения издательско- го дома Financial Times, компании FDIntelligence, презентовали свое очередное ежегодное исследование о наиболее перспективных с точки зрения развития бизнеса городах Европы — рейтинг «Европейские города и регионы будущего». И хотя лидирующие позиции Лондона по-прежнему не вызывают у специалистов каких-либо сомнений, Москва получила высокие оценки сразу в нескольких номинациях — оценки, подчеркивающие существенные достижения городских властей, хотя и указывающие на некоторые «проблемные точки».

Рейтинг FDIntelligence примечателен тем, что его составители принимают во внимание очень большое число разнообразных черт городской жизни — от количества новых бизнес-проектов, инициированных иностранными инвесторами до числа обучающихся в границах мегаполиса студентов, от стоимости жизни до удобства передвижения и экологической обстановки, от раз- витости информационной инфраструктуры до эффективности затрат, которые придется понести потенциальным инвесторам.

Участниками рейтинга в этот раз стали более трехсот городов с населением от 60 000 до 15 миллионов человек, а также около ста регионов, положительно зарекомендовавшие себя в последнее время с точки зрения бизнес-климата.

Точки роста и региональный потенциал

Общая российская картина выглядит очень показательно. С одной стороны, среди крупных европейских стран с более чем 30 миллионами жителей Россия представлена наименьшим числом городов и регионов — что в первую очередь отражает масштаб сосредоточенности потенциала страны в столице и ее окрестностях (на которых я позже остановлюсь подробнее).

Москва заняла высокую общую позицию в рейтинге, оказавшись на шестом месте (и заняв первую строчку в списке «городов будущего» Центральной и Восточной Европы) — однако уже в категории городов среднего размера (от 300 000 до 1 миллиона жителей) Россия в интегральном списке не представлена (тут Тюмень заняла 7-е место по оценке экономического потенциала, Калининград — 10-е место по эффективности издержек, или дешевизне ведения бизнеса, и Казань — 10-е место по стратегии планирования развития города, но это не позволило никому низ них пробиться в top-25).

Неудивительно, что в категории небольших и микрогородов Россия вообще никак не фигурирует: крупные международные коопорации бóльшая часть территории страны не интересует.

То же самое относится и к регионам в целом: в рейтинге европейских макрорегионов Центральный федеральный округ занимает 13-е место, но как только дело доходит до средних (размера российской области) и малых регионов, Россия вновь исчезает с карты Европы, а лидерами выступают прежде всего провинции относительно недавно вступивших в Европейский Союз стран, Германии, Британии и Скандинавии. Иначе говоря, довольно беспристрастный взгляд со стороны подтверждает то, что мы сами хорошо знаем: Россия – это страна двух больших городов, уровень жизни и предпринимательский климат в которых сопоставимы с европейскими, и огромных территорий, которые в большинстве своем яв- ляются по мировым «меркам» неконкурентоспособными.

С другой стороны, стоит отметить, что Москва в новом рейтинге получила в целом очень высокие оценки — общее 6-е место поставило ее впереди не только Копенгагена, Стокгольма и Хельсинки, но даже Берлина и Франк- фурта. Фактор Москвы вывел ЦФО на 13-е место в «общем зачете» в региональном рейтинге, причём в числе первых пятнадцати оказались исключительно регионы наиболее благополучных стран Европы — от Швейцарии и Дании до Франции и Германии.

Стоит обратить внимание на то, чтó обеспечило высокие показатели Москвы — это прежде всего высокий уровень развития человеческого капитала и квалификация работников (2-е место), отк- рытость к нуждам бизнеса и благоприятствование предпринимательству (5-е место) и общий экономический потенциал и емкость местного рынка (6-е место).

Таким образом, можно сказать, что рейтинг FDIntelligence выглядит самым благосклонным к Москве на фоне всех крупных рейтингов, которые составляются широко признанными в мире консалтинговыми компаниями. Впечатляет и довольно уверенное укрепление позиций города в новом рейтинге: особенно по сравнению с отсутствием в первой двадцатке в 2015 году и с 12-м местом в 2016-м. При этом данный прогресс, судя по всему, не является следствием пиара — никаких рекламных описаний Москвы, в отличие от часто появляющихся в брошюре с презентацией рейтинга изложения преимуществ других городов, нет.

Критерии оценки

Успешное продвижение столицы к вершине рейтинга обусловлено, на мой взгляд, двумя группами причин. Во-первых, московские власти провели в последние годы большую работу по приближению города к европейским стандартам — тут можно прежде всего отметить усилия по благоустройству, упорядочению дорожного движения, улучшению организации работы общественного транспорта и системы парковок, развитию коммуникаций и внедрению современных информационных технологий.

Особенного внимания заслуживает оценка благоприятствования предпринимательству, которая в Москве резко выросла несмотря и на общее сокращение иностранных инвестиций в Россию, и на недружелюбный тон, в котором обычно высказываются относительно нашей страны западные аналитики и политические деятели. Я бы дополнительно отметил особенности московского бюджета, прочной основой которого выступает налог на доходы физических лиц (37,4% по итогам 2016 года, что сопоставимо с тем, сколько подоходный налог приносит в федеральный бюджет США и в несколько раз больше среднего для России показателя).

Конечно, можно понять составителей рейтинга, отметивших высокие цены на товары и услуги среди проблем, с которыми столкнутся приходящие в Москву иностранные компании (столица не попала в десятку по эффективности издержек; в этой части рейтинга на 8-й позиции расположился Санкт-Петербург, что, однако, не позволило ему войти в общий список лидеров), но эта проблема сегодня практически непреодолима, учитывая роль города в российской экономике и степень сосредоточения в нём людей с высоким уровнем материальной обеспеченности.

Во-вторых, Москва естественно выступает центром притяжения успешных россиян со всей страны, что формирует в городе европейские поведенческие практики и создаёт конкурентную среду, которую сложно предположить где бы то ни было ещё в России. Помимо того, что исторически в Москве сосредоточены и лучшие вузы, и ведущие учреждения культуры, и самые заметные интеллектуальные кадры, московские власти активно инвнстируют в образование, в том числе и в формирование «цифровых» навыков у моло- дого поколения. На базе ряда университетов, в том числе МГТУ, в последние годы открыты семь технопарков для школьников, где изучаются IT-решения, био- и нанотехнологии, промышленный дизайн, прививаются навыки 3D моделирования и компьютерной анимации. В московские вузы сейчас поступают совсем иные школьники, чем пять или десять лет назад, что и признается авторами рейтинга «городов будущего».

В мировом контексте

Назвав фактически впервые Москву глобальным городом, имеющим хорошие перспективы для развития, авторы рейтинга FDIntelligence тем самым неявным образом поставили вопрос о том, на чем это развитие может основываться в будущем. Хотя мы часто говорим, что Россия — европейская страна, главным выводом из изучения нового рейтинга становится скорее тезис о том, что Москва — это европейский город; и, соответственно, его миссия должна состоять в том, чтобы, ворвавшись в элитную группу мегаполисов, ис- пользовать появляющиеся возможности для того, чтобы подтягивать к европейскому уровню и прилежащие регионы, а в перспективе — и всю страну.

Москва, как это признает новое исследование, стала глобальным городом — и в ближайшие годы задача городских властей должна состоять в превращении ее в глобально конкурентоспособный город, а для этого потребуется четкая стратегия движения вперед: экономическая, социальная, и культурная.

Это особенно важно сейчас, когда выработка и презентация такой стратегии может придать реальное смысловое наполнение московской мэрской избирательной кампании, которая по сути стартует сразу после завершения президентской. Мне кажется, что городскому правительству самое время приступить к выработке нового видения Москвы на конкурентной карте мира — коль скоро международное общественное мнение сейчас к этому готово (а в самом общем виде основной вывод рейтинга FDIntelligence сводится именно к этому).

Я, разумеется, не могу предсказать, будет ли такая стратегия предложена и на чем она будет основываться, но простая логика подсказывает, что коль скоро успех Москвы обусловливается и концентрацией человеческого и социального капитала со всей России, и «европеизацией» поведения жителей, и учетом в управлении городом лучших мировых практик, то, быть может, идеальным позиционированием столицы могло бы стать исполнение ею роли некоего «моста» между Россией и Европой. Ведь какой бы ни была поли- тическая конъюнктура, экономически, социально и культурно мы остаёмся одной цивилизацией — о чем, собственно, и свидетельствует новое исследование британских экспертов и его основные выводы.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 5 марта 2018 > № 2523268 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > newizv.ru, 27 февраля 2018 > № 2512202 Владислав Иноземцев

Пять причин, по которым невозможна демократия в России

Такие предпосылки демократического общества, как стремление к свободе; превосходство индивидуальных целей над государственными, отношение к правительству как к институту обеспечения общественных благ, а не сакральному символу; готовность к коллективным действиям отсутствуют в российском сознании

Владислав Иноземцев

Исторические испытания, выпадавшие на долю нашей страны и ее народа, всегда требовали сплочения и пренебрежения индивидуальными ценностями

В политической теории существует множество определений демократии, и каждое из них указывает на ряд ее характерных черт. Не стремясь к оригинальности, возьмем определение Л. Даймонда из его широко известной лекции «What is Democracy?»; первым и важнейшим признаком демократии в ней указывается способность народа «выбирать и сменять правительство путем свободных и справедливых выборов». Сегодня, как полагает большинство политологов, причем не обязательно прокремлевских, в России существует несовершенная, но демократия; ее называют «нелиберальной», «суверенной», «управляемой» или какой-то еще, но сам факт ее наличия отрицают немногие. И даже те, кто готов сказать, что мы живем при новом авторитаризме, не вспоминают со слезинкой у глаз о той вожделенной «демократии, которую мы потеряли» в конце 1980-х или даже в 1990-е годы.

Я боюсь показаться циником и пессимистом, но убежден: коллеги ошибаются. Удалось ли хотя бы раз избирателям в демократической России XXI века сместить с поста лидера Владимира Путина? Или, быть может, такая возможность представилась им в 1996 году в отношении демократичнейшего Бориса Ельцина? Или на каких-то выборах был обделен доверием отец перестройки Михаил Горбачев? Случалось ли в свободных дебатах на съездах КПСС сменить Генерального секретаря? Кто-то выбирал Временное правительство? Или, может быть, Учредительному собранию удалось поменять власть в стране? Дальше можно не продолжать.

Какой следует из этого вывод? Если быть предельно честным, только один: в России на протяжении последней тысячи лет демократии не существовало и сегодня не существует. Были периоды, когда мнение населения что-то значило, но и только. Более того, для смены власти даже по воле значительных масс народа, как то было в феврале 1917 года или в 1991-м, требовалось… уничтожить самое государство, так как иного способа избавиться от его руководителя просто не существовало (и, наверное, не существует и по сей день, потому и незаконная агитация приравнивается у нас к посягательству на государственный строй).

Почему же Россия не была, не является и, вероятно, не будет или, в лучшем случае, не скоро станет демократией? На мой взгляд, на то есть минимум пять немаловажных причин.

1. История

Первая во многом связана со спецификой российской истории. В России исторически велика — и, я бы сказал, завышена — роль личности. На протяжении столетий страна ассоциировалась с государством, а государство — с фигурой правителя. За очень редкими исключениями власть суверена не оспаривалась, и практически никогда она не оспаривалась в условиях апелляции к относительно широким политическим силам. Да, перевороты и убийства царей и императоров случались, но даже в таких случаях (как, например, в 1741 году) новые фигуры оказывались носителями чисто личностных качеств. Власть в стране долгое время оставалась не политической, а символической; коллективные объединения не играли в ней никакой роли. Здесь не было ни конкурирующих десятилетиями группировок, ни давления на правителя со стороны дворянства, ни противостояния светской и духовной власти. Следствием стала невероятная персонализация власти, аналоги которой встречались разве что в истории восточных деспотий. Даже когда идеологии стали «материальной силой», в России изменилось немногое. Может ли та же Коммунистическая партия быть названа партией, если она проводила от своего имени столь разную политику, как при Сталине и Горбачеве? Какие бы внешне цивилизованные формы ни принимала российская политика, она во все времена строилась вокруг личностей.

Чем ближе мы продвигаемся к современности, тем более заметным становится данный факт, тем больше он контрастирует с доминирующими трендами эпохи. Демократия — это предельно рациональная форма власти, при этом основанная на возможности альтернативы. Когда на первых «демократических» выборах основным лозунгом становится «Голосуй сердцем!» (понятное же дело, что ума тут не требуется), а главным рефреном — «альтернативы у нас нет», только идиот может предположить у этой страны нормальное будущее. Почему Польша стала демократической страной? Потому что здесь закон был выше «интересов» — и в 1995 году бывший редактор местной «Комсомольской правды» получил больше голосов, чем Лех Валенса, и стал президентом. Почему Россия осталась азиатской диктатурой? Потому что в 1996 году «высшее благо» не позволило осуществиться демократической смене власти. В любой демократической стране фундаментальными являются политические убеждения и идеология, отсюда и развитие партийной системы, необходимое для любой демократии. Нынешний российский президент состоял в трех политических партиях (всякий раз правящих) — и даже возглавил четвертую, не будучи ее членом: может ли что-то более явно доказывать, что идеологии, убеждения и программы не значат ровным счетом ничего в культуре, где объектом почитания и уважения являются лишь чиновничий пост, властные полномочия и — в относительно подчиненной, второстепенной мере — личная харизма?

В современных условиях подобная ситуация катастрофически влияет на развитие страны. В России сегодня нет демократии; в ней есть только безграничный популизм. Власть улавливает настроения масс, в то же самое время и формируя их; она готова в той или иной степени модифицировать проводимую ею политику и даже пересматривать отдельные решения, но она ни в коей мере не предполагает за населением суверенного права прекращать ее полномочия. Популистская система строится не на выборе программ, а на предпочтении личностей, именно поэтому Путин равно популярен как в начале своего первого срока, когда он был проевропейцем и сторонником рыночной экономики, так и сейчас, когда он противостоит Западу, стремится к союзу с Китаем и уничтожает остатки российского предпринимательства. Таким образом, персонализация российской политики и почти полное пренебрежение к идеологиям, программам и методам развития страны — это первая причина, по которой демократия в России не приживается.

2. Культ личности

Вторая причина еще более важна, на мой взгляд. Демократия — это система, где общество поделено на подвижные группы, называемые меньшинством и большинством. Я сейчас даже не буду говорить о том, что права меньшинства должны быть защищены от посягательств большинства — это кажется аксиомой (хотя и не в России). Важнее иное. Меньшинство и большинство для утверждения демократии должны быть подвижны, и принадлежность к ним — определяться убеждениями или политическими позициями. Как сами эти позиции, так и отношение к ним граждан могут меняться, и этот процесс задает демократическую смену власти. Возможность такой смены заставляет каждую из групп с уважением относиться к другой. В Великобритании, как известно, существуют Правительство ее Величества и Оппозиция ее Величества. Происходит это, повторю еще раз, именно потому, что политика в демократической стране в значительной мере деперсонифицирована.

В России с ее постоянным культом личности (в широком смысле слова) и драматизацией противоречий столетиями формировалось восприятие несогласия как преступления. В стране во все времена была масса тех, кто готов был выступить против того или иного режима и убежденно с ним бороться, но любое посягательство на режим воспринималось как посягательство и на страну. В принципе такое отношение понятно и объяснимо: если ты критикуешь партию, ты вполне можешь быть оппозиционером, но если человека — то только его противником или, точнее, врагом. Если же этот человек отождествляет себя с государством, его оппонент становится врагом народа, как это и происходило и в долгие века русской истории, и совсем недавно, в период сталинской диктатуры. Оппозиция превращается — и это прекрасно видно в истории 1920-х годов — сначала в «уклон», а потом в «отщепенцев». Даже в намного более спокойные времена само ее право на существование не является очевидным.

Нынешнее отношение к несогласным в России сформировалось во время прежней «оттепели», в 1960-х годах, когда возникло и соответствующее понятие: диссиденты. Диссиденты воспринимаются обществом как те, кто не принимает режим, то есть как люди, не столько предлагающие лучший курс, сколько просто пренебрегающие мнением большинства. Согласитесь, это очень специфическая коннотация: от таких людей не ждут позитивной программы или «конструктивной критики». С ними можно смиряться, но не следует принимать их в расчет. Они могут поспособствовать политическому кризису и даже свалить власть, как в СССР, но они не могут ею стать, как это сразу же стало понятно в России. Собственно, и сейчас в России нет оппозиции — есть лишь диссиденты, по мнению власти, мешающие своей стране «подниматься с колен». Их логично подозревать в связях с внешними силами (в чем всегда обвиняли врагов), а их единственный путь — воссоединиться со своими «хозяевами» за пределами российских границ (что практиковалось еще при советской власти, а сегодня происходит в куда более массовом масштабе). Так формируется непреодолимое отношение россиян к потенциальной оппозиции как к группе недовольных, вероятнее всего, направляемых из-за рубежа и потому не достойных диалога. И можно только удивляться тому, как стремительно восстановилась в обществе эта культура нигилистического отторжения инакомыслия, как только в Россию вернулась в ее явной форме персоналистская власть.

Отношение к оппозиции как к горстке предателей и глубоко укорененное отрицание за ней позитивного значения может быть названо второй причиной того, почему до становления в стране демократии пройдут еще долгие десятилетия.

3. Ресурсная экономика

Третья причина имеет иную природу, но также крайне значима. Россия на протяжении всей своей истории (исключением был краткий период 1950–1970-х годов) была и остается ресурсной экономикой. Ресурс, от которого зависят казна и страна, может меняться: это могла быть пушнина или золото, сейчас нефть и газ, долгие десятилетия — хлеб, но остается фактом, что для содержания центральной власти нужно либо осваивать новые территории и запасы (как в случае с энергоносителями), либо принуждать часть населения к изнурительному труду (как в ситуации с сельским хозяйством). И в том, и в ином случае государство играет в основном перераспределительную роль, концентрируя внимание на том, как извлечь богатства и кому направить ту или иную их часть в приоритетном порядке. Вплоть до наших дней главная часть доходов бюджета формируется за счет поступлений от сырьевой ренты, причем второй по степени значимости статьей остаются доходы от таможенных сборов и пошлин (они сейчас приносят такую же долю бюджетных доходов, какую обеспечивали в США в первые годы после Гражданской войны 1861–1865 годов). Предпринимательство в России традиционно рассматривается не как средство повышения благосостояния общества, а как спекуляция или деятельность, мотивированная исключительно целями наживы. В сознании населения задачи перераспределения богатств явно доминируют над задачами их умножения.

Это обстоятельство является мощным блокиратором демократии. Во многом демократия возникла как система контроля над государством со стороны граждан, обеспечивающих развитие общества и вносящих весомый вклад в его благосостояние. Активное гражданство крайне маловероятно без экономического участия в жизни общества. В России же имеет место ситуация, при которой около 1% населения обеспечивают до 70% экспорта и 55% бюджетных поступлений, которые приносит нефтегазовый сектор. Федеральное правительство демонстративно брезгует подоходным налогом, позволяя распоряжаться им региональным властям (хотя в США он составляет большую часть бюджетных поступлений). С экономической точки зрения в таких условиях требование демократии выступает требованием установить власть «нахлебников» над «кормильцами», сделать так, чтобы люди, которые и так всё получают от государства, еще и определяли его политику. В связи с этим на память приходит система имущественного ценза, существовавшая в ранних европейских демократиях, и оказывается, что само требование демократического участия в управлении всей страной в России выглядит безрассудно иррациональным. «Быдло» может претендовать на участие в выборах местных советов, мэров и даже — иногда — губернаторов, то есть, по сути, тех, кого оно финансирует своими налогами, но почему оно должно иметь право менять президента и правительство?

Страна, в которой население в своем подавляющем большинстве не создает богатство, а потребляет его, не может быть демократической — не случайно переход от «экономики участия» к требованиям «хлеба и зрелищ» совпал по времени с переходом от республики к империи в Древнем Риме. Особенность России состоит в данном случае еще и в том, что зависимость от природной ренты не сокращается, а растет: доля сырья в экспорте увеличилась с 38% в позднесоветский период до почти 73% сейчас, и предпосылок к изменению тренда не наблюдается. Это значит, на мой взгляд, что демократизация выглядит не только нереалистичной, но отчасти и несправедливой. Проблему не решить ни развитием образования, ни воспитанием предпринимательских навыков, ни продвижением гражданских ценностей: те, кто их обретает, стремительно покидают страну, лишь повышая среди оставшихся долю людей, ожидающих подаяния от государства. У просящих же милостыню нет и не может существовать повода требовать для себя прав определять голосованием поведение тех, кто ее раздает, — таково в предельно ясной форме третье препятствие на пути развития демократии в России.

4. Имперский менталитет

Четвертая причина определяется специфическим характером отношения россиян к состоятельности власти. Сформировавшись как страна с оборонительным сознанием и как «фронтирная» цивилизация, Россия впитала в себя осознание первичности общности и вторичности личности. Как поется в одной известной песне: «Жила бы страна родная — и нету иных забот!» — этот посыл крайне силен в мировосприятии населения. Отсюда возникает уничижительное отношение к самим себе и готовность если и не идти на жертвы в порядке личной инициативы, то оправдывать подобные жертвы, понесенные другими, если, конечно, они способствуют реальному или воображаемому «величию» государства. Самым очевидным проявлением этого величия выступает территория, которая не прирастает всем известными темпами к пацифистски настроенным странам. Если учитывать как масштаб контролируемых земель, так и продолжительности контроля над ними, Россию стоит признать самой большой империей в истории человечества. Собственно говоря, эту линию можно и не продолжать, так как она выглядит достаточно ясной.

Агрессивная демократия — явление достаточно редкое, особенно в период доминирования всеобщего избирательного права. Как правило, по мере развития демократических норм государства становятся менее склонны к войне и насилию (исключением являются операции, обусловленные идеологическими или гуманитарными соображениями, а также оборонительные войны). Здесь и возникает очередная российская ловушка. История показывает, что в колониальной по своей сути стране усиление давления на власть «снизу» в значительной мере является дисбалансирующим элементом. В ХХ веке распад России дважды запускался после самых либеральных и демократических реформ в ее истории — после 1917 и 1985 годов. Поэтому, если стоит задача «сохранить страну» (а этот лозунг был и остается самым популярным), то демократия выглядит более чем естественной ценой, которая может быть заплачена за подобное достижение. Более того, потеря территории является абсолютным критерием несостоятельности правителя, тогда как расширение ее, или «сферы влияния», искупает все его ошибки. Правление Петра I или Екатерины II воспринимаются в качестве великих эпох отечественной истории не из-за превращения России в европеизированную страну или дарования вольности дворянству, а прежде всего из-за военных успехов и территориальных приращений. Соответственно свобода и открытость, принесенные Горбачевым, были забыты на фоне потери значительной части территории бывшей сверхдержавы. И наоборот, успехи Путина в бессмысленном удержании ненужной России Чечни в 2000 году и присоединении еще менее ценного Крыма в 2014-м превратили его в наиболее почитаемого лидера страны. Естественно, апология насилия и агрессии не может сочетаться с демократией, ведь понятие свободы предполагает бóльшую подвижность и бóльшие возможности. Если население того же Крыма для того и голосовало за вступление в Россию, чтобы быть лишено права выразить в будущем иное мнение, понятно, почему так происходит: демократия выглядит недопустимо рискованной в системе, где главной ценностью выступает расширение государственных границ. Иначе говоря, главным препятствием для развития демократии в России выступает специфически российское понимание государства и государственных интересов.

5. Коррупция

Пятая причина — одна из самых оригинальных. Россия — это страна, в которой коррупция и злоупотребление властью являются характерной чертой государственных институтов. Отчасти это обусловлено историей, когда должности чиновников служили способом их «кормления», а отчасти — и современным положением дел, когда произошло невиданное прежде слияние государственной службы и предпринимательской деятельности. Однако факт остается фактом: для поддержания желательного для власти уровня коррупции необходима деструктурированность общества и девальвация практически любых форм коллективного действия.

Именно это идеально достигнуто в современной России. Страна представляет собой сообщество лично свободных людей, которые обладают правами приобретать и отчуждать собственность, вести бизнес, уезжать из страны и в нее возвращаться, получать информацию и так далее. В частной жизни ограничения давно свелись к нулю. Более того, большинство законов и правил легко обходятся, хотя и не могут быть юридически пересмотрены. Последнее как раз особенно важно для сохранения системы, черпающей свою силу в постоянном создании исключительных ситуаций. Между тем для этого необходим важный фактор: государству должен противостоять отдельный человек, а не общество. Коррупция, в отличие от лоббирования, — процесс индивидуальный, чуть ли не интимный. Коррумпированная власть тем прочнее, чем больше приходит к ней индивидуальных просителей и чем меньше оказывается тех, кто готов оказывать на нее коллективное давление.

Поэтому Россия в ее нынешнем виде является предельно индивидуализированным обществом: в ней намного проще индивидуально договориться об исключении, чем коллективно изменить норму. Думаю, излишне говорить, что демократия — это и есть процесс формализованного изменения норм с участием широких масс общественности: таким образом, оказывается, что вся система организации российской власти напрямую ориентирована на предотвращение создания условий для формирования демократических институтов. Стоит также заметить, что данная ситуация не является навязанной обществу: будучи рациональными людьми, россияне в своей значительной части понимают, что существующая организация вовсе не обязательно усложняет жизнь, но нередко даже упрощает ее, ведь та же взятка зачастую решает проблемы, которые нельзя преодолеть никаким иным способом. Демократизировать общество — значит не просто избавиться от вороватых чиновников, но и поставить себя в условия соблюдения правил, которые подавляющее большинство россиян, увы, соблюдать не намерены.

Последнее означает, что рост степени личной свободы в авторитарном обществе самым неожиданным образом приводит к формированию «антидемократического консенсуса», который выступает пятым препятствием на пути демократических преобразований.

* * *

Какой вывод вытекает из всего вышесказанного? На мой взгляд, это вывод о фундаментальной невостребованности демократии российским обществом. Стремление к свободе и автономности; ощущение превосходства индивидуальных целей над государственными задачами; отношение к правительству как к институту обеспечения общественных благ, а не сакральному символу; готовность к коллективным действиям, а не индивидуальному решению системных противоречий — все эти предпосылки демократического общества во многом отсутствуют в российском сознании. Любые исторические испытания, которые выпадали на долю нашей страны и ее народа, требовали его сплочения и пренебрежения индивидуальными ценностями, а не наоборот. И поэтому шансов на то, что свободное и демократическое общество вдруг окажется идеалом для значительной части россиян, я не вижу.

Единственный, на мой взгляд, выход может состоять во внешнем влиянии. Недемократическая российская система государственности неэффективна — и на том или ином историческом горизонте она потребует от населения таких жертв, с которыми оно не готово будет смириться. Внешнеполитическая и внешнеэкономическая ориентация страны также потребуют в будущем важных решений относительно выбора между Западом и Востоком, между демократическим и авторитарным путем развития. В итоге у страны рано или поздно не останется приемлемой альтернативы бóльшему сближению с Европой, исторической частью которой Россия была многие столетия (и к которой постоянно тянулась экономически, культурно и социально). Европейское же государственное устройство неизбежно потребует кардинальных перемен в организации политической жизни страны и, говоря прямо и четко, установления демократического режима.

Демократия во многом представляет собой процесс десуверенизации правителя, передачи им части своих полномочий народу и согласия с внешней, то есть не «сакральной», легитимизацией. Учитывая, что в России исторически сложилась и ныне существует система, основанная на принципе «государство — это я», десуверенизация правителя может быть реализована только через десуверенизацию самого государства. И если не говорить об оккупации (в российском случае невозможной), то остается лишь один простой и понятный путь: присоединение страны к наднациональному объединению с единым центром власти и нормотворчества. Как бы горько ни звучал этот тезис, но я не вижу оснований полагать, что Россия может стать демократией раньше, чем основные законодательные, судебные и исполнительные решения перестанут приниматься в Москве. «Реальный суверенитет» и реальная демократия в России несовместимы — пока все говорит о том, что при выборе между первым и второй демократические правила не окажутся предпочтительными. Собственно говоря, именно это обстоятельство и отвечает самым четким образом на вопрос, вынесенный в название статьи.

Изложение доклада, представленного автором на международном конгрессе The Freedom Games 2015 в г. Лодзь (Польша) 17 октября 2015 года.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > newizv.ru, 27 февраля 2018 > № 2512202 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 12 февраля 2018 > № 2494572 Владислав Иноземцев

Как сделать Россию демократией

Владислав Иноземцев

Почему в России необходимо ввести избирательный ценз и какой именно

Кампания по регистрации кандидатов в президенты закончилась, и всеобщее внимание переключилось на явку, на особенности агитации и пропаганды и, не в последнюю очередь, на качества избирателей. Один известный блогер призвал лишить права голоса пенсионеров, так как будущее страны не должны определять те, кто «живе?т прошлым». Это предложение мне не симпатично — однако я убежде?н, что, принимая во внимание особенности нашей истории и современное состояние страны, ее? демократизация без своего рода избирательного ценза невозможна.

Я не буду повторять избитые истины о том, что демократия никогда не начинала со всеобщего избирательного права (а именно оно было провозглашено Временным правительством 27 мая 1917 г.) — потому что сегодняшняя российская ситуация представляет собой несколько иной случай. В России на протяжении веков сложилась ситуация, в которой государство является не столько слугой общества, сколько его господином; в последние десятилетия гражданских и экономических свобод в стране стало больше, однако значительная часть населения так же серье?зно зависит от власти, как раньше. И эти «современные крепостные» — вовсе не пенсионеры.

Конечно, читатель догадался, кого я имею в виду: государственных служащих и бюджетников. Эта категория граждан в современной России насчитывает более 14 млн. человек, или около 12,7% имеющих право голоса (я не включаю сюда работников госкорпораций, так как их доходы обеспечены деятельностью этих компаний, а не бюджетом). И их «волеизъявление» не может не иметь довольно существенных ограничений.

Пенсионера нельзя наказать финансово, не пересмотрев основополагающие принципы пенсионного обеспечения и не изменив закон, уволить же мелкого клерка или учителя — для чиновника раз плюнуть

С одной стороны, для всех тех, кто принимает воинскую присягу или служит в силовых органах, президент — Путин ли сейчас или Собчак, если попытается переизбраться на второй срок в 2024 г. — это верховный главнокомандующий, сомневаться в правоте которого по меньшей мере неблагородно. Да и, как нам известно, опасно: вспомним громкие случаи увольнения со службы «отступников». То же самое касается и чиновников разного уровня, судей, назначаемых президентом, учителей и других работников бюджетных учреждений. В отличие от пенсионеров, все они на порядок более уязвимы: пенсионера, замечу, нельзя наказать финансово (если только не отменить задним числом назначенную ему персональную пенсию, что маловероятно), не пересмотрев основополагающие принципы пенсионного обеспечения и не изменив закон, который затрагивает благосостояние сотен тысяч других; уволить же мелкого клерка или учителя, не говоря о том, чтобы лишить его «надбавок» и «премий», составляющих сегодня бóльшую часть его ежемесячного дохода, — для чиновника раз плюнуть.

Именно потому ситуация в России выглядит однозначно: демократия быстро набирает темп, если сверху поступают указания «вычищать» тех, кто вовремя «не перестроился» — но тут же сворачивается, если любой несогласный объявляется «иностранным агентом». В таких условиях единственным разумным выходом является не давать государству легитимизировать самое себя и исключить тех, кто получает свой основной доход напрямую из бюджета, из числа избирателей.

Современная российская ситуация не может не предполагать масштабного вмешательства действующей власти в выборы не только в контексте пропаганды, но и ввиду прямого влияния государства на как минимум 12,7% избирателей

Естественно, такой подход может показаться масштабным нарушением гражданских прав — однако не надо быть столь категоричным. Российская демократия очень молода — и потому нам стоит учиться на чужом опыте, а он не так уж и однозначен. Например, хорошо известно, что жители федерального округа Колумбия в США, где расположен город Вашингтон, в котором до 50 тысяч человек составляют сотрудники правительственных ведомств и учреждений, принадлежащие в свое?м большинстве к правящей партии, имеет весьма условное представительство в нижней палате Конгресса и никакого — в верхней (а на президентских выборах все более чем 600 тыс. жителей этой территории получили право голосовать только... в 1963 г.  Также надо заметить, что право военных голосовать оказалось широко распространено в США только во время Второй мировой войны (точнее, во время президентских выборов 1944 года), а окончательно оно было подтверждено лишь с принятием т. н. Military and Overseas Voting Empowerment Act в 2009 (!) году. Полиция в Америке финансируется штатами и графствами, образовательные учреждения — тоже, в медицине государство практически отсутствует (за исключением финансирования страховок, а не врачей). Поэтому можно сказать, что американская демократия формировалась именно условиях, которые, мне кажется, стоило бы применить сегодня в только еще? свыкающейся с народовластием России.

Современная российская ситуация, на мой взгляд, не может не предполагать масштабного вмешательства действующей власти в выборы не только в контексте пропаганды, но и ввиду прямого влияния государства на как минимум 12,7% избирателей. Именно поэтому, подчеркну, в периоды, когда «государство» «отступает» (как, например, это происходило во второй половине 1980-х и в 1990-е годы, когда оно банально не имело средств для облагодетельствования своих «холопов»), демократия получает больше шансов, так как указанные группы населения утрачивают пиетет перед властью. И наоборот: «сильное государство» оказывается таковым не столько из-за народной поддержки, сколько по банальной причине более эффективной «скупки» голосов. Без прекращения которой выйти из «антидемократического» замкнутого круга удастся только в случае повторения экономической катастрофы, которая сведе?т текущие возможности Кремля в обеспечении этой «легальной коррупции» на нет.

Работники систем образования и здравоохранения, ныне в основном оплачиваемые за сче?т муниципальных бюджетов, тоже вернули бы себе свои права — просто потому, что федеральная вертикаль не доходила бы до них прямо и непосредственно

На мой взгляд, данное ограничение избирательных прав в России возможно и необходимо еще? по двум причинам.

С одной стороны, тезис о том, что потеря 12,7% потенциальных избирателей катастрофически исказит народную волю, кажется мне надуманным. Если бы власти стремились в полной мере уловить настроения населения, они не только бы не отменили порог явки, но сделали бы голосование обязательным. Между тем основной тренд разве?рнут в противоположном направлении: на президентских выборах 2012 г. проголосовали 65,3% населения, на парламентских 2016 г. — 47,9%, на выборах мэра Москвы в 2013 г. — 32,0%. Поэтому, если сейчас 5% граждан могут прийти и выбрать президента, гарантией успешности общества является именно качество и независимость этих избирателей, а не их численность.

С другой стороны, подобное ограничение избирательных прав указало бы стране на направление ее? дальнейшего движения и без всяких выборов. Если бы, как в Соедине?нных Штатах, персонал полиции набирался и увольнялся на уровне областей и районов и никакой «вертикали МВД» не существовало, не возникал бы и вопрос об недопуске этой группы граждан к голосованию. Если бы президент не имел права увольнять губернаторов и назначать и. о., гарантированно избираемых затем из-за наличия «муниципальных фильтров», работники систем образования и здравоохранения, ныне в основном оплачиваемые за сче?т муниципальных бюджетов, тоже вернули бы себе свои права — просто потому, что федеральная вертикаль не доходила бы до них прямо и непосредственно. Это касалось бы и судей, если они избирались бы населением или утверждались независимо избранными местными законодательными собраниями. Относительно же военных и представителей федеральных правоохранительных структур запрет на участие в голосовании должен сохраняться, может быть, и не столь долго, как он сохранялся в США, но, по крайней мере, до тех пор, пока масштабные манипуляции на выборах не уйдут в России в историю. Иначе говоря, чем «нормальнее» будет становиться общество, тем шире станет сегмент голосующих — и, таким образом, сама по себе эта связка будет стимулировать значительную группу населения добиваться создания современного государства с максимальным числом сдержек и противовесов действующей власти. Когда же такое государство будет создано, всеобщее избирательное право достойно увенчает его политическую конструкцию.

Ни в одной проводившейся в России избирательной кампании ни один кандидат или партия даже не пытались обратить внимание на то, что важнейшим пороком российской политической системы выступают нормы допуска к выборам избирателей, а не кандидатов

Существенно важным моментом является состав избирательных комиссий и определение места проведения голосования. При принятии указанных ограничений граждане, не имеющие права голоса, тем более не смогут быть и членами избиркомов, которые следовало бы создавать под каждые выборы и комплектовать только представителями участвующих в них партий и кандидатов. Избирательные участки было бы целесообразно организовывать лишь в помещениях, не принадлежащих государственным учреждениям и организациям, оплачивая аренду из официально отпущенных на проведение выборов средств (соответственно прекратилась бы и иррациональная практика голосования на закрытых участках в воинских частях, куда обычно не имеют доступа наблюдатели и пресса). Работники избирательных комиссий должны оплачиваться исключительно из избирательных фондов кандидатов или работать на безвозмездных началах. Результаты выборов по каждому из округов утверждались бы законодательным органом власти соответствующей территории. Таким образом, возможность властей вмешаться в результаты выборов или переложить часть предвыборных трат предпочтительных для них кандидатов на бюджеты различных уровней оказалась бы сведенной к нулю.

Наконец, последней мерой, которая становится вполне допустимой в условиях «деполитизации» сферы образования, могло бы стать снижение возраста, с которого гражданин обретает активное избирательное право, с 18 до 16 лет, что уже сделано во многих странах1 и что отчасти обеспечило бы «баланс» между относительной «традиционностью» россиян старших возрастных групп и относительным «радикализмом» вступающей во взрослую жизнь молоде?жи.

Разумеется, надеяться на то, что российские власти инициируют реформу, которая способна сделать выборы намного менее предсказуемыми, было бы совершенно нелепо. Однако меня, честно говоря, удивляет тот факт, что ни в одной проводившейся в России избирательной кампании ни один кандидат или партия даже не пытались обратить внимание на то, что важнейшим пороком российской политической системы выступают нормы допуска к выборам избирателей, а не кандидатов. Которые с уче?том отмеченных условий обеспечивают беспроблемную религитимацию государством самого себя. И будут обеспечивать ее? до тех пор, пока лидеры этого государства не сочтут, что их подданные больше ничего не способны им дать и потому могут быть предоставлены самим себе.

1 Иноземцев, Владислав и Иост, Наталия. «Голоса за будущее» в: Профиль, 2014, 7 апреля, с. 20–21.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 12 февраля 2018 > № 2494572 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 7 февраля 2018 > № 2488243 Владислав Иноземцев

Сомнительная стабильность. Отсутствие перемен тормозит развитие экономики России

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Превозносимая ныне стабильность выглядит скорее как предкризисное явление, и чем дольше она будет сохраняться, тем выше вероятность серьезных политико-экономических потрясений

Как я и предполагал почти полтора года тому назад, никаких неожиданностей, на которые нам настойчиво намекали самые разные «информированные аналитики», не случилось: Владимир Путин пошел на очередные выборы, и ничто не помешает ему через несколько недель плебисцитарным голосованием подтвердить — и продлить — свои президентские полномочия.

На протяжении всей скоротечной и довольно блеклой кампании нам со всех сторон внушали один базовый тезис: России нужна стабильность, да и обстановка почти на всех «фронтах» слишком сложна для того, чтобы что-то менять. Эта позиция мало у кого вызывала открытые возражения. Иногда в дискуссиях можно было услышать, что нынешняя «стабильность» слишком похожа на застой, но и те, кто это утверждал, не подвергали сомнению позитивность стабильности как таковой. Аналогично можно констатировать существенные различия в оценке того, в сколь непростой ситуации в последнее время оказалась страна, но и тут мало кто допускал мысль о том, что пришла пора сменить кучера или вообще отпустить вожжи.

Между тем оба эти тезиса при ближайшем рассмотрении не выглядят очевидными. Начнем со «стабильности». В России XXI века стабильность ассоциируется с несменяемостью не только верховного лидера, но и всего корпуса властной элиты. Однако простой взгляд как на относительно недавнюю, так и на более отдаленную историю говорит совершенно об ином. В ХХ веке (я сейчас вообще не хочу вспоминать сталинскую эпоху) в России было два периода быстрого экономического роста, повышения уровня жизни населения, технологического прогресса и относительной внешней открытости.

Первый из них пришелся на начало столетия, второй — на 1950-е и 1960-е годы. Однако со «стабильностью» в ее нынешнем понимании в обоих случаях дело обстояло как-то не очень. С 1901 по 1913 год в России сменилось шесть глав правительства, произошла неудачная попытка революции, был учрежден парламентаризм и избрано четыре состава Государственной думы. С 1953 по 1965 год страна пережила разоблачение «культа личности», разгром как минимум трех «антипартийных групп» и единственное в советской истории смещение главы партии и правительства.

Я не говорю о том, что в течение обоих периодов реорганизации министерств и ведомств происходили почти постоянно. Если обратиться к более ранним событиям, то в XVIII веке Россия трансформировалась быстрее и увереннее, чем когда-либо прежде, но и число пришедшихся на нее переворотов и цареубийств было рекордным. Напротив, длительные периоды «стабильности», такие как 30-летнее царствование Николая I или 20-летний период от Леонида Брежнева до Константина Черненко, заканчивались общенациональным позором или катастрофой.

Восхваление политической и экономической «стабильности» обусловливается вопиющим пренебрежением, которое российская элита испытывает в отношении законов общественного развития. Между тем именно экономика и политика всегда выступали факторами революционных перемен в обществе, тогда как социальные процессы и частная жизнь (которую исследователи порой называли «структурой повседневности», как, например, Филипп Арьес и Жорж Дюби в «Истории частной жизни») как раз и выполняли роль стабилизатора, часто противившегося излишнему темпу экономических и политических перемен. В таком контексте я бы сказал, что не только экономическая конкуренция (что в целом очевидно), но и политическая борьба и соперничество (с чем согласиться психологически намного сложнее) выступают факторами развития, в то время как консолидация власти и этатизация хозяйственной жизни — верной гарантией наступающего застоя.

Так что превозносимая ныне стабильность выглядит скорее как предкризисное, чем посткризисное явление, и чем дольше она будет сохраняться, тем выше (а не ниже) вероятность серьезных политико-экономических потрясений.

Кризис и внешняя угроза

Не менее сомнительным представляется и тезис о внешней угрозе. На мой взгляд, само ее существование должно восприниматься как динамический и развернутый во времени процесс, потому что лишь при таком условии мы можем понять ее причины (и ее виновника). В конце прошлого года в России активно смаковалась новость о том, что США увеличили свой военный бюджет и численность Вооруженных сил… впервые за семь лет. Между тем вряд ли вменяемый человек сочтет этот шаг необоснованным, учитывая, что за те же семь лет военные расходы России выросли в 2,5 раза, с 1,28 трлн до 3,14 трлн рублей, а Москва присоединила Крым и спровоцировала войну на востоке Украины. Можно по-разному реагировать на действия американцев, но назвать их превентивными или неспровоцированными не поворачивается язык.

В 2003 году, например, российско-­украинские отношения были чуть ли не в идеальном состоянии, как, замечу, и российско-европейские. Президент Путин незадолго до того говорил, что Россия «не просто поддерживает процессы [европейской интеграции], но и смотрит на них с надеждой»; в противостоянии готовившейся агрессии США в Ираке складывалась чуть ли не новая «ось» Париж — Берлин — Москва.

Что мешало тогда не противиться наметившемуся движению Украины в сторону ЕС, а поддержать его? Европа как не готова сейчас, так и тогда была не готова принять Киев в Евросоюз. Но, оставаясь в стороне, Москва могла бы стать незаменимым переговорщиком в этом процессе, десятилетиями играя на противоречиях сторон и оставаясь другом для обеих.

Чем была вызвана необходимость противостоять неизбежной в 2004 году смене украинского руководства и вполне разумной (если учитывать наш собственный опыт с Чечней) политике властей Грузии на реинтеграцию страны в 2008-м? Зачем было захватывать и так вполне принадлежавший «русскому миру» Крым и допускать братоубийственную войну в Донбассе? И как можно было ожидать, что после всего этого международная обстановка не обострится, а Россия не превратится в изгоя?

Иначе говоря, 15-летний период «стабильности» в российской политике был, если смотреть под несколько иным углом, временем стабильно нараставшей враждебности к России в остальном мире, отчасти порожденной ее собственными действиями на международной арене. Сегодня у нас нет доказательств того, что в случае продолжения «стабильности» таких действий не станет больше, но есть опасения совершенно противоположного: возможного военного вмешательства в Судане и Ливии, наращивания присутствия в Сирии, более активной поддержки исчезающей из глобального политического пространства вместе с нашими инвестициями Венесуэлы и т. д. Гарант российской «стабильности», надо отдать ему должное, никогда не признавал ошибок и не сворачивал назад, поэтому данный внешнеполитический тренд кажется мне крайне устойчивым, а он тоже ведет страну отнюдь не к новым победам, а к милитаризации экономики и новой холодной войне.

На мой взгляд, привлекательность идей «стабильности» и «осажденной крепости» в нашем обществе объясняется довольно просто.

Проблема большинства

С одной стороны, в России сильна традиция апологизировать, если так можно сказать, «коллективную проблемность»: пусть происходит довольно мало хорошего, но зато этого хорошего немного не только в моей жизни, но и у всех остальных. «Стабильность» тут — прекрасный политический выбор, просто потому, что в эпоху перемен часть людей пользуется открывающимися возможностями и выигрывает, а часть не рискует и оказывается проигравшей.

Это, как показывает история, действует на российское общество намного более деструктивно, чем совместное погружение в трясину в сомнамбулическом состоянии, где пусть даже все в итоге проигрывают, но мало кто резко поднимается на фоне всеобщей деградации. Именно поэтому лозунг «стабильности» электорально крайне привлекателен, и, если взглянуть на карту итогов любых общенациональных выборов последнего десятилетия, он особенно популярен там, где низка степень благосостояния и социальной активности людей. Поэтому, как ни парадоксально, даже некоторое ухудшение экономической ситуации, наблюдающееся в последнее время, не в состоянии лишить данный лозунг поддержки.

С другой стороны, в России столь же сильна тоска по «сильной руке», однако здесь нужно принимать в расчет одно важное обстоятельство. Будучи относительно готовым к авторитарным методам управления собой, население не считает себя вполне холопским и инстинктивно требует для введения такого типа управления неких оснований. Внешняя угроза среди них — безусловно оптимальный вариант, так как во многом снимает ответственность с вождя за de facto осуществляемую им узурпацию власти, а с народа — за готовность в очередной раз перед этой властью прогнуться.

Соответствующая риторика позволяет всем участникам процесса вполне комфортно квалифицировать некую аномалию как естественный и правильный выбор и тем самым оправдать все свои действия. Дополнительным фактором становится и то, что люди по-прежнему верят: только сплочение перед лицом внешнего врага может мобилизовать общество и обеспечить достижение многих амбициозных целей (а о том, насколько таковые являются желаемыми и оптимальными, мало кто задумывается).

Подводя итог, можно сказать: «стабильность» выглядит в наши дни намного более опасной, чем даже «дестабилизация», причем по двум причинам.

С одной стороны, она увеличивает отставание России в период, когда в мире назревает (если уже не случилась) новая производственная революция. С другой — предполагает сохранение того безответственного внешнеполитического курса, который чреват полным отчуждением России от сообщества развитых стран. Эти два аспекта характеризовали обе «великие эпохи стабильности»: николаевскую Россию и брежневский СССР, — и они закончились далеко не лучшим образом. И все это должно заставить всех ответственных граждан еще раз задуматься о том, какой выбор им следует сделать в наступающем марте.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 7 февраля 2018 > № 2488243 Владислав Иноземцев


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 января 2018 > № 2477113 Владислав Иноземцев

Игра без правил

Владислав Иноземцев

Запад пришел к выводу: разговаривать c русскими в рамках приличий бессмысленно и неправильно

Публикация давно ожидавшегося «кремлевского списка» стала объектом массы комментариев буквально в первые же часы — и среди реакций на него встречались очень важные и серьезные замечания и рассуждения. Но, на мой взгляд, документ нуждается в оценке и в более широком контексте.

Основным моим впечатлением от опубликованного перечня персон стало то, что западные функционеры начинают перенимать своего рода «кремлевское» отношение к оппонентам и противникам. Совсем недавно мы видели череду решений Международного олимпийского комитета о лишении российских спортсменов допуска на Олимпиаду в Южной Корее, многие из которых строились на показаниях «информаторов WADA», и фактически только на них. По сути, мы увидели зеркальную версию аргументации, уже давно применяемой в России, когда судьи, заявляя, что «не имеют причин не верить показаниям сотрудников полиции», пренебрегают всеми прочими аргументами и выносят обвинительные приговоры.

Американцы четко дают понять, что в России нет силовиков и либералов, а есть только люди, которым их амбиции и желание обогатиться позволяют служить кремлевскому автократу

В ситуации с «кремлевским списком» я наблюдаю нечто очень похожее: в России в последние годы был принят ряд законов и нормативных актов, которые имеют скорее потенциальный, чем реальный эффект: например, по знаменитому закону о пропаганде нетрадиционных сексуальных отношений среди несовершеннолетних не осужден ни один человек, да и правило, по которому подозреваемым в экстремизме решением следователя может быть запрещен выезд за рубеж, ни разу не было применено. Мне кажется, что американские власти пошли по тому же пути. Они, правда, назвали фамилии — но их круг столь формален, что по сути российской стороне послан сигнал: проблема может затронуть любого, но кого именно, мы пока не знаем. Иначе говоря, мне показалось, что в целом Запад пришел к выводу: разговаривать c русскими в рамках приличий в условиях, когда они сами давно потеряли любое представление о таковых, бессмысленно и неправильно. С играющими без правил нужно вести себя соответственно. И поэтому я бы не стал недооценивать оглашенный вчера список, как это поспешили сделать многие уважаемые эксперты, ведь существует и секретный доклад о мерах воздействия на упомянутых лиц, так что подводить итоги пока очень рано.

Второе очень важное обстоятельство состоит, на мой взгляд, в широте и «всеядности» списка. Многие практически немедленно заявили, что не понимают, как можно поставить «на одну доску» Аркадия Дворковича и Сергея Шойгу, Михаила Федотова и Николая Патрушева, не говоря о представителях крупного бизнеса. Мне кажется, что подход американцев очень правилен: они четко дают понять, что среди членов администрации и правительства, назначенных Владимиром Путиным, нет людей, которые могли бы не считаться тесно (точнее, неразрывно) с ним связанными, и в этом отношении в стране нет силовиков и либералов, а есть только люди, которым их амбиции и желание обогатиться позволяют служить кремлевскому автократу, занимая должности, назначение на которые формально или неформально утверждается именно им.

С позиций американского законодателя, занимать высокую государственную должность или делать крупный бизнес в России и оставаться приличным человеком нельзя

Это означает: «отмазка» о том, что я сотрудничаю с режимом, чтобы его усовершенствовать, не проходит, что крайне важно в нынешних обстоятельствах. То же самое касается и бизнеса: в государстве, которое единолично управляется одним человеком на протяжении более чем 18 лет, создать или сохранить миллиардное состояние невозможно. Мы хорошо знаем судьбы тех, кто пошел на конфликт с режимом, — и то, где эти люди сейчас находятся. Нам не надо рассказывать, что одно дело — выкачивать нефть по выданным государством лицензиям, и совсем другое — заниматься «высокими технологиями» (пример Евгения Касперского недавно был разобран практически во всех подробностях).

Поэтому данный посыл тоже крайне важен — занимать высокую государственную должность или делать крупный бизнес в России и оставаться «приличным», с позиций американского законодателя, человеком нельзя. Мне кажется, это можно было понять намного раньше, но, как говорится, лучше поздно, чем никогда.

Третий момент интересен с точки зрения той борьбы, которая, несомненно, велась вокруг составления списка, и ее результатов. Американские власти — и это хорошо известно — всегда очень внимательно относятся к мнению вашингтонского экспертного сообщества (think-tank’и для того и существуют, чтобы поправлять чиновников и затем становиться для них прекрасным местом работы после их ухода из правительства). И перед публикацией списка уровень активности «экспертов» в Вашингтоне был крайне высок. Бывший ответственный за санкционную политику в Государственном департаменте Даниэль Фрид и известный эксперт по России и Украине Андерс Ослунд выступали в прессе десятки раз, поясняя разработанные ими критерии составления списка. Но итоговый документ показал, что практически ни один из таковых не был использован.

Лидеры России достойны лишь того же отношения, какое они проявляют к другим

Мне кажется, что этому может быть дано очень простое объяснение. Практически впервые «дискуссия» (я сознательно беру это слово в кавычки) об исполнении закона, принятого американским Конгрессом, оказалась так или иначе «монополизирована» представителями страны, которой этот закон касался. Беспрецедентная публичная активность давних путинских доброжелателей Андрея Илларионова и Андрея Пионтковского, а также не менее впечатляющая непубличная деятельность лоббистов различных российских политиков и финансистов привели к предсказуемому результату: любой иной список, кроме составленного по исключительно формальным признакам, был бы несомненно воспринят как победа того или иного лагеря — и тем самым оказался бы обесценен с самого момента его публикации. Появление же перечня в нынешнем варианте указывает: уважаемые российские консультанты и менее уважаемые лоббисты, мы обходимся и обойдемся без вас. И лично я считаю, что это правильно.

И наконец, последнее, но, скорее всего, самое важное обстоятельство. В последние месяцы напряжение в американской элите, вызванное «русским делом» о вмешательстве в выборы, проблемами российской коррупции, отношением к ведущимся Кремлем «гибридным войнам» и нарушениям демократических принципов, нарастало. При этом президент Трамп считался самым последовательным противником детального расследования «русского следа» на выборах и, соответственно, ужесточения антироссийских санкций. Как результат, отчуждение между Конгрессом и Белым домом достигло очень высокого градуса. И хотя в России привычно сочли, что публикация списка так или иначе «привязана» к приближающимся президентским выборам, намного более чувствительной является близость ее даты к ежегодному президентскому посланию о положении страны State of the Union address, с которым президент прибудет в Капитолий сегодня вечером, 30 января.

Выпустив довольно формальный, с точки зрения даже вашингтонского истеблишмента, список и заявив о том, что санкции действуют успешно и в ужесточении в ближайшей перспективе не нуждаются, администрация, на мой взгляд, довольно сильно «подставилась». Иногда куда правильнее отступить сразу на несколько шагов, если понимаешь, что противник силен, и закрепиться на выгодных позициях, чем последовательно сдавать один рубеж за другим, распаляя боевой дух наступающих.

Команда Трампа предпочла второй вариант, попытавшись практически не пойти на уступки в условиях, когда их нужно было делать максимально большими. Поэтому можно не сомневаться в том, что после нескольких дней передышки парламентарии, вне зависимости от их партийной принадлежности, возобновят наступление на Белый дом и в конечном итоге список и все происходящее сейчас вокруг него покажется российской элите почти безобидными цветочками. Проблема не решена — она, на мой взгляд, становится только более глубокой и серьезной.

Подводя итог, можно сказать одно: не прошло и четырех лет с момента, как Россия приступила к радикальной, вооруженной ревизии глобального порядка, который показался Кремлю несправедливым и ущемляющим его интересы, как коллективный Запад осознал, что Россия не делится на «плохих» и «хороших»; что ее лидеры достойны лишь того же отношения, какое они проявляют к другим; и что внутри самих западных стран существует большое количество лоббистов, которые по идеологическим или материальным причинам стремятся повлиять на выработку того или иного политического курса. Это осознание на его нынешнем уровне и в его нынешней глубине воплотилось в «кремлевском списке». Которым многие остались недовольны, но значимость которого определят только последующие события, а не чьи-то мнения. Какими бы «авторитетными» они ни были.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 января 2018 > № 2477113 Владислав Иноземцев


Россия > Финансы, банки. СМИ, ИТ > forbes.ru, 19 января 2018 > № 2464097 Владислав Иноземцев

Конец лихорадки. Рынку цифровых валют нужен устойчивый «криптодоллар»

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Если криптовалюты сохранятся в обозримом будущем, то только потому, что среди них появится та, курс которой не будет столь непредсказуемым

Сказать, что криптовалюты стали экономическим событием 2017 года — это произнести очевидную банальность. О масштабах роста их стоимости (в среднем за год — в 20-100 раз) и количестве выпусков новых инструментов (порой случавшихся каждый день) говорилось многократно. Но давно ожидавшаяся коррекция, вылившаяся в падение стоимости основных криптовалют в два и более раза менее чем за месяц, заставляет задуматься о ряде фундаментальных вопросов, от которых зависит их будущее.

Основных моментов, которые, забегая вперед, вызывают у меня сомнения в перспективности данного предприятия, как минимум три.

Прежде всего, я отметил бы очевидную «спутанность» двух главных задач, ради которых появились криптовалюты, а если быть точнее — вытеснение одной цели другой, изначально не казавшейся столь важной. Я могу ошибаться, но важнейшим качеством криптовалюты является непрозрачность расчетов в ней для регуляторов — то есть создание нерегулируемого рынка платежей. Учитывая, что один только черный сектор в мировой экономике оценивается более чем в $1 трлн, а серый превышает его как минимум в 10-15 раз, новый тип платежного средства, несомненно, должен был быть востребован.

Но потенциально заинтересованным в нём субъектам нужно быть уверенными не только в том, что вложения недоступны вниманию нежеланных структур, но и в том, что они сделаны в универсальном платёжном средстве и их ценность вполне предсказуема. Приход «в игру» инвесторов, а не пользователей, лишает ее определенности. Доля самой распространенной криптовалюты — биткоина — снизилась за прошлый год с 78% до менее чем 35% капитализации рынка. При этом доходность в десятки тысяч процентов порадовала спекулянтов, но внутридневные колебания в 15-20% не могут не подрывать веру в криптовалюты как средство расчетов. Иначе говоря, мне кажется, что превращение биткоина, эфира и им подобных в инвестиционный актив убивает их «валютную» составляющую: чтобы инструмент считался денежным, он не может менять стоимость столь быстро — ведь хорошо известно, как быстро экзотические валюты вымываются свободно конвертируемыми, как только их начинает лихорадить подобным образом.

Поэтому мне кажется, что если криптовалюты сохранятся в обозримом будущем, то только потому, что среди них появится та, курс которой не будет столь непредсказуемым — иначе говоря, своего рода устойчивый «криптодоллар», но при этом не эмитируемый каким-либо правительством, и такой, чье обращение не регулируется центробанками. Пока, однако, ничто подобного не предвещает.

Второй проблемой криптовалют является, на мой взгляд, их не вполне «валютная» природа. Любая валюта представляет собой, как известно, долговое обязательство ее эмитента, и ее распространенность определяется возможностью использования её для погашения долгов: государственных, а потому и частных. По сути, основой обеспеченности валют является готовность того или иного государства принимать их в погашение образовавшихся перед ним обязательств. Это определяет распространённость валюты в расчетах и ее применение в других долговых сделках. Как мы видели уже не раз, курс самой широко распространенной в мире валюты, доллара, растет в периоды кризисов даже тогда, когда эти кризисы начинаются в самих Соединенных Штатах. Причина проста: по всему миру инвесторы возвращаются в доллар из-за огромного количества сделанных в нем долгов (почти 62% от всего объёма долговых сделок в мире). У криптовалют нет подобного «гаранта» — и я думаю, что именно поэтому некоторые смелые предсказания о том, что стоимость их может упасть до нуля, вовсе не безосновательны.

И даже тот факт, что криптовалюты становятся все более «легализованными» (как показывают шаги японских регуляторов или открытие торгов фьючерсами на биткоин на американских биржах), не отменяет подобной возможности. Как бы то ни было, все криптоактивы не имеют face value как таковой и не подкреплены гарантиями приема, который остается для отдельных участников рынка делом сугубо добровольным. Иначе говоря, криптовалюты не могут считаться деньгами в традиционном смысле слова, а придать этому слову нетрадиционный смысл только ещё предстоит, и не факт, что у альтернативных платежных средств это получится: ведь при увеличении числа расчетов между корпоративными рыночными субъектами последним придётся брать на себя риски непринятия этих инструментов другими контрагентами. По сути, перспектива превращения криптовалют в реальные деньги пока так и не просматривается.

Третий момент связан с тем, что одним из преимуществ биткоина до поры до времени объявлялась невозможность произвольного повышения объёмов эмитируемых «монет». Но по итогам года это преимущество следует считать утраченным. Да, условия работы системы не предполагают масштабной эмиссии новых биткоинов, но это с лихвой компенсируется появлением конкурирующих инструментов. На сайте Coinmarketcap котируется 1448 криптовалют (что уже в десять раз превышает число суверенных государств, обладаюших правом эмиссии традиционных денег), и появление сотен новых не за горами.

Поэтому об отсутствии «инфляции» говорить не стоит: ведь новые криптовалюты конкурируют за один и тот же рынок, что может подтверждаться событиями ноября, когда рост Bitcoin Cash был вызван в основном перетоком средств с рынка биткоинов. Поэтому по мере появления новых конкурентов и упрочения интереса инвесторов к игре на малознакомых инструментах рынок криптовалют начнёт расти «вширь», и это способно существенно замедлить, если не остановить, его порывы «вверх».

Говоря о «псевдоинфляционных» аспектах, следует обратить внимание и еще на один момент, а именно на общую капитализацию рынка. На пике стоимости биткоина, в конце декабря 2017 года, она приближалась к $900 млрд. А эта сумма, если не оценивать ее в сравнении с капитализацией крупнейших компаний мира, а сопоставлять с параметрами собственно денежных инструментов, практически равна количеству находящихся сегодня в мире в обращении наличных долларов. Однако доллары обслуживают не только крупнейшую экономику мира, но и используются в огромном количестве полулегальных или просто частных операций за пределами Соединенных Штатов. И если вспомнить о предназначении криптовалют как неофициального средства расчётов, стоит задуматься о том, не является ли их сегодняшняя оценка банально слишком большой по сравнению с объемами того рынка, на обслуживание которого они реально могут претендовать?

Эти три вопроса — а список проблемных тем может быть продолжен — дополняют отношение к криптовалютам национальных правительств, которое рано или поздно должно быть скорее ужесточено, чем либерализовано, и отнюдь не только из-за того, что данные инструменты могут использоваться в не вполне приятных для властей целях. По мере роста рынка наблюдается ещё один тренд, который нельзя не принимать в расчет. Параллельно с тем, как торговля криптовалютами будет легализовываться, а некоторые участники рынка демонстрировать невиданные доходности, переток средств на криптовалютные площадки из традиционных форм инвестирования может стать серьёзной проблемой.

Как отмечают многие эксперты — а недавно к ним присоединились и авторы докладов к открывающемуся на следующей неделе Давосскому форуму, — восстановление мировой экономики происходит на фоне многочисленных рисков, среди которых заметна и перегретость рынков практически по всем «азимутам» — от фондового до рынка бондов. Уход значительных сумм с традиционных рынков на криптовалютные несёт существенные угрозы глобальной стабильности рынков и возможности поддерживать процентные ставки на очень низких (а порой и отрицательных) уровнях. Поэтому легализация рынка криптовалют в перспективе несомненно противоречит интересам любых государственных властей, которые в ситуации «схлопывания» фондового рынка и последующего разорения многих финансовых структур и инвесторов вынуждены будут спасать экономики своих стран на деньги налогоплательщиков.

Суммируя все сказанное, сложно предположить, что криптовалюты в их современном виде могут продолжить оставаться инвестиционно привлекательным активом и демонстрировать тот рост, который пришёлся на большую часть прошлого года и заставил говорить о них специалистов и обывателей. Это, разумеется, не означает, что они «могут исчезнуть через несколько лет», как поспешил на днях заявить премьер-министр Дмитрий Медведев, но перегретость рынка даже в его нынешнем состоянии и рост давления со стороны регуляторов на его участников в будущем представляются мне достаточно вероятными.

Россия > Финансы, банки. СМИ, ИТ > forbes.ru, 19 января 2018 > № 2464097 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 17 января 2018 > № 2460378 Владислав Иноземцев

Ощущение кризиса. Анализ мировых фондовых рынков предвещает приближение коррекции

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Самым важным сегодня является вопрос о степени вероятности нового глобального кризиса. Экономист Владислав Иноземцев оценивает ее как очень высокую

Последние несколько лет отечественные чиновники и эксперты соревновались в поиске того «дна», от которого, по их мнению, вот-вот должна была оттолкнуться российская экономика или на которое на худой конец она могла бы залечь. Это «дно» было нащупано в ушедшем году, но оно оказалось каким-то илистым: за год ВВП вырос всего на 2%, однако и располагаемые доходы населения, и частные инвестиции не увеличились, а число банкротств вплотную приблизилось к рекордным показателям 2009 года. Хотя цены на нефть резко повысились, бюджет сбалансировать не удалось; инфляция снизилась до невиданных величин, однако сложно сказать, что стало тому причиной — жесткая монетарная политика или банальная стагнация спроса, не позволявшая производителям повышать цены. Иначе говоря, итоги 2017 года позволяют говорить не столько о хороших стартовых позициях для роста (как это было в 1999 или в 2009 году), сколько о том, что экономика замерла в раздумье, что ей делать дальше.

Чтобы ситуация изменилась, должны произойти значимые события либо внутри страны, либо во внешнем мире — или позитивные, или несущие отрицательный заряд.

Проблема, на мой взгляд, в том, что в самой России ничего оптимистического ждать не приходится. Переизбрание президента Путина в марте будет обеспечено его личной харизмой и не потребует никакой внятной программы действий, следовательно, стоит рассчитывать только на дальнейшее ужесточение контроля силовиков над экономикой. Предвыборные траты, чемпионат мира по футболу, запуск новых проектов типа моста на Сахалин или иных инфраструктурных строек приведут к бессмысленным тратам, не подталкивающим экономику к росту. Режим экономии по большей части других бюджетных статей сохранит стагнацию доходов, а излишняя закредитованность домохозяйств удержит спрос на сегодняшних уровнях. При этом выживание многих компаний потребует повышения цен, инфляция снова приблизится к 5%, а Банк России не снизит сколь-либо серьезно учетную ставку. Цены на нефть, которые выросли по сравнению со средними значениями 2016 года почти на 30%, вряд ли продолжат рост и не смогут обеспечить дополнительного оптимизма.

Между тем во внешнем мире накапливаются сигналы, которые дают основания для беспокойства. В отличие от России, где последние годы были потрачены на реализацию «майских указов» и борьбу с выдуманными угрозами, большинство развитых экономик использовало уникальную комбинацию низких цен на основные виды сырья и сверхнизких процентных ставок для быстрого роста. Российская экономика с 2008 года смогла вырасти лишь на 5,2% (если принять рост в 2017 году за 2%), а американская показала рост на 12,7%, европейская — на 8,8%. Характерно, что данный рост дополнялся стремительным повышением биржевых котировок и восстановлением цен на недвижимость, уже превысивших в США и в ЕС уровни 2008 года (про Азию я и не говорю).

Вот несколько примеров. Если сравнить сегодняшние уровни — нет, не с низшими точками падения образца 2009 года, а с докризисными максимумами 2008-го, — многое видится в новом свете. Основной фондовый индекс Германии DAX-30 сегодня превышает показатель весны 2008 года более чем на 2/3; в США с максимумов 2007 года индекс DJIA поднялся на 67,3%, S&P — на 68,3%, а NASDAQ — в 2,87 раза, и темпы роста в последние месяцы увеличиваются. Всего за 12 месяцев капитализация фондового рынка США повысилась на $4,65 трлн, или ровно на три размера российского ВВП, исчисленного с применением текущего курса доллара к рублю. С момента состоявшихся год назад президентских выборов индекс DJIA установил уже более 75 рекордов — больше, чем за любые 12 месяцев своей истории. Рост по индексу DJIA за 2017 год превысил 20%, притом что среднегодовые темпы прироста за предшествующие 15 лет составляли скромные 5,7%. Американские корпорации дорожают такими темпами, что по итогам 2016 года все 10 наиболее высоко оцениваемых рынком компаний мира были американскими, чего не наблюдалось со времен Рональда Рейгана.

На другом конце мира, в Азии, колоссальные прибыли, получаемые местными индустриальными компаниями, инвестируются в расширение производства, государства вкладываются в инфраструктуру, а частные лица — в недвижимость. На фондовых рынках здесь пузырей нет: в Японии Nikkei составляет всего 57,9% от своего пикового значения, достигнутого 29 декабря 1989 (!) года, а индексы в Гонконге (Hang Seng) и Шанхае (Shanghai Composite) торгуются на уровнях на 10,5% и 42,2% ниже максимумов 2007/2008 годов соответственно. Однако с предшествующего пика 2008 года средняя цена жилья в Гонконге поднялась в 2,3 раза, в Пекине — в 3,6 раза, в Шанхае и Гуанчжоу — в 5–7 раз. По самым скромным оценкам, стоимость китайской недвижимости выросла на $3,5–4,0 трлн менее чем за 10 лет. Только в прошлом году в Гонконге было зафиксировано два мировых рекорда — покупка земельного участка под строительство высотного здания за $3,1 млрд и части уже действующего офисного комплекса за $5,2 млрд. Как и вложения в американские акции, приобретение подобных объектов экономически оправданно только при ожидании дальнейшего роста цены, так как аренда не позволяет отбить инвестиции так же, как и дивиденды по акциям.

«Пузырятся» не только рынки активов, но и все другие точки приложения спекулятивного капитала. Самая дорогая покупка предмета искусства в 2008-м («Триптих» Фрэнсиса Бэкона) обошлась Роману Абрамовичу в $85,9 млн, самая дорогая сделка уходящего года («Powerful» Жан-Мишеля Баския) была оценена в $110,5 млн. Самый дорогой трансферт в мировом футболе в 2008 году (переход Робиньо из мадридского «Реала» в «Манчестер Сити») стоил Є43,1 млн, а в 2017-м Неймар из «Барселоны» был куплен PSG уже за Є222 млн. Я уже не говорю о появившемся в 2009–2010 годах (как раз на выходе из предшествующего кризиса) рынке криптовалют, который по-настоящему ожил именно в прошлом году, когда его капитализация выросла более чем в 10 раз.

Россия на этом фоне выглядит совершенно особо. Если учитывать, что в глобальном мире инвесторы ориентируются на доходность и показатели развития экономики, выраженные в долларах и евро, окажется, что и размер российской экономики, и стоимость российских акций, и цена недвижимости в крупных городах — все эти показатели сократились на 45–50% за прошедшие 10 лет. Россия почти отсоединилась от мировых рынков капитала, оборот ее внешней торговли в 2017 году (по данным за три квартала) сократился по сравнению с аналогичным периодом 2008 года на 41,8%. В отличие от Запада российская экономика в 2014–2016 годы пережила еще один кризис, даже более серьезный и системный, чем предшествующий. И у нее сейчас нет резервов, чтобы противостоять кризису, если он, как и прежде, придет извне (а ведь России не удавалось оставаться «островком стабильности» ни в 1997–1998 годах, ни в 2008-м).

Поэтому самым важным сегодня является вопрос о степени вероятности нового глобального кризиса. Я оцениваю ее как очень высокую, если рассматривать период с лета 2018-го по весну 2020 года. Если, например, взглянуть на динамику индекса DJIA, можно видеть сначала плавный подъем, относительную остановку, потом резкий взлет, потом резкий спад. Взлеты — на 25,2% в 1999 году, на 22,6% в 2006–2007 годах — сопровождались падением, относительно растянутым на 2000–2002 годы (на 30,1%) и стремительным в 2008-м (на 33,7%). В 2005-м, за три года до краха, индекс демонстрировал незначительный спад (на 0,6%). Сегодня картина почти повторяется: рост по итогам года превысит 20%, а в 2015-м фиксировалось такое же осторожное падение, как и в 2005-м (на 2,2%). Конечно, политика ведущих мировых центробанков обеспечила невиданную накачку экономик деньгами, но мы не знаем, как эти экономики будут вести себя при сокращении вливаний, а именно это входит в планы ФРС и ЕЦБ на 2018 год. Так что я бы определил вероятность серьезной коррекции на фондовых рынках в 25–30% на 2018 год и в 45–60% на 2019-й. Конечно, ведущие экономические институты сегодня более оптимистичны — достаточно ознакомиться с апрельским докладом МВФ, который настраивает инвесторов на то, что в наступившем году мировая экономика будет расти быстрее, чем в прошлом, однако не стоит забывать, сколь уверен был, например, Всемирный банк в устойчивости экономического роста в Азии в 1993 году.

Если кризис случится, последствия для валютных и товарных рынков окажутся самыми драматичными — и самыми неблагоприятными для России (нефть устремится к $40 за баррель, доллар — к паритету с евро). В отличие от кризисов 2008–2009 и 2014 годов новые потрясения произойдут на фоне практически исчерпанных резервов, пяти лет бюджетного дефицита и — что самое важное — глубокой усталости как предпринимателей, так и населения от нескончаемой стагнации и минимального внимания, которое власти страны проявляют к проблемам экономического развития. По сути, это будет похоже на вступление свежей и хорошо вооруженной армии на «островок», обороняемый выдохшимися защитниками почти без оружия и боеприпасов.

Конечно, очень хочется верить, что наступивший год станет для нашей экономики хотя бы столь же благополучным, каким был ушедший. Однако циклический характер развития мирового хозяйства никто не отменял, а опасность, грозящая если и не в 2018 году, то в относительно близкой перспективе, сегодня усугубляется еще и тем, что отечественные политики стремятся оценивать прежде всего персонифицированные политические и личностные вызовы (от военных угроз до персональных санкций), а не относительно обезличенные экономические тренды, несмотря на то что Россия остается более тесно связана с миром экономически, чем политически и социально. И не дай Бог в очередной раз убедиться, как прочна и неизбывна эта связь.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 17 января 2018 > № 2460378 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > snob.ru, 12 декабря 2017 > № 2462087 Владислав Иноземцев

Эпоха Родченковых

Владислав Иноземцев

Бывший российский спортивный функционер, политкорректно именуемый «информатором ВАДА», стал центральной фигурой скандала, в результате которого Россия потеряла треть медалей сочинской Олимпиады и лишилась права участвовать в пхенчханской. И я бы не сомневался, что новые Родченковы в ближайшее время появятся и в финансовой сфере, и в разведке, и в политике

В середине 2000-х годов, если в России случалось нечто, категорически не соответствовавшее представлениям властей о должном, виноватый назывался сразу — им был, разумеется, Борис Березовский. Сегодня, когда этого «злого гения» российской политики уже нет в живых, похоже, что на ставшее вакантным место возник новый претендент — Григорий Родченков. Политкорректно именуемый «информатором ВАДА», этот бывший российский спортивный функционер стал центральной фигурой скандала, в результате которого Россия потеряла треть медалей сочинской Олимпиады, лишилась права участвовать в пхенчханской и, вполне может быть, на многие годы оказалась изгоем в сфере спорта высоких достижений.

Мир современной российской политики, где за редкими исключениями действуют спецслужбисты и бизнесмены (граница между которыми, как говорил св. Августин по несколько иному поводу, «не разделяет группы людей, а проходит внутpи каждой отдельной личноcти» ), исполнен тайн и секретов в большей степени, чем во многих развитых странах. У государства в его большом «шкафу» полно «скелетов», и нынешний режим всегда славился тем, что умел держать створки этого шкафа плотно закрытыми. Известная история Александра Литвиненко и не до конца проясненная эпопея Михаила Лесина — хорошие тому подтверждения. Родченков, вероятно, мог пополнить эту компанию: как-то не очень верится в то, что кончины Вячеслава Синева и Никиты Камаева, спортивных мужчин 50 и 51 года, не чуждых медицинских знаний и заботы о собственном здоровье, случились в феврале 2016 года с интервалом в две недели совершенно случайно. Однако, даже если так оно и было, на дальнейшее поведение «осведомителя», незадолго до этого благополучно убывшего из России, это могло повлиять вполне понятным образом.

Григорий Родченков стал по сути первым человеком за последние десять лет, кто имел доступ к чувствительным темам российской политики и решил высказаться о том, что знал. Однако, какой бы болезненной ни была для отечественных лидеров спортивная тема, она далеко не самая значимая. Существуют еще темы незаконного обогащения и вывода из страны миллиардов долларов; «приватизации» пакетов акций госкомпаний за государственные деньги; преследования, выдавливания из страны и убийств политических оппонентов; вмешательства российских спецслужб в политику и избирательные кампании в западных странах; военных преступлений на неподконтрольных ныне киевскому правительству территориях Украины или подстрекательства к совершению таковых, и многие другие. С высокой степенью вероятности в условиях внутриполитической успешности правящей верхушки и отсутствия скоординированного давления на нее со стороны внешнего мира все эти темы оставались бы на периферии общественного внимания и никого особо не беспокоили.

Однако накопившееся на Западе раздражение подтолкнуло «партнеров» России к решительным действиям. Устав ждать случайного возникновения противоречий и конфликтов внутри российской верхушки, которое могло бы спровоцировать очередные утечки, и не слишком надеясь на «самодеятельность» энтузиастов, изучающих реестры бенефициаров офшорных компаний и фотографии в соцсетях, размещаемые пророссийскими боевиками в Донбассе, они решили систематизировать свою работу. Не останавливаясь подробно на известных всем положениях американского закона о санкциях (H.R. 3364), я бы обратил внимание не столько на то, что речь в нем идет о полноценных расследованиях финансовой деятельности российских политиков, чиновников и руководителей госкомпаний, сколько на то, что впервые американские законодатели позаботились и о финансовом обеспечении процесса, определив вознаграждения для «информаторов, способствующих получению интересующих их сведений» (ст. 323). И это может серьезно изменить ситуацию: в условиях возрастающего давления и растущих сомнений в радужных перспективах России желание сказать «лишнее» способно возникнуть у многих. Сливы нежелательной информации несомненно возрастут и по мере того, как в Кремле не смогут больше делать вид, что никакие проступки приближенных лиц не волнуют всецело доверяющее им «начальство» (в этом отношении будет очень интересно понаблюдать за тем, как в Россию вернется из столь любимой им Франции Сулейман Керимов). Если эта история также не обошлась без «наводки», действия западных политиков и правоохранителей вполне могут стать средством сведения политических и деловых счетов в России, что имело бы для системы малопредсказуемые последствия.

Обеспокоенность российских политиков происходящим стала заметна не вчера: еще с 2014года начали действовать ограничения на выезд не просто лицам, имеющим доступ к государственной тайне, а практически всем работникам силовых органов. В последние недели Сергей Лавров настолько озаботился проблемой «вербовки» за рубежом российских журналистов (ну или «журналистов»), что даже специально поднял этот вопрос в беседе с Рексом Тиллерсоном. Ради сохранения конфиденциальности коммерческих сделок правительство только что разрешило большинству предприятий оборонного комплекса не публиковать сведения о своих закупках и поставщиках, а список банков, уполномоченных работать с этим сектором, cрочно исчез с сайта Банка России. И примеры можно продолжать, причем совершенно очевидно, что российские власти готовятся если не к «уходу в подполье», то к серьезному изменению многих устоявшихся практик своей работы.

И они несомненно правы — просто потому, что информированных людей очень много. В операции типа «крышевания» олимпийского допинга были задействованы десятки человек; то же самое касается и сомнительных финансовых операций российских чиновников. Рассуждениям о том, что наши спортсмены не знали о том, что вместо грушевого сока им наливали «коктейль “Дюшес”», могут верить только юные девушки, стремящиеся получить роли в Голливуде и совершенно не подозревающие о существовании персонажей типа Харви Вайнштейна. Собственно говоря, решение правительства о «поддержке» отстраненных от соревнований российских олимпийцев, если что и напоминает, то попытки американских конгрессменов откупиться от секретарш и помощниц, обвиняющих их в неподобающем поведении. Как и в США, в России откупаться вознамерились за бюджетный счет. Затыкать рот деньгами придется еще очень многим — и, что примечательно, число обиженных и потенциально опасных людей будет теперь только расти.

Отличием современного мира от вчерашнего является не снижение интереса к тайным делишкам и разведывательной информации, а перемена в характере ее использования. Если прежде она применялась для получения каких-то преимуществ в переговорах или банального шантажа, то сегодня главный эффект достигается просто при ее разглашении — и чем шире, тем лучше. Российской элите это хорошо известно: она сама использовала эти технологии не раз и не два; проблема сейчас заключается в том, что именно она теперь находится под таким же ударом. Новые Родченковы в ближайшее время появятся и в финансовой сфере, и в разведке, и в политике — я бы в этом не сомневался.

Причина данного тренда, на мой взгляд, объяснима. Сегодня многие сторонники ужесточения санкций против людей, входящих в «ближний круг» В. Путина, не скрывают надежд на то, что они расколют российскую элиту и восстановят ее значительную часть против сложившейся системы и ее лидера. Мне кажется, что подобные надежды имеют не слишком прочные основания. «Раскол элит», чтобы отразиться в реальной политике, должен сопровождаться некими действиями, предпринимаемыми частью этой элиты в отношении режима. Однако даже самые безобидные из таковых чреваты исключительно высокими рисками, и их вероятность я бы оценил как близкую к нулю. Зато демонстрация сотрудничества с Западом — и прежде всего в форме «предоставления информации» — выглядит более разумным вариантом, так как позволяет добиться закрытия глаз на твои собственные прегрешения (прекрасным примером является разрешение выступить на Олимпийских играх в Рио Юлии Степановой — супруге другого «информатора ВАДА», Виталия Степанова) и получить определенную защиту, как личную, так и имущественную. Предупреждение подобных «сливов», крайне болезненных для российского государства, может стать важнейшей задачей власти на ближайшие годы. Я практически уверен: Кремль будет искать оригинальные варианты обеспечения «особых интересов» тех, кого он очень не хочет видеть в числе новых «информаторов». В дело пойдет все: новые «законы Ротенберга»; специальные государственные облигации с повышенной доходностью для тех, кто захочет забрать свои капиталы из западных банков, и многое другое. Проблема, однако, повторю еще раз, состоит в том, что круг потенциально «опасных» людей настолько широк, что обеспечить лояльность каждого представляется заведомо невозможным.

Поэтому мне кажется, что власти придется придумывать «несимметричные» ответы. Известно ведь, что выборы президента в стране пока еще не назначены, и у Владимира Путина была возможность объявить о выдвижении не 6 декабря, а 15-го и даже позже, если целью действительно была стремительная кампания, как то полагали многие эксперты. И остается лишь гадать, не было ли заявление на «ГАЗе» ответом на вердикт МОКа, заблокировавшего поездку российской национальной команды на Олимпийские игры, и не было ли оно предпринято прежде всего для того, чтобы соответствующим образом сместить акцент общественного внимания. И если связь между этими событиями действительно была, то, возможно, президенту придется часто «встряхиваться», общаясь с работниками если не ЗИЛа, на месте которого давно уже строят элитные офисы и жилье, то ВАЗа или «Уралвагонзавода», так как портящие настроение новости в «эпоху Родченковых» станут приходить все чаще и чаще.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > snob.ru, 12 декабря 2017 > № 2462087 Владислав Иноземцев


Россия > Агропром > forbes.ru, 24 ноября 2017 > № 2400868 Владислав Иноземцев

Санкции пора отменять. Как вернуть качественные российские продукты на прилавки

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Вместо пальмового масла можно вернуть импорт качественного молока и мяса, которые использовались бы исключительно в производстве сыров, ветчины, колбас, сгущенного молока, кондитерских изделий

Недавняя новость об ограничении поставок свинины и говядины из Бразилии, которое, как утверждается со ссылкой на министра сельского хозяйства Александра Ткачева, может оказаться обусловленным не только соображениями фитосанитарного контроля, но и степенью открытости бразильского рынка для российских товаров, заставляет вновь задуматься о том, насколько оптимально отрегулирован в «постсанкционной» России импорт и оборот зарубежных сельскохозяйственных товаров.

Введенные в августе 2014 года продовольственные «контрсанкции» ударили по потребителям готовой продукции. С одной стороны, тем, что повысили цену многих ставших уже традиционными продуктов, и, с другой стороны, тем, что радикально понизили их качество. Конечно, можно утверждать, что Россия достигла значительных успехов в производстве молока и мяса, но тогда как объяснить тот факт, что за полтора года страна превратилась в крупнейшего в мире импортера пальмового масла, увеличив его закупки в… 2,1 раза с 2012 по 2016 год, а стоимость индейки и курятины резко выросла в 2015-2016 годах, так как ими по всей стране начали массово заменять более дорогие сорта мяса в производстве колбас и полуфабрикатов? Даже по официальным данным, приводившимся в 2015 году, более 78% сыра и не менее одной четверти всех остальных категорий молочной продукции было в той ли иной степени фальсифицировано и не соответствовало принятым в стране стандартам, что, думается, сложно считать нормальным, даже если это отвечает каким-то высшим «национальным интересам».

Уроки алкогольного бизнеса

При этом в продовольственном импорте осталась одна статья, которая вообще не была затронута санкциями, — это, как известно, импорт алкогольной продукции. В 2016 году Россия закупила ее на $1,61 млрд, что составило 6,5% объема аграрного импорта, и при этом поставки упали по сравнению с 2013 годом на 41% против 46% по аграрной продукции в целом. Более того, с начала текущего года начался довольно быстрый рост импорта в данной категории товаров, который не прекращается до сих пор, хотя экономический кризис в стране отнюдь не закончился. Возникает вопрос: нет ли тут некоего know-how, который стоило применить и в других сегментах рынка?

На мой взгляд, такая особенность в данном секторе есть. За последние годы значительная доля алкогольного импорта в Россию пришлась не на готовую продукцию, а на разного рода полуфабрикаты. Почти 60% «российского» вина производится ныне из виноматериалов и сусла, поступающих преимущественно из Испании, Аргентины и более «дешевых» стран-производителей. Директор Испанской обсерватории рынка вина Рафаэль дель Рей говорит о российском направлении экспорта как о самом быстрорастущем. Во Франции все больше закупаются коньячные спирты, поставляемые, в частности, на заводы концерна «Альянс-1892» в Калининградской области, который является сегодня вторым производителем коньяка в стране (а марки «Старый Кенигсберг», «Трофейный» и «Гран-при» остаются одними из самых популярных).

Даже с Украиной, несмотря на все противоречия, налаживается весьма активное сотрудничество: под руководством нового директора местной спиртовой монополии «Укрспирт» Юрия Лучечко поставки украинского этилового спирта на российские предприятия за первые три квартала этого года выросли на 29,6%. Российские производители, например «КИН», недавно начали получать даже полуфабрикаты для производства виски из Шотландии и Ирландии, так что подобная модель работает практически в каждом секторе алкогольного рынка.

Что делать в рамках реформы?

Конечно, некоторые патриоты могут сказать, что такие «лазейки» стоит «законопатить». Но я бы скорее высказался в совершенно противоположном ключе. Согласно нормативным документам, регулирующим функционирование особой экономической зоны в Калининградской области, добавленная стоимость в 30% и более делает любой перерабатываемый здесь товар российским, а в производстве коньяка этот лимит «пробивается» легко. Из украинского спирта изготавливается российская водка, в которой на долю отечественных производителей приходится и 75%, и 80% оптовой стоимости. Средние между этими показатели характеризуют норму прибыли и долю налогов при использовании импортных виноматериалов. При этом импорт готовой продукции — чаще всего более дорогой и медленнее реализуемой — приносит казне меньше доходов, чем развитие производства на основе даже импортируемого сырья.

Да, в данном секторе рынка существуют две особенности: акцизные платежи (которые в случае импорта алкогольного сырья порой взимаются даже дважды) и строгая система учета спиртосодержащей продукции; ни того, ни другого нет в большинстве обычных перерабатывающих отраслей. Однако, на мой взгляд, ситуацию можно попытаться исправить, если поставить соответствующую задачу.

Очевидно, что санкции принесли определенные результаты в целом ряде отраслей — в первую очередь, например, в свиноводстве и птицеводстве, где они поспособствовали достижению полного самообеспечения страны по этим позициям. В тоже время ни по говядине, ни по молочной продукции самообеспечение не достигнуто, а качество продукции остается низким. За январь-сентябрь текущего года Россия импортировала переработанной молочной продукции, сливочного масла и мясных консервов и колбас почти на $918 млн, «подарив» не менее двух третей этой суммы зарубежным переработчикам. Делается это, судя по всему, лишь для «чистоты эксперимента» над самими российскими потребителями, но куда правильнее было бы, на мой взгляд, взять здесь пример с алкогольной отрасли.

Заменить пальмовое масло

Вместо пальмового масла (которого в этом году Россия снова закупит более чем на $2 млрд) можно было приобретать качественные молоко и мясо, которые использовались бы исключительно в глубокой переработке (производстве сыров, ветчины, колбас, сгущенного молока, кондитерских изделий и т. д.) Государство могло бы учредить специальную компанию-импортера, которая осуществляла бы закупки и поставляла продукцию на перерабатывающие предприятия по заранее оформленным заявкам (такую функцию, кстати, может выполнить и Росрезерв). Проверить, не попадет ли товар на рынок в непереработанном виде, совершенно несложно: отчетность пищевиков достаточно открыта и подробна, да и постоянные проверки таких предприятий никто не отменял. Результатом стало бы сокращение импорта низкопробных и зачастую вредных для здоровья субститутов при наращивании производства относительно недорогих, но качественных товаров.

Учитывая, что реальные доходы россиян продолжают стагнировать, такая мера выглядит, на мой взгляд, совершенно разумной. Замечу, что она ни в коей мере не подорвала бы позиции тех российских производителей, которые поставляют качественную отечественную продукцию: не выпуская импортное мясо непосредственно на прилавки, последние можно легко зарезервировать для местных охлажденных говядины и птицы, термостатных йогуртов, кефира и натурального молока.

Мне кажется, что крайне интересный опыт, естественно сложившийся в единственной не затронутой санкциями отрасли отечественной «пищевки», достаточно красноречив, чтобы попытаться использовать его и в более широком масштабе — тем более что можно уверенно утверждать: с фискальной точки зрения здесь есть только плюсы. А что касается «геополитики», то разве наши власти не должны больше беспокоиться о здоровье россиян и уровне их потребления, чем о неприятностях отдельных зарубежных производителей?

Россия > Агропром > forbes.ru, 24 ноября 2017 > № 2400868 Владислав Иноземцев


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 9 октября 2017 > № 2343084 Владислав Иноземцев

Россия и Америка могут перезагрузить свои отношения, глядя на север

Россия и США являются двумя молодыми флангами европейской цивилизации.

Владислав Иноземцев, Financial Times, Великобритания

Президент Дональд Трамп написал в августе в Твиттере, что отношения между Россией и США опустились «до рекордно низкой и очень опасной отметки». Тому есть несколько объяснений, но, пожалуй, самое важное заключается в том, что Россия, будучи по сути дела европейской страной, не может привыкнуть к тому, что Запад исключает ее из своей сферы.

Сегодняшнюю конфронтацию, которая несет в себе пережитки прежних холодных войн, можно остановить одним-единственным способом: изменить язык сотрудничества. Надо меньше говорить о взаимодействии в Сирии или в Донбассе, и больше — о масштабном проекте, нацеленном на окончательную интеграцию России в семью западных стран. Здесь речь идет не о вступлении России в ЕС или даже в НАТО, а о чем-то совершенно ином.

Если взглянуть на историю Запада, становится ясно, что это евроцентричная цивилизация, в основе которой находится Европа. Колонии переселенцев на американской периферии Европы становились независимыми государствами. Но был еще один фланг или окраина этого евроцентричного мира. Это Россия, которая колонизировала Сибирь и Аляску (продав последнюю США в 1867 году). Как раз в это время западные европейцы совершали свой путь в Калифорнию и Нью-Мексико.

В двадцатом столетии Россия считала себя врагом Америки. Москва хочет, чтобы ее считали равной США, а не Западу. Но если отказаться от мышления категориями «Запада», куда Россию никогда не примут, и начать говорить о севере, то вопрос этот примет совершенно иной характер.

Если посмотреть на ситуацию в таком плане, то получается, что США и Россия — это две континентальные державы, образовавшиеся за счет колонизации территории европейскими переселенцами. Это два более молодых фланга европейской цивилизации, чья историческая миссия заключается в создании «северного пояса» и в превращении Тихого океана в центр европейского самовосприятия, каким на протяжении столетий является Атлантический океан.

Сегодня российские политики говорят о «развороте на восток», пытаясь отойти от Запада, к которому они испытывают все большее недоверие. Но эти стратеги забывают, что российский восток одновременно является западом. Если поехать на восток от Москвы, то придется проехать Новосибирск, Камчатку, южную часть Аляски, Северной Квебек, Ирландию, Британию и Данию, но не Пекин или Шанхай, которые этим политикам кажутся путеводными звездами восточной политики России. А если российский народ почувствует, что его место — не на востоке, а на севере, это произведет преобразующий эффект.

По состоянию на 2016 год страны этого «северного пояса», такие как США, Канада, государства Евросоюза и Россия, контролировали 26% мировых запасов природного газа и 20% запасов нефти. Им принадлежат исключительные права на морские арктические месторождения. Кроме того, эти страны обладают 96% мирового ядерного арсенала, и на их долю приходится 61% общемировых военных расходов. Они производят около 48% мирового ВВП, и им принадлежит примерно две трети зарегистрированных патентов.

Общая численность населения этих стран превышает один миллиард человек, а их территория составляет 27% земной суши. Новый грандиозный проект, ориентированный на север, может привлечь даже сегодняшнюю националистически настроенную российскую элиту — не в последнюю очередь в силу того, что она глубоко обеспокоена нынешним расхождением с Западом и опасается нарастающего экономического и демографического давления с юга.

Сегодня Россия слаба. Но при наличии должного взаимодействия конфигурация «большой шахматной доски», как выражался покойный американский стратег Збигнев Бжезинский, может измениться.

Представьте себе, что Россия входит в зону свободной торговли и вступает в военный альянс, дав своим гражданам возможность быть на равных с жителями Запада, а своей элите — шанс стать частью северного политического и делового сообщества. Это поможет Западу примириться со своим давним противником и обеспечить создание новой и прочной геополитической архитектуры 21-го века.

Автор статьи — директор некоммерческой организации «Центр исследований постиндустриального общества» и научный сотрудник Польского института перспективных исследований в Варшаве.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 9 октября 2017 > № 2343084 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 28 сентября 2017 > № 2328750 Владислав Иноземцев

Ловушка низких доходов. В чем главный вызов для России?

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Проблема не в «излишнем» благосостоянии, а в его разительном отсутствии

К концу 2013 года, когда было уже ясно, что экономическое развитие России замедляется по причинам в основном институционального характера, у отечественной политической элиты возник спрос на относительно благообразное объяснение происходящего. Оно было вложено в уста Дмитрия Медведева, который на V Гайдаровском форуме в январе 2014-го сообщил, что страна «постепенно приближается к ограничениям по цене рабочей силы» и это «…может привести нас к проблемам конкуренции как с развитыми экономиками, обладающими высококвалифицированной рабочей силой и экспортирующими технологические инновации, так и с экономиками с низкими доходами, низким уровнем заработной платы и дешевым производством промышленных товаров». Премьер назвал этот феномен «ловушкой среднего уровня доходов», и политики стали повторять этот тезис — причем, что удивительно, делают это и поныне (например, Алексей Кудрин на последнем Санкт-Петербургском экономическом форуме). Между тем уже через пару месяцев после объявления о выявленной проблеме решение об экспансии в сторону Украины резко изменило ход российской истории — и сегодня Россия оказалась совсем в другой ловушке.

«Ловушка средних доходов» предполагает, что зарплаты по какой-то причине (в нашем случае — из-за пролившегося на экономику «нефтяного дождя») выросли настолько, что производимая в стране традиционная продукция оказывается неконкурентоспособной, а передовые отрасли недостаточно развиты. Однако в России указание на подобную «ловушку» лукаво — как потому, что наша страна не экспортировала ничего, кроме сырья (в цене которого рента составляет до 90%), даже тогда, когда зарплаты были низки, так и потому, что сегодня их никак нельзя назвать неоправданно завышенными. Остановимся на втором обстоятельстве.

Начиная с 2014 года из-за снижения цен на нефть и «мудрой» внешней политики российских властей, приведшей к разрывам финансовых связей с главными инвестиционными партнерами, переоцененный ранее рубль резко девальвировался. Максимальное значение, которого достигала средняя зарплата россиян в долларовом эквиваленте (то есть в том количестве долларов, которое человек мог купить на свой заработок в обменном пункте), составляло $751 в июле 2008-го (средняя зарплата, по данным Росстата, — 17 538 рублей при 23,34 рубля за доллар) и $915 осенью 2013-го (средняя зарплата — 29 640 рублей, курс — 32,41 рубля за доллар). Затем она упала до $716 в ноябре 2014-го и до $412 в январе 2016-го, стабилизировавшись на $655–680 к весне 2017 года. При этом правительство сегодня не рассчитывает на существенные «отскоки»: если в 2008–2011 годах предкризисный долларовый уровень доходов восстановился через 30 месяцев, то сегодня власти открыто заявляют, что даже через 20 лет номинальные зарплаты в долларовом исчислении не вернутся к уровням 2013-го. Учитывая, что мир не стоит на месте, доходы россиян в 2035 году, вернись они на уровень 2013-го, окажутся по мировым меркам вовсе не «средними». Иначе говоря, Россия сейчас и в будущем останется в «ловушке низких доходов». Если в очередном «тринадцатом году», который надолго может остаться нашей «реперной точкой», средняя зарплата россиянина была больше, чем в Румынии, Литве, Турции и Латвии ($673, $856, $907 и $913 соответственно), то сегодня она ниже, чем в Бразилии, Иордании, Китае и Мексике ($894, $796, $740 и $702).

Так о какой «ловушке средних доходов» можно говорить, если зарплаты в России ниже среднемирового значения? Наоборот, любой экономист-международник скажет, что нынешняя ситуация открывает огромные возможности для модернизации, — но только не тот, кто знаком с реалиями России XXI века.

Экономический рост в годы процветания (1999–2007), когда ВВП вырос на 77%, обеспечивался прежде всего сектором услуг и торговлей импортируемыми товарами. Валовой продукт в сфере коммуникаций и связи увеличился (в сопоставимых ценах) более чем в 10 раз (объем услуг по предоставлению интернет-трафика — в 22 раза), валовой доход банков и финансовых организаций — в 6,7 раза; сектор оптовой и розничной торговли вырос в 4,3 раза, строительство — в 2,3 раза. К началу кризиса 2008 года доля торговли в российском ВВП достигла 18,7%, строительства и операций с недвижимостью — 16,3%, коммуникаций и связи — 5,2%, финансового сектора — 5,1%.

Суммарно на эти четыре отрасли пришлось почти 2/3 прироста ВВП РФ за первые два президентских срока Путина. При этом, в отличие от всех успешно модернизировавшихся стран, промышленность в России отставала — и все сильнее — по темпам роста: в 2000–2004 годах — 28,6% при приросте ВВП на 39,3%, в 2005–2008 годах — 19,2% при 31,4%. И не было создано ни одной новой отрасли индустрии.

Именно поэтому снизившиеся зарплаты не подталкивают экономический рост: с одной стороны, рынок в ряде сегментов сферы услуг (мобильная связь, торговля, общепит и ряд бытовых услуг) насыщен и ориентирован на внутреннего потребителя, значит, низкие зарплаты не могут повысить предложение, но ограничивают спрос; с другой — промышленность тоже не получает особых выгод, так как внутренний спрос сжимается, а взаимодействие с внешним миром минимально — в Южной Корее, где пересчитанные по рыночному курсу в доллары зарплаты упали с $1500 до $790 между августом 1997-го и июлем 1998-го, доля машиностроения и электроники в экспорте составляла на начало периода 54,8%, а в России на момент оккупации Крыма — 5,3%. Именно поэтому последствия кризиса в Корее с точки зрения доходов населения были преодолены за четыре года, а в России их не надеются преодолеть и за 20 лет.

Я утверждаю: структурные особенности экономики России таковы, что она склонна к подъему при растущих, а не снижающихся доходах — как это было в начале 2000-х. Для этого, однако, необходим дополнительный внешний фактор, способный подталкивать это повышение. В счастливые времена им выступал рост цен на нефть — и к 2012–2013 годам Россия стала рынком, крайне привлекательным для крупных международных компаний. Единственным верным шагом в таких условиях было максимальное привлечение в страну иностранных корпораций для создания нового экспортного потенциала на случай завершения сырьевой бонанзы. Но власть сделала прямо противоположное, порвав отношения с Западом накануне резкого падения цен на нефть. Поэтому экономика не оживет, даже если месячная зарплата инженера в промышленности упадет до часовой таксы московской проститутки (политических в расчет не берем). «Ловушка низких доходов» в закрывающейся экономике — приговор куда серьезнее, чем «ловушка средних доходов» в открытой миру стране.

Российская ситуация усугубляется еще одним фактором, который относится к роли и стратегии действий правительства. В ближайшие годы у России нет ни одного шанса перестать быть сырьевой страной. Значит, правительство de facto будет продолжать получать значительную часть доходов в валюте. Это предполагает, что помимо объективного давления на рубль, усиливающегося при снижении сырьевых цен, постоянно будет присутствовать и стремление искусственно занизить курс, чтобы сокращающиеся валютные поступления все же позволяли обеспечивать рублевое финансирование расходов бюджета. Соответственно, долларовые доходы россиян в принципе не имеют шансов на рост — и поэтому российская экономика еще долго не будет интересовать мировых игроков как рынок сбыта и потребительских, и инвестиционных товаров. Основной акцент мы сделаем на Китай, который продолжит поставлять нам относительно дешевые товары и покупать наше сырье, но ничего не предпримет для превращения страны в новую индустриальную державу.

Наконец, нельзя не учитывать, что «низкие», по российским меркам, доходы предполагают не попадание их получателей в низший сегмент среднего класса, а скатывание в глубокую бедность. В последние три года число лиц, получающих доходы ниже прожиточного минимума (определяемого властями в $5,4 в день), колеблется вокруг значения в 20 млн человек. Эти люди находятся в ситуации практически полной исключенности из экономической жизни; никакие рациональные аргументы об «импортозамещении» или повышении загрузки производственных мощностей не имеют к ним отношения. Проваливаясь в бедность, Россия может пойти после очередной девальвации не по восточноазиатскому, а по латиноамериканскому пути 1970–2000-х годов, которому были присущи консервация бедности и отсталости при огромном имущественном неравенстве, криминализации экономики и власти и сохраняющемся акценте на сырьевом секторе.

Мне кажется, что, выступая в 2014 году на Гайдаровском форуме, Медведев оказал услугу российской политической элите, но при этом отвлек внимание экономистов и политиков от действительно грозящей стране опасности. Если бы он был прав, сегодня мы бы увидели мощные потрясения на рынках того же Китая — но последний, похоже, прошел «критические» уровни зарплат, даже не заметив расставленных вблизи «капканов». Уверенность в том, что проблемы России происходят от ее успехов, а не от слабостей, имела критическое значение для принятия в 2014–2015 годах череды ошибочных решений, задавших новую траекторию развития.

Оптимисты, конечно, могут надеяться, что на четвертом, пятом или шестом президентском сроке у Путина проснется либеральный реформаторский зуд, но не стоит забывать, что главный вызов для России исходит не от «излишнего» благосостояния, а от его разительного отсутствия.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 28 сентября 2017 > № 2328750 Владислав Иноземцев


Китай. Евросоюз. Россия > Транспорт > lgz.ru, 23 августа 2017 > № 2488084 Владислав Иноземцев

Мост через Каспий

Иноземцев Владислав

По нему смогут пустить не только поезда, но и прокачать нефть

Всякий раз, когда у нас говорят об «особых отношениях» с Китаем, всплывает тема большого евразийского транзита. Рассуждают, что страна может найти призвание в обслуживании перевозок из Китая в Европу и обратно. Между тем, о чём мало кто знает, почти 70% грузов, которые сама Россия импортирует из Китая, доставляют в Москву отнюдь не по Транссибу. По пути к ней товары проходят через балтийские порты – Санкт-Петербург, Хельси­н­ки или Ригу. Почему?

Всё проясняется, если сопоставить расходы: доставка одного 20-футового контейнера в Гамбург или в Гданьск из Гуань­чжоу морем стоит от 2,5 до 3,7 тыс. долл., а перевозка через Россию – от 6,3 до 8,0 тысяч. Да, доставка морем не быстра – около 45 дней (по «железке» примерно 25), но большинство перевозимых товаров – это электроника, оборудование, ширпотреб. Они не из разряда скоропортящихся и на склады должны прийти не быстро, а вовремя. Маржа торговцев не запредельна, переплачивать за бессмысленное ускорение доставки ни­кто не хочет.

Итак, Россия намерена заработать на транссибирских перевозках, но воз­можно ли это? На мой взгляд, есть два серьёзных препятствия.

Первое – готовность маршрута. Сейчас по Транссибу перевозится око­ло 85 млн. т грузов в год. Более 60% товаропотока – экспортные уголь, руда и нефть. На транзит можно «отжать» около 10%, т.е. 8–9 млн. т в год. Для ориентации: через Суэц в 2016-м прошли суда общим дедвейтом 974 млн. т. Иначе говоря, возможности Транссиба – менее 1% от того, что китайские товарищи называет Морским шёлковым путём (Mariti­me Silk Road). Поэтому как бы мы ни старались, «законодателем мод» тут не станем.

Однако вопрос даже не в этом. Себестоимость перево­зок по рельсам крайне высока, а маржа РЖД минимальна: в 2016 году госкомпания получила прибыль в 6,5 млрд. руб­лей при выручке в 1,57 трлн. (или менее 0,5% от совокупного дохода). Чтобы расширить транзитные возможности, нужны огромные деньги: на модернизацию Транссиба и БАМа монополия просила ещё до девальвации более 1 трлн. руб. из Фонда нацио­наль­ного благосостояния. Даже если средства будут выделены и рачи­тельно освоены, срок их окупаемости составит от 55 до 90 лет – и то в случае, если транзит будет востребован.

И тут возникает второй вопрос – о бо­лее близких конкурентах.

Если на минутку забыть о море, то из Азии в Европу ведут два сухопутных маршрута. Один проходит через погранпосты Китай–Казахстан (Достык или Коргас) и ведёт дальше на север – к российской границе, на Оренбург, Са­мару, Казань и далее через несуществующий пока ЦКАД либо в Польшу че­рез Смоленск и Брест, либо в Финляндию через Санкт-Петербург и Выборг. Другой также начинается на казахско-китайской границе, но ведёт прямо на запад, к порту Актау, и далее по морю к Баку и через Грузию в Турцию (либо в Туркмению и в ту же Турцию через Иран по южному берегу Каспия, как в былые времена и пролегал Великий шёлковый путь).

В обоих случаях перевозчики ориентировались бы не на недосягаемые грузы из самых бога­тых восточных китайских провинций (расстояние от них до Казахстана не малое), а на товары из быстро развивающегося Синцзянь-Уйгу­рского автономного района (он к 2025 году превысит по региональному продукту всю постсоветскую Среднюю Азию).

Сегодня казахско-китайский переход способен обслуживать около 20 млн. т грузов в год поездами и почти 12 млн. т – автомобилями. Пропускная способность каспи­й­ского порта Актау превысит 20 млн. т самое раннее только к началу 2020-х. В Рос­сии всё тоже не блестяще: нормальных дорог от казахской границы до Са­мары нет, ЦКАД будет, скорее всего, построен к 2024–2025 годам, но при любом варианте движения ограничивающим факто­ром является цена: в нашем варианте определяемая качеством дорог и всякого рода поборами (подчас необъяснимыми); в южном – сложностями перегрузки в каспийских портах. И хоть Россия обеспечивала экспериментальный прогон поезда из Китая в Германию за 18 дней в 2008 году, а через Казахстан и Грузию состав до Вены проходил за 16 дней в 2015 году, но до коммерческой эксплуатации маршрутов ещё далеко.

В Москве уверены, что транзиту через Россию нет аль­тернативы: Иран непредсказуем, опасен, переправы через Каспий дороги, большое число границ усложнит перевозки. К тому же между Китаем и Европой нет таможенных границ – Казахстан, Россия и Бе­ларусь являются партнёрами по ЕАЭС. Всё вроде в нашу пользу и надолго.

Однако в последнее время обсуждается вариант, способный радикально изменить картину.

Если взглянуть на карту Каспия в его центральной и южной части, обра­щает на себя внимание линия между портом Туркменбаши (б. Красноводск) и Баку. Она примечательна малыми глубинами (от 35 до 140 метров) и сосредоточением масштабных неф­тяных и газовых полей. Технически в этом месте может быть построен мост (технология установки пилонов, уходящих в во­ду до 170 м, отработана при нефтедобыче на шельфе). Проблема всё та же: цена вопроса. Строительство подобного моста для железнородожного и автомобильного сообщения обойдётся в сумму от 12 до 16 млрд. долларов, что долго не окупится никакими транзитными сборами. Однако выход нашли: бу­дучи законтрактована неизвестным заказчиком, компания Toto Engineering разработала мостовой переход, в котором основные несущие кон­струкции представляют собой полые бетонные каркасы, где уложены – на первый взгляд совершенно неожиданно и не безопасно – трубы газо- и нефтепровода. Только представьте себе!

Да, проект на первый взгляд кажется безумным, но нужно иметь в виду, что сейчас через Каспий не проложено ни одного трубопровода. Планировавшийся в начале 2000-х газопровод по тому же маршруту оценивался в 5–6 млрд. долл., нефтепровод может стоить ещё дороже. Но если все транзитные проекты объединить в один, то автомобильный и железнодорожный мост ока­жется фактически… бесплатным. Не говорю уже о том, что возникнет допол­нительный стимул к разработке новых месторождений в центральной части Каспия – ведь добываемое сырьё будет сразу «заводиться» в трубу через специальные компрессорные станции.

Длина пути через южный Казахстан, Туркменистан и Азербайджан в Тур­цию короче маршрута, допустим, в Польшу через Россию более чем вдвое. На подобных расстояниях очевидны преимущества автомобильного транспорта. Прогон из Синцьзяня в Стамбул может занять всего 5–6 дней, что радикально перекроит транспортную карту Евразии. России в этом случае сложно будет что-то противо­поставить взамен и никак нельзя будет помешать проекту: он проходит не в наших территориальных водах.

Конечно, сложно прогнозировать, как будет развиваться и экономическая, и политическая конъюнктура в этой части Евразии. Видимо, стороны будут ещё долго заниматься «перетягиванием ка­ната». Однако тот факт, что такие проекты стали появляться, говорит об одном: в XXI веке масштабы территории могут становиться источником не выгод, а проблем – и гигантские российские просторы уже не очень привле­кают тех, кто стремится доставлять товары из Азии в Европу и обратно – доставлять быстрее и дешевле…

Нашему правительству и учёным есть над чем подумать.

Китай. Евросоюз. Россия > Транспорт > lgz.ru, 23 августа 2017 > № 2488084 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 22 августа 2017 > № 2314631 Владислав Иноземцев

Широка ль страна моя родная? Сценарии развития российских городов

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

В Германии населенные пункты занимают 8,2% территории страны, во Франции — 7,3%, а в России — всего 1,1%. Россияне живут, «сбиваясь в кучки»

Масштабная программа «реновации», затеянная московскими властями, мало кого в городе оставила равнодушным. Первоначальные страсти улеглись, и уже видно, что процесс будет начат, хотя нельзя быть уверенным, что в стране, где каждый год приносит все большие неожиданности, рассчитанный на десятилетия проект реализуется по плану. Однако хотелось бы задуматься о том, что означает эта гигантская стройка для идеологии развития страны, так как Москва для России — это больше чем столица. Не приходится сомневаться: в новом облике Москвы в той или иной степени сфокусируются представления о будущем всей России. И логика эволюции этих представлений, на мой взгляд, вызывает тревогу.

В мире доминируют— если предельно упростить — два варианта развития городских агломераций, и они соответствуют той или иной траектории экономического развития страны. Один вариант присущ относительно успешным обществам, развивающимся с учетом интересов своих граждан, удобства их жизни, экологических стандартов и т. д. В такой парадигме города, даже крупные, развиваются, не превращаясь в гигантские муравейники, перенаселенные и скученные. Если посмотреть даже на столицы, которые являются историческими центрами своих государств и в которых сосредоточена значительная часть населения, — на Берлин, Варшаву, Мадрид, Лондон и Вену, мы увидим именно такой подход к градостроительству. Притом что в этих мегаполисах живет 4,25%, 4,51%; 6,72%, 13,5% и 19,8% населения соответствующих стран (показатель Москвы — 8,43%), они остаются комфортными для жизни: средняя плотность населения составляет в них 3,8; 3,3; 8,6; 5,3 и 4,0 тысячи человек на 1 кв. км. В Москве к подобным значениям тяготеют лишь предназначенные к сносу «хрущевские» кварталы: в Нижегородском районе показатель составляет 6, Даниловском — 7,4, Кунцевском и Донском — по 9 тысяч на 1 кв. км. В Америке с ее небоскребами, если исключить Нью-Йорк, ситуация в целом такая же: Атланта, Вашингтон, Чикаго, Бостон и Сан-Франциско имеют плотность населения 1,3; 3,8; 4,5; 4,9 и 6,6 тысячи человек на 1 кв. км соответственно. При этом площадь, например, полумиллионной Атланты достигает трети площади Москвы в пределах МКАД.

Если подходить с более общей позиции, окажется, что успешные страны на удивление расточительно относятся к своей территории: значительная ее часть приходится на городские поселения и используется не для промышленных объектов, сельского или лесного хозяйства, а для организации комфортного человеческого существования. В Германии населенные пункты занимают 8,2% территории страны, во Франции — 7,3%; даже в Америке, огромной континентальной державе, этот показатель составляет 4,2%. И, пожалуй, только в России он отличается в разы, не превышая 1,1%. Это в песне у нас поется о том, как «широка страна моя родная», а россияне живут по совершенно иному принципу, «сбиваясь в кучки», будто хотят обнести свои города средневековыми стенами.

Конечно, стен давно уже нет, если не считать кремлевских, но психологию централизации не вытравишь. В городской среде обязательно присутствует центральное отопление, которое требует более плотной застройки, иначе потери в энергосистемах зашкалят, узкие дороги, обусловленные стоимостью земли и неготовностью их расширить, а также преклонение перед инфраструктурой, развивающейся с огромным отставанием: в Москве на единицу площади приходится в 15,7 раза меньше станций метро, чем в Париже станций метро и RER. И это притом что площадь пашни в России с 1990 по 2016 год сократилась на 18,8 млн га, то есть практически на такую же территорию, которую занимают все населенные пункты и районы индивидуальной жилищной застройки.

Второй вариант характерен для развивающихся стран (которые на деле не обязательно успешно развиваются), где важнейшим трендом является концентрация населения в городах из-за гигантского имущественного неравенства между крупными мегаполисами и сельскими районами. Было бы неправильно считать города «третьего мира» центрами благосостояния — однако те, кто в них стремится, надеются прорваться хотя бы в средний класс. Это часто удается в индустриализирующихся странах (Китае, Бразилии, Мексике) и реже — в более отстающих (на Филиппинах, в Индии, Пакистане, Египте, Нигерии). Однако факт остается фактом: плотность населения в Каире, Бандунге и Коломбо составляет 18–21 тысячу на 1 кв. км; в Ченнаи, Дакке и Лагосе — от 25–27 тысяч, а например, в Маниле — 41 тысяча. В России, несмотря на сопоставимые с развивающимися странами показатели социальной дифференциации, города не выполняют функции «собирателей» люмпен-пролетариата, не становятся они и промышленными и финансовыми центрами глобального масштаба. Будучи скорее историческими центрами (и этим напоминая европейские мегаполисы) или появившись как центры регионального типа по мере освоения новых территорий (и в этом близкие к американским или австралийским), российские города вряд ли могут повторять паттерны тех, что в последние 30–40 лет выросли на мировой периферии, — а политика «реновации», за которой наверняка последуют схожие эксперименты в провинции, подталкивает как раз к этому.

Быстрорастущие мегаполисы развивающихся стран либо поддерживают сами себя, организуя вокруг себя глобальные финансовые потоки (показательно, что совсем недавно в Гонконге участок земли в 1,4 га был продан за рекордные в мире $3,16 млрд), либо развиваются скорее стихийно, порождая внутри себя очаги бедности (как, например, в Сан-Паулу или Каракасе). Характерно, что в бедных странах, как и в России, города занимают меньшую часть территории, чем в богатых, и серьезных причин повторять периферийный опыт в России я, честно говоря, не вижу.

Мне представляется очевидной необходимостью расширение территории, отведенной под городские и иные поселения в России, — и не случайно-административное, как это было сделано с Новой Москвой в 2011 году, а систематическое, следующее за потребностями граждан. Мегаполисы должны расширяться de facto, как расширяются американские города, фактически превращаясь в сплошные агломерации. Подобный тип развития, на мой взгляд, не только естественен для России с ее пространствами, но и способен породить совершенно новую экономику.

Строительство в центральной части мегаполисов, вполне понятное с коммерческой и бюджетной точек зрения, предполагает высокую стоимость жилья и, соответственно, будет воспроизводить стесненные условия существования горожан. Даже если хрущевки расширятся в полтора раза в общей площади, средняя жилая площадь на человека в Москве не станет больше 22–24 кв. м против 71 кв. м в среднем в США. Напротив, при расширении предложения земель за счет вывода на свободный рынок значительной части участков, принадлежащих государству (в России сегодня в государственной и региональной собственности находится 92,9% земель против 40,4% в США), отмене категорий использования земель (в частности, разрешения застройки лесных зон) и соответствующем падении цен за те деньги, которые будет стоить небольшая квартира в Москве, можно будет построить большой дом в относительно недальнем Подмосковье. «Расползание» московской и питерской агломераций породит спрос на инфраструктуру и сделает ту же автотрассу Москва — Петербург (и тем более ЦКАД) окупаемой и потому интересной для частных инвесторов.

Новая организация пространства спровоцирует использование гибких локальных систем отопления, что позволит с течением времени потреблять меньше энергии и сократить потери в теплосетях — это уже подтверждено в европейских странах. По мере рассредоточения рабочей силы станет больше удаленных рабочих мест и возможностей работать из дома, как это происходит в развитых странах, разовьются интернет-торговля и системы доставки. Список преимуществ можно продолжать.

Однако самыми важными я бы назвал психологические последствия. Российское сознание, как я уже отмечал, травмировано не столько пространствами страны, сколько ощущением того, что эти пространства не принадлежат человеку. Города сконцентрированы, земельные участки малы и огорожены, мир за МКАД или за околицей воспринимается как чужой и враждебный. Считается, что нельзя посягнуть на лес (национальное богатство) или разбить на участки для жилья поле (как же без урожая) — и тем самым формируется сознание постоянного дефицита и устойчивой небезопасности, хотя правильным решением было бы расширение обжитого пространства, что совершенно не противоречит интересам природы — в окрестностях Вашингтона белок, наверное, больше, чем во всей Сибири. Наконец, преодоление постоянного загоняния себя внутрь воображаемого заграждения могло бы помочь формированию сознания, не столь зацикленного на противопоставлении «нас» и «их», страны и мира.

Выбор стратегии развития российских городов — это на самом деле выбор между доминированием «общественных» интересов и частной инициативой, формальным богатством и качеством жизни, между автаркией и стремлением к открытости. Учитывая нашу историю и доминирующую в российском социуме мотивацию, менее всего можно предположить, что выбор будет сделан в пользу отказа от традиционности.

А жаль — это еще больше отдалит Россию от тех обществ, культурной частью которых она, безусловно, является.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 22 августа 2017 > № 2314631 Владислав Иноземцев


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 10 августа 2017 > № 2271144 Владислав Иноземцев

«Черная метка» российской элите: чем опасен H.R. 3364

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Новые санкции затронут в том числе «наиболее значимых высокопоставленных политиков и олигархов», близких к российским властям

В период подготовки к принятию нового закона о санкциях (Сountering America’s Adversaries Through Sanctions Act, H.R. 3364) российские эксперты неоднократно отмечали, что этот документ представляет собой новую веху в западном «наступлении» на Россию: с одной стороны, он не оставляет президенту Соединенных Штатов (а Кремль всегда делал ставку на договоренности с первыми лицами) возможности отменить распоряжения (executive orders) о введении ограничительных мер в любой удобный момент; с другой стороны, он расширяет применение санкций на компании, зарегистрированные и работающие за пределами американской юрисдикции? и при этом существенно снижает количественные пороги ограничений в финансовой сфере и в отношении энергетических проектов.

Существует и ряд других немаловажных новаций – прежде всего тех, что касаются права властей США ограничивать возможности действия и даже приостанавливать ряд лицензий тем финансовым организациям, которые осуществляют вложения в долговые и фондовые инструменты попавших под санкции компаний (ст. 235), а также компаниям и суверенным институтам, которые могут представлять их интересы или действовать к их выгоде (там же).

Всё это действительно так; однако, на мой взгляд, комментаторы упустили из вида одно важное обстоятельство, которое сегодня более всего обсуждается в американских мозговых центрах и лоббистских кругах.

Я имею в виду не столько ограничительную, сколько информационную деятельность, которая впервые прописана в документе такого рода. В прошлом году замминистра финансов США Адам Шубин прямо заявил о том, что американские власти знают о коррумпированности Владимира Путина и о его «давно выработанных приемах и способностях замаскировывать своё истинное богатство», правда, он не привел никаких данных. Все расследования, в то или иное время проводившиеся в Соединённых Штатах, либо оставались секретными, либо исходили от имени неофициальных структур.

Закон H.R. 3364 радикально меняет данную практику, требуя составления и ежегодного апдейта трех докладов: во-первых, доклада о влиянии расширенных санкций на операции с государственными долговыми обязательствами Российской Федерации и производными финансовыми продуктами (ст. 242); во-вторых, доклада о связанных с Российской Федерацией незаконных финансовых операциях (или «отмывании» денег, но отнюдь не только) (ст. 243); и в-третьих, доклада о российских «олигархах и квазигосударственных cтруктурах (parastatal entities)» (ст. 241). Все три части закона важны, на мой взгляд, прежде всего потому, что сам акт устроен специфическим образом: он требует от президента наложения санкций на российские юридические и физические лица, но оставляет ему возможность не делать этого, если такой шаг «отвечает интересам национальной безопасности Соединенных Штатов». Судя по всему, указанные доклады должны сыграть роль «связки» между Конгрессом и президентом: в зависимости от того, насколько резонансной окажется содержащаяся в них информация, президент будет решать, можно ли не применять те или иные меры и, что еще более важно, какие последствия соответствующее решение будет иметь для его репутации.

При этом следует отметить, что «исполнителем» по данным пунктам выступает прежде всего Министерство финансов (п. «а» ст.ст. 241-243) – именно та структура, которая испытывает наименьший пиетет по отношению к России и ее правящей элите; «соответственными» названы Управление Директора национальной разведки и Госдепартамент. Эти структуры, в отличие от президента, не могут не выполнить норму нового правового акта и не представить Конгрессу три означенных доклада – при этом специально указывается, что все они (п. «5b» ст. 241, п. «b» ст. 241, и п. «7е» ст. 243) исполняются в общедоступной форме (unclassified form), хотя и могут иметь засекреченные приложения. Соответственно, общественные организации, think-tank'и и пресса станут ретранслятором и усилителем озвучиваемой информации и дополнительным средством давления на президента. Поэтому в ближайшие годы не следует ожидать никакой «успокоенности» в обсуждении российской темы – напротив, она получила гарантию практически бессрочного присутствия в американском информационном поле.

Особого внимания заслуживают новации ст.ст. 241 и 243, которые de facto расширяют возможности применения санкций на практически неопределенный круг российских юридических и физических лиц. Если ранее основанием для включения в санкционные списки были действия, нарушавшие территориальную целостность Украины или режим ранее введенных санкций, то теперь задачей ставится «выявление наиболее значимых высокопоставленных политиков и олигархов, определяемых по их близости к российскому режиму и размеру их состояния», «оценка отношений между означенными лицами и президентом В.Путиным или другими членами правящей российской элиты», «их вовлечённости в коррупцию», а также «состояния и источников дохода данных лиц и членов их семей (включая супругов, детей, родителей и братьев/сестер), их активов, инвестиций и бизнес-интересов» (п. А-D ст. 241). При этом американским государственным органам предписывается «обнаруживать, изучать, документировать и пресекать незаконные финансовые потоки, связанные с Российской Федерацией», если таковые затрагивают финансовую систему США или их союзников (п. 1 ст. 243), особенно в Европе (п. 3, там же). Министерству юстиции, Управлению Директора национальной разведки Министерству внутренней безопасности вменяется в обязанность значительно увеличить количество расследований, касающихся приобретаемой российскими гражданами или в их интересах американской недвижимости (п. 5, там же). Более того; все эти меры по сути рассматриваются как экстерриториальные, так как ст. 252 говорит о том, что Соединенные Штаты будут работать «с отдельными странами в Европе и Евразии» с тем, чтобы« гарантировать неиспользование их финансовых систем для сокрытия незаконной финансовой деятельности членов правительства Российской Федерации или лиц в ближайшем окружении президента В.Путина, наживающихся на коррупции» (#C п. 9 ст. 252). Я могу ошибаться, но мне кажется, что подобных формулировок в правовых актах западных стран прежде никогда не встречалось.

При этом наиболее болезненная статья 241 предписывает американским правительственным агентствам подготовить и представить Конгрессу доклад о российских олигархах и квазигосударственных cтруктурах не позднее чем через 180 дней после вступления закона в силу и затем обновлять содержащуюся в нём информацию не реже раза в год. Учитывая, что закон вступил в силу после подписания его президентом Дональдом Трампом 2 августа, доклад должен быть завершен не позже чем к 29 января 2018 года, т.е. в разгар кампании по перевыборам Путина на пост президента Российской Федерации. Вряд ли стоит надеяться, что этот доклад окажется формальной отпиской; скорее речь идёт о полноценном расследовании финансовой деятельности российских политиков, чиновников и руководителей госкомпаний – причём не только их собственной, но и осуществляемой в интересах первого лица государства. Американские законодатели заложили и финансовое обеспечение процесса, определив вознаграждения для информаторов, способствующих получению интересующих их сведений (ст. 323) и учредив Фонд противодействия российскому влиянию (Countering Russian Influence Fund), которому выделяется на 2018 и 2019 финансовые годы $250 млн. (ст. 254) (замечу, ничего подобного не предпринято ни в отношении Ирана, ни в отношении Северной Кореи, санкции против которых прописаны в этом же акте).

Таким образом, новый закон о санкциях опасен для России не столько некоторым ужесточением ограничительных мер в сфере финансирования государственных долговых обязательств, кредитования компаний с госучастием, усилением давления на российских партнёров по энергетическим проектам, сколько тем, что он даёт старт практически тотальной «охоте» за компроматом на всю отечественную элиту – на сообщество лиц, как минимум в десятки раз более широкое, чем подпадавшее ранее под любые санкции или включавшееся в любые списки. Нет большой проблемы в том, что еще десять или двадцать лет газ будет поставляться в ЕС через Украину, а не по Северному потоку-2 – но есть серьёзный риск в том, что внутри самой отечественной верхушки возникнет сомнение в том, на правильной ли «стороне истории» они оказались. Сегодня в Соединённых Штатах и Европе сосредоточено абсолютное большинство активов, приобретённых за рубежом российскими чиновниками и олигархами; никакого «поворота на Восток» в распределении их собственности в последние годы не произошло. Поэтому тысячи представителей российской элиты окажутся в «зоне риска»: внимание на них будут теперь обращать не любители, а профессионалы антикоррупционных расследований. Соответственно у многих, кто знаком с используемыми ныне схемами легализации коррупционных доходов и размещения их в активы на территории США и ЕС от имени разного рода «прокладок», появится огромный соблазн воспользоваться разного рода иммунитетами и защитой, которые предоставляются свидетелям. Наконец, практически наверняка сами политики и олигархи начнут «активные телодвижения» для того, чтобы не оказаться включёнными в новые списки или не профигурировать в докладах и, пытаясь «отмыть» свою репутацию, займутся «саморазоблачением». О попытках «слива» информации на конкурентов или соперников по движению в бюрократической системе я и не говорю.

Нельзя не принять во внимание еще два обстоятельства.

С одной стороны, сегодня вся глобальная финансовая система «завязана» на операции с долларом или бизнесе с Соединенными Штатами. Между тем пп. 7 и 8 ст. 235 угрожают банкам и финансовым институтам, оперирующим фондами «подозреваемых» лиц, ограничениями трансакций с американскими банками, а на такое «скукоживание» бизнеса ради обслуживания российских клиентов не пойдёт ни один западный финансист. Поэтому количество заинтересованных в выявлении интересующей американцев информации увеличивается экспоненциально, а возможности российской стороны повлиять на распространение информации оказываются очень ограниченными.

С другой стороны, даже в случае, если американские власти не применят к российским олигархам и чиновникам каких-либо прямых санкций, само по себе раскрытие информации об их активах и счетах окажется болезненным, так как таковые противоречат принятым не так давно в России законодательным актам, регулирующим нормативы государственной службы (а в период президентской кампании и возможного после её завершения переформатирования правительства такого рода информация несомненно окажется инструментом в аппаратной борьбе). Поэтому многим «неформально богатым» россиянам следовало бы задуматься и об этом аспекте проблемы.

Подытоживая, повторю ещё раз: закон H.R. 3364 опасен для отечественной политико-экономической элиты прежде всего тем, что он дает американским властям поистине беспрецедентные возможности для изобличения не столько её попыток подорвать территориальную целостность Украины, поучаствовать в сирийском конфликте или нанести ущерб информационной безопасности США и стран Европейского Союза. Он позволяет на постоянной основе дискредитировать элиту России, изображая банальную продажность и коррумпированность отдельных ее представителей. И эти месседжи адресованы не только западной аудитории, но и российскому народу, что намного опаснее.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 10 августа 2017 > № 2271144 Владислав Иноземцев


Россия. ПФО > Нефть, газ, уголь. Финансы, банки > snob.ru, 4 августа 2017 > № 2267058 Владислав Иноземцев

Подкоп под «Систему»

Владислав Иноземцев

Судебный процесс против АФК «Система» навевает невеселые вопросы о том, в какую сторону развивается российская экономика

На следующей неделе в Уфе состоится заседание суда, на котором может быть принято решение по самому крупному в России за последние годы (и способному заложить важный прецедент) имущественному спору: нефтяная компания «Роснефть» пытается взыскать с АФК «Система» 170,6 млрд руб. в виде компенсации за убытки, якобы понесенные «Башнефтью» в связи с ее реорганизацией в тот период, когда «Система» владела этим активом. Провластные аналитики поспешили заявить, что «Система» приобрела «Башнефть» дешево и извлекала из нее дивиденды так, что «за пять лет владения "Башнефтью" затраты "Системы" на ее приобретение окупились как минимум в 2,5 раза».

Однако следует посмотреть на факты, а не поддаваться эмоциям.

Обстоятельства

1. Сделка 2009 года и предшествующие ей операции были сугубо рыночными. История началась в 2005-м, когда «Система» начала входить в башкирскую энергетику, полностью контролировавшуюся молодым и талантливым предпринимателем Уралом Рахимовым, по странному совпадению сыном президента этой отличавшейся своим демократизмом республики. Летом и осенью 2005 года АФК за 613 млн долларов выкупила миноритарные и блокирующие пакеты в «Уфанефтехиме» (22,4%), «Уфаоргсинтезе» (24,9%), «Башнефти» (25%) Уфимском НПЗ (25,5%) и «Новойле» (28,2%). В 2008 году г-н Рахимов решил избавиться от остальной части принадлежавших ему акций — и сделал это вовремя, так как впоследствии ему было предъявлено обвинение в их незаконном отчуждении у республиканских властей, и сейчас он скрывается в Австрии. В начале 2009 года «Система» довела свою долю в указанных предприятиях до контрольной за 2 млрд долларов. Была ли сделка справедливой? Несомненно: все компании группы «Башнефть» были публичными, и их капитализацию легко посчитать. Пакет, купленный «Системой», стоил на рынке 3,7 млрд долларов. Поэтому можно ли говорить, что цена была занижена? Нет. «Система», по расчетам банка ВТБ, выкупила активы со средней премией к рынку в 77%.

2. Оценим производственные показатели «Башнефти». Компания, как и весь башкирский ТЭК, без малого 20 лет находилась в собственности республики, а на деле — семьи ее руководителя. Эффективность государственного «предпринимательства» в России хорошо известна. Рост цены на нефть порождал дополнительные финансовые потоки, а если они есть, на «реальный сектор» внимания обычно не обращают. В результате рачительного хозяйствования добыча предприятий «Башнефти» снизилась с 1991 по 2005 год почти вдвое — с 19,4 до 11,9 млн тонн нефти в год. Перелом наступил в 2006-м, а с 2009-го начался быстрый восстановительный рост. В 2013 году добыча составила 16,1 млн тонн, по итогам 2016 года — 21,4 млн тонн (для сравнения следует заметить, что добыча нефти в России за весь период с 2005 по 2016 год выросла всего на 18,7%). При этом весь прирост добычи и разведанных запасов осуществлялся органически, без приобретения конкурентов или присоединения других производственных мощностей. Рост нефтедобычи был одним из самых быстрых среди российских компаний — в 2016 году он составил 7,1% против 0,3% у «Роснефти» и падения на 3,2% у «Лукойла». Поэтому рассуждать о том, что «Система» «оставила после себя» чуть ли не руины и «"высасывала башкирское яблочко" с особым цинизмом», нет никаких оснований.

3. Посмотрим на финансовые показатели и на отраслевую структуру компании в период, когда она входила в состав частного московского холдинга. Выручка от операционной деятельности выросла с 2009 по 2013 год с 139,1 до 563,3 млрд рублей, а прибыль до налогообложения — с 20,3 до 62,9 млрд рублей. Компания провела масштабную реструктуризацию (за нее-то «Роснефть» и требует возмещения), объединив разрозненные предприятия башкирского ТЭК в единую «Башнефть». Данная мера позволила превратить «Башнефть» в инвестиционно привлекательную компанию; вместо того, чтобы покупать и продавать малоликвидные бумаги отдельных заводов, инвестор мог входить в акции «Башнефти» как единого холдинга. Неудивительно, что капитализация компании выросла с цены ее покупки в 2,6 млрд долларов в 2005–2009 годах до максимальных значений в 12,8 млрд долларов летом 2014 года.

Так же не вызывает удивления и начисление дивидендов собственникам — 241,2 руб./акцию в 2010 году, 131,3 руб./акцию в 2011-м, 99,0 руб./акцию в 2012-м и 24,0 руб./акцию в 2013-м. По расчетам банкиров из Credit Suisse, АФК «Система» получила от «Башнефти» (которую, как известно, в результате отняли у нее посредством возбуждения уголовного дела в 2014 году) 3,8 млрд долларов дивидендов — и таким образом положительное сальдо от инвестиций в нее составило для АФК 1,2 млрд долларов. Это соответствует доходности в 8-9% годовых — показателю, нормальному и обычному не только для российского, но и для западных рынков. Претензии же «Роснефти» делают последствия сделки с «Башнефтью» для АФК поистине катастрофическими.

Вопросы

Сейчас не хочется рассуждать о том, сколько потеряют собственники АФК «Система» в случае, если суд в Уфе вынесет решение в пользу «Роснефти». Интереснее подойти к данному кейсу с действительно системной стороны и задаться несколькими вопросами, которые, на мой взгляд, не утратят своей актуальности в ближайшие годы.

1. Все дело против «Системы» и В. Евтушенкова указывает на совершенно новый уровень государственной мести в отношении компаний, по какой-то причине попадающих под немилость властей. Просто потому, что ни сама «Система», ни ее владелец явно не представляют никакой политической угрозы. Если раньше захваты собственности и раскулачивание проводилось против тех, кто мешал госполитике и власти, то теперь, как говорится, добропорядочный предприниматель тоже находится в зоне риска. В 2017-м И. Сечину, всесильному хозяину государственной «Роснефти», показалось, что он переплатил государству за актив, который его компания выкупила в 2014-м при крайне странных обстоятельствах (в день завершения процесса в Уфе в Москве начинается другое дело — бывшего министра экономики А. Улюкаева). Отсюда вопрос: есть ли теперь в России хотя бы какие-то гарантии того, что сделки, которые ранее были признаны законными, таковыми и останутся, а ранее заплаченные налоги не будут востребованы снова?

Конечно, можно возбудить десяток дел против беглых детей чиновников, но главный бенефициар всей эпопеи — бывший президент Башкирии, кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» II и I степеней, по-прежнему вне подозрений. Судя по всему, сейчас у следственных органов есть указание свыше — проверять, контролировать, бороться с коррупцией. Но в итоге получается, что власть по указанию президента в ходе распутывания клубка грязных дел «выходит» на саму себя. Но сам себя не посадишь, поэтому и начинают крушить всё вокруг без разбора. А кого можно трогать, не имея последствий? Частный бизнес.

2. Дело «Башнефти» ставит совершенно новые вопросы в связи с российской приватизацией — актуальные в том числе и для иностранных инвесторов. Несмотря на то что Россией правят сегодня те же люди, что и в середине 2000-х, начинает казаться, что приватизация этого десятилетия более опасна, чем приватизация 1990-х: государство, по сути, отнимает «Башнефть» у «Системы», но оно же через «Газпром» и «Роснефть» почтительно выкупало приватизированные в 1990-х «Сибнефть» и «ТНК-ВР» у частных владельцев. Учитывая тот факт, что к середине 2000-х годов значительная доля «государственной» собственности управлялась чиновниками и их близкими доверителями фактически в собственных интересах (и казус «Башнефти» примечателен в данном случае не сущностными особенностями, а скорее только масштабом), в каждом из кейсов продажи государственного имущества за последние десять лет можно обнаружить признаки злоупотребления полномочиями, мошенничества и хищений. Случай «Системы» показывает, что никто сегодня не может считаться добросовестным приобретателем государственной собственности, и, соответственно, дается сигнал как раз на «высасывание» всего и вся из полученных таким образом активов.

Здесь, естественно, хочется спросить: каким образом Кремль собирается обеспечивать экономический рост, экспроприируя частные бизнесы и, по сути, перекладывая их деньги в карманы госмонополий? Их эффективность уже была продемонстрирована «Башнефтью» в те годы, когда она была в руках Рахимовых — и ничего более впечатляющего ждать не стоит.

3. На протяжении многих лет власти заявляли о том, что поощряют честный и открытый бизнес, надеясь на то, что российские компании в будущем войдут в топы мировых рейтингов. Самый значимый показатель в этих рейтингах — оценка компании инвесторами, ее капитализация. Долгое время казалось, что Россия на правильном пути. В 2008 году «Газпром» стоил дороже, чем Microsoft, но сейчас он оценивается в сумму, в 12 (!) раз меньшую. Капитализация интернет-ритейлера Amazon за последний год приросла на величину бóльшую, чем текущая стоимость нашего газового гиганта.

Но сейчас задача увеличения стоимости компаний снята с повестки дня: «Башнефть», которая подорожала почти в пять раз с 2009 года, поглощается «Роснефтью», постоянно разрушавшей все эти годы свою акционерную стоимость. Сегодня компания оценивается в меньшую сумму, чем та, что была ею уплачена за ТНК-ВР и «Башнефть» — а ведь когда-то и без этих приобретений она стоила почти 130 млрд долларов. Следует ли считать, что такой подход отражает очередную черту российской «особости» и что теперь стоит ориентироваться на возможно более стремительный «распил» и отправку в более надежные юрисдикции всей имеющейся прибыли? Что рост капитализации вашей компании, если он слишком быстр, означает, что за ней столь же быстро придут? Когда неудачники уничтожают успешных, экономика не имеет привычки проявлять тенденций к росту.

4. Наконец, главный вопрос, преследующий меня на фоне эпической битвы «Роснефти» и «Системы»: остаются ли в стране люди, которые готовы принципиально оценивать происходящее? Недавно стало известно, что выдающаяся отечественная правозащитница Л. Алексеева убеждала президента В. Путина помиловать бывшего сенатора от Башкортостана И. Изместьева, приговоренного в конце 2010 года к пожизненному заключению за участие в организованных преступных группировках, а также за организацию и подготовку ряда заказных убийств. Обвинения в адрес бывшего политика многими ставились под сомнение. Но меня все равно удивляет то, что именно в разгар судебных тяжб между «Роснефтью» и «Системой» правозащитник просит президента помиловать человека, на показаниях которого в 2014 году было основано практически все обвинение, позволившее отнять «Башнефть» у АФК «Система». Неужели в России не нашлось больше безвинно осужденных граждан, которые пострадали действительно за свои идейные позиции или приверженность четким жизненным принципам? Или наши правозащитники присоединились к числу лакеев крупнейших государственных корпораций, дружбе с которыми сейчас не просматривается альтернатив?

Конечно, вопросов, которые возникают в связи с действиями «Роснефти» в отношении частных компаний, возникает намного больше — но пора остановиться. И подождать, какой ответ на них даст уфимский суд и последующее развитие событий.

Россия. ПФО > Нефть, газ, уголь. Финансы, банки > snob.ru, 4 августа 2017 > № 2267058 Владислав Иноземцев


Россия > Металлургия, горнодобыча > forbes.ru, 14 июля 2017 > № 2243604 Владислав Иноземцев

Дьявол в деталях: почему угольная отрасль в России осталась без обнадеживающих перспектив

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Радость от того, что Россия производит, как типичная страна третьего мира, все больше угля, и перевозит его во все бóльших объемах на все бóльшие расстояния, выглядит довольно странно в современных условиях.

Во время недавней «прямой линии» Владимира Путина мальчик с Дальнего Востока поинтересовался у президента, «как теперь жить» тем, чьи дома располагаются неподалеку от портов, где открытым образом производится перевалка угля. Конечно, в Думе и правительстве сразу начали «прорабатывать» этот вопрос, а лоббисты угольной отрасли — указывать на её быстрое развитие в последние годы и на роль в экономике в целом.

Конечно, нельзя отрицать того, что в российской угольной отрасли наблюдается заметный ренессанс (добыча за 15 лет — с 2003 по 2016 годы — выросла на 40%, с 276,5 до 385,4 млн т., а экспорт — в 2,7 раза, с 60,7 до 166,1 млн т. по данным Росстата. Экспортная выручка угольной индустрии выросла за те же годы с $3,8 до $8,9 млрд согласно расчетам Таможенного комитета. Однако даже если оставить в стороне экологические проблемы типа той, которая была поднята в ходе беседы президента со страной; масштабные человеческие жерты в угольной промышленности (в этот период отрасль оставалась одной из наиболее опасных, а показатели смертности на миллион тонн добытого сырья превышали американский показатель в 12,7 раза, а южноафриканский — в 4,5; вопросы социального развития шахтёрских регионов, и некоторые другие моменты, остаётся главный вопрос — об экономической успешности отрасли.

Казалось бы, всё очевидно. Совокупная прибыль в угольной промышленности по итогам 2016 года достигла 90 млрд рублей, или более $1,3 млрд. Уплачены миллиарды рублей налогов. Однако, как говорится, дьявол кроется в деталях.

Угольная промышленность в последние годы уверенно растет только в развивающихся странах с их дешевой рабочей силой и относительно условным природоохранным законодательством. Россия не исключение: средняя зарплата в угольной отрасли составляла по итогам 2016 года 43 00 рублей в месяц ($640), в то время как в Южной Африке — немногим менее 18 200 рандов ($1360), а в Австралии — около $7500. С экологией также дела обстоят отнюдь не блестяще — даже метана угольных пластов, который сейчас утилизируется в США почти на 80%, а в Австралии — на 65%, в России используется не более 10%, тогда как остальной газ попросту выбрасывается в атмосферу, серьезно отравляя жизнь целых регионов. Вот и получается, что из 10 основных стран-производителей добыча в последние 15 лет росла в Китае, Индонезии, Индии, России, ЮАР и Казахстане и снижалась в США, Германии и Польше. Единственным исключением — развитой страной с растущей добычей — остаётся Австралия.

Этому, однако, есть объяснение: страна является вторым в мире экспортером угля, обгоняя Россию более чем в 2,5 раза — при этом основные регионы добычи — бассейны Галилеи, Боуэн, Мэриборо, Сидней, Глочестер и Ганнедан — находятся на расстоянии от… 40 до 250 км от побережья и основных портов — Сиднея, Ньюкасла, Брисбена, портов Кембия и Аббот Пойнт. То же самое касается и ведущего экспортера, Индонезии: основные месторождения на Борнео отстоят не более чем на 200 км от побережья с основными экспортными терминалами — Бонтанг, Танжун Бара, Баликпапан, Северный Пулау Лаут, и другими. В ЮАР ситуация похожа, хотя и несколько менее «оптимальна»: от основных месторождений, сконцентрированных вокруг Йоханнесбурга, до Дурбана — от 350 до 700 км. При этом в мировом масштабе экспортные поставки угля осуществляются морем на 87%, а сухопутным транспортом — чуть более чем на 10%.

В России мы имеем, однако, поистине уникальную ситуацию. Более 75% добычи угля в стране приходится на три бассейна — Кузбасский, Печорский и Канско-Ачинский — находящиеся внутри континента, далеко от промышленных центров. В 2015 году средняя протяженность перевозки каждой из 357 млн т. добытого в России угля составила… 2528 км — почти в 11 (!) раз больше, чем в Австралии. И вот к этому следует присмотреться внимательнее.

Масштабная (и считающаяся успешной) реформа российской угольной отрасли не вывела её на мировые показатели эффективности. Сегодня на каждого занятого в секторе (включая офисных работников отрасли) в России добывается 2300 т. угля, тогда как в США – 11 100, а в Австралии – около 11 700 т. Эта неэффективность отчасти компенсируется низким зарплатами, отчасти недоинвестированием, но самый важный элемент, на мой взгляд — скрытые государственные дотации. Я не зря вспоминал выше про перевозки: если присмотреться к теме внимательнее, открываются удивительные моменты.

Уголь, помимо того, что он является историческим «хребтом» российской экономики, выступает и основным грузом, перевозимым по Российским железным дорогам: в 2015 году из совокупного объема перевозок ОАО «РЖД» (в т-км) на уголь пришлось 39,6% (мы не принимаем во внимание пробег порожних вагонов). Однако, судя по детальной статистике перевозок за 2015 году, ситуация выглядит парадоксальной: если для угольщиков спасение приходит от экспортных поставок в условиях стагнации отечественного потребления (в мае 2017 года рост отгрузки угля за рубеж составил к маю 2016 года 10,1%, то для железнодорожников «живую копейку» приносят как раз внутренние (и в основном короткие) маршруты. По данным за 2015 года с положительной маржой для путейцев было перевезено 135 млн т. угля (почти 90% из них — внутри страны) на среднее расстояние в 223 км. С отрицательной маржой было перевезено 222 млн т. угля (из них почти 2/3 – к экспортным терминалам в портах или напрямую за рубеж) при среднем пробеге вагона в… 3937 км. А теперь внимание: на перевозках первого типа РЖД получила общую положительную маржу в 3,35 млрд рублей, а на транспортировке второго типа — отрицательную выгоду в 154 млрд рублей. Иначе говоря: государственная железнодорожная монополия в 2015 году «подарила» частным угольным компаниям сумму, более чем в полтора раза превышающую их годовую прибыль за следующий год и эквивалентную ¼ стоимости экспортных поставок угля из России в 2016 году.

Если брать отдельные компании, картина получается аналогичной. Например, компания СУЭК, на 92% принадлежащая Андрею Мельниченко (F9), в том же 2015 году перевезла 84 млн т. угля, из которых внутрироссийские перевозки общим объемом в 35 млн т. на среднее расстояние в 214 км принесли РЖД 555 млн рублей прибыли, а перемещение 49 млн т. на среднюю дистанцию в 3941 км — убыток в 35,1 млрд. руб. Таким образом, государство, как 100%-й акционер ОАО «РЖД», просубсидировало успешного предпринимателя на полмиллиарда долларов в год. Практически то же самое можно сказать и о других угледобывающих предприятиях.

Я подчеркну: речь идет именно об угольщиках, а не о «сырьевиках». Суммарно перевозка грузов 1 класса (а к ним относятся и сырая нефть, и железная и марганцевая руда, и насыпные стройматериалы, и прочие «низкомаржинальные» товары) принесла в 2015 году РЖД отрицательную маржу в 149,8 млрд рублей — что означает, что все категории перевозимых товаров в данной группе обеспечивали компании прибыль (по грузы 2 и 3 классов я и не говорю). Сегодня перевозка одной тонны чёрных металлов компенсирует путейцам убыток от транспортировки 4,25 т. угля, а одной тонны нефти - 4,42 т. угля. Тариф на перевозку угля составляет сегодня в среднем всего 41% к среднему тарифу РЖД — потому неудивительны победные реляции о его рекордных погрузках на отечественных железных дорогах.

Однако все эти «валовые показатели» чреваты серьезными проблемами. В течение последних двух лет, на протяжении которых новый глава РЖД О. Белозеров обещает разработать новую стратегию развития компании, перекрестное субсидирование остается важнейшим инструментом поддержания status quo как в транспортной, так и в угольной отраслях. В первой мы имеем дело с ежегодной опережающей инфляцию «плоской» индексацией железнодорожных тарифов, которые ложатся на прочие отрасли экономики; во второй мы сталкиваемся с увеличением объёмов добычи неконкурентоспособного угля, которое вскоре натолкнётся на сокращение спроса в Китае и на других рынках (я не говорю о возможном снижении цен).

Сегодня перед российской угольной промышленностью и смежными отраслями стоят сложные вызовы. С одной стороны, у железнодорожников запускается т.н. «рычаг опрокидывания»: маржинальная доходность от перевозки одной дополнительной тонны низкодоходного массового груза не покрывает роста издержек инфраструктуры, связанных с обслуживанием этой дополнительной тонны груза. «Рычаг опрокидывания» значительно снижает запас прочности ОАО «РЖД» по доходам, который по некоторым оценкам в 2016 году составлял около 25 млрд, что было эквивалентно применению повышающего коэффициента в рамках гибкого тарифного регулирования при перевозках грузов на экспорт. Естественно, что при ухудшении показателей и усилении перекоса между классами этого запаса прочности может не хватит уже в 2017 году, не говоря о последующих годах. В этой сфере как никогда ранее необходим обновленный прейскурант, приближающий тарифы к реальным затратам перевозчика. С другой стороны, на уровне правительства требуется скорейшая разработка государственной программы передислокации центров экспортной добычи угля на Восток — в Магаданскую область и на Сахалин — чем сегодня занимается только частный бизнес, причем довольно успешно — объём добычи на том же Сахалине уже превысил советские показатели. Когда же станет понятно, что отрасль, в продукции которой транспортные издержки на перевозку сырья выше себестоимости его добычи, не имеет обнадеживающих перспектив?

Если взглянуть на происходящее с большей «высоты», вопрос касается не столько перевозкок и добычи, сколько формата развития российской экономики. Нам пора отходить от валовых показателей и задумываться об эффективности; повышать тарифы на необработанные грузы, стимулируя их переработку на местах или строительство там обрабатывающих производств, но при этом субсидировать перевозку готовой продукции, стимулируя транзит и убеждая инвесторов не бояться российских расстояний, если они решатся разместить новые заводы и фабрики вдалеке от границ или портов. Радость от того, что Россия производит, как типичная страна третьего мира, все больше угля, а заодно и перевозит его во все бóльших объемах на все бóльшие расстояния, выглядит довольно странно в современных условиях, когда экономики становятся компактнее, а самые передовые отрасли успешно конкурируют, практически постоянно снижая цену на свою продукцию при повышении её потребительских качеств или операционных возможностей.

Россия > Металлургия, горнодобыча > forbes.ru, 14 июля 2017 > № 2243604 Владислав Иноземцев


Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 11 июля 2017 > № 2240457 Владислав Иноземцев

Не много ли силы? За 15 лет число силовиков выросло более чем вдвое

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Эффективность основной деятельности силовых ведомств — борьбы с реально существующей в обществе преступностью, регулирования миграции, перекрытия каналов поступления в страну наркотиков и даже в ряде случаев борьбы с терроризмом — оказывается крайне низкой

Несмотря на вовремя подоспевшие матчи Кубка Конфедераций, ставшие формальным поводом для очередных масштабных запретов на массовые манифестации, День России запомнится как праздник, во время которого суть России как полицейского государства заметна как никогда прежде. Да, силовиков у нас достаточно, но не много ли их? И не слишком ли велики траты на эти структуры, особенно с учетом качества их работы? Эти вопросы слышатся часто — так что давайте посмотрим на цифры.

В России сегодня 914 500 человек числятся в штате Министерства внутренних дел. Это третья по численности полицейская сила в мире (понятное дело, после Китая — 1,6 млн человек) и Индии (1,5 млн). При этом по числу полицейских на 100 000 жителей Китай (120 человек) и Индия (128 человек) отстают от России (623 человека) приблизительно в пять раз. Стоит заметить, что отстают от нас по этому показателю и все развитые страны: в США соответствующая цифра составляет 256 человек, в странах ЕС — от 300 до 360. Впереди, не считая экзотических островов и карликовых государств, только наши ближайшие друзья — Белоруссия и Сербия (и непонятно как в эту компанию попавший Южный Судан). Во времена «авторитарного» СССР в советском МВД состояло на службе 623 000 человек и показатель «полицейскости» был почти втрое ниже.

Не менее важен вопрос о том, во сколько обходится отвлечение от экономически полезной деятельности такого количества граждан, которым можно было бы найти другое применение. В 2016 году на нужды МВД было выделено 1,08 трлн рублей, или 1,26% ВВП. В США на полицейские силы, оплачиваемые практически целиком из местных бюджетов, тратится $134 млрд, или 0,72% ВВП. Приблизительно такой же показатель у Германии (0,7% ВВП), на чуть более высоком уровне (почти 0,9%) он во Франции. При этом если борьбу с демонстрантами в России можно признать достаточно успешной, то борьбу с преступностью — вряд ли. В 2015 году в стране было совершено минимальное количество убийств за многие годы — 11 700, но это дает среднюю цифру 80,3 случая на 1 млн жителей — против 49 в США, 10,5 во Франции и 8,4 в Германии. Иначе говоря, учитывая число насильственных преступлений и расходы на полицейские силы, эффективность охраны общественного порядка в Германии превышает российские показатели в 20 раз! Зато, конечно, ни у немецкого, ни у французского министров внутренних дел нет такого служебного самолета со спальней и апартаментами, какой заказало для «первого лица» российское МВД всего за 1,7 млрд рублей. Пусть зарубежные коллеги обзавидуются.

Однако, разумеется, МВД хотя и самая многочисленная, но не единственная силовая служба в стране. Обособленно от нее существует Национальная гвардия, насчитывающая до 400 000 человек, Министерство по чрезвычайным ситуациям с 289 000 сотрудников, Федеральная служба исполнения наказаний, в которой работает 295 000 человек, Федеральная служба безопасности с засекреченным штатом, оценки численности которого составляют обычно 100 000–120 000 человек, а с погранслужбой — до 200 000, Таможенная служба (около 70 000), Прокуратура и Следственный комитет (более 60 000), Наркоконтроль (почти 34 000), Миграционная служба (до 35 000) и ряд других менее многочисленных по числу работников агентств типа ФСО, ФАПСИ и им подобных). Я опускаю вопрос про армию, а также про вполне гражданские службы, часто (и не без повода) относимые к силовым, такие как Налоговая полиция, судейский корпус и т. д. Однако даже в таком «неполном» виде численность работников силовых структур в России не опускается ниже 2,6 млн человек.

С точки зрения общего количества занятых эта цифра выглядит исключительно большой. В тех же США, где все полицейские силы, Национальная гвардия, персонал Министерства национальной безопасности и Федерального бюро расследований не превышают 1,2 млн человек, силовики составляют всего 0,78% от общего числа занятых, которое в марте 2017 года превысило 153 млн человек. В основных европейских странах показатели колеблются от 0,68% в Германии до 1,05% в Италии, но в целом остаются ниже или в пределах 1% от общей занятости. В России, где общая занятость не превышает 75 млн человек, доля силовиков приближается к 3,5%, что в четыре раза превышает показатели для большинства развитых стран. Если сравнить эту цифру с другими отраслями народного хозяйства, то окажется, что она соответствует общему числу занятых во всех лечебных организациях страны, немного недотягивает до работников всех видов транспорта и почти в два с половиной раза превышает занятость в добыче всех видов полезных ископаемых. Для сравнения: в США показатели занятости в здравоохранении превышают численность персонала силовых структур в 14 раз.

Еще интереснее статистика преступности, которую указанные силовики призваны сдерживать. В России, по официальным данным, в 2016 году было зарегистрировано 2,13 млн преступлений, тогда как в США — 9,18 млн. Это означает, что в среднем на российского полицейского приходилось 2,33 зарегистрированного преступления, а на американского — 11,5. Учитывая, что число убийств в России было всего на 30% ниже американского показателя, расхождение в общем числе зарегистрированных преступлений более чем в четыре раза представляется, скорее всего, следствием разного подхода к их регистрации и возбуждению дел. Я могу ошибаться, но похоже, что даже та гигантская полицейская машина, которая сегодня создана в России, регистрирует (и, следовательно, признает такими, какие она может или хочет раскрыть) от трети до (в лучшем случае) половины всех совершаемых в стране правонарушений.

Следует также заметить, что в России, в отличие от той же Америки или Европы, огромное место в деятельности силовиков занимают экономические преступления, которые в американской статистике, например, отсутствуют как класс, поскольку налоговые службы и суды занимаются расследованием соответствующих дел без участия полиции — и в большинстве случаев без арестов и задержаний предпринимателей. Масштаб, который принимает расследование такого рода дел в России, беспрецедентен в современном мире и говорит о несоразмерном вмешательстве в экономическую жизнь. Мало того что российские правоохранители обходятся налогоплательщикам существенно дороже, чем в любой западной стране, но они также наносят им колоссальный вред, подчас парализуя работу даже крупных компаний. Это относится ко всему российскому госрегулированию. Например, Федеральная антимонопольная служба в 2015 году возбудила 67 000 дел о нарушении законодательства о конкуренции, тогда как аналогичные ведомства в США — 1400 за 10 лет (2006–2015). Делается это для того, чтобы в большинстве случаев выписать штраф, не превышающий 100 000 рублей.

Я осознанно не касаюсь ничего из того, что почти всегда оказывается в центре отечественных публикаций о нашей правоохранительной системе: коррупции, нарушениях закона и прав граждан, заинтересованности полицейских и иных силовиков в том или ином решении вопроса и т. д. Как только мы переходим на такой уровень, мы начинаем пытаться понять, прогнила ли система или нет, но на каждый негативный пример можно найти позитивный и наоборот, и ни к какому выводу мы, мне кажется, не придем.

Гораздо важнее другое. Сегодня российские силовые ведомства достигли, на мой взгляд, критического момента в своем развитии. За последние 15 лет они увеличились количественно более чем вдвое при сокращающемся в стране числе трудоспособных граждан. Их финансирование выросло более чем в 5,5 раза. Это привело к ряду положительных сдвигов, например к существенному снижению числа убийств и некоторых особо тяжких преступлений, однако на большинстве иных направлений успехов практически не заметно. Эволюция российских силовых структур привела, с одной стороны, к тому, что они стали par excellence гарантами сохранения нынешнего политического режима, а с другой — активными экономическими субъектами, выстраивающими свои собственные отношения с предпринимательскими структурами. Эффективность же основной их деятельности — борьбы с реально существующей в обществе преступностью, регулирования миграции, перекрытия каналов поступления в страну наркотиков и даже в ряде случаев борьбы с терроризмом — оказывается крайне низкой. Заявленное с этого года сокращение финансирования большинства силовых ведомств ставит крайне сложные вопросы, на которые у властей, на мой взгляд, нет ответа.

Опыт работы правоохранителей в большинстве стран указывает на то, что сила в их деятельности редко оказывается главной. Куда важнее профессионализм и эффективная организация работы самих полицейских, с одной стороны, и доверие к ним со стороны общества — с другой.

В России сегодня нет ни того ни другого. В значительной мере это стало следствием превращения силовых органов в огромную и растущую, богатую и богатеющую корпорацию. И поэтому кто бы ни повел Россию в будущее в 2018-м, 2024-м или каком-то еще далеком году, задача превращения силовиков в правоохранителей еще долго будет оставаться, пожалуй, наиболее значимой из всех.

Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 11 июля 2017 > № 2240457 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 3 июля 2017 > № 2231512 Владислав Иноземцев

Россия, последняя колониальная империя

Россию следует считать европейской колониальной империей — единственной из оставшихся в живых. Это ключевой момент для понимания ее будущего.

Владислав Иноземцев, The American Interest, США

Когда 25 декабря 1991 года над Кремлем был опущен советский флаг, и вместо него поднят старый флаг России, это было воспринято с ликованием как крах коммунизма. Многие полагали, что наступает «конец истории» и зарождается новый мировой порядок, основанный на принципах политической демократии и экономической свободы. Но конец политической системы не всегда ведет к гибели той страны, которая эту систему использовала. И по правде говоря, Советский Союз распался в большей степени не из-за экономического кризиса или разочарования в правящей идеологии коммунизма, а из-за одновременных попыток его республик обрести суверенитет.

Российские и западные ученые заметили роль такого сепаратизма в упадке России, но они редко говорят о том, что колониальные империи Европы в процессе распада прошли через то же самое. Российские эксперты не хотят даже признавать тот факт, что история России — это история колонизации. Один из наиболее влиятельных российских историков конца XIX века Василий Ключевский утверждал, что российская колонизация отличается от колонизации, которую проводили другие европейские державы, потому что «история России есть история страны, которая колонизуется. Область колонизации в ней расширялась вместе с государственной ее территорией. То падая, то поднимаясь, это вековое движение продолжается до наших дней». Другие отмечают, что русские колонизировали не «собственные земли», а земли других народов, и тем не менее, проводят различие между ними и другими европейцами. Как отмечал русский философ Георгий Федотов, «в отличие от всех западных держав, Россия создавалась не посредством насилия, а посредством мирной экспансии, не завоеваниями, а колонизацией». Однако эта страна похожа на европейские империи гораздо больше, чем нам кажется — и такое сравнение накладывает свой отпечаток на ее будущее.

Колониальная история России

История колониализма в России действительно во многом отличается от всех прочих колониальных авантюр, но не из-за того, что колонизация была «мирной» и «по согласию». Это становится очевидно, если мы проанализируем три эпохи колонизации.

Первая эпоха длилась с XI по XIV век, когда возвысилось Московское княжество, ставшее древним предшественником России. С 1000 по 1150 годы н. э. молодые князья Киевской Руси основывали города, которые позже стали узловыми точками Московии: Владимир, Суздаль, Рязань и саму Москву. Эти колонии переселенцев обретали силу не только в процессе собственного роста, но и по причине упадка киевской метрополии из-за династических междоусобиц. Вплоть до 1230-х годов эта территория, которая позже станет «Россией», называлась Суздальским княжеством. Оно быстро расширялось, простираясь от Твери до Нижнего Новгорода и от Москвы до Устюга. В то время это княжество было больше любого европейского государства, за исключением Священной Римской империи.

В 1238 году это княжество разорили монголы, которые позднее уничтожили остатки Киевской Руси. Они управляли этой бывшей киевской колонией силой, заставляя жителей платить дань и поставлять воинов в монгольское войско. Вместе с тем, они разрешили некоторые элементы самоуправления. Надо сказать, что этот регион (улус) занимал уникальное положение в Монгольской империи. Поскольку земли московских князей не считались частью империи, они могли без особых препятствий изменять местное соотношение сил, концентрируя в своих руках светскую и религиозную власть. Со временем в Московском княжестве сформировалось «национальное» самосознание, и оно сбросило монгольское иго. Так что даже в самом начале российской истории мы видим две особенности, которые отличают эту страну от остальных: 1) она развивалась как колония переселенцев, принадлежащая другому княжеству и 2) враждебная сила относилась к ней как к своей собственности. Такой истории нет ни у одной другой европейской колониальной империи.

Вторая эпоха характеризуется тем, что Россия последовала примеру Европы, которая проводила колониальные захваты. Когда европейцы в начале XVI века приступили к своим заморским экспедициям, московиты начали экспансию в северном и восточном направлении. К 1502 году они захватили земли угров, а к 1520 году взяли Рязань. В 1552 году Москва покорила Казанское ханство, а в 1556 году Астраханское ханство. В 1557 году она положила конец существованию Большой Ногайской Орды, а в 1582 году захватила Сибирское ханство. По времени эти захваты примерно совпадают с испанскими завоеваниями в центральной и южной Америке: в 1496 году Гаити, в 1508 Куба и Пуэрто-Рико, в 1519-1521 годах Новая Испания, в 1535-1536 годах Перу и Рио-де-ла-Плата, а в 1565 году Флорида. Но русские забрали себе гораздо большие территории, продолжив свой Drang hach Osten и в следующем веке. К 1610 году они захватили Пегую Орду, дойдя до реки Енисей, а к середине XVII века подошли к границе с Китаем. К 1689 году Москва покорила всю северо-восточную Евразию вплоть до Берингова пролива.

Вскоре к испанцам и португальцам присоединились другие европейские державы, и начался дележ Америки, а британцы возглавили поход по ее северо-восточным берегам. Но и русские от них не отставали. Первые сибирские города появились практически одновременно с американскими: Тобольск (1587), Сургут (1594), Томск (1604) и Красноярск (1628) немного старше Джеймстауна (1607), Нью-Йорка (1624) и Бостона (1630). Русская Сибирь стала такой же колонией поселенцев, как Новая Англия, Квебек, Австралия и Новая Зеландия. Как говорил экономист Ангус Маддисон (Angus Maddison), все эти территории были «западными отростками» своих метрополий, поскольку колонисты численно намного превосходили коренное население. (Значительная часть этого населения была, конечно, истреблена. А когда какое-нибудь местное племя начинало бунтовать, русские первопроходцы обычно убивали до половины его членов.)

Русские добились выдающихся успехов в колонизации Евразии, потому что колонистами они были на протяжении многих веков. После монгольского правления они также переняли методы своих поработителей. Согласно одной оценке, если говорить об общей подвластной Москве площади, то Российская империя была самой большой и самой прочной изо всех существовавших империй, намного опережая Британскую и Римскую империи.

Но перенесемся на пару столетий вперед, и мы увидим поразительное сходство между Россией и другими европейскими державами. Исчерпав запасы колонистов, они решились на авантюру иного рода, полагаясь исключительно на военное превосходство. Они брали под свой контроль обширные новые земли без массового переселения людей. На сей раз экспансия пошла не на восток и запад, а на юг. Ко второй половине XIX столетия Британия захватила значительную часть Африки, Индию и Малайю. Французы контролировали Индокитай, Западную Африку и часть Ближнего Востока. Их примеру последовали голландцы, португальцы, бельгийцы и даже немцы. К 1885 году дело было сделано, и стороны все оформили официально, заключив Берлинский договор и разделив между собой Африку. В то же время, и русские двинулись в южном направлении, приступив к третьему периоду колонизации. В период с 1804 по 1810 годы империя поглотила всю Грузию, Абхазию и Армению, а к 1859 году она завершила череду войн с северокавказскими народами. За время с 1864 по 1876 годы войска Российской империи оккупировали Бухарский эмират, а также Кокандское и Хивинское ханства, выйдя к предгорьям Гиндукуша. Этот горный хребет остался единственной преградой между русскими и британскими территориями.

Эти новые владения (европейские в Африке и Южной Азии, и российские в Центральной Азии и на Кавказе) нельзя считать колониями, поскольку там жило очень мало колонистов. В 1898 году всю Британскую империю охраняли и защищали всего 120 тысяч военнослужащих, а гражданского персонала у Британии было и того меньше. То же самое можно сказать и о российских территориях на юге. К 1897 году доля русских в Сырдарьинской области составляла 2,1% от общей численности населения, в Самаркандской 1,4%, а в Ферганской всего 0,5%. Поэтому мы должны проводить различия между колониями, которые являются территориями, захваченными европейскими державами, а впоследствии заселенными в основном европейцами, и зависимыми территориями, которые были насильственно подчинены власти европейцев и контролировались ими без массового переселения людей из Европы. Это поможет нам структурировать наш анализ.

Европейские державы сделали ставку на создание зависимых территорий только тогда, когда лишились своих колоний. В конце XVIII и в начале XIX веков там началась череда волнений, а затем и революции, и это привело к отделению заморских колоний от их империй. Надо отметить, что характер такого отделения подчеркивает разницу между колониями и зависимыми территориями. Война за независимость в США и восстания в Латинской Америке возникли не из-за отторжения европейских ценностей и принципов; напротив, колонисты переняли политические традиции своих метрополий. Они просто хотели строить собственные «города на холме» в соответствии с европейскими идеалами. Томас Джефферсон и Франсиско де Миранда, Бенджамин Франклин и Симон Боливар, Александр Гамильтон и Хосе де Сан Мартин — все они были большими «европейцами», чем сторонники сохранения абсолютизма в Европе. В отличие от более раннего периода сепаратизма, то, что позднее назовут «деколонизацией» 1940-1970-х годов (назовут ошибочно, так как эти территории не были колониями, а являлись зависимыми странами), стало естественным следствием борьбы коренного населения против чужеземного военного господства и насаждения чуждых культурных традиций.

Но здесь закономерности не совпадают. Дело в том, что российская колония поселенцев Сибирь никогда не бунтовала. В ее отношениях с Россией, которые были во многом похожи на отношения европейцев со своими колониями, существовали некоторые очень важные отличия. На Сибирь наклеили ярлык колонии, потому что ее жестоко эксплуатировали на протяжении столетий (она давала России самые ценные экспортные товары, от мехов и золота до нефти и газа), но на самом деле, она была крепко-накрепко связана с исторической Московией. Посольский приказ прекратил надзирать над ней в 1596 году, и после этого Сибирь стали считать далекой, но неотъемлемой частью России. Кроме того, в отличие от европейцев, российские правители не были заинтересованы в создании влиятельной региональной элиты. (Первый сибирский университет, основанный в Томске в 1878 году, открыл свои двери на 242 года позже Гарвардского университета, созданного в колонии Массачусетского залива.) По этим и другим причинам Сибирь никогда не пыталась отделиться от Московии, а русские начали свою экспансию на юг, не лишившись колонии поселенцев. В итоге большинство европейских держав имело либо колонии, либо зависимые территории, а у России одновременно было и первое, и второе, что делало ее уникальной.

Короче говоря, Советский Союз унаследовал сложную историю, в которой Россия была поработителем и колонизатором, и в то же время, порабощенной и колонизованной страной. С учетом закономерностей европейской истории и общих социальных тенденций такая реинкарнация величайшей империи в мире имела мало шансов дожить до XXI века. Но даже сегодня в Российской Федерации и за ее пределами не очень хорошо понимают уроки советского краха.

Распад Советского Союза

Когда в 1920-х годах Россия стала Советским Союзом, старое имперское наследие слилось с новой коммунистической идеологией, причем у каждого из них был свой собственный период господства. Воспоминания об империи заставляли советских лидеров бороться за возрождение «старой России», из-за чего они вновь взяли под свой контроль Центральную Азию и к 1922 году восстановили власть центрального правительства над большей частью имперских территорий. Это также привело к примирению с Германией в 1939 году, после чего были незамедлительно «освобождены» западная Белоруссия, западная Украина и Бессарабия, а в 1940 году присоединены три прибалтийских государства. Включение в состав СССР полузависимой Тувинской республики в 1944 году и Восточной Пруссии в 1945-м стали последними территориальными приобретениями Советов, после чего Москва приступила к формированию марионеточных государств по всей Центральной Европе.

Но из-за своих коммунистических устремлений она была вынуждена расточать похвалы «национально-освободительным движениям», которые вели борьбу за демонтаж западных империй. Советы считали, что такие движения будут содействовать созданию новых государств, которые неизбежно выберут «социалистический путь» в качестве единственной жизнеспособной стратегии своего самостоятельного развития. Но если у американского внешнеполитического истеблишмента были весомые причины поддерживать самоопределение (особенно там, где это могло навредить британцам), то Советам в этом плане было гораздо труднее. В конституции каждой советской республики говорилось, что она может выйти из состава союза по любым причинам, потому что это является неотъемлемым правом суверенных государств. В 1944 году советское правительство подтвердило их право на суверенитет, позволив двум республикам, Украине и Белоруссии, стать соучредителями и членами Организации Объединенных Наций. Надо сказать, что очень разные регионы бывшей Российской империи получили равные права в качестве квазисуверенных государств только в составе Советского Союза. С учетом того, что в этих республиках была высока вероятность появления сепаратистских движений за отделение, провозглашение Советского Союза федерацией было очень смелым шагом, не говоря уже о подталкивании бывших владений западных империй к борьбе за полную независимость.

Несмотря на это, Советскому Союзу удалось пережить все прочие колониальные империи Европы, которые начали отказываться от своих зависимых территорий после Второй мировой войны. Но поскольку спад в советской экономике продолжался, а политические реформы стали неизбежны, старые конфликты вышли на поверхность с новой, поистине колоссальной силой. Демократизация соединилась со стремлением республик к новому национальному самосознанию. Даже распад Советского Союза уходит своими корнями в непростое колониальное прошлое России, и это продолжает оказывать влияние на постсоветское устройство и политику страны.

Как отмечалось выше, Советский Союз был создан из колоний и зависимых территорий. Это стало причиной нового явления, которое порой называют «самоколонизацией». В этой системе колонии приобретают вес и положение за счет центра. В период распада Советского Союза Россия не была классической метрополией, пытающейся спасти свой проект, но терпящей неудачу. Скорее, она сама способствовала демонтажу СССР. Это был уникальный случай, когда периферия объединилась с центром, чтобы разрушить некий фантом, общую для них империю, посчитав, что она не соответствует их интересам.

Столь необычное партнерство стало возможно, так как Россия боялась того, чего никогда не боялись европейские державы: что русская нация растворяется в каком-то более крупном «народе». Европейские империи XX века были географически и политически отделены от своих заморских зависимых территорий и не испытывали колоссального наплыва людей из этих регионов. К 1950 году на Британских островах проживало менее 20 тысяч «цветных» жителей родом из других стран, а в Нидерландах и Бельгии этот показатель был еще ниже. Единственное исключение составляла Франция, формально включавшая в свой состав три алжирских территории Оран, Алжир и Константин. Но их население, составлявшее около 2,2 миллиона, увеличило долю жителей Франции не французского происхождения всего на пять процентов. В отличие от них, СССР был единой в политическом плане страной, объединяющей сопредельные территории. Согласно последней переписи, проведенной в 1989 году, русские составляли лишь 50,8% от общей численности населения Советского Союза. Далее, сама структура СССР преуменьшала роль русской национальной общности и суверенитета. Коммунистическая партия России была создана только в июне 1990 года, когда в каждой советской республике уже были сформированы свои собственные компартии. Русские считали, что распуская империю, они сохраняют свою национальную идентичность. Как это ни парадоксально, такими же мотивами руководствовались и их «подданные». Так что Советский Союз стал единственной империей, которую уничтожили ее бывшие хозяева, а не восстания и ссоры на периферии.

Если избавление от зависимых территорий русские считали целесообразным, то распад Советского Союза означал для них более тягостный развод — отделение Украины. Эту страну вряд ли можно назвать российской колонией или зависимой территорией, потому что она находилась в составе России много столетий, став средоточием промышленной и деловой активности. Даже само слово «Россия» в его современном смысле пришло из середины XVI века, когда Московия включила Украину в состав своего единого государства. С уходом Украины по «исторической России» был нанесен удар невиданной силы, как если бы она вернулась в пределы прежней Московии. Збигнев Бжезинский как-то проницательно заметил, что «без Украины Россия прекратила свое существование как евразийская империя». Россия была готова дать свободу своим зависимым территориям; но внешний мир считал Украину одной из таких территорий, а из-за давних и прочных связей, делавших Украину неотъемлемой частью России, ее утрата стала для Москвы сокрушительным ударом. Именно по этой причине российское руководство начало интервенцию в момент, когда развод начал казаться необратимым, развязав в 2014 году войну между «братскими народами». Когда русские смотрят на Украину, они думают не только о 1980-х годах, но и о 1080-х или более раннем периоде. Они помнят колониальное прошлое, а не коммунистическое.

Утрата колоний делает Советский Союз уникальным образованием среди европейских колониальных держав по характеру его распада, но здесь действует еще один фактор. Она сохранила свою гигантскую, богатую ресурсами колонию поселенцев даже после того, как ее владения ушли (или попросту были брошены). Надо сказать, что от утраты колониальных владений Россия понесла лишь незначительный экономический ущерб. Совокупный ВВП новых соседей России на постсоветском пространстве составляет всего 540 миллиардов долларов (согласно оценкам МВФ за 2016 год), а российский ВВП оценивается в 1,27 триллиона долларов. Доход на душу населения в России также выше, чем во всех постсоветских странах, за исключением Прибалтики, которая сегодня входит в состав Европейского Союза и еврозоны.

После ухода советских республик Сибирь стала не просто намного важнее для России. Она превратилась в ее главную экономическую ценность. На территорию к востоку от Уральских гор приходилось 52% суши Российской империи, 7,5% населения и 19% экспорта (по состоянию на 1897 год). В 1985 году эти цифры выросли до 57, 10,5 и 46%, соответственно. В 2014 году московская колония занимала 75% территории страны, там жило 20,5% ее населения, и она давала 76-78% национального экспорта. Если Сибирь сегодня прекратит поставки сырья, экспорт у России станет меньше, чем у Венгрии. А поскольку более 55% федеральных доходов Россия получает от использования и экспорта природных ресурсов, она оказалась в уникальном положении, живя за счет колонии поселенцев, которая по-прежнему бедна и недостаточно развита. Представьте себе такую картину: 13 американских колоний не отделились от Британии, а Бразилия XIX века решила остаться в составе португальской империи. Центр России зависит от своей колонии поселенцев точно так же, как сегодняшнее Соединенное Королевство зависело бы от США, или сегодняшняя Португалия от Бразилии.

К сожалению, Россия в настоящее время тратит силы и энергию на драку с Украиной и ухаживание за бывшими зависимыми территориями вместо того, чтобы защищать самое ценное свое богатство. Ей следует отказаться от своих пост-имперских замыслов, прекратить бередить старые раны и сосредоточиться на создании сбалансированной и хорошо управляемой внутренней структуры, которая даст ее колонии то влияние, которого она заслуживает. Если Россия будет и дальше считать эту задачу маловажной и второстепенной, ее ждет крайне неопределенное будущее.

Сегодняшние риски

Родившаяся в 1992 году новая Россия унаследовала от Российской империи и Советского Союза конфликты со своими составными частями и соседями. Это самая большая проблема для страны, и она намного серьезнее, чем зависимость от полезных ископаемых или нежелание принимать демократические формы правления.

Во-первых, оставшиеся у России зависимые территории тормозят развитие ее экономики. Эти территории, включая большинство северокавказских республик, оторваны и отчуждены от метрополии, и там проживает слишком мало русских, чтобы привязать их к центру. В конце советской эпохи русские, украинцы и белорусы составляли 24,3, 9,3 и 8,5% населения Киргизской ССР, Узбекской ССР и Таджикской ССР, соответственно. Сегодня эти показатели составляют для Дагестана всего 3,6%, для Чечни 1,9%, а для Ингушетии 0,7%, и они постоянно снижаются. А ведь эти республики официально входят в состав «единой и неделимой» Российской Федерации. Кроме того, нынешние зависимые территории существуют почти исключительно на дотации центрального правительства (доля местных налогов в бюджете Дагестана составляет всего 26,7%, в Чечне 26,1%, а в Ингушетии 22,2%). Несмотря на все усилия Кремля, средние доходы населения в этих республиках увеличились лишь до 74,3, 61,2 и 41,6% от среднего показателя по России.

Чтобы закачать больше денег в федеральный бюджет, российское руководство продолжает экономическую эксплуатацию Сибири. Общая доля региональных налоговых поступлений, идущих в сибирские регионы, снизилась с 51% в 1997 до менее чем 34% в 2014 году. Центральное правительство не только вводит новые налоги и пошлины, но и создает государственные корпорации, которые работают в Сибири, имея головные офисы в Москве и Санкт-Петербурге, где они платят региональные налоги. Поэтому валовой региональный продукт Москвы и Санкт-Петербурга превышает валовой региональный продукт всей огромной территории от Урала до Сахалина и Камчатки. Формально российская статистика считает, что в 2016 году доля Сибирского федерального округа в общем объеме национального экспорта составила всего 9,2%, поскольку официальными «экспортерами» являются московские компании. Возникает такое впечатление, что весь российский газ добывается исключительно в пределах московской кольцевой дороги. Из-за такой эксплуатации Сибирь хронически страдает от недостатка инвестиций, а уровень жизни ее населения устойчиво низок. Зациклившись на «национальном единстве» и «территориальной целостности» и всеми силами удерживая оставшиеся у нее зависимые территории, Россия рискует потерять, или скорее разрушить свою колонию.

Новая Россия также страдает от государственного устройства советского образца, приобретшего еще более неоднозначные формы. Советский Союз состоял из 16 формально равноправных республик, большая часть которых делилась на области. Это была многонациональная федерация, где каждый член имел право на выход из ее состава. Сегодня Россия официально считается федерацией, куда могут приниматься новые территориальные образования (это Крым в 2014 году, а в будущем, возможно, Южная Осетия и Донбасс). Региональных губернаторов подбирает Кремль, после чего их выбирают на фиктивных выборах. Но самая большая проблема состоит в том, что сегодня в одном государстве существует два десятка национальных «республик» и около 60 преимущественно русских областей. Ни у одной страны мира нет такого странного и взрывоопасного территориального устройства: единый регион, носящий название федерации, и множество территории помельче. «Национальные» названия республик также маскируют их очень разнообразный этнический состав, поскольку «титульные» народы составляют очень разный процент от общей численности населения. В Чечне этот показатель равен 95,1%, в Республике Коми 22,4%, а в Ханты-Мансийском автономном округе всего 1,96%. Поскольку русские составляют целых 82% от общей численности населения, «федерация» выглядит как моноэтническое государство, поделенное на искусственные «национальные» образования, что является чистым продуктом советского наследия. Российская империя, в отличие от Российской Федерации, состояла исключительно из губерний, которые не обладали никакими этническими и национальными чертами. Если не переделать сегодняшнюю систему, российское будущее останется неопределенным, и многие будут строить прогнозы о том, когда и как эта страна расколется на части.

Вместе с политической перестройкой новое российское государство претерпело огромные изменения в составе населения. После распада Советского Союза в самых экстремальных случаях людей открыто изгоняли или постепенно выдавливали с зависимых территорий (так было в странах, получивших полную независимость, типа Казахстана, и в республиках, формально остававшихся в составе Российской Федерации (Чечня)). В период с 1989 по 2009 год, когда отток славянского населения почти полностью истощился, из бывшего советского Закавказья и из Центральной Азии уехали, по меньшей мере, 4,3 миллиона русских, украинцев и белорусов. Количество славян в Казахстане за эти годы уменьшилось с 44,4 до 26,2%, в Киргизии с 24,3 до 6,9%, а в Таджикистане с 8,5 до 1,1% от общей численности населения. В отличие от России, исход французов из Алжира, ставший самым крупным миграционным потоком в ходе борьбы против европейского господства, коснулся 860 тысяч человек.

Это стало серьезной травмой для психологии русских. Они создали концепцию «русского мира», которая подразумевает, что русский народ, расселившийся по всему постсоветскому пространству и по всему миру, нуждается в воссоединении. Российское политическое руководство деятельно взялось за налаживание отношений с территориями, отделившимися от Советского Союза. Поскольку в политическом плане такое воссоединение невозможно, Кремль сегодня думает главным образом об экономической интеграции, из-за чего Россия вынуждена тратить десятки миллиардов долларов на субсидии и займы бывшим советским республикам. Это не приносит никакой прибыли и выгод российской экономике, поскольку экономики постсоветских государств невелики и слаборазвиты, и подобно России очень сильно зависят от экспорта энергоресурсов.

Еще задолго до размолвки между Россией и ее наиболее зависимым партнером Белоруссией я называл формирующийся Евразийский Союз «бесполезной игрушкой Путина». Сегодня эта игрушка не просто бесполезна, она опасна. Из-за неспособности современной России сосредоточиться на своих собственных делах, а также из-за ее попыток перейти национальные границы ради помощи живущим за границей соотечественникам возникает риск политической конфронтации как вдоль российских границ, так и на более удаленных территориях. Мы можем стать свидетелями многих неприятных сюрпризов, прежде чем исчезнет российская ностальгия по колониальному прошлому, являющаяся самым большим ее недостатком.

Будущее Сибири

Теперь, когда прежние зависимые территории России ушли либо утратили свою ценность, ей необходимо переключить внимание на свою самую большую ценность, какой является колония переселенцев Сибирь. Превращение «сибирского проклятия» в «сибирское счастье» в предстоящие десятилетия должно стать важнейшей целью для российского государства. Но этот регион не нужно искусственно развивать; надо просто дать ему возможность развиваться самому, как это делают наделенные богатыми ресурсами колонии.

Сегодня России нужно развивать частный сектор, уравновешивая его с государственным. Оптимальный способ выполнить эту задачу состоит в том, чтобы дать жителям Сибири уникальные предпринимательские свободы. Это не значит, что надо приватизировать огромные государственные корпорации, работающие сегодня в этом регионе. Надо просто ослабить контроль государства над экономической деятельностью, дав людям возможность покупать землю в личное пользование; надо вкладывать деньги в инфраструктуру, строить дороги, железнодорожные магистрали, аэропорты. Надо разрабатывать новые нефтегазовые месторождения и прочие залежи полезных ископаемых. Все процветающие колониальные территории Европы — американский Запад, Канада, Аляска, Аргентина, Австралия и Южная Африка — развивались не посредством государственных усилий, а за счет энтузиазма, изобретательности и смелости колонистов. России следует превратить всю территорию Сибири и Дальнего Востока в свободную экономическую зону без многочисленных налогов и правил, которые государство вводит для бизнеса. И это должны быть свободные экономические зоны не только по названию, потому что государство уже создавало такие образования, но все они терпели неудачу, так как в действительности не были открытыми и свободными. Сибирская зона должна иметь выход на зарубежные рынки, так как она находится вблизи морских портов, и ей надо предоставлять стимулы для развития современных промышленных предприятий. То, что Москва потеряет от налогов, она с лихвой окупит в виде долгосрочной экономической прибыли.

Для обеспечения роста в Сибири Россия должна содействовать вложению местных и иностранных (что еще важнее) инвестиций в свою колонию для обеспечения максимально возможного уровня жизни населения. История удаленных и ресурсозависимых территорий показывает, что у их жителей уровень жизни обычно выше, чем в среднем по стране. В противном случае в этих регионах не было бы естественной прибыли населения, и туда никто бы не ехал из других мест. Например, существует заметная разница между средним показателем доходов на Аляске (73 400 долларов) и в США в целом (55 700 долларов). То же самое можно сказать о Северо-Западных территориях Канады, где средний показатель доходов в 112 400 канадских долларов весьма прилично смотрится на фоне усредненного показателя по стране (78 870 долларов в 2014 году). А на западе Австралии средний семейный доход в 72 800 австралийских долларов превосходит общенациональный показатель в 66 820 долларов (в 2008 году). Россия составляет исключение из этого правила: усредненный ежемесячный доход в Сибирском федеральном округе в 2015 году составлял 23 584 рубля, в то время как в среднем по стране он был равен 30 474 долларам.

Способы привлечения инвесторов должны быть очень простые: российское правительство может выдать бесплатные лицензии на разработку и добычу природных ресурсов в регионе при условии, что они не будут экспортироваться, а будут перерабатываться в конечный промышленный продукт на территории региона. Внутренние цены на многие природные ресурсы в России низки, а поэтому такая схема в сочетании с освобождением от налогов может привлечь туда крупные транснациональные корпорации. С их появлением в регионе ускорится рост и улучшатся условия жизни. Примером тому стал остров Сахалин. Такие фирмы как Exxon, RoyalDutchShell, Mitsubishi и Mitsui с середины 1990-х годов участвуют в разведке и разработке нефтегазовых месторождений по схеме раздела продукции, и благодаря этому остров вышел с 19-го на третье место в стране по объему валового регионального продукта на душу населения.

Кроме того, России следует переосмыслить роль своих восточных регионов в большой геополитической игре. Кремль зациклился на своих отношениях с Китаем, считая Пекин своим главным союзником в противодействии Западу. Но сегодня альянс с Китаем менее выгоден для России, чем прежде. Он требует создания массивной стационарной инфраструктуры, которую можно использовать только для торговли с КНР и ни с кем больше. В таких условиях Россия оказывается в положении экспортера ресурсов, поскольку Китай, будучи самой мощной в мире промышленной державой, не заинтересован в оказании помощи своей северной соседке в деле индустриализации. А поскольку Китай никогда не работал на севере, у него нет опыта успешной реализации проектов в суровых сибирских условиях. Неудивительно, что программы российско-китайского сотрудничества заканчиваются строительством новых объектов по добыче сырья на российской стороне границы и современных промышленных предприятий на китайской стороне.

Было бы намного выгоднее развивать связи с японскими и корейскими компаниями, которые выступают в качестве крупных инвесторов, а также с канадскими, американскими и даже австралийскими фирмами, которые могут предоставить необходимые экспертные знания и опыт в устойчивом социально-экономическом и экологически рациональном развитии этих обширных и богатых ресурсами регионов. Укрепление связей с этими странами также снизит геополитические риски, ведь Россия должна опасаться китайских попыток «реколонизации» ее территорий, поскольку Пекин уже переселил туда большое количество своих граждан, и этот поток будет усиливаться, если появятся дополнительные инвестиции. Можно согласиться с тем, что российскому Дальнему Востоку нужны мигранты; но было бы намного лучше, если бы они приезжали из разных, даже конкурирующих между собой стран, и если бы поставляющая большую часть мигрантов страна не создавала бы одновременно большую часть компаний, работающих в регионе. Таким образом, если Россия хочет развивать свою сибирскую колонию с минимальным риском, у нее нет альтернативы, кроме сотрудничества со странами Тихого океана.

Получив Сибирь, Россия стала континентальной державой, причем намного раньше, чем Соединенные Штаты. Но если американцы успешно и быстро развивали свое тихоокеанское побережье, благодаря чему Калифорния стала самым крупным штатом США по населению и валовому региональному продукту, то русские считали свой Дальний Восток просто военным форпостом в маловажной части мира. Сегодня Россия должна сформировать такую же структуру, какую более 100 лет назад создали Соединенные Штаты. Она должна развивать если не две «основы», то два «края»: один, выходящий в Европу и на Атлантику, а второй, смотрящий на восток в сторону Америки и Тихого океана.

Как утверждал Сэмюэл Хантингтон (Samuel Huntington), колонии это «поселения, построенные людьми, покидающими родину и едущими в другие места для создания нового общества на удаленной территории». Это определение очень сильно отличается от значения слова «колония» в том смысле, которое ему придают в последнее время, имея в виду территорию и ее коренное население, которыми управляет правительство другого народа. Термин «колония» пришел из древности, когда колонизация была самым распространенным способом исследования новых территорий без их прямого завоевания. Колонии были не столько форпостами для военной экспансии, сколько «торговыми миссиями», которые создавали самые развитые страны. По различным оценкам, с X по VI век до н.э. финикийцы основали более 200 поселений с общей численностью населения свыше 450 тысяч человек по всему Средиземноморью и даже на атлантическом побережье современной Испании и Марокко. Греки с IX по V век до н. э. создали около полутора тысяч колоний от побережья Черного моря до Гибралтара, и на пике их развития там проживало более полутора миллионов человек. В отдаленных районах новый полис иногда создавали даже в партнерстве с местными племенами. Все эти города сохраняли и развивали культурные, общественные и политические традиции тех регионов, откуда пришли их основатели, и поддерживали с ними тесные связи.

Хотя Россия вместе со своими европейскими соседями в XV веке встала на путь территориальной экспансии как способа развития, она спустя половину тысячелетия остается единственной великой державой, сохранившей гигантскую колонию поселенцев. Многие из тех, кто видел сибирские просторы и богатства, считают, что эта земля может стать величайшей сокровищницей России, если только Москва признает ее реальную ценность. В интересах России и Запада развивать восточные регионы России, создавая еще один рубеж западного присутствия вдоль Тихого океана. Если мы правильно поймем колониальный характер российского востока, то увидим, что Россия и США, являющиеся продуктами европейской культуры и европейской политики, на самом деле могут развивать устойчивое партнерство и укреплять свое присутствие на тихоокеанском побережье. Если Россия не поймет это и не обезопасит собственную периферию, она не сможет стать успешной страной XXI века. Что еще хуже, она может пойти путем старых европейских империй, породив кризис, соизмеримый с кризисом начала 1990-х годов.

На протяжении столетий Россия была страной, пытавшейся расширять свою территорию за счет соседних земель. В этом нет ничего постыдного — ведь американцы гордятся своими предками, которые превратили обширные земли в современную и процветающую страну. Россияне должны переосмыслить свое прошлое и настоящее, чтобы успешно противостоять сегодняшним вызовам. Им надо забыть про свои зависимые территории и сосредоточить все усилия на огромной колонии, которая при умелом хозяйствовании снова может возвысить Россию, чтобы та заняла достойное место среди самых сильных и влиятельных стран мира.

Владислав Иноземцев — научный сотрудник Школы современных международных исследований при Университете Джонса Хопкинса.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 3 июля 2017 > № 2231512 Владислав Иноземцев


Россия > Транспорт. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 30 июня 2017 > № 2227159 Владислав Иноземцев

Нерешительная приватизация. Активы РЖД должны быть проданы, чтобы начать конкурировать за потребителей

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Приватизация железнодорожных активов давно назрела. В сравнении с показателями соответствующих компаний в Европе российские железные дороги выглядят ужасающе, а железнодорожный тариф на контейнерные перевозки «конкурентен» только там, где у железнодорожников нет альтернативы

Почти полгода тому назад распространилась информация о том, что Федеральная антимонопольная служба подготовила проект президентского указа о снижении доли государства в экономике (выросшей за 10 лет в два раза и уверенно превысившей 70%). Отмечалось, что, ФАС предлагает запретить госкомпаниям покупать новые активы и начать распродавать имющиеся — причём даже профильные. Услышав о такой инициативе, сложно не вспомнить про единственную из пяти крупнейших по объёму выручки российских корпораций, которая до сих остаётся «девственно» государственной и не затронута приватизацией даже в малейшей степени — про ОАО «РЖД». За последние десять лет компания продемонстрировала все прелести государственного управления: увеличила активы в 4,1 раза, до 5,06 трлн рублей, умеренно повысила грузооборот — на 37% до 2,955 трлн ткм, и резко сократила чистую прибыль с 114,4 млрд рублей в 2005 г. до 318 млн(!) в 2015-м. Капитализацию компании оценить невозможно — но как раз к 2017 г. её бывший глава В.Якунин мечтал (размышляя в 2012-м) довести её до $129 млрд, что сделало бы РЖД самой дорогой транспортной компанией в мире.

Но сказки сказками, а потенциал компании остаётся высоким — и тем более странно, что государство не намерено, судя по всему, выводить её на рынок. Первые разговоры о приватизации РЖД начались ещё в 2005-м, потом активизировались в 2012-м (тогда «Росимущество» планировало продать 5% её акций не позднее 2015-го и ещё 20% — не позднее 2017 г.), однако ничего не сдвинулось с места. Запущенная взамен некая паллиативная схема предполагала вывод части активов РЖД на дочерние структуры (так в 2006 г. появился «Трансконтейнер», в 2007-м — Первая грузовая компания, в 2010-м — Федеральная пассажирская компания, и ряд других), которые после этого предлагались бы к продаже, причём недёшево (продажа 75% минус 2 акции ПГК в 2011 г. принесла монополии 125,5 млрд. рублей [$4,27 млрд. на момент совершения сделки, или 40% от цены недавней продажи пакета «Роснефти»]). Однако затем и такой опосредованный процесс разгосударствления прекратился — хотя и по сей день внимание инвесторов к железнодорожным активам остаётся высоким.

Последнее подчёркивается интересом, который проявляют потенциальные покупатели к «Трансконтейнеру» — «дочке» железнодорожной монополии, которая контролируется ей через «прокладки»: «Объединённую транспортно-логистическую компанию» (контролирует 50% + 2 акции оператора) (созданную РЖД совместно с «Казахстан Темир Жолы» и Белорусской железной дорогой в 2014 г. и контролируемую российскими железнодорожниками на 99,83%) и Пенсионный фонд «Благосостояние» (владеет 24,5%), соучередителем в котором также является ОАО «РЖД» (принадлежащий на хх% РЖД, а на хх% — подконтрольному РЖД ТрансКредитбанку). Идея о приватизации оператора появилась ещё в 2012 г. на волне разговоров о вхождении частных инвесторов в капитал РЖД. Тогда вице-премьер И.Шувалов настаивал на продаже актива в частные руки, но В.Якунин, апеллируя к популярной в те годы идее большого евразийского транзита, смог пролоббировать передачу почти половины акций упоминавшейся ОТЛК. В сегодняшней ситуации, когда контейнерные перевозки на Казахстан стремительно сокращаются, а с Белоруссией то и дело вспыхивают экономические войны, это решение не выглядит идеальным, но тогда ни Минэкономики, ни Белый Дом не смогли на него повлиять. Однако тот же И.Шувалов не только заявлял, что приватизация «Трансконтейнера» может состояться уже в этом году, но и установил срок подачи предложений по приватизации компании, который истекает на этой неделе, 29 июня. И это несмотря на то, что начальство РЖД заявило о своих сомнениях в полезности этой идеи, а глава ФАС И.Артемьев (тот самый, который, как выясняется, выступает активным сторонником разгосударствления) отметил, что такой шаг, если будет предпринят, может стать «трагической ошибкой», так как «частная монополия, если она будет образована, окажется во сто крат хуже, чем государственная».

Пока в РЖД идёт сложная организационная и интеллекуальная работа в направлении определения стратегии развития «Трансконтейнера»: считается, что можно продать весь контрольный пакет оператора, находящийся на балансе ОТЛК; сохранить всё как есть; разделить бизнес компании на терминальный и контейнерный; и, наконец (весьма в духе времени) выкупить не принадлежащие сейчас РЖД пакеты у «Благосостояния» и независимого акционера, компании FescoFESCO (контролируется Группой «Сумма»). Пока железнодорожники размышляют, капитализация компании в долларовом выражении снижается — если в 2011 г. 25% её акций оценивались в 10,7 млрд. рублей ($1,46 млрд.), то сегодня оценка всего актива не превышает 50,7 млрд. рублей ($854 млн.) (что равнозначно падению на 41,5% при том что индекс РТС снизился за этот период на 21%). Однако, повторю, решения пока не принято, хотя известно, что долю РЖД готовы выкупить как нынешний миноритарий FescoFESCO, так и Первая грузовая компания, и даже (действуя с учётом интересов иностранных инвесторов) Российской фонд прямых инвестиций. Стоит ли в нынешних условиях продавать активы РЖД и чем вызвана нерешительность руководства как монополии, так и государства в этом вопросе?

На мой взгляд, приватизация железнодорожных активов давно назрела. В сравнении с показателями соответствующих компаний в Европе российские железные дороги выглядят ужасающе. При сопоставимых с европейскими тарифах выручка на одного занятого (в 2015 г. 1,51 трлн. рублей при 809 тыс. работников) оказалась в 7,7 раза ниже, чем в Deutsche Bahn (Є40,5 млрд. при 190 тыс. работников) и в 4,5 раза ниже, чем в SNCF (Є31,4 млрд. при 260 тыс. работников) (согласно официальным отчётам компаний за 2015 г). При этом в грузовых перевозках РЖД делает упор на уголь, нефть, руду, удобрения, песок, щебень и цемент, а также металлургическую продукцию низких уровней передела (эти товары в 2010 году обеспечили 74,7% погрузки в компании).

Доля контейнерных перевозок в России остаётся одной из самых низких среди развитых стран: около 5% (против 18% в США и 14% — в Европе). Рынок пытается развиваться (рост контейнерного сегмента в железнодорожных перевозках в России в 2016 г. опередил общий рост объёмов грузоперевозок в системе РЖД более чем в 15 раз), но ему мешают опережающий рост тарифов и конкуренция со стороны операторов автомобильных перевозок.

Эти два фактора тесно связаны: сегодня железнодорожный тариф на контейнерные перевозки (который, заметим, только что вырос на 10% при формальной индексации тарифов РЖД в 2017 г. на 4%) «конкурентен» фактически только там, где у железнодорожников нет альтернативы — на маршруте с Дальнего Востока в европейскую часть страны. На любом отрезке пути в 1500 км и меньше везти контейнер на большегрузном автомобиле выгоднее (по совокупности факторов стоимости и транзитного времени), чем по железной дороге. Фактически сейчас РЖД «признало поражение» на коротких дистанциях и продолжает пользоваться своим монопольным положением на «восточном полигоне». Рост тарифа приводит к тому, что самый перспективный (и современный) сегмент железнодорожного рынка в России искусственно сдерживается в своём развитии (доля контейнерного сегмента в железнодорожных перевозках всей контейнеризируемой продукции составляет около 2%) (о том, что мы упускаем возможность воспользоваться трансконтинентальным транзитом, я и не говорю — китайцы давно забыли о том, что им рассказывали в Москве в конце 2000-х годов о его перспективах).

Показатели «Трансконтейнера» ухудшаются с того самого времени, как в правительстве впервые заговорили о его приватизации — с 2012 г. По официальной отчётности оператора, с 2012 г. снижаются рентабельность, а также доли компании и в контейнерных перевозках по сети российских железных дорог (с 47,4% в 2013 г. до 43,6% в 2016 г.) и в перевалке грузов на контейнерных терминалах (с 24,1% до 21,1%). Особенно заметно ухудшение ситуации в международных перевозках, где усиливаются позиции шиппинговых компаний, ведущих активную экспансию в направлении приобретения или наращивания железнодорожных активов. Но, повторю, решения о дальнейших шагах в направлении ни судьбы отдельных «дочек» РЖД, ни разгосударствления всей монополии так и нет.

На мой взгляд, оптимальная схема организации российских железных дорог выглядит так, как и любой другой инфраструктурной монополии: она должна владеть самими железнодорожными путями и тем, что обеспечивает движение: от системы электроснабжения до вокзалов. Вагоны, локомотивы, ремонтные службы, склады и терминалы — все эти активы давно должны быть проданы, оптимизированы и начать активно конкурировать за потребителей своих услуг, в том числе и с другими видами транспорта. Только в этом случае железная дорога сможет получать от смежников доходы, которые позволят сосредоточиться на расширении сети, прокладке высокоскоростных магистралей, дальнейшей электрификации дорог, и т.д. Перевозчики сами определятся, выгодно ли им возить с понижающими тарифными коэффициентами уголь и руду — или выгоднее (в том числе и для всей экономики) развивать их переработку не в Китае или Японии, а на российской территории, а вывозить готовую продукцию. В этом случае и контейнерные перевозки — как наиболее передовые и доходные — станут развиваться более быстрыми темпами, так как выгоднее станет работать на увеличение объёмов, а не только цен. Если же реальные шаги в сфере приватизации будут рассматриваться как потенциальные «трагические ошибки», ведущей государственной монополии для того чтобы казаться современной, придётся и далее уповать на услуги имиджмейкеров (за которые, кстати, в ближайшие три года компания намерена заплатить 930 млн рублей ...

Россия > Транспорт. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 30 июня 2017 > № 2227159 Владислав Иноземцев


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > lgz.ru, 28 июня 2017 > № 2490853 Владислав Иноземцев

Зеркало Трампа

Иноземцев Владислав

Большой босс или партнёр?

Прошло без малого полгода с момента, как в Белый дом въехал Дональд Трамп – один из самых нетипичных американских президентов. В России его победа на прошлогодних выборах у многих вызвала нескрываемое ликование, которое было и остаётся трудно объяснимым.

Единственной причиной, по которой тогда в Думе поднимали бокалы с шампанским, а «эксперты» на главных телеканалах захлёбывались от восторга, была очевидная схожесть Трампа с Путиным (в памяти даже остались рисунки, изображавшие их в стилистике советских портретов К. Маркса и Ф. Энгельса). Оба выглядели решительными политиками, готовыми поставить на своё место истеблишмент или олигархат; пойти на шаги, которые попирают всех уже доставшую «политкорректность»; презреть «неизбежную» глобализацию ради интересов собственной страны. Таким людям, казалось в экспертном сообществе и в российских коридорах власти, легко договориться – тем более, если предположить, что ещё до избрания российские хакеры оказали (что совсем неочевидно) массу услуг новоявленному американскому лидеру.

Однако сегодня становится понятно, что сближения между двумя действительно похожими лидерами не происходит. Причинами тому могут быть и разогретая антироссийская истерия в Вашингтоне, приведшая к расследованию, которое раскалывает команду президента и может иметь далеко идущие последствия; и желание Трампа показать себя «сильным лидером», готовым ударить по Сирии или Северной Корее; и неготовность Путина показать себя излишне заинтересованным в диалоге и напроситься на встречу в Мар-о-Лаго или Белом доме, что, без особого сомнения, сделали уже главы большинства из двадцати крупнейших экономик мира. Но важно не только то, что между Россией и Америкой не наблюдается сближения, а и то, что сам Трамп оказывается не таким уж и успешным президентом, как многие рассчитывали. На этом я и хотел бы остановиться.

Каковы причины неудач Трампа? Во-первых, сегодня он так и не сформировал свою команду – не назначены более 110 чиновников, посты которых предполагают утверждение в конгрессе, а среди назначенных нарастает раздрай и ожидаются скорые новые отставки. Кроме того, ему мешают: новый закон о здравоохранении далёк от принятия; бюджет вызывает больше возражений, чем одобрения; внешняя политика пока вообще не обнаруживает чётких ориентиров. И всё это, на мой взгляд, довольно очевидно. Трамп обладает сознанием и опытом предпринимателя, в глазах которого есть своя компания и конкуренты. В первой он – царь и бог; собственник, нанимающий и увольняющий персонал по своему усмотрению; распределяющий прибыль и планирующий слияния и поглощения. Его партнёры и конкуренты – акционерные компании, которые превыше всего ценят shareholder value (стоимость акций) и всегда готовы продаться. Пресса – не более чем инструмент организации рекламы, которая на выделенных полосах опубликует о тебе любой хвалебный репортаж. И так далее.

Однако политика – не бизнес. Политические назначенцы – это, как правило, либо избранные народом парламентарии и губернаторы, либо люди, добившиеся всего и сделавшие блестящие карьеры тогда, когда у Трампа даже не было президентских амбиций. Граждане – не наёмные служащие, готовые подчиняться указаниям сверху: это не они получают содержание от президента, а он тратит деньги, которые они уплачивают в виде налогов (причём более 40% – в виде подоходного налога). Союзники Соединённых Штатов – крупнейшие экономики мира и кредиторы Америки, а не её вассалы. И поэтому вся система восстаёт сегодня против Трампа и пытается – да и будет пытаться – избавиться от него, чего бы ей это не стоило. «Продажная» американская политика оказывается не такой уж и коммерциализированной, как могло казаться.

Присмотревшись к проблемам Трампа, следует заметить, что они словно бы «зеркалят» успехи Путина – эти в чём-то похожие по стилю люди демонстрируют совершенно противоположные результаты. Команда Путина прочна и почти незыблема; она подчас связана с президентом дружественными и многосторонними соратническими узами, каким Трамп может только позавидовать. Российские власти идеально для себя сочетают политику и бизнес, они установили реальный контроль над парламентом и региональными руководителями; наладили привилегированные внешнеполитические отношения со странами, являющимися российскими клиентами и нежизнеспособными без помощи Москвы; проводят внешнюю политику, которая у кого-то в мире вызывает оторопь, но не может получить адекватной ответной реакции. И когда Трамп заявлял, что он относится к Путину с уважением, я бы не исключал, что в американском президенте говорила в том числе и банальная зависть.

Мне кажется, что не будет преувеличением сказать, что Трамп сегодня – это неудачливый Путин; неудачливый потому, что ему не удаётся добиться, чтобы его страна поверила в него так, как Россия без жеманных возражений верит в хозяина Кремля.

Причина состоит в том, что в России её политической элите удалось то, что сегодня не получается у Трампа, – превратить политику не только в способ реализации определённых концепций (для чего она и предназначена), но и в своего рода бизнес. Причины того лежат как в политической, так и в экономической области. С одной стороны, Путину удалось без особого труда создать новый правящий класс, который в огромной степени зависит от него и ни один из представителей которого не может похвастаться серьёзными самостоятельными достижениями, поскольку в стране гражданская позиция ценилась только в редкие моменты истории. С другой стороны, граждане России – не налогоплательщики, а бюджетополучатели: деньги в казну поступают преимущественно не из их налогов, а от природной ренты, обусловленной добычей и экспортом нефти, газа, и других полезных ископаемых – поэтому россияне выглядят именно такими служащими компании-государства, какими хотел бы их видеть Трамп. Вокруг России – не равные ей партнёры, которых мы, создаётся впечатление, осознанно отвратили, а государства, которые «едят с руки» Москвы, пусть с аппетитом и не всегда с благодарностью, но при этом не создают особых неприятностей и не идут наперекор воле окормляющего.

На одной из недавних обложек журнала «Time» был нарисован Белый дом, как-то неприметно превращающийся в храм Василия Блаженного и стену Московского Кремля. На мой взгляд, это хороший образ, который отражает трамповское понимание его собственного идеала. Проблема Трампа состоит, однако, в том, что Америка – не Россия, причём не по климатическим или территориальным параметрам, а по своей политической истории и функциональному устройству. Люди, которые осознают себя народом, хотят общаться не с Большим боссом, а с партнёром, но эта модель не соответствует той, в рамках которой Трамп провёл большую часть своей жизни.

К сожалению для самого себя, своих родственников и близкого круга соратников, Трамп не сможет повторить карьеру Путина. Возможно, его противникам не хватит сил и поводов, чтобы отрешить его от должности (я считаю, например, что его президентская кампания сама по себе привела его к успеху, даже если бы Россия и не стремилась ему помочь). Но сейчас становится всё более ясно, что Республиканская партия будет постепенно становиться к нему в оппозицию ради сохранения позиций в конгрессе и удержания контроля над губернаторскими креслами. Как ясно и то, что до конца его нынешнего срока Америка почти наверняка столкнётся с новым циклическим кризисом, который влияет на популярность лидера посильнее, чем в России; что его внешнеполитические шаги не принесут Соединённым Штатам значительных дивидендов. Поэтому переизбрание Трампа в 2020 году я назвал бы менее вероятным, чем переизбрание Путина в 2024-м.

Однако сожалеть о неудачливости Трампа будут он сам и его окружение – тогда как для Америки сохранение разделённости политики и бизнеса станет огромной удачей. Удачей, которой России, похоже, ещё долгие годы не удастся насла­диться…

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > lgz.ru, 28 июня 2017 > № 2490853 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 26 июня 2017 > № 2222661 Владислав Иноземцев

Странные санкции. Приведет ли новая изоляция России к дворцовому перевороту в Кремле?

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Через три года после аннексии Крыма и максимальной активизации конфликта на востоке Украины мы приближаемся к состоянию новой холодной войны. Какими последствиями это грозит?

15 июня американский Сенат с редким единогласием (98 голосов против 2) высказался в поддержку расширения санкций против России. Отныне незаконными считаются операции, которые ранее никак не ограничивались. Прежде всего речь идёт о вложениях в нефте- и газодобычу (проекты на шельфе и в арктической зоне независимо от того, какие компании в них задействованы; строительство экспортных трубопроводов даже самой незначительной пропускной способности и стоимости; участие в операциях российских экспортёров в Европе), об участии в приватизации государственных активов на сумму более $10 млн, а также о кредитовании компаний и банков, которые «вовлечены в значительные трансакции с представителями разведывательных служб или оборонного сектора» России (а при желании таковыми можно считать большинство крупных российских корпораций). Более того: Минфину, ЦРУ и Госдепартаменту США поручается оценивать доходы и состояния ведущих политических фигур и бизнесменов России и периодически сообщать Конгрессу об их взаимоотношениях с президентом Владимиром Путиным. Таким образом, несмотря на кажущиеся «формальными» ужесточения, решения американских законодателей расширяют (в случае наличия соответствующего желания) ограничительные и дискриминационные меры очень сильно.

Я давно говорил, что на отмену или ослабление санкций России надеяться не приходится: в 2014 году я отмечал, что, так как в поведении наших властей ничего не меняется, нужно готовиться к сохранению санкций на много лет; в 2016-м — что недоверие к нашей стране — это «не более чем естественная цена нашей борьбы за свою «особость» — и события последних дней делают эти предположения весьма состоятельными.

Американские законодатели своим недавним решением поставили всех участников политического торга — как в Вашингтоне, так и в Москве — в весьма странное положение.

Во-первых, теперь санкции в отношении России «вплетены» в иные «страновые» пакеты — в том числе связанные с Сирией и Ираном. Если раньше все ограничительные меры формально связывались с тремя событиями — оккупацией Крыма, участием в конфликте на востоке Украины, причастностью к уничтожению малайзийского гражданского самолёта и препятствовании расследованию этого инцидента, то сейчас в вину Москве ставятся вмешательство в президентскую избирательную кампанию в Соединённых Штатах и помощь режиму Башара Асада в войне, которую он уже шесть лет ведёт с собственным народом. По сути, некоторые события, даже если они и имели место (как, например, вмешательство в выборы), уже стали достоянием истории — и поэтому санкции, наложенные из-за них, являются de facto вечными. Кроме того, ограничения оказываются связаны в том числе и с политикой не самой Москвы, а Дамаска и Тегерана. Если их действия вызовут очередное негодование в Америке, России всё равно достанется. Таким образом, сенаторы практически уничтожают у Кремля любую мотивацию к переговорам и уступкам (даже если таковые и обдумывались российскими политиками) — причины санкций так многообразны, что все их преодолеть попросту невозможно.

Во-вторых, Сенат своим решением (если оно будет подтверждено Палатой представителей, что может затянуться) переводит решение о санкциях из статуса президентского указа (executive order) в статус закона, которому президент обязан следовать. Парламентарии требуют, чтобы президент не имел возможности отменять или смягчать утверждённые меры (против этого уже выступил госсекретарь Рекс Тиллерсон) — и это лишает смысла усилия по нормализации отношений не только со стороны Москвы, но и со стороны Вашингтона. Исполнительная власть уже отреагировала на это заявлениями о том, что подобный шаг по сути исключает дипломатические рычаги решения проблем в отношениях с Россией — и она права. Результатом новой законодательной инициативы становится восстановление самых суровых реалий холодной войны, и хотя это то следствие, которое Россия «накликала» сама, вряд ли можно радоваться, если обострению отношений между Москвой и Вашингтоном, которое до последнего времени казалось исправимым, сейчас практически не остаётся альтернативы. Ни одна из сторон теперь не может делать ничего такого, что улучшило бы отношения с другой, не потеряв лица.

В-третьих, шаги Соединённых Штатов несомненно вызовут определённое брожение в Европе и тем самым спровоцируют попытку Москвы сыграть на проявившихся в Старом Свете противоречиях. В первые же дни после решения Сената профессиональные Putinversteher’ы из числа сторонников развития «энергетического диалога» — вице-канцлер Германии З. Габриэль и канцлер Австрии К. Керн — заявили протесты, опасаясь удара по компаниям, сотрудничающим с «Газпромом», однако ни А. Меркель, ни Э. Макрон не проронили ни слова, сочтя, видимо, за благо, чтобы амбиции российских энергетических гигантов в Европе ограничивались не самими европейцами, а кем-то другим. Сегодня уже появляются сообщения о том, что европейцы могут пересмотреть решения о финансировании второй линии «Северного потока», и в результате через некоторое время Россия лишится ныне присутствующей поддержки среди европейских лидеров, которые переориентируются в своём лоббизме на какие-то иные организации и страны. Собственно же потери бизнеса в Европе из-за проблем в России невелики, и обусловлены они не столько санкциями, сколько внутренними экономическими сложностями у нас в стране, вследствие чего скукоживающийся российский рынок становится всё менее интересным для крупнейших европейских корпораций.

Читать также: Новые санкции США: наказание России или войны лоббистов?

Я не собираюсь сейчас оценивать, какие последствия для нашей экономики будут иметь новые ограничительные меры со стороны США и их союзников. Совершенно очевидно, что крупнейшие отечественные предприниматели, значительная часть которых перестали быть российскими налоговыми резидентами из-за мер, предпринимаемых не в Вашингтоне, а в Москве, продолжат вывод активов за рубеж. Сократятся финансовые вложения в российские долговые бумаги, которые сегодня остаются важнейшим фактором поддержки рубля. Инвестиции частного сектора снова начнут сокращаться, и неубедительный «рост» прекратится. Всё это могло бы стать поводом для российского руководства скорректировать свой политический курс. Но те формы, которые сейчас приняла санкционная политика Запада, будет максимально удерживать его от этого.

На протяжении многих лет санкции были инструментом давления, итогом которого становились перемены как во внешней, так и во внутренней политике страны, против которой они были направлены. В последнее время модно говорить о том, что санкции неэффективны, но это не так. После окончания холодной войны, когда у стран, попадавших под санкции, не было мощной поддержки со стороны геополитического соперника тех, кто эти санкции наложил, они достигали результата практически всегда — от ЮАР до Югославии, от Ливии до Ирана. Однако всегда присутствовало понимание того, что нужно сделать для снятия или смягчения санкций; какие позитивные последствия будет иметь с экономической и политической стороны их отмена; и, наконец, насколько ответственной является позиция наложившей санкции страны — иначе говоря, сколь готова она выполнить свои обязательства в случае достижения компромисса.

Новая реальность, возникающая после решения Сената США, практически перечёркивает все эти три обстоятельства. Одновременно уйти из Сирии, прекратить помощь донбасским сепаратистам, остановить сотрудничество с Ираном, отказаться от шантажа своими энергетическими возможностями, не говоря уже о том, чтобы вернуть незаконно захваченный Крым Украине — на выполнение всей этой программы Россия может пойти только после смены всей властной верхушки. Однако такая смена в относительно обозримом будущем не представляется реальной — и чем больше расширяется очерчиваемый западными политиками круг «подозреваемых», тем более сплочённой будет российская коммерческо-политическая элита.

Конечно, нужно учитывать и то, что президент Путин и его «близкий круг» имеют явное предубеждение против любых коллективных институтов, предпочитая решать проблемы в «мужском разговоре» один на один. Если Конгресс действительно монополизирует все возможности изменения антироссийских мер, Кремль окончательно разочаруется в Белом доме и любые надежды на конструктивное взаимодействие между российским и американским президентами можно будет забыть. Наконец, резкое сокращение контактов Москвы с европейскими столицами также дополнит картину новой тотальной изоляции России.

Через три года после аннексии Крыма и максимальной активизации конфликта на востоке Украины мы приближаемся к состоянию, которое легко угадывалось летом 2014-го — к состоянию новой холодной войны. Я думаю, что такое развитие событий вполне укладывалось в никому до конца не известный «план Путина»: как внутри России всё его правление было в той или иной мере ориентировано на устранение любых альтернатив (персональных, экономических, и политических), которые могли бы поставить под сомнение правильность его курса, так и во внешней политике мы осрзнанно шли к тотальной автаркии и безальтернативности. Как во внутренней политике уникальность Путина подчёркивалась и оттенялась несостоятельностью его оппонентов и несогласованностью их действий, так и на международной арене «партнёры» России сделали за Кремль важнейшую часть работы, вследствие которой возможности для вариативных действий сами собой исчерпались. В результате Россия попала в колею, которая, может быть, и не очень приятна для вождения машины, управляемой молодым и амбициозным политиком, но крайне комфортна для стареющего лидера, стремящегося всего лишь удерживать status quo.

Я не готов солидаризоваться сегодня с теми, кто считает, что изоляция и санкционный режим убьют российскую экономику и приведут чуть ли не к дворцовому перевороту в Кремле. Скорее мы вновь окажемся в середине 1970-х с их проблемами и тяготами, их бессодержательной пропагандой, тотальным замыканием от мира и ещё десятью годами, которые Советскому Союзу пришлось прожить до начала перемен. И ответственность за такое положение вещей несут не только те, кто начал агрессию против Украины три года тому назад, но и те, кто сегодня не пытается соблазнить Москву обещаниями новой разрядки, а лишь усиливает давление на её негибкую и не слишком дальновидную политическую элиту.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 26 июня 2017 > № 2222661 Владислав Иноземцев


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 6 июня 2017 > № 2200748 Владислав Иноземцев

«Неподъемный» рынок. Почему Россия не выиграла от Trump rally

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

С момента победы действующего президента прошло уже более полугода, но Кремль так и не пожал плодов своего предполагаемого (или воображаемого) вмешательства в американские выборы

8 ноября 2016 года, когда Дональд Трамп был избран президентом Соединённых Штатов, мой приятель пришёл в студенческий клуб университета Джоржда Вашингтона в красной толстовке со словами Let’s Make Russia Great Again!, чем немало удивил местную публику, где не было, кажется, ни одного сторонника удачливого кандидата.

С момента победы действующего президента прошло уже более полугода, но Кремль так и не пожал плодов своего предполагаемого (но скорее, на мой взгляд, воображаемого) вмешательства в американские выборы. Санкции против России не ослабевают, единого фронта в борьбе с терроризмом не складывается, да и встречаться с Владимиром Путиным «на нейтральной территории», как принято было во времена противостояния СССР и США, новый американский лидер пока не спешит. Однако сейчас хотелось бы обратить внимание на одно совершенно неполитическое обстоятельство.

Довольно неожиданная победа Трампа произвела шоковое воздействие на рынки: доллар, если вспомнить, резко упал на этой новости (в первые же часы евро поднялось к нему на 2,3%, а иена — на 3,3%); фьючерсы на индекс DJIA снижались на 5,2%, азиатские биржи падали на 2,5-6%; о ситуации на мексиканском рынке я и не говорю. Однако довольно быстро трейдеры оценили ту экономическую программу, о которой говорил победивший кандидат; осознали, что впереди — снижение налогов с корпораций, уменьшение социальных расходов, либерализация банковского и финансового бизнеса; и что всё это может превратиться в поистине глобальные тренды: как только такое понимание стало устойчивым, рынки двинулись вверх.

За прошедшие полгода — с середины ноября 2016 г. по середину мая 2017-го — большинство фондовых индексов показало существенный рост: британский индекс FTSE-100 вырос на 9,7%, DJIA — на 10,9%, NASDAQ — на 16,6%, германский DAX — на 19,3%, а индексы в небольших странах (Австрии, Нидерландах, Швейцарии) — на 24-29%. Характерно, что курс евро к доллару вырос не слишком значительно (с 1,07 $/Є до 1,11 $/Є), а курс фунта к евро не изменился вообше (оставаясь 15 мая на тех же 0,86 ?/Є, на которых он находился и 15 ноября). Иначе говоря, мы все присутствовали при своеобразном Trump rally, которое оказалось настолько всеобщим, что даже несчастная Мексика, которую новый американский президент обещал обнести чуть ли не крепостной стеной, продемонстрировала рост фондового рынка на 10,3%. Парадоксально, но ралли коснулось не только тех компаний, роста стоимости которых следовало бы ожидать, но и тех, принципы развития и совершенствования которых были прямо противоположны идеалам Дональда Трампа (можно вспомнить, что именно в этот отрезок времени капитализация Tesla превысила показатели General Motors в абсолютном значении, а в пересчёте на число произведенных в 2016 г. автомобилей — в... 133,4 раза, хотя Илон Маск и отказался участвовать в экономических совещаниях у президента, а стоимость Facebook и Amazon выросла более чем на 40% у каждой). Более того; после некоторого затишья на фондовых рынках в мае в последние недели фронтальный рост определённо возобновился.

Подсчёты разнятся, но только американский фондовый рынок прибавил за эти полгода более $3 трлн (или почти два российских ВВП, исчисленных по рыночному курсу валют), европейские рынки добавили около Є2 трлн, в остальных частях мира прирост составил чуть более $1 трлн. И только одна крупная экономика осталась за порогом этого «праздника жизни» — Россия, в которой в первые дни после победы Трампа было, казалось, выпито больше шампанского в честь этого события, чем во всём остальном мире. За тот же срок — с 15 ноября по 15 мая — индекс ММВБ не изменился (составляя 2016 пунктов в начале периода, он снизился до 2002 пунктов в конце, поднимаясь в январе [когда ожидания ещё были максимально радужными] на 13,4%). За последние недели, когда во всём мире снова началось движение котировок вверх, основный российский фондовый индекс сократился ещё на 6%. Замечу — эти перемены произошли не только в условиях всеобщего ралли на фондовых площадках, но и на фоне роста цен на нефть более чем на 10%. Иначе говоря, больной попытался было подняться (с колен или ещё как), но явно не смог этого сделать.

Конечно, можно сказать, что это не совсем корректные сравнения, так как индекс ММВБ рассчитывается в рублях, а в долларовом выражении российские акции существенно подорожали ввиду укрепления курса рубля почти на 16%. Однако и это не будет правильным утверждением, так как с момента, предшествующего избранию Дональда Трампа президентом (например, с 1 ноября 2016 года до прошлой пятницы) индекс РТС вырос с 994,6 пункта до 1.045,6, т.е. на 5,2% — что делает вложения в российские акции убыточными даже по сравнению с простыми вложениями в рубль на банковском счёте, не приносящими никакой доходности (про разного рода carry trade стоит промолчать). При этом на российском рынке не было заметно ни одной компании, которая продемонстрировала бы 30-40%-ный рост котировок, каковых как в Соединённых Штатах, так и в Западной Европе имеются десятки, если не сотни. Иначе говоря, каким образом мы ни интерпретировали бы общеизвестные данные биржевой статистики, факт остаётся фактом: Россия так и не поучаствовала в Trump rally.

Разумеется, существует определённый соблазн «пройтись» в связи с этим по всем извечным «болячкам» российской экономики: вспомнить про отсутствие системной защиты прав собственности, всепроникающую коррупцию, засилье чиновничьего регулирования и низкое качество управления, и так далее. Однако, на мой взгляд, в данном конкретном случае это было бы не совсем правильно. Российский фондовый рынок представлен в большинстве своём компаниями, которые намного более защищены от непредсказуемых действий властей, чем частный бизнес в целом; значительную часть на нём представленных фирм составляют компании с государственным участием или полностью контролируемые властями; и даже управленцы в этих корпорациях куда более опытны, чем в среднем по экономике.

Проблемы, на мой взгляд, кроются в двух других обстоятельствах.

С одной стороны, причиной невосприимчивости российского рынка к происходящим в глобальной экономике переменам является утверждение того суверенитета, о котором Путин с придыханием говорил на недавно закончившемся Санкт-Петербургском экономическом форуме. В понимании президента, суверенитет предполагает возможность полной независимости страны от происходящих в мире политических и экономических событий — и таким образом мы видим не досадное недоразумение, а подтверждение того, что политика «партии и правительства» приносит свои плоды: Россия действительно демонстрирует впечатляющий иммунитет к любым «эпидемиям» (в данном случае — к эпидемии роста), которым подвержена глобальная экономическая система. По сути, отсутствие в России эффекта от Trump rally (а небольшое повышение котировок в начале года, если сравнивать его с графиками поведения остальных бирж, может быть скорее атрибутировано росту цен на нефть, чем эффекту глобального фондового тренда) означает лишь одно: страна довольно успешно деглобализировалась, стала «окончательно суверенной», и теперь властям осталось позаботиться лишь о том, чтобы на неё не оказывали не только положительного воздействия глобальные ралли, но и не затрагивали и глобальные экономические потрясения.

С другой стороны, поведение рынков в последние месяцы указывает на то, что фронтальный рост происходит в комплексных экономиках, в которых сопоставимым образом развиты десятки производственных отраслей, и где существует конкуренция, позволяющая наиболее передовым и эффективным компаниям воспользоваться открывающимися выгодами. Именно живая экономика, готовая «переварить» недополученные государством от налоговой реформы средства, и провоцирует рост на рынках, предвкушающих новый виток развития. В США, где существует 11 тысяч компаний, работающих в нефтяной отрасли, где лицензировано более 4 тысяч авиаперевозчиков и где строительные подряды федерального и региональных правительств разыгрываются на конкурсах между более чем 16 000 подрядчиков, сегодня всё готово к новому рывку (про распространённость американских компаний на зарубежных рынках я и не говорю). В России же, где экономика сводится к нескольким нефтекомпаниям, «базарящим» с государством о размере выплачиваемых дивидендов; металлургам, ожидающим заказов на загрузку донбасских заводов; строителям, именуемым «королями госзаказа», и сельскому хозяйству, процветающему от ограничения импорта качественной продукции из-за рубежа, давно не существует «приводных ремней», которые конвертировали бы риск в инвестиции, а позитивные ожидания — в рост. Поэтому-то правительство и начинает приучать народ к тому, что до 2035 года роста не следует и ждать, а трейдеры, видимо, уже и сейчас понимают, что отечественный фондовый рынок — по-настоящему неподъёмный.

ДональдТрамп своей впечатляющей победой на выборах пока не сделал Россию снова великой. Но будем надеяться, что этому поспособствует мой друг, который закончил своё обучение в американском университете и вернулся в Россию, получив место в одном из государственных «институтов развития». Так что теперь, когда фактор Трампа исчерпался окончательно, ему и карты в руки...

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 6 июня 2017 > № 2200748 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 1 июня 2017 > № 2195432 Владислав Иноземцев

Принуждение к рублю. Как чиновники демонстрируют, что сами не верят в рубль

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Пока власти не перестанут собирать доллары в бюджет, придираться к компаниям за расчеты в условных единицах глупо и непродуктивно

С тех пор как в начале 2000-х годов российская экономика стала устойчиво расти, в финансовой системе начались последовательные изменения, целью которых было превращение рубля в единственное платежное средство на территории страны и обеспечение его полной конвертируемости. На первом этапе были установлены ограничения, по сути, исключившие из системы расчетов популярные в конце 1990-х денежные суррогаты и «зачетные» схемы, сошедшие на нет уже в 2000–2001 годах. Но с 15 июня 2004 года законодательно был установлен общий запрет валютных операций между резидентами. В послании Федеральному собранию 2003 года президент Путин поставил задачу обеспечить конвертируемость рубля, а в таком же выступлении три года спустя предложил ускорить работу в этом направлении «и завершить ее к 1 июля 2006 года». Однако годы шли, валюты в стране меньше не становилось, а доверие к рублю то росло, то снижалось. В результате возникла, я бы сказал, лукавая система, которая, с одной стороны, обеспечивает формальное соблюдение правовых норм, а с другой — дает достаточно широкую свободу участникам рынка.

Основным методом, который позволял обходить данное требование, для компаний стало установление цен в «условных единицах» и осуществление сделки в рублях, пересчитывая в них обозначенную цену по курсу ЦБ или курсу, устанавливаемому банком, в котором обслуживалась компания-продавец. Такого рода практика существует до сих пор при продаже импортных автомобилей, турпутевок, авиабилетов на рейсы иностранных компаний (где в тарифе прямо расписаны его элементы в евро или долларах и указан курс) и т. д. При этом большинство и компаний-производителей тех же автомобилей, и, например, авиаперевозчиков давно учредили в России дочерние предприятия, и, таким образом, расчеты с привязкой к валюте проводились и проводятся именно между российскими контрагентами.

В принципе во всех этих случаях формального нарушения законодательства не просматривается, так как закон определяет порядок расчетов, а не формулу расчета цен. И если последняя устраивает и продавца, и покупателя, властям не должно быть дела до происходящего — если им нечем заняться, пусть реализуют многократно озвученные замыслы продавать российские нефть и газ за рубли. Но не тут-то было: забыв о внешней торговле, чиновники в последние годы развернули наступление на компании, которые пытаются (по понятным причинам производственной необходимости) устанавливать привязанные к курсу валют ценники.

С началом кризиса идея «всецело рублевых» расчетов вошла в противоречие с интересами фирм, работающих на стыке российского и внешнего рынков. Первыми изменения ввели аэропорты. Например, с 1 февраля 2015 года в Домодедово начали устанавливать тарифы, не регулируемые ФСТ, в евро (к таким отнесены общее наземное и оперативное техническое обслуживание, оформление сопроводительной документации к рейсам, доставка питания и т. д.). Эти тарифы были применены ко всем обслуживаемым рейсам российских и иностранных компаний — таким образом, казавшаяся забытой практика вернулась. Массовые случаи назначения индикативных цен в валюте возникли в то время при осуществлении сделок на рынке недвижимости, а также назначении ставок аренды офисных, торговых и складских площадей — во многом потому, что они часто принадлежали иностранным компаниям или управлялись ими или их представительствами. Распространилась эта практика и на другие сектора: например, воспользовавшись трендом на дерегулирование портовых тарифов и исключением стивидорных компаний из списка «естественных монополий», закрепленным распоряжением Правительства РФ 381-р «Об утверждении плана мероприятий по развитию конкуренции в сфере услуг в портах» от 17 марта 2014 года, портовики установили тарифы в долларах (что, впрочем, устраивало и экспортеров, чьи контракты были номинированы в валюте, и иностранные шипинговые компании).

Однако вскоре новая ситуация привлекла внимание Владимира Путина. На заседании Комиссии по вопросам стратегии развития ТЭК 27 октября 2015 года он призвал «начать серьезную проработку комплексного вопроса усиления роли рубля в расчетах» и привел в пример «рублевую» торговлю газом на СПбМТСБ, объемы которой за год составили 6,8 млрд куб. м (это 1,07% общего объема добычи за тот же период). При этом президент возмутился «практикой использования иностранной валюты во внутренних расчетах, [когда] тарифы на перевалку нефтепродуктов и нефти в российских портах или напрямую устанавливаются в долларах, либо номинируются в долларах в системе онлайн практически в режиме реального времени», что «прямо противоречит действующему законодательству». Вскоре ФАС начала возбуждать дела против портовиков и выносить портам предписания о переходе на рублевые расчеты.

Конечно, можно рассуждать о том, как тяжело живется аэро- и морским портам и насколько их клиентам привычно иметь дело с валютным тарифом; можно напоминать, что законодательство РФ запрещает расчеты, а не установление цен в валюте. Но рациональные аргументы на власть действуют редко. Хотелось бы отметить нечто другое, а именно тот простой факт, что правительству следовало бы сначала обратить внимание на собственные действия, а уже потом критиковать предпринимателей.

В 2015 году, когда Владимир Путин произнес эти нетленные слова, совокупные доходы российского федерального бюджета составили 13,66 трлн рублей. Из этой суммы 2,78 трлн рублей пришлось на таможенные пошлины: экспортные — на нефть, нефтепродукты, природный газ и коксующиеся угли и импортные — на автомобили и ряд других товаров. Удивительно, но все эти пошлины устанавливаются в… долларах за тонну экспортируемых энергоносителей или в евро за кубический сантиметр рабочего объема двигателя автомобиля. Я не говорю про НДС, которым облагаются импортируемые товары, — его поступило в бюджет 1,79 трлн рублей и он также исчисляется от таможенной стоимости товаров, прописанной в договорах купли-продажи (а они пока составляются не в рублях — где там полная конвертируемость нашей национальной валюты, обещанная 10 лет назад?). Таким образом, трансакции суммой в 1/20 ВВП России, рутинно проводимые между отечественными юридическими лицами и органами федеральной власти, согласно распоряжениям Министерства финансов, «либо напрямую устанавливаются в долларах, либо номинируются в долларах». Это не противоречит действующему законодательству? И ведь те же экспортные пошлины пересматриваются правительством ежемесячно — означает ли это, что чиновники не верят в рубль даже на столь коротком интервале?

На мой взгляд, правительство имеет право принимать законы и распоряжения, которые приводят к реальному ухудшению условий для ведения предпринимательской деятельности (как оно часто и делает). Если отечественные бюрократы так чуднó читают ими самими написанные законы, что расчеты в валюте приравниваются к установлению в ней цен и тарифов, то я даже готов согласиться с тем, что требования той же ФАС могут быть признаны справедливыми. Но суть любого закона в том, что он одинаков для всех — иначе утрачивается сам смысл правового акта. И если государство получает треть своих доходов, открыто привязывая размер платежей к исчисляемым в иностранной валюте суммам, оно не имеет ни малейшего основания указывать портовикам или авиакомпаниям, как им номинировать цены на свои услуги.

Сегодня для России нет более важной задачи, чем возврат к устойчивому экономическому росту, а это возможно только при формировании благоприятного предпринимательского и потребительского климата, не создающего проблем покупателям и продавцам. Вытеснение иностранной валюты из национального оборота должно обеспечиваться не инструкциями, а банальной нецелесообразностью ее использования в расчетах. В Лондоне и Варшаве, Стамбуле и Марракеше можно расплатиться евро: пусть иногда и неохотно, но у клиента их примут. В бутиках Парижа и Милана на кассах обозначены курсы доллара и иены, которыми также можно оплатить покупки. В Мексике доллары принимают даже в оплату проезда по автострадам. И никто в правительстве этих стран не переживает за судьбу национальной валюты — главное, чтобы полученная выручка не проходила мимо налоговой системы.

Я, разумеется, не призываю вернуть в России валюту в наличный оборот или разрешить расплачиваться ею в расчетах между российскими компаниями, но мне кажется, что придираться к тому, к чему сейчас придирается ФАС, глупо и контрпродуктивно. По крайней мере до тех пор, пока рубль не станет конвертируемым и сами власти не перестанут собирать доллары в доходы бюджета «в системе онлайн практически в режиме реального времени».

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 1 июня 2017 > № 2195432 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 4 мая 2017 > № 2163726 Владислав Иноземцев

Спор хозяйствующих монополистов. В чем опасность конфликтов между госкомпаниями

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Чем крупнее и ближе к «государству» та или иная российская компания, тем чаще и успешнее она участвует в разного рода спорах и противостояних с конкурентами

В последние месяцы наше «нефтяное всё» — государственная компания «Роснефть» — привлекала к себе внимание с завидной регулярностью. Иск «Роснефти» к АФК «Система», обернувшийся падением капитализации компании Владимира Евтушенкова на 37% за один день. Громкий судебный процесс против холдинга «РБК» о репутационном вреде, конфликт Игоря Сечина с самим Рамзаном Кадыровым, отказ «Роснефти» исполнить решение правительства о перечислении в бюджет не менее 50% чистой прибыли по МСФО — все эти события раз за разом доказывали, что крупнейшая российская нефтяная компания наделена статусом, который открывает перед ней практически неограниченные возможности, и любые попытки изменить ситуацию обречены на провал.

Однако на прошлой неделе вокруг «Роснефти» завязалась (а точнее будет сказать — достигла кульминации) интрига, которая может вывести конфликты вокруг компании на качественно новый уровень, так как задействованы в ней оказались три крупнейшие российские монополии: сама «Роснефть», «Газпром» и «Транснефть», а также, что вполне ожидаемо, Федеральная антимонопольная служба. Глава «Транснефти» Николай Токарев обвинил руководителя ФАС Игоря Артемьева в действиях, «целевым образом направленных на дестабилизацию работы ‘Транснефти’» и предпринимаемых «в интересах других хозяйствующих субъектов».

«Транснефть» неявно дала понять, что государственные регуляторы осуществляют давление на компанию по многим вопросам, в которых прослеживается заинтересованность «Роснефти»: от установления искусственно заниженных цен на перекачку сырой нефти по трубопроводу «Заполярье-Пурпэ» (на 2017 г. они определены в 399 руб/т, хотя даже при заявлявшихся «Транснефтью» 692 руб/т проект окупился бы за 30 лет) и попытке применить новый подход к исчислению потерь сырья при его транспортировке в магистральных нефтепроводах («Роснефть» по состоянию на конец года стала единственной компанией, которая отказалась заключить с транспортной монополией договор на её стандартных условиях) до отказа от установления чёткого тарифа на транспортировку газа для независимых производителей на 2017 год и крупных штрафов, выписанных Новороссийскому морскому порту («Транснефть» контролирует 35,5% его акций) «без проверки обоснованности жалоб отдельных нефтяных компаний».

Ситуация складывается непростая. В некоторых случаях предложения «Роснефти» формально выглядят обоснованными: так, например, компания совместно с «Новатэком» в ноябре прошлого года вышла на Дмитрия Медведева с предложением поручить ФАС выровнять условия работы для газодобывающих компаний в части транспортировки газа по магистральным газопроводам (сейчас «дочки» «Газпрома» платят меньше, чем независимые производители), и ФАС отрапортовала, что уже начала работу по данному вопросу. Столь же разумной кажется и проверка морских портов — о том, что стивидоры получают «сверхдоходы», сегодня говорят многие. Однако при ближайшем рассмотрении ситуация оказывается более сложной. В случае с «Газпромом» очевидно, что компания представляет собой единый организм, и оплата за транспортировку является своего рода элементом внутрикорпоративных расчётов, не оказывающих влияния на интегральные показатели деятельности компании; меньше тариф — больше консолидированная прибыль — выше налоги.

В случае с НМТП тоже не всё просто: тарифы стивидоров обычно привязаны к валютному курсу, что по сути санкционировано постановлением правительства «Об утверждении плана мероприятий по развитию конкуренции в сфере услуг в портах» от 17 марта 2014 года, — и с того времени тариф на перевалку нефти в Новороссийске вообще не менялся. Но сегодня ФАС, по данным рынка, пытается приостановить исполнение решения правительства, вернуть систему регулирования рынка, лоббируя принятие решения об установлении тарифов для стивидоров в рублях, открывая дела против стивидорных компаний и пытаясь ограничить прибыльность стивидоров.

Логика таких действий не очень ясна, учитывая, что за последние десять лет инвестиции в портовую инфраструктуру только портов северозападного, дальневосточного и южного бассейнов перевалили за $2,5 млрд, большая часть которых — частные инвестиции. Если под видом «сверхприбылей» ФАС и «Роснефть» хотят изъять у портовиков доходы, образующиеся вследствие изменения курса, то пусть коллеги Игоря Сечина посмотрят на себя: «Роснефть» экспортирует нефть вовсе не за рубли и сама выступает одним из основных бенефициаров девальвации национальной валюты, а Новороссийский порт для нефтяной компании по итогам прошлого года является наименее значимым по объёму перевалки.

В то же время, в тех вопросах, где ситуация выглядит более очевидной — как в том же случае с выплатой дивидендов — «Роснефть» не готова подчиняться решениям правительства. При этом стоит заметить, что в 2015 году эта компания заплатила дивиденды, соответствовавшие $1 в расчёте на 1 бар добытого нефтяного эквивалента в то время как, например, Лукойл — более $2, а ExxonMobil — $8 (см.: Милов, Владимир. ‘Делиться надо’). Когда речь идёт о получении дополнительных привилегий (например, касающихся добычи нефти на шельфе и в северных широтах или получения средств из Фонда национального благосостояния), «Роснефть» козыряет статусом госкомпании, а как только речь заходит о налогах, убеждает всех, что государству не принадлежит (формально являясь собственностью «Роснефтегаза»). При этом легко заметить, что «Роснефть» выглядит наименее эффективной из крупных государственных энергетических монополий, что легко подтверждается текущей отчётностью.

За период с 2014 по 2016 год чистая прибыль «Газпрома» по МСФО выросла со 159 до 951 млрд. рублей, или в 6 раз; тот же показатель у «Транснефти» увеличился с 60 до 232 млрд. рублей, или почти в 4 раза — но у «Роснефти» прибыль упала с 350 до 181 млрд. рублей, или без малого вдвое. При этом замечу, что доля экспортных поставок у «Роснефти» — 109,1 млн т в 2015 г. из добытых 202,3 млн т (или 54%) значительно больше, чем у «Газпрома» (в 2016 г. — 179,3 млрд. куб м из добытых 419,1 млрд., или 42%), так что эффект девальвации для нефтяников оказался даже более благориятным, хотя, как мы видим, менеджерам «Роснефти» это не помогло. При этом более всего впечатляет, разумеется, «Транснефть», тарифы на прокачку у которой растут ниже инфляции (на 2017 г. запланировано повышение с коэффициентом 0,9 к инфляции) и при этом номинированы в рублях.

Конечно, за годы можно было бы уже привыкнуть к тому, что чем крупнее и ближе к «государству» та или иная российская компания, тем чаще и успешнее она участвует в разного рода спорах и противостояних с конкурентами — однако ныне рассматриваемый случай выделяется из общего ряда как минимум двумя важными обстоятельствами.

С одной стороны, это, конечно, масштабы противостоящих сторон. Суммарная выручка трёх компаний составляет почти 14% российского ВВП, в них занято более 800 000 сотрудников, а аппаратный вес их руководителей сложно переоценить. При этом участники трений играют ведущую роль в отрасли, которая обеспечивает львиную долю российского экспорта и приносит в казну более трети всех доходов федерального бюджета. Несогласованность действий данных компаний способна нанести экономике серьёзный ущерб и выглядит, на мой взгляд, тем более иррациональной, что у всех них, какой бы казуистикой кто ни прикрывался, один хозяин — российское государство, и одна (по крайней мере, в идеале) задача — повышать собственную эффективность и обеспечивать нарастающие поступления налогов и устойчивое развитие энергетической отрасли.

С другой стороны, что представляется мне даже более важным, стороны конфликта, похоже, опираются каждая на своих сторонников в государственных структурах. «Газпром» и «Транснефть» — как, собственно, и положено согласно принятой «субординации» — ориентированы на Минэнерго (в своё время оно выходило с предложением об установлении экспортной монополии на поставки газа за рубеж и продолжает поддерживать такой статус «Газпрома» до сих пор). «Роснефть» в последнее время стала всё более откровенно опираться на ФАС — и цитировавшиеся строки из письма Н.Токарева выглядят пусть даже и немного резкими, но совершенно правильно отражающими происходящее. На мой взгляд, не беда, что у крупных корпораций возникают взаимные претензии, которые могут решаться в государственных ведомствах и в судах — но если их споры начинают раскалывать правительство, ничего хорошего ждать не приходится.

Споры хозяйствующих субъектов — вещь хорошая. Но споры хозяйствующих монополистов — скорее опасная. Первые говорят о зрелости экономики и общества, тогда как вторые — только о слабости и разобщённости государственных институтов.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 4 мая 2017 > № 2163726 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 2 мая 2017 > № 2160569 Владислав Иноземцев

Почему современная Россия — не третий Рим, а второй, и насколько он жизнеспособен?

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Дуалистическая хозяйственная система, подобная той, что формируется сегодня в России, является идеальной конструкцией, позволяющей превращать власть в бизнес, но в итоге разрушающей и экономику, и власть

В 1524 году старец псковского Елеазарова монастыря Филофей в послании к великому князю Московскому Василию III изложил свою доктрину о Московском княжестве как о «третьем Риме» («два Рима падоши, а третей стоит, а четвертому не быти»). Современные идеологи российской государственности могут спорить о том, насколько стройна и убедительна эта концепция, но многое говорит о том, что современная Россия является не третьим Римом, а скорее, вторым.

Сегодня, говоря о российской экономике, любой аналитик отметит, что ее основой является государственный сектор, который в последнее время постоянно расширялся и сейчас обеспечивает до 70% ВВП. Власть контролирует главные источники доходов и распределяет собранные средства среди подданных, в значительной мере покупая их лояльность. Бюджетные поступления в основном обеспечиваются рентой, таможенными пошлинами и акцизами. Государство эксплуатирует гигантский военно-промышленный комплекс, чьи предприятия находятся в его собственности, а не действуют на рыночной основе — не как в большинстве развитых стран. При этом экономика полностью подчинена политике и по сути является не более чем инструментом, который обеспечивает средства для реализации политических и геополитических задач.

В то же время существует частный сектор, действующий на рыночных принципах и демонстрирующий определенную эффективность; он порождает феномены, характеризующие классическое капиталистическое общество: торговлю, денежное обращение, кредитные операции и даже биржи. Однако становится все более очевидным, что идеология современного российского государства ориентирована не на «экономизацию», а на окончательное доминирование «народнохозяйственного» подхода, при котором цели достижения благосостояния подчинены «общенациональным» политическим задачам.

Две тысячи лет назад весьма похожая система (разумеется, с поправками на масштаб исторических перемен) существовала в Древнем Риме, только что променявшем (совершенно случайное совпадение) республику на принципат. В той системе народное хозяйство также было прежде всего поставщиком ресурсов, необходимых для содержания государственного аппарата, армии и двора; плебс питался за счет раздачи хлеба, бесплатно доставляемого из принадлежавшей лично императору Сиб… простите, Египта.

Прославленное римское оружие производилось в принадлежавших правительству ремесленных мастерских. Но главным сходством было то, что основная часть хозяйства была нерыночной: аристократы, жившие в столицах, «кормились» со своих латифундий, часть продукции которых, производившейся в основном рабами, перерабатывалась в небольших мастерских, принадлежавших familia urbana того же господина. Простолюдины в провинциях работали на своих участках, зачастую раздававшихся властями даже не на Дальнем… простите, в Галлии, а в самой Италии, и жили натуральным хозяйством.

В то же время в империи существовал и рыночный сектор, представленный, с одной стороны, эффективными частными сельскохозяйственными предприятиями — рабовладельческими виллами, специализировавшимися на производстве того или иного продукта, а с другой — эргастериями, примитивными мануфактурами, применявшими не только рабский, но и вольнонаемный труд. Это позволяло организовать товарный обмен, требовавший денежного обращения, ростовщического капитала и примитивных банков — всего того, что позволяло, например, Дж. Сальвиоли и М. И. Ростовцеву рассуждать о якобы существовавшем в античном мире капитализме.

Эти две системы имеют фундаментальные сходства. Во-первых, это четкие границы между государственным/натуральным и рыночным секторами (в современном понимании — между чиновниками и «коммерсантами») и примитивизация нерыночного сектора (который в римском случае постепенно разорил рыночный, превратив свободных крестьян в колонов и уничтожив ремесленные традиции). Во-вторых, искусственный и преходящий характер всех товарно-финансовых надстроек над государственным/натуральным хозяйством, которые в римском случае обслуживали непроизводственные нужды богачей, а в российском помогают легализовать сомнительные финансовые операции. В-третьих, основные доходы власть извлекает из эксплуатации природных ресурсов (серебряных рудников или нефтегазоносных полей) и получает их из провинций, а не из центральных районов империи. И, в-четвертых, — что самое важное — главными инструментами преодоления границ между натуральным и товарным, государственным и частным секторами выступали казнокрадство и коррупция.

Дуалистическая хозяйственная система, подобная той, которая была создана в Древнем Риме, или той, что формируется сегодня в России, является идеальной конструкцией, позволяющей превращать власть в бизнес, но в итоге разрушающей и экономику, и власть.

Римская империя рухнула по ряду причин, но наиболее существенными из них стали примитивизация хозяйства, подчиненного военно-­политическим задачам, а не собственной логике; замещение свободного населения подданными, закрепощенными на землях крупных аристократов; запустение центральных регионов, превратившихся из движителей развития в обезлюдившие окрестности паразитирующей столицы, и, наконец, кризис управления провинциями, который сократил денежные поступления в казну и подорвал лояльность граждан.

Практически все это можно наблюдать сегодня в России, по мере того как государство устанавливает все более тотальный контроль над экономикой, маргинализируя рыночный сектор, воспринимая в качестве основных форм богатства ресурсы и территорию и практически не признавая в качестве таковых человеческий капитал и интеллект. Римская история показывает, к чему приводит поглощение натуральным (читай: автаркическим) хозяйством рыночного: люмпенизации населения, распаду единого политического пространства, дестабилизации центральной власти и последующему краху. Экономика, разумеется, впоследствии вновь пробивает себе дорогу: к X–XII векам потребление королевских дворов Европы будет уже (в отличие от императорского хозяйства) вполне рыночным, а к XVI веку капитализм станет уже не «античным», а современным. Но от империи к этому времени останутся только воспоминания.

Живший пятьсот лет назад псковский монах ошибался: Византия не была «вторым Римом». Она не создала ничего подобного римской цивилизации, оставшись не более чем ее догорающим угольком — причем светящим куда слабее, чем сформировавшиеся на развалинах империи западноевропейские государства. Она практически никогда не приобретала территорий и не распространяла своей идеологии, а лишь теряла их и замыкалась в себе на протяжении отпущенной ей историей тысячи лет дряхления. В отличие от нее Россия — пусть при наличии у наблюдателя воображения — с некоторыми допущениями может быть признана «вторым Римом»: она создала империю, которая, если учитывать размер контролируемой территории и время контроля над ней, была крупнейшей в мировой истории; объединила колониальную по своей сути державу в рамках единого государства; распространила на одной шестой территории суши свои политические принципы и свой lingua franca, породила великую культуру и создала культ героических подвигов.

Однако, воображая себя наследницей римской цивилизации (в истории российских мифологем известны попытки не только доказать византийское происхождение шапки Мономаха, но и возвести родословную Рюрика к несуществовавшему брату Октавиана), Россия, похоже, добилась не вызывающих большого оптимизма экономических сходств, позволяющих не только видеть в ней преемника прежней великой цивилизации, но и разделять озабоченность ее схожей судьбой.

Конечно, если углубиться в предложенную концепцию, можно найти и массу других — социальных, политических и идеологических — совпадений или сходств. Как и в римском случае, на границах российской территории присутствует и агрессивно поднимается религия, возникшая практически через те же шесть веков после христианства, какие отделяют его собственное появление от перенятия римлянами греческого сонма богов, и никто не гарантирует, что выглядящая пока в масштабах страны маргинальной, она когда-нибудь не станет доминирующей. Как и в римском случае, империя кооптирует все больше жителей сопредельных территорий для поддержания своей экономической и политической жизнеспособности, и нельзя не задуматься о том, к чему приведет этот тренд. Как и в римском случае, идея лояльности вытесняет понятие гражданственности, что разрушает устойчивую структуру общественных связей и отношений. Однако ни одна из этих поверхностных аналогий не может, на мой взгляд, сравниться со сходствами, прослеживаемыми в экономической сфере и прямо указывающими на то, что современный «второй Рим» столь же нежизнеспособен, как и первый.

Конечно, мы, как и все жившие до нас люди, должны признать вслед за Огюстом Бланки, что «никому не дано угадать тайны будущего и только безумцы могут полагать, что имеют у себя в кармане подробный план этой неизвестной земли». Но не случится ли так, что когда-нибудь — ну, скажем, в середине XXII столетия — очередной интеллектуал и философ повторит слова Филофея, имея в виду в качестве «второго Рима» вовсе не Константинополь, а Москву? На мой взгляд, учитывая современные тенденции, это более чем вероятно — и вопрос скорее в том, в какой стране будет жить этот новый прорицатель.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 2 мая 2017 > № 2160569 Владислав Иноземцев


Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 24 апреля 2017 > № 2152032 Владислав Иноземцев

За новым поворотом. О трудностях выстраивания эффективного сотрудничества с Китаем

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Почему рост амбиций Китая может оказаться для отечественного политического класса столь же неожиданным, как и «предательство Трампа», и что нужно, чтобы Китай рассматривал Россию как равноправного партнёра

В последние годы российская внешняя политика представляла собой политику ожиданий. Когда ЕС и США ввели против нас санкции за аннексию Крыма и поддержку сепаратистов на Донбассе, мы стали надеяться, что Запад вот-вот одумается, спасовав перед ответными ограничительными мерами России. Когда резко пошла на снижение цена на нефть, мы стали успокаивать себя, убеждая, что это ненадолго, так как при нефти ниже $80/бар, как говорил В. Путин в конце 2014 года, «мировая экономика просто рухнет». Когда отношения с атлантическим миром накалились до предела, Россия отправила свой контингент в Сирию, надеясь на создание «единого фронта борьбы с терроризмом» по образцу 2001-го, но и его тоже не случилось. Потом были надежды на Д. Трампа, М. ле Пен и на перемены в Европе. И, думаю, отечественная элита построит еще много воздушных зáмков, пока не научится смотреть на мир более реалистично.

Однако на фоне всех разочарований последнего времени стоит выделить одно, которое, похоже, еще не осмыслено надлежащим образом. Речь об изменении политических ориентиров и повышении амбиций Китая, которое может оказаться для отечественного политического класса столь же неожиданным, как и «предательство» «нашего Трампа».

На протяжении уже долгого времени официальные политологи захлебываются от восторга, строча почти под копирку тексты под названием «К Великому океану» (cегодня вышло уже четыре эпизода этого увлекательного сериала) и рисуя величественные перспективы «поворота на Восток», но привычно забывают географию, которая указывает, что Поднебесная лежит не на восток (в отличие, замечу, от США и Канады), а строго на юг от России (вероятно, переименовать свои легенды в «Последний бросок на Юг» они пока не решаются). Стратеги из СВОПа и «Валдайского клуба» убеждают соотечественников в том, что Пекин счастлив быть стратегическим союзником Москвы и наша «связка» может стать центром оппозиции либеральной глобализации и американскому империализму (последний раз мы слышали об этом из уст российских политологов при задумчивом молчании китайских совсем недавно).

Я бы не советовал обманываться подобными надеждами — причем по нескольким причинам, которые можно разделить на два блока.

Первый обусловлен новыми трендами во взаимодействии Китая и мира

Во-первых, за последние годы китайская экономика существенно изменилась. Дешевая рабочая сила, которой славилась страна, перестала быть дешевой: средняя зарплата выросла с 2007 по 2016 год в 2,5 раза, с 2,08 до 5,17 тыс. юаней в месяц, что составляет по текущему курсу более $750 в месяц. Резко (более чем в 3 раза) взлетели цены на недвижимость в крупных городах, достигнув в Пекине в среднем $10,2 тыс./кв. м (см.: Zheng Yiran and Wu Yiyao. ‘Housing outside capital steals show’ in: China Daily USA, 2017, April 19, p. 15). Для поддержания экономического роста власти стимулируют промышленность через банковскую систему, но сумма выданных кредитов частному сектору уже превысила 150% ВВП, и дальнейшее строительство этой «пирамиды» рискованно. В таких условиях Китай, на время обратившийся к стимулированию внутреннего спроса, видимо, снова попытается начать поиск выгодных зарубежных рынков, а Россия тут выглядит отстающей: импорт китайских товаров к нам, который вырос с 2004 по 2014 год в 5,6 раза, снизился в 2014-2016 годах на 25,2%, и данный тренд не вызывает у китайцев восторга.

Во-вторых, если раньше Китай часто подчеркивал выгоды своей модели государственного капитализма и довольно умело применявшихся протекционистских мер, то в последнее время его акценты стали меняться под влиянием опасений усиления протекционистских тенденций в других экономиках. Не так давно российские и китайские руководители были близки в своей риторике критики свободного рынка, но выступление Си Цзиньпиня в этом году в Давосе, где он заявил о том, что «любая попытка ограничить перетоки капитала, технологий, товаров и людей между [отдельными] экономиками противоречит исторической тенденции», добавив, что «упование на протекционизм похоже на попытку закрыться [от мира] в тёмной комнате» задает совершенно иной тренд. Как, замечу, и его поездка в Мар-о-Лаго на переговоры с Д. Трампом, прошедшие, судя по всему, очень успешно для Пекина. В новых условиях, движимый экономическими интересами, Китай будет с большей вероятностью ориентироваться на Вашингтон, а не на Москву.

В-третьих, в Пекине понимают, что для обретения расположения Америки нужно быть чем-то полезными Белому дому. И это также будет уводить Китай в сторону от России. Уже продемонстрировано снижение уровня китайской поддержки северокорейского режима (чего стоит одна отправка обратно судов с углем); можно, я думаю, ожидать бóльшей координированности шагов КНР и США в ООН и других международных организациях; не исключал бы я и их сотрудничества в антитеррористических операциях. Oбмен экономических уступок со стороны Вашингтона на политические со стороны Пекина может ускорить формирование той Chimerica, о которой пишут уже давно (сам термин был введен Н.Фергюсоном в 2008 году см.: Ferguson, Niall. The Ascent of Money: A Financial History of the World, London: Penguin, 2008), и перечеркнуть надежды России на серьезное возвращение в мировую политику, окончательно отодвинув ее в тот «второй мир», к которому ее относят уже не первый год (см.: Khanna, Parag. The Second World: Empires and Influence in the New Global World, London: Allen Lane, 2008).

Второй блок связан со спецификой российско-китайских отношений

Во-первых, темпы развития Китая и состояние его экономики давно уже не предполагают тех «равноправных» отношений между Пекином и Москвой, в существовании которых пока еще убеждены в Кремле. О том, что «у Китая и России не будет никаких проблем, если Россия смирится с ролью младшего партнёра», я слышу на встречах с китайскими товарищами начиная с 2010-2011 годов. Сегодня ВВП России менее чем на 10% превышает показатель китайской Гуандун; КНР строит столько жилья, сколько Россия за год, за неделю; столько офисов, сколько за десять лет возведено в Москва-Сити, за пять дней; а дорогу от Москвы до Петербурга, которую мы не можем осилить с 1990-х годов — за восемь. Все морские порты России за год переваливают меньше грузов, чем порт Шанхая, а нефти России в прошлом году впервые экспортировала на меньшую сумму ($119,6 млрд), чем Китай — мобильных телефонов ($138,8 млрд). И этот разрыв будет лишь расти, а прежние позиции Москвы на этом фоне будут становиться все более неадекватными.

Во-вторых, Китай давно завершил переход на новый технологический базис, который позволяет ему практически не интересоваться Россией в ином ключе, кроме как в качестве поставщика сырья. Доля готовых промышленных изделий в экспорте России в Китай упала с 19,2% в 2000 году до менее чем 2% начиная с 2012-го (см.: Kuznеtsova, Ekaterina and Inozemtsev, Vladislav. «Russia’s Pacific Destiny» in: The American Interest, 2013, Holidays (November — December), Vol. IX, No. 2, pp. 67–73), а доля сырья превысила таковую в российском экспорте в ЕС. За эти годы положительное торговое сальдо в $4,3 млрд в российско-китайской торговле сменилось отрицательным в $20,05 млрд. При этом Китай не только вынудил Россию начать строить «безальтернативный» газопровод «Сила Сибири», поступающий по которому газ будет продаваться только ему, но и выбирает сегодня почти половину нефти, доставляемой в порт Козьмино, считавшийся альтернативным каналом поставки «черного золота» в другие страны АТР. Стоит также заметить, что Китай давно уже превратился в мирового лидера по введению мощностей возобновляемой (прежде всего солнечной) энергетики (в 2016 году монтаж новых солнечных батарей в стране шел с темпом три площади футбольного поля в... час), что даст КНР значительные дополнительные возможности для ценового «прессинга» российских энергетических компаний в ближайшем будущем.

В-третьих, Россия уверенно проигрывает Китаю «евразийскую» программу развития. Сегодня китайские инвестиции в Казахстан превышают российские капиталовложения в экономику нашего «стратегического союзника» в Центральной Азии более чем в 11 раз; про Киргизию и Узбекистан я не говорю. В Евразийском банке инфраструктурных инвестиций Китай контролирует cегодня 32,4% капитала, тогда как Россия внесла всего 7,1% (по данным сайта Asian Infrastructure Investment Bank). Многочисленные разговоры о том, что Пекин хочет проложить через России и в партнёрстве с нами новый «Шёлковый путь» — не более чем иллюзия; основные транспортные пути строятся от перехода Достык в Казахстане к порту Актау и далее в Азербайджан и Турцию; более того, на продвинутой стадии проработки находится пост через Каспий между Туркменией и Азербайджаном, соединяющий в себе автомобильный и железнодорожный переход с уложенными в его основание нефтяной и газовой трубами пятиметрового диаметра (проект разработан известной итальянской инжиниринговой компанией Toto Costruzioni Spa и оценивается в $20 млрд.). Так что вероятнее всего, что путь Китая на запад будет пролегать не через Россию (про то, что основную роль продолжат играть морские перевозки через Суэц, я и не говорю).

Особенности экономического взаимодействия с Китаем

Иначе говоря, сегодня — в отличие, например, от начала 2000-х годов, когда определённые шансы на это были — ничто не указывает на то, что Китай рассматривает Россию как равноправного перспективного партнера и что Москве следует рассчитывать на глобальное союзничество с Пекином. Между тем, у Китая сохраняется заинтересованность в развитии хозяйственной экспансии на российском направлении, и последняя может стать даже более заметной по мере того, как Китай продолжит сближаться с США и ощущать дополнительную уверенность, что расширение его зоны влияния не встретит возражений на Западе. Вопрос сегодня заключается прежде всего в том, каким образом Россия могла бы вовлечь Китай в более активное экономическое взаимодействие, которое не выглядело бы таким односторонним и примитивным, как раньше.

На протяжении последних пятнадцати лет Китай стремился получать от России сырье и поставлять свою промышленную продукцию. Классическим образцом такого «сотрудничества» было Соглашение 2009 года, в соответствии с которым китайцы могли строить вдоль границы с российской стороны ресурсодобывающие предприятия, а со своей стороны — перерабатывающие. То же самое происходит сейчас и на рынке леса: китайцы скупают 64% всей поставляемой Россией на экспорт необработанной древесины, тогда как переработанная продукция — ДВП и картон — уходят в основном в Центральную Азию, европейские страны и даже в... США. Китайские предприниматели открыто попирают российские интересы и даже законы во многих сферах — например, в организации въездного туризма, где только китайские компании не нанимают российских гидов, создают чёрный рынок билетов и валюты, а также формируют чисто «национальные» кластеры в сфере и гостиничного бизнеса, и общественного питания. Однако всё это происходило и происходит в рамках относительно традиционной парадигмы: китайские компании извлекают прибыль из китайского производства (как в случае с сырьём) или получают доходы от обслуживания китайских потребителей (как в случае с туристами). Если Россия хочет добиться чего-то большего, нужны серьезные, но тщательно продуманные меры, позволяющие избежать двух крайностей.

Методам ведения бизнеса с Китаем можно учиться у Китая

С одной стороны, при взаимодействии с китайскими предпринимателями было бы правильно использовать те методы, которые прекрасно зарекомендовали себя в самом Китае. Как известно, в ходе реформ правительство не приватизировало крупные предприятия (некоторые из которых до сих пор находятся в государственной собственности), но зато всемерно стимулировало появление новых компаний и ввод в действие построенных с нуля производств. Китай поставил на предпринимательскую инициативу — и выиграл. Россия, напротив, в 1990-е годы ориентировалась на то, чтобы передать крупные производственные объединения частникам — и предсказуемо проиграла, так как обретение огромной собственности, часть из которой предполагала монопольные позиции на рынке, «расслабило» бизнес и позволило, по сути, не пускать на рынок конкурентов (появись у кого-нибудь желание построить новое предприятие с нуля, собственники аналогичных производств могут легко выдавить новичка с рынка ценовой конкуренцией — cм.: Inozemtsev, Vladislav. «Vernarrt in die Vergangenheit: Die Wurzeln des Putinismus reichen bis in die neunziger Jahre zurück» in: Internationale Politik, 2017, № 1 (Januar-Februar), SS. 74–83). Поэтому если Россия хочет получить пользу от китайских инвестиций, их следует привлекать в новые проекты, а не пытаться продать партнерам уже существующие активы — тем более и самим китайцам такой подход окажется понятнее.

Китайцы, как известно, не приняли участия в приватизации «Роснефти» и с большим скепсисом относятся к вхождению в капитал российских энергетических компаний (их участие ограничивается 20% завода Ямал-СПГ и 10% «Вангкорнефти»). Это происходит потому, что китайцы привыкли к относительно самостоятельной работе за рубежом и к полному контролю над своими вложениями. Примером может стать компания PetroChina — по состоянию на конец 2016 года 6-я по объему добычи нефти (4,1 млн бар. в сутки) компания в мире. В отличие от той же «Роснефти» компания демонстрировала органический рост, а не стремилась к слияниям: открыла четыре месторождения нефти в Китае и построила 11 нефтеперабатывающих заводов, вошла в 30 проектов по нефтедобыче от Канады до Индонезии, от Перу до Судана, от Омана до Туркмении. Всего 15% прироста её добычи пришлось на покупки уже действовавших месторождений (у «Роснефти», напротив, «органический» рост обеспечил 9,5% прироста добычи за 2000-2016 годы), остальное было разведано и запущено силами компании. По итогам 2015 года выручка компании составила $251 млрд (у «Роснефти» — 5,15 трлн рублей, или $84,5 млрд), а чистая прибыль — почти $6,2 млрд (все данные — из годовых отчётов компаний). На мой взгляд, России нужно привлекать именно таких партнёров и ориентировать их на разработку новых месторождений, в том числе отменив ограничения, позволяющие только госкомпаниям работать на крупных месторождениях и шельфе.

Другим примером является приход на российский рынок крупнейшего в мире интернет-ретейлера, китайской Alibaba. Компания пока оперирует из Китая и поставляет товары напрямую через систему AliExpress — для которой Россия является третьим по размеру зарубежным рынком и в которой, по мнению китайцев, до 10% розничной торговли скоро уйдёт в онлайн. В такой ситуации, казалось бы, следовало стимулировать Alibaba развивать в России собственную инфраструктуру — но не тут-то было. Похоже, что российские банкиры стремятся к обратному: воспользовавшись корпоративным конфликтом, сбыть внешним инвесторам уже готовое — в данном случае крупного и единственно успешного отечественного онлайн-ритейлера «Юлмарт» с продажами более $1,2 млрд в год, развитой инфраструктурой, включающей склады в 20 и центры обработки заказов в пяти городах, а также с самыми широкими возможностями доставки большинства товаров в города с населением от 200 тыс. человек. Сегодня, на фоне рутинного конфликта между акционерами, российские банки (и первый среди них наше «банковское всё», Сбербанк) потребовали досрочного возврата кредитов и приготовились к банкротству компании, намереваясь предложить её активы китайским инвесторам. Верящий в партнёрство с Китаем и умиляющийся успехам Джека Ма Герман Греф вполне может выгодно продать Alibaba активы «Юлмарта» — но что это принесёт России, кроме как предсказуемую остановку в строительстве новых складов и засилья китайских товаров (сегодня доля российской продукции в поставках через AliExpress составляет всего 5%)?

Опасности «размена» экономики на политику

С другой стороны, не следует в отношениях с китайцами путать экономику и политику. В Китае заметно перепроизводство в целом ряде отраслей, и оно может в ближайшие годы стать ещё более очевидным. Классическим примером является строительство. Сегодня Китай — безусловно самая крупная стройплощадка на планете (на неё приходится более половины мирового объёма жилищного и инфраструктурного строительства). В России рынок намного более узкий, но существует как проблема высоких издержек, так и сложных технических решений (первые практически «включены в стоимость» нашей бюрократической системы, вторые встают на повестку дня из-за непростых отношений с Турцией). В такой ситуации нет ничего более естественного, чем максимальное привлечение китайских инвестиций в отдельные проекты, каждый из которых (даже скоростная железная дорога Москва — Казань) при этом не делает партнёров заложниками друг друга. То же самое можно сказать, например, также о банках и финансовых компаниях. Страна, которая в 2016 году, уверенно обогнав зону евро, стала крупнейшей по объёму активов финансовой системой в мире, не имеет практически никакого финансового бизнеса в России — и с учётом того, насколько слабой является наша банковская индустрия, эта ситуация выглядит аномальной. Сейчас китайские банки редко выдают российским компаниям кредиты (накопленные ссуды не превышают, согласно статистике Банка России, $1,8 млрд), но выход непосредственно на российский рынок снял бы для них многие проблемы и серьёзно подтолкнул развитие российской экономики. Напрашивается участие китайских компаний в развитии мобильной связи и интернет-сетей, локализации производства в России оргтехники и компьютеров, и т. д. — причем все эти проекты должны быть максимально «деполитизированы» и все решения по ним должны приниматься в рабочем порядке, как это и происходит тогда, когда китайские инвесторы действуют в Европе или Соединенных Штатов.

Однако в Москве постоянно стремятся к противоположному. Контракты с КНР (типа знаменитой «сделки века» по газу, по итогам заключения которой сейчас строится газопровод «Сила Сибири»), заключаются в присутствии лидеров государств и считаются доказательством «нерушимого сотрудничества». Но что в этом хорошего, если в итоге, как мы уже отмечали, появляется труба, рассчитанная на единственного потребителя и, соответственно, дающая ему монопольные права? Я вовсе не уверен, что хозяйственное сотрудничество с КНР, не всегда выгодное для российской стороны, следует продолжать и наращивать в значительной мере по политическим причинам, тем самым укрепляя «стратегическое взаимодействие» между Москвой и Пекином. На мой взгляд, это крайне опасный тренд, особенно если он проявляется в отношениях с таким мощным союзником, как Китай. «Размен» экономики на политику нам удаётся плохо: за двадцать лет отечественные власти списали более чем $150 млрд бывшего советского долга — зачастую таким платежеспособным странам, как Ливия, Монголия, Ангола и Вьетнам, будучи убеждены в том, что такой «жест доброй воли» откроет российским компаниям возможности для бизнеса в соответствующих странах. Надежды, однако, не оправдались нигде.

То же самое касается попытки «приручить» соседей, которые оказались в сложном экономическом положении: кредиты Украине не обеспечили её лояльности; многочисленные финансовые вливания в Центральную Азию не предотвратили её дрейф в сторону того же Китая; про более чем $100 млрд, за долгие годы потраченные на субсидии и трансферты Белоруссии, я и не говорю — они породили нахлебника, который сейчас получил над Кремлём огромную власть. Поэтому как не стоит продавать Китаю уже существующие активы, так не надо и политизировать взаимодействие с ним, стремясь к каждодневным хозяйственным выгодам, а не к абстрактному «партнерству».

В поисках взаимовыгодного партнерства

До последнего времени тактика китайского бизнеса в России сводилась к тому, чтобы получать от нас сырье на максимально выгодных условиях и на собственной территории производить из него товары с высокой добавленной стоимостью, в том числе и для поставки в Россию. Порой для их сбыта создавалась более или менее развитая торговая инфраструктура. Китайцы активно развивали туристскую отрасль в России — но опять-таки ориентируясь на собственных граждан. Иначе говоря, для Китая российский рынок оставался малоосвоенным — в отличие от рынка многих азиатских и даже европейских стран. Суммарные оценки китайских инвестиций в российскую экономику колебались в последнее время в диапазоне от мизерных (и не вполне реалистичных) $1,7 млрд до не менее нереальных $33 млрд, но даже если взять усреднённую цифру, они составили не более 1,4% от накопленных прямых китайских инвестиций за границей, что поставило бы Россию на 11-е место в списке наиболее важных направлений для китайских инвестиций за рубеж. Для самого крупного соседа и, если судить по словам лидеров наших стран, стратегического союзника, это недопустимо мало. Поэтому я уверен, что китайские инвестиции нужно привлекать в страну, а китайским компаниям — оказывать всяческое благоприятствование, но только до тех пор, пока взаимодействие остаётся взаимовыгодным.

Сотрудничество России и Китая в последние годы выглядит крайне идеологизированным и напоминает мне один хорошо известный сюжет из далёкого отечественного прошлого. В XIII веке, когда монголы захватили и разорили большинство русских городов, волна их нашествия не достигла Новгорода. Местный князь Александр в ту пору был занят отражением другого нашествия — крестового похода, предпринятого немецкими рыцарями для того, чтобы понести католичество дальше на Восток и обратить русских в свою веру. Молодой князь дважды нанёс врагам поражения — после чего отправился в Сарай, а затем и Каракорум, где объявил себя вассалом монгольского хана и выразил готовность платить дань Орде. Так как монголы были одним из самых религиозно толерантных завоевателей, этот шаг позволил новгородцам сохранить себя в лоне православия, хотя и заплатить за это высокую экономическую цену. Сегодня Россия, похоже, идёт на политический союз с Китаем из сходных соображений: в отличие от Запада, который сделал доктрину демократии и прав человека своей «гражданской религией», которую он пытается распространить по миру, Китай остаётся совершенно лояльным к любым политическим режимам, из сотрудничества с которыми он способен извлечь материальную выгоду. Отвернувшись от Европы и Соединённых Штатов, Россия стремится найти в Китае сильного союзника, партнёрство с которым не требует неприемлемых для наших властей политических изменений (подробнее см: Inozemtsev, Vladislav. «Russia Pivoted East Centuries Ago» in: Moscow Times, 2014, May 28, p. 8). Такое сотрудничество может казаться очень привлекательным с точки зрения целей сохранения российской «индентичности», однако его экономическая цена может быть неприемлемо высокой. Мне не кажется, что сегодня, в относительно деидеологизированную эпоху, такую цену стоит платить.

Если Россия хочет выстроить в наступающие десятилетия конструктивное экономическое взаимодействие с КНР, нам нужно не столько стремиться придать ему элемент «исключительности», а напротив, поместить нашего партнера в самую что ни на есть конкурентную среду. В последнее время, как известно, быстрым темпом идет улучшение отношений России с Японией; С.Абэ, прибывающий в Москву с очередным официальным визитом на следующей неделе, привезет, судя по всему, с десятками инвестиционных предложений. Китаю нужно дать понять, что политика России на восточном и южном направлениях была и будет «многовекторной» — что Пекин должен соревноваться с Сеулом и Токио за наиболее интересные инвестиционные возможности в России, а не диктовать свои условия, даже если китайские руководители и считают Москву младшим партнером. Только при таких условиях Россия и Китай смогут оставить позади один период своего сотрудничества и открыть новый, более перспективный. Только в случае если в нашем партнерстве экономический и политический «треки» останутся разделены, а не окажутся смешаны, за новым поворотом нас будет ждать красивая и прямая, а не разбитая и извилистая дорога.

Россия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 24 апреля 2017 > № 2152032 Владислав Иноземцев


Россия > Образование, наука > forbes.ru, 11 апреля 2017 > № 2137187 Владислав Иноземцев

Нищета модернизации. Почему Россия пропускает одну технологическую волну за другой

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Даже когда в России активно говорили о модернизации, никто не ставил вопрос о локализации производства высокотехнологичной продукции, и якобы российский YotaPhone производился на Тайване

Прошло более четверти века с тех пор, как распался Советский Союз и новая Россия взяла курс на построение современной рыночной экономики. Рынок в стране вроде бы появился, но экономика в своей сути не слишком-то изменилась. Мы по-прежнему добываем и продаем за рубеж нефть, газ и металлы (в 2016 году они обеспечили 62% экспорта), а ввозим машины, оборудование и транспортные средства (на них пришлось 50% импорта). При этом если в последние годы существования СССР страна так или иначе присутствовала на глобальном рынке готовой технической продукции, то сейчас лейбл Made in Russia в мире практически не встречается.

Самым фантастическим провалом стало, конечно, развитие отечественного рынка высокотехнологичных товаров — компьютеров, оборудования для беспроводной связи, сотовых телефонов, офисной техники. Конечно, в этой сфере мы отставали от западных стран всегда, но неудачи именно российского периода на советское прошлое списывать не стоит. В 1980-е годы в СССР производились персональные компьютеры собственной разработки («Электроника БК-0011», «Микро-80», ПЭВМ «Агат» и др.), в то время как в большинстве стран Азии (в том же Китае, например) их не было. Этот потенциал мог быть использован — самым простым вариантом было бы создание совместных предприятий с западными производителями, переобучение в ходе развития производства своих инженеров и рабочих и затем начало выпуска собственно российских моделей. По такому пути пошла в конце 1960-х корейская Samsung, объединившись с японской Sanyo и запустив производство видеотехники, чтобы позднее стать одним из мировых лидеров в сфере электроники. Были и другие варианты: например, наладить сборку из иностранных комплектующих, но с особым вниманием к инвестициям в новые технологические решения, отвечающие специфическим потребностям российского рынка. Однако эти стратегии применены не были, появившиеся было энтузиасты (компании «Формоза», R-Style, Rover и др.) к началу 2000-х годов заняли небольшие доли рынка. Я не говорю об оргтехнике, которую Россия сегодня полностью импортирует, равно как и о мобильных телефонах или оборудовании для организации сетей мобильной связи.

В результате в 2015 году Россия экспортировала нефти и нефтепродуктов на $156,9 млрд, что на 25% больше, чем Китай — мобильных телефонов ($124,9 млрд), а в 2016-м — уже на 14% меньше ($119,6 млрд против $138,8 млрд). Как получается, что мы практически стоим на месте (даже нефтедобыча у нас колеблется вокруг уровней РСФСР 1989–1990 годов), а тот же Китай идет вперед семимильными шагами?

Я бы остановился прежде всего на трех моментах.

Во-первых, Россия проиграла технологическую гонку из-за зацикленности на свой «особости» и доминанте вопросов безопасности. Несмотря на то что сейчас более 90% отечественного рынка ноутбуков и почти 100% рынка планшетов контролируют иностранные производители, мы по-прежнему ориентируемся на потребности силовых структур и желание использовать в поддерживаемых государством проектах только отечественные комплектующие (знаменитый «полностью российский» компьютер «Эльбрус-401» производится с явным прицелом на оборонную промышленность и военных). Это закрывает перспективы экспорта и выхода на мировой рынок, на чем поднимались в последние десятилетия все новые производители электроники и что, как показала их история, сделать достаточно несложно: Россия вполне могла воспользоваться своими технологическими заделами и низкой стоимостью рабочей силы в начале 1990-х или после дефолта и девальвации 1998 года. Однако ничего предпринято не было, и сегодня Вьетнам продает за рубеж мобильных телефонов и ноутбуков на $36 млрд — в 2,5 раза больше, чем Россия вооружений. Вне мирового рынка современный хай-тек не существует, чего у нас упорно не хотят признавать.

Во-вторых, это корпоративная организация. В России так и не поняли, что в сфере высоких технологий выигрывают компании, которые действуют не только ради извлечения прибыли, но и ради того, чтобы превратить своих основателей (и иногда и работников) в некий эталон (в свое время я называл такие структуры «креативными корпорациями»). Примером может служить китайская Huawei, которую уже 30 лет возглавляет ее основатель Жэнь Чжэнфэй. Компания начинала как кооператив, занимавшийся перепродажами в Китае импортных АТС, но и сегодня фирма, по сути, принадлежит коллективу, не котируется на бирже, имеет уникальную систему коллективного СЕО и в какой-то степени является образцом капиталистической эффективности в коммунистическом Китае и примером социалистически построенной компании глобального уровня. Этот подход, хотя он может казаться несколько экзотическим, тем не менее идеально отвечает потребностям создания новых технологических компаний, строительство которых требует взгляда вперед на десятилетия, а не стремления получить прибыль здесь и сейчас, на что обычно ориентирован весь российский бизнес. К сожалению, у нас как не было, так и нет ни технологической, ни какой-либо иной крупной компании, запущенной с нуля и несколько десятилетий управляемой командой основателей.

В-третьих, это внимание, которое должно уделяться в ходе модернизации технологическим инновациям и интеллектуальному капиталу в целом. Та же Huawei с первых лет вкладывала в исследования и разработки суммы, превышавшие ежегодную чистую прибыль. В 2015 году ее бюджет на НИОКР составил $9,25 млрд, что в 10 раз больше, чем отечественные власти выделили в том году Российской академии наук. Численность той категории работников, которую китайская статистика относит к «научно-техническому персоналу», составляет у Huawei 79 000 человек, или 43% общего числа сотрудников. Технологические и конструкторские офисы компании открыты более чем в десятке стран, что позволяет постоянно держать руку на пульсе новейших технологических решений. Неудивительно, что компания в год производит и реализует на высококонкурентных рынках более 60 млн ноутбуков, планшетов и смартфонов, тогда как в России подобной продукции собирается не более 600 000 штук ежегодно, а расходы на научные разработки и исследования при этом исправно сокращаются как менее приоритетные по отношению к развитию подразделений по организации «гибридных войн» в интернете и развертыванию пропагандистских кампаний. Выручка Huawei в 2015 году составила $60,8 млрд, а по итогам 2016-го может вырасти почти на четверть и превысить выручку «Роснефти» с ее $74,4 млрд.

Современный мир — это мир высоких технологий, и эти высокие технологии представлены не только такими компаниями, как Amazon, Google или Yandex, но также (и прежде всего) теми, кто делает столь популярный ныне виртуальный мир возможным. Коммуникации и интернет — всего лишь надстройка над тем технологическим сектором, в котором воплощаются самые прорывные инновации, сектором, который при всей своей технологичности остается все же промышленным. Неудачи российской модернизации — а они, я убежден, будут преследовать нас и далее — вызваны прежде всего вопиющим пренебрежением к производству, развитие которого сделало недавно отстававшие страны вполне современными экономиками. По данным Всемирного банка, Россия в 2014 году по объему высокотехнологичного экспорта ($9,84 млрд ) отставала от нищего в прошлом Вьетнама ($30,86 млрд) более чем втрое, от Сингапура — почти в 14 раз ($137,4 млрд), а от Китая ($558,6 млрд) — в 57 раз. При этом даже в годы, когда в России активно говорили о модернизации, практически никто не ставил вопрос о локализации производства высокотехнологичной продукции, и якобы российский YotaPhone производился на Тайване.

Сегодня, когда Россия полностью отдала рынок современной компьютерной и коммуникационной техники иностранным компаниям, а мобильные телефоны в стране просто не производятся, никакая модернизация без создания конкурентоспособных компаний в данной сфере невозможна. Тот же китайский опыт показывает, что максимально эффективной является экспансия на конкурентные потребительские рынки, развитие которых определяется лишь предпочтениями покупателей, а не политическими обстоятельствами.

«Модернизация», которую попытались запустить при Дмитрии Медведеве, была обречена на провал уже потому, что ее движителями власти видели ядерную энергетику, космическую отрасль и биотехнологии — три сферы, в которых государственное регулирование в мире наиболее детализировано и роль правительств и госкомпаний в финансировании исследований и закупках продукции наиболее значительна. Между тем и корейцы, и китайцы, и вьетнамцы начали покорение мировых рынков с самых примитивных девайсов, нужных всем и каждому, и результат налицо. Даже несмотря на рад ограничений, которые те же США наложили на продукцию компании Huawei, затруднив ее приобретение фирмами, имеющими контракты с правительственными агентствами, компания прекрасно чувствует себя на других рынках и продолжает расти.

Конечно, история свидетельствует о том, что модернизация может быть начата любой страной на любом уровне развития — для нее прежде всего необходима политическая воля и общественный консенсус относительно того, что отставание от лидеров становится нетерпимым. Однако годы идут, и Россия — прежде всего из-за неадекватной политики властей и примитивного сознания идеологов — пропускает одну технологическую волну за другой, оставаясь пассивным потребителем того, что сейчас играючи выпускают страны, которым тот же СССР служил образцом всего пару поколений тому назад. И это означает, что нищета российской модернизации неискоренима, даже когда страна богатеет от экспорта природных ресурсов.

Россия > Образование, наука > forbes.ru, 11 апреля 2017 > № 2137187 Владислав Иноземцев


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 30 марта 2017 > № 2122369 Владислав Иноземцев

Привычный ответ. Как выстроить диалог в финансовом сообществе

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Курс регулятора на обеспечение максимально льготных условий для работы крупнейших банков остается последовательным и создает на рынке не слишком здоровую обстановку

Во вторник, 28 марта, на очередном съезде Ассоциации российских банков разразился скандал, о чьём приближении можно было судить по событиям предшествующих дней. Канва истории известна: в ответ на публикацию доклада АРБ, существенное место в котором уделено проблеме конкуренции на финансовом рынке, «Альфа-банк» выразил своё несогласие со сделанными в нём выводами о «цинизме, фаворитизме и работе в режиме военных операций» применительно к финансовым регуляторам и приостановил своё членство в Ассоциации. На самом съезде Андрей Костин отнёс к себе фразу о лицах «с доступом в кабинеты», и в связи с этим предложил руководству АРБ «серьёзно задуматься»; Эльвира Набиуллина обозвала банковское объединение «адвокатом плохих банков»; к критике присоединился и Антон Силуанов. Прозвучали и вовсе недопустимые, на мой взгляд, ответные намёки на то, что «некоторые руководители» АРБ оказались никудышными менеджерами, допустив в прошлом банкротство основанных ими банков (если это относилось к главе АРБ Гарегину Тосуняну и его «Технобанку», стоит вспомнить, сколько банков разорилось вместе с ним в 1998 году).

Важнее, однако, иное — а именно масштаб реакции на совершенно разумные, на мой взгляд, размышления авторов представленного съезду документа. Его основная идея сводится к тому, что в России необратимо идет процесс монополизации банковской системы, бенефициарами которого выступают крупнейшие банки страны. Замечу: ни «Альфа», ни «ВТБ» в докладе вообще не были упомянуты — но, видимо, их руководители слишком хорошо понимают, о чем речь. А речь не столько о том, что общее количество банков за десять лет сократилось с 1143 до 575, достаточность капитала упала с 14,9 до 12,7%, а рентабельность активов снизилась с 3,2 до 0,9%; сколько об изменяющемся соотношении между крупными банками, с одной стороны, и всеми остальными — с другой. В 2016 году из 788 млрд рублей совокупной прибыли банков на top-5 (по данным РИА «Новости», ими на 1 января 2017 года являлись Сбербанк, ВТБ, Газпромбанк, ВТБ-24 и Россельхозбанк) пришлось 784 млрд рублей, или 99,5% против 514 из 781 млрд рублей, или 65,8%, в 2014 году.

От себя замечу: даже среди знаменитых массированной помощью государства и регулятора банков Соединенных Штатов в 2015 году (окончательные итоги прошлого года пока ещё не подведены) на top-5 банков (JPMorganChase, Bank of America, Citigroup, Wells Fargo и U. S. Bancorp) пришлось $62,8 млрд прибыли из общего показателя для американского банковского сектора в $163,6 млрд (подробнее здесь), или 38,4%. Правительство и Банк России предпринимают жесткие действия по «отсеканию» даже средних банков от дешевого фондирования, увеличивая порог по величине капитала, позволяющей оперировать средствами бюджета и социальных фондов (при этом, о чём также говорится в докладе, Казначейство своим указанием повысило его с 25 до 250 (!) млрд рублей, сократив число «допущенных» банков до 7). Подобные же ограничения коснулись работы со средствами госкорпораций, «стратегически значимых» компаний, фондов развития ЖКХ, АИЖК, и других структур; изменен порядок выдачи гарантий перед Федеральной налоговой службой, и т. д.

Банк России декларирует стремление сокращать риски в работе с бюджетными и «приравненными к ним» средствами, но в то же время следует заметить, что осознанная поддержка крупных банков обходится недёшево. Вспомним классический пример «Банка Москвы», на спасение которого ВТБ получил в 2011 году 295 млрд рублей под 0,5% годовых на 10 лет. Может быть, кредит перепал и без «захода в кабинет», но на момент выдачи он равнялся $10,58 млрд, а к моменту возврата (и то, если рубль не будет дешеветь в следующие четыре года — $5,17 млрд), и он помог ВТБ пережить тяжёлые времена (зато активы самого «Банка Москвы» за прошлый год сократились на 61,6% . При этом Группа ВТБ, глава которой вчера был так возмущён, получила в 2015 году субординированные займы по линии ЦБ и АСВ на 255,8 млрд рублей, а «Альфа-банк» — на 62,8 млрд рублей. К тому же Банк России оказывается не таким уж разборчивым, когда дело доходит до санации банков (недавно с критическими замечаниями выступило даже международное рейтинговое агентство S&P ): например, для спасения банка «Советский» весной 2016 года был выбран «Татфондбанк», лицензию которого ЦБ отозвал 3 марта текущего года, а для банка «Солидарность» в 2014 году нашли Пробизнесбанк, с треском обанкротившийся в августе 2015-го. Относительно небольшие банки «уходят с рынка» с куда меньшими потерями для акционеров и клиентов — причём не только в абсолютном выражении, но и в отношении к собственному капиталу.

Тесные связи, существующие у руководства крупнейших банков России с представителями регулятора и высокопоставленными чиновниками, давно не являются секретом. В конце прошлого года «Газпромбанку», выступившему организатором выпуска облигаций «Роснефти» на сумму до 1 трлн рублей, удалось тут же внести их в ломбардный список ЦБ и получить до 600 млрд рублей, которые, судя по всему, и пошли на «приватизацию» «Роснефти». ВТБ-Капитал и Сбербанк CIB получили из бюджета 3,6 млрд рублей за организацию сделок по приватизации пакетов «Башнефти» и «Алроса» (причём первая довольно печально закончилась для министра экономики Алексея Улюкаева). Тесная «связка» между банкирами и руководством ЦБ сложилась и у «Альфа-банка». Стоит вспомнить «санацию» банка «Балтийский» на рубеже 2014 и 2015 годов, на которую «Альфа-банк» получил от АСВ 57,4 млрд рублей под те же 0,5% на 10 лет, и в результате которой полный контроль над «Балтийским» с его разветвленной сетью филиалов и ликвидной недвижимостью во всём северо-западном регионе перешёл к «Альфе» фактически за счёт ЦБ.

Я не исключаю, что в докладе АСБ к очередному съезду могли встретиться формулировки, которые показались обидными и несправедливыми кому-то в Банке России. Мало кто готов сегодня утверждать, что ЦБ проводит неверную политику в сфере борьбы с инфляцией или поддержания макроэкономической стабильности. Переход к плавающему курсу рубля в конце 2014 г. стал самой эффективной антикризисной мерой, которая была предпринята в стране за последние годы. Политика таргетирования инфляции обеспечила снижение её ниже 5% впервые в истории новой России. Но это не отменяет того, что курс регулятора на обеспечение максимально льготных условий для работы крупнейших — и прежде всего государственных — банков остается весьма последовательным и создает на рынке не слишком здоровую обстановку.

Да, внимание регулятора к «системообразующим банкам» понятно: если кто-то из них столкнётся с трудностями, эффект почувствуют все. Однако это не значит, что прибыльность государственных финансовых структур должна обеспечиваться оттоком активов из остальных банков. Потому что, спасая «основу» системы, можно лишиться её самой, если процессы «очищения» будут продолжаться теми темпами, которые были набраны в течение двух последних лет. Сегодня совокупные активы пяти крупнейших банков Российской Федерации составляют 44,2 трлн рублей, или 51,5% ВВП страны; в США же соответствующий показатель — $7,32 трлн, или 38,7% ВВП. Если посмотреть более широко, то средние активы каждого из 575 российских банков равняются 0,16% ВВП, а каждого из 12 500 американских — 0,007% ВВП; более того: средние активы российского банка в абсолютном значении (139,2 млрд рублей, или $2,44 млрд) превышали средние активы американского ($1,32 млрд) без малого вдвое. Не выступая в защиту «плохих банков», я риску высказать мнение о том, что Банку России требуется упростить (пусть и под более пристальным контролем — возможно, на условиях вхождения того же АСВ в их капитал) доступ средних и мелких банков к фондированию (как это давно сделано в Америке), так как многие из нынешних условий (например, увязка ставки привлечения депозитов со средней, которую предлагают top-10 российских банков) делают средний и мелкий банковский бизнес нерентабельным.

На мой взгляд, российская банковская система требует реформирования и развития. Самый привычный у нас в стране ответ чиновника гражданину, предпринимателю или представителю общественной организации хорошо известен — это намек на то, что его позиция маргинальна; что власть лучше него знает, что нужно делать; ну и, конечно, указание на то, что за ним стоят «известные силы», как правило, препятствующие нашему движению вперед. Честно говоря, не хочется, чтобы диалог в финансовом сообществе шел именно в таком стиле. Проблема честной конкуренции стоит тут не менее остро, чем в российской экономике в целом — и это стоит признать, а вместо обмена обвинениями в фаворитизме и предвзятости совместно приступить к их искоренению.

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 30 марта 2017 > № 2122369 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 21 марта 2017 > № 2112746 Владислав Иноземцев

Требуйте невозможного! Размышления на фоне 100-летия Февральской революции

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Если история революций что-то и показывает, то только то, что они обычно совершаются не ответственными и успешными гражданами, а разуверившимися в цивилизованной политике толпами неудачников

Сто лет назад, в конце февраля — начале марта 1917 года, в российской столице Петрограде произошли события, которые затем вошли в историю как Февральская революция. Широкое народное движение, предпосылки которого формировались на протяжении нескольких лет войны и нараставшего экономического кризиса, почти бескровно превратило Россию из жестокого самодержавного государства, каким она являлась на протяжении долгих столетий, в демократическую республику.

Однако успех оказался кратковременным. Война не была остановлена, экономическое положение было критическим. В 1916 году объем производства зерна в стране составлял лишь 76% от уровня 1913 года, угля — 65%, промышленность работала на нужды фронта, но не населения. Покупательная способность зарплаты среднего рабочего к весне 1917 года составляла около трети той, которой она обладала весной 1914-го. Цены на основные товары с лета 1914-го по весну 1917 года выросли в 4–6 раз. Профессионализм власти оценивался как крайне низкий. Политическая борьба обострялась, серьезных реформ, на которые надеялись массы, проведено не было. Масштаб неравенства оставался запредельным. Результат известен: новое правительство было отстранено в ходе переворота в конце октября практически с той же легкостью, что и предшествующее, а в защиту созванного «по инерции» Учредительного собрания вообще не прозвучало голосов. Большевики получили страну, полностью измученную проблемами, и хотя и добавили к уже имевшимся неизмеримо более сложные, все же удержали и консолидировали власть, которая стала даже более авторитарной, чем любая из прежних.

Нечто подобное произошло в российской истории еще раз — три четверти века спустя. Теперь уже коммунисты завели страну в хозяйственный тупик и допустили экономические трудности, сравнимые с теми, что отмечались на рубеже 1916-го и 1917 года. В очередной раз мирное народное движение отправило правительство «на свалку истории», установив демократическое народовластие. И снова нерешенность — а в значительной мере и усугубление — хозяйственных проблем привели к разочарованию в демократии и свободе, и через несколько лет в России возродилось авторитарное государство, ориентирующееся на советский опыт и самые консервативные идеологические и «духовные» традиции. В экономическом развитии в сравнении с остальным миром Россия в 1990-е годы провалилась не менее, чем в 1914–1925 годах, эмиграция за последние 20 лет превысила показатели «великого исхода», последовавшего за революционными событиями 1917 года, а последняя статистика показывает, что даже в последние «успешные» 15 лет мы развивались в целом медленнее, чем большинство успешных демократических стран.

На этом фоне хочется вспомнить еще одну революцию, свершившуюся в конце XVIII века в далекой Америке. Начавшись как серия выступлений против диктата правительства метрополии, американская революция была, пожалуй, единственной для своего времени, не порожденной серьезными экономическими тяготами. За предшествующие ей 75 лет экономика колоний выросла в 12 раз, уровень доходов свободных белых граждан был самым высоким в мире, зарплаты рабочих в том же Бостоне превосходили те, на какие могли рассчитывать работяги в Лондоне или Манчестере, средний размер фермерских наделов превышал британские показатели в 4–6 раз. Масштаб эмиграции из Великобритании в североамериканские колонии за 1750–1775 годы — 310 000 человек — очевидно указывал на преимущества жизни в заокеанских владениях. Американская революция была порождена идеями, а не голодом, разумом, а не эмоциями — и она привела к созданию общества, до сих пор остающегося самым передовым и успешным на планете (и, кстати, в значительной мере последовательно управляющегося по законам, разработанным и принятым еще отцами-основателями Соединенных Штатов).

Мне кажется, что даже эти примеры (а можно найти и массу других, хорошо показывающих итоги радикальных преобразований, предпринятых в экстраординарных обстоятельствах) указывают на простую истину: голод и экономический коллапс — самые плохие советчики во всем, что касается политической организации общества. Принимаемые под давлением приближающейся катастрофы решения могут на время создать условия для «демократии неудачников», но сама она станет не более чем прелюдией диктатуры подлецов. Экономические проблемы должны порождать хозяйственные реформы, но никак не политические революции.

Конечно, рассуждая об уроках истории, сложно избежать соблазна применить их к оценке современного состояния и перспектив собственной страны. Когда сейчас, отмечая столетие масштабных революционных событий начала ХХ века, эксперты и политики рассуждают о вероятности их повторения в новых условиях, предлагаемые параллели представляются во многом надуманными. В стране нет революционной ситуации — ни достаточного числа недовольных, ни слабости власти, ни глубокого экономического кризиса.

Это, однако, не означает, что предпосылок для серьезного обострения ситуации не может сложиться даже в достаточно близком будущем. Россия в последние годы развивается в полной зависимости лишь от одного фактора — цен на нефть. Страна не имеет внутреннего источника роста, механизмы инновационной экономики не сформированы, власть делает все возможное для того, чтобы снизить предпринимательскую активность и усложнить ведение бизнеса, коррупция и имущественное расслоение обретают все новые масштабы. Для переключения внимания со снижения эффективности и качества хозяйственного управления на чисто политические моменты Кремль начинает ввязываться в сомнительные военные авантюры. В этой ситуации, если глобальная сырьевая конъюнктура ухудшится, а отношение Запада к России окончательно станет враждебным, страна может оказаться в крайне сложном положении быстрее, чем можно предположить.

И тут на память приходит другой, намного менее заметный, эпизод нашей недавней истории — протестные движения зимы 2011/2012. Если вспомнить то время, окажется, что выступления городского среднего класса были куда более похожи на те, что привели к американской революции конца XVIII века, чем те, что спровоцировали февральский или октябрьский перевороты в 1917 году. В тот момент настроения общества были относительно оптимистичными, финансовый кризис миновал, экономика выросла на 4,5% в 2010 году и на 4,3% — в 2011-м (в первом квартале 2012-го рост ускорился до 4,9%), эмиграция из России достигла минимальных с 1991 года значений, цены на нефть росли, как и реальные доходы граждан. Требования, которые выдвигались протестующими, были целиком политическими: отвергались нарушения на парламентских выборах и насилие над духом Конституции, запрещавшей занятие президентского поста более чем на два срока (пусть и подряд, но все же неоднозначность ситуации была очевидной). И сейчас, если предположить, что в то время история пошла бы по «майданному» сценарию, Россия оказалась бы в гораздо лучшей ситуации: с более легитимным правительством, не вовлеченной в войну на Украине, с окрепшим предпринимательским классом, с перспективами долгосрочного продолжения медведевской «перезагрузки» с Западом, с нацеленной на экономический прогресс внешней политикой.

Однако пять лет тому назад ожидания перемен не оправдались: после непродолжительного замешательства власть взяла реванш, подавив выступления недовольных и спровоцировав против них десятки уголовных дел, большинство общества, понадеявшись на то, что недолгий кризис был не более чем досадным эпизодом в долгом «веке процветания» новой России, не попыталось отстаивать свои права на политическое участие, предприниматели, уповая на «либералов» в правительстве, вернулись к своим привычным занятиям. Требование стать гражданами — по сути основное, выдвигавшееся американскими колонистами, — не возбудило российскую метрополию.

Между тем если история революций в России и Европе что-то и показывает, то только то, что они обычно совершаются не ответственными и успешными гражданами, а разуверившимися в цивилизованной политике толпами неудачников. К сожалению, экономические тренды последнего времени — с близким к нулю «ростом», сокращающимися реальными доходами населения, снижающимся по мере успехов «импортозамещения» качеством потребления — указывают именно на приближение времени, когда недовольство экономическим положением (а не политическими процессами) может стать массовым и плохо контролируемым. И если такой тренд сохранится на протяжении долгого времени при полном отсутствии политических перемен, гипотетическая революция 2025 года, скорее всего, окажется куда менее конструктивной, чем так и несостоявшаяся революция 2011-го.

В 1960-е годы, когда в мире поднималась новая, пусть и специфическая, революционная волна, одним из ее лозунгов (его приписывали то Сартру, то Кон-Бендиту, то Че Геваре) был «Будьте реалистами — требуйте невозможного!». Эта парадоксальная, на первый взгляд, фраза на самом деле хорошо отражает то, какими должны (и, что самое важное, могут) быть революционные события в современном мире. Требовать невозможного сегодня — это желать перемен в эпоху процветания, а не катастроф, хотеть изменений до того, как они станут неизбежными, а значит, непродуманными и спонтанными, стремиться к политическим сдвигам, обеспечивающим экономическое процветание, а не задумываться о полезности таковых, только сталкиваясь с безысходной разрухой. Если Россия хочет вынести хоть какой-нибудь урок из революционных событий столетней давности, то я бы считал, что он должен быть именно таким.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 21 марта 2017 > № 2112746 Владислав Иноземцев


Россия > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 2 марта 2017 > № 2093209 Владислав Иноземцев

Своевременная инициатива. Особенности национальных бизнес-акселераторов

Владислав Иноземцев

Директор «Центра исследований постиндустриального общества»

В чем специфика индустрии стартапов на территории бывшего Советского Союза

В этом году, богатом на разнообразные юбилеи, без особой помпы будет, вероятно, отмечено и 40-летие с того момента, как в журнале BusinessWeek впервые появилось хорошо известное сегодня всем предпринимателям слово «стартап», обозначавшее компанию, создаваемую практически «с нуля» в быстроразвивающихся высокотехнологичных отраслях, главную ценность которой составляла интеллектуальная собственность её основателей.

С тех пор в мире появились десятки миллионов новых фирм, многие из которых стали лидерами в своих отраслях: информатике и биотехнологиях, компютерном моделировании и дизайне, финансовых услугах и в развитии экологичных производств. Уже в середине 2000-х годов журнал The Economist констатировал, что 75% рыночной оценки публичных компаний США обусловлено принадлежащей им интеллектуальной собственностью (см.: «A Market for Ideas»/ The Economist, 2005, October 22, p. 3), и эта доля продолжает расти. Ежегодно в мире проводятся более ста крупных состязаний и конкурсов, направленных на выявление перспективных идей, способных открыть новые направления бизнеса в казавшихся уже известными сферах. При этом сегодня возникает целая новая отрасль, известная как startup accelerators, которых в мире насчитывается более полутора сотен. Оценка наиболее известных из них — таких как AngelPad, MuckerLab или Techstars — приводит к мысли о том, что сегодня фокус их внимания заметно смещён в сторону «виртуальной» экономики, развивающейся вокруг информации, способов её передачи, накопления и обработки.

На территории бывшего Советского Союза индустрия стартапов развивается намного медленнее и имеет собственную специфику. Инвесторами в большинстве случаев выступают государства или государственные структуры, что существенно снижает гибкость в принятии решений. Спрос на новые технологии объективно ограничен скромными запросами промышленности на технологические решения. Видя такие перспективы, многие инноваторы сразу смотрят на глобальный рынок как на место для своей «раскрутки»: прекрасным примером является основанная в Минске в 1998 г. компания Wargaming, которая с середины 2000-х годов стала известна своими компьютерными играми, и прежде всего — одной из самых коммерчески успешных в мире World of Tanks, которая вывела её в тройку лидеров в своей отрасли. Большинство менее, но всё же успешных стартапов приобретаются вместе с командами их создателей крупными IT-компаниями и развиваются далее в качестве их подразделений. При этом в России значительная часть «бизнес-ангелов», готовых инвестировать в новые технологии и разработки, всё равно ориентирована на интернет-отрасль.

В то же время в наших партнёрах по Евразийскому Союзу амбиции пока скромнее, но, возможно, результаты окажутся даже значимее. В Казахстане, например, известные в республике предприниматели и меценаты Кенес Ракишев и Вячеслав Ким (первый является председателем совета директоров Казкоммерцбанка, а второй — председателем совета директоров Kaspi Bank) уже в четвёртый раз проводят конкурс «Построй свой бизнес», ориентированный на выявление проектов, требующих новых технологий, но при этом в большинстве своём реализуемых в промышленности или аграрной сфере (как принято говорить в России, в «реальном секторе экономики»). Оператором конкурса выступает благотворительный фонд «Саби», стремящийся помогать людям, которые готовы помочь себе сами, направив свои усилия для развития собственного дела.

Конечно, на фоне миллиардных вложений в российское «Сколково» или инвестиций крупнейших глобальных венчурных фондов 200 млн. тенге, которые казахстанские предприниматели уже потратили на своё начинание, не выглядят огромной суммой. Однако стоит присмотреться к финалистам Конкурса-2017, чтобы понять: даже относительно небольшие вложения могут принести впечатляющие результаты, если участники надлежащим образом мотивированы и реально связывают своё будущее с новым бизнесом. В этом году Акбар Тумабеков предлагает наладить производство оборудования для наложения хирургических швов в полости рта; коллектив авторов выступает с заявкой на производство коллагеновых мембран из животного сырья для скорейшего заживления ран и ожогов; Масалим Еркебулан готов заняться выпуском устройства, могущего стать альтернативой компьютерным «мышкам»; несколько участников подали заявки в сфере обучающих игр для детей; почти половина финалистов стремятся развивать экологически чистые аграрные производства и народные промыслы.

В прошлые годы победителями устраиваемого Кенесом Ракишевым и Вячеславом Кимом конкурса становились самые разнообразные проекты — от новых технологий утилизации автомобильных покрышек с получением инновационного материала для покрытия беговых дорожек и теннисных кортов до коммерциализации технологии производства традиционного казахского напитка коже. Сегодня в Казахстане работают 23 предприятия, созданные лауреатами прошедших конкурсов.

В России схожий по сути процесс организован существенно иначе. Каждый год на региональном и федеральном уровне проводится конкурс «Молодой предприниматель России» — однако, с одной стороны, он ориентирован на уже действующих бизнесменов (участниками могут быть граждане, которые уже развивают собственное дело: индивидуальные предприниматели или (со)учредители юридических лиц); и, с другой стороны, победителям в нескольких номинациях вручаются небольшие (до 100 тыс. рублей) и гарантируется освещение их деятельности в федеральных и региональных средствах массовой информации. Организаторами конкурса выступают государственные структуры: Министерство образования и науки и Федеральное агентство по делам молодёжи. Стартапы больше привлекают внимание специалистов из Фонда Сколково (Russian Startup Tour) и Высшей школы экономики (вручает премию «Стартап года»): в обоих случаях победители могут воспользоваться консультациями ведущих специалистов и встретиться с потенциальными инвесторами, а также получить приглашения на международные стартап конференции — однако в условиях продолжающегося в стране кризиса интерес к этим программам значительно упал.

Конечно, ни в Казахстане, ни в России работа с новыми компаниями и технологиями не дошла до того уровня, когда возникают те же самые startup accelerators — но, вероятно, можно найти и другие достаточно креативные решения. Не претендуя на единственно верное мнение, я бы высказал мысль о том, что России, да и всем постсоветским странам необходима единая площадка новых коммерциалиризуемых технологий — своего рода технологическая биржа, в рамках которой могла производиться экспертная оценка проектов, подписка на их финансирование и развитие, обмен мнениями между инвесторами и инноваторами, и, в конечном счёте, запуск проекта. Функционировать эта структура могла бы за счёт отчислений роялти от успешных проектов или (в качестве альтернативы) от полученной миноритарной доли в них. На мой взгляд, это было бы намного полезнее раздачи дипломов и освещения в прессе успехов (зачастую надуманных) молодых предпринимателей за государственный счёт.

А пока такой отлаженной системы не создано, можно только ещё раз порадоваться той своевременной инициативе, которую организовал для поддержки предпринимателей казахстанский благотворительный фонд «Саби» и пожелать успехов финалистам текущего конкурса и — неизвестным ещё пока — победителям раунда 2016-2017 годов.

Россия > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 2 марта 2017 > № 2093209 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 29 декабря 2016 > № 2024735 Владислав Иноземцев

Прогнозы – 2017: почему надо готовиться к сдуванию экономического пузыря

Владислав Иноземцев

Forbes Contributor

В перспективе до 2035 года мы увидим несколько кризисов и несколько оживлений — и рассчитывать нужно именно на это, а не на пресловутые «околоноля»

В начале каждого года экономисты и политологи привычно обращаются к прогнозам и пытаются представить себе, какими окажутся его итоги. И, как правило, большинство из них ошибаются, так как развитие — причем не только России, но и мира в целом — становится все более волатильным. И странно видеть, как официальные российские прогнозы превращаются на этом фоне в нечто настолько линейное, что утрачивают остатки реалистичности.

Я не знаю, сколь серьезно в Министерстве экономического развития относятся к своему знаменитому прогнозу о долгих годах стагнации и будет ли он изменен новым руководством ведомства, но сам я отношусь к нему с изрядным скепсисом. Как известно, специалисты министерства верят, будто в России на протяжении ближайших 18 лет темпы экономического роста составят 0,6–1,7% в год, курс рубля к 2035 году составит 78,4 за доллар, а нефть подтянется к цене $55 за баррель.

Ничего подобного, я убежден, не произойдет. Если смотреть на 20 лет вперед, следует исходить из двух очевидных моментов. С одной стороны, на таком временном промежутке ни одна развивающаяся экономика не демонстрировала ровного тренда к росту с крайне низкими темпами; иначе говоря, застой, который предсказывают в Минэке, попросту невозможен. Развитие на глобальной периферии идет или устойчиво быстро (как в Юго-Восточной Азии), или от кризиса к кризису, как в Латинской Америке. Мы очевидно неспособны развиваться по азиатскому тренду — и это означает, что никакой стагнации у нас не случится. В перспективе до 2035 года мы увидим несколько кризисов и несколько оживлений — и рассчитывать нужно именно на это, а не на пресловутые «околоноля». С другой стороны, при прогнозировании всегда надо учитывать опыт прошлого, а он также не указывает на устойчивость трендов. Как можно предполагать, что рубль через 20 лет будет стоить на 19% меньше, чем сегодня, если за предшествующие 20 лет он обесценился почти в 10 раз(!), а средняя волатильность за последние три года составила 32%? На чем основана гипотеза о медленном поступательном росте цен на нефть на 20%, если в 2008–2016 годах колебания в среднем составляли почти 23% в год, а общее падение котировок достигло 54,5% (в текущих ценах)? Я убежден: нет оснований предполагать, что экономическое развитие в ближайшие годы окажется бескризисным — напротив, неустойчивость его будет расти.

Оценивая ближайшие перспективы, я бы счел их вполне безрадостными. С одной стороны, экономический спад 2016 года (0,6–0,8%) случился в условиях заметного стимулирования экономики за счет бюджетного дефицита в 3,7% ВВП, беспрецедентных военных расходов в 3,9 трлн рублей (4,7% ВВП) и финансирования крупных инвестиционных проектов (включая стройки к ЧМ-2018). Если бы вливания в ВПК оставались на уровне 2009–2010 годов, а дефицит бюджета не выходил за 2% ВВП, спад наверняка превысил бы 2%. При этом следует учитывать, что расходы по линии военного ведомства в 2017 году сокращаются на 750 млрд рублей (0,9% ВВП), а Резервный фонд может быть потрачен в 2018-м. Совершенно неочевиден и рост нефтяных котировок выше $50. Наиболее оптимистичные ожидания в сфере борьбы с инфляцией в последние недели года также показали свою безосновательность.

Самым важным трендом, однако, остается замедление инвестиционной активности (инвестиции падают третий год подряд и сократились по сравнению с 19.. — простите, 2013-м — на 16,4%). Наиболее драматичная ситуация складывается в провинции, где строительная индустрия попросту останавливается, продажи товаров длительного пользования падают на четверть и более, а население готовится к новому витку сжатия расходов. Экономический рост в условиях сокращения реальных доходов и ограниченности бюджетных средств невозможен — это аксиома. А переменам взяться неоткуда. Вопрос лишь в том, окажется спад в 2017 году существеннее нынешнего или его удастся удержать в пределах 1%. Оптимистический сценарий выглядит сегодня маловероятным.

Ситуацию можно было изменить, если бы правительство «повернулось лицом» к бизнесу и осознало, что задача роста важнее задач безопасности (лично мне не верится, что кто-то в мире покусится на страну, защищающую производимые ею 1,7% мирового валового продукта 44% глобального ядерного арсенала). Существенно снизив налоги, введя мораторий на силовое вмешательство в бизнес, амнистировав осужденных предпринимателей, приняв законы о свободе торговли и либерализации малого бизнеса, можно было добавить к экономическому росту 1,5–2,5% в год. Однако ничего подобного сделано не будет, и предприниматели продолжат сокращать инвестиции и продавать свои бизнесы. Поэтому я не вижу драйверов, которые в 2017-м могли бы поддержать российскую экономику даже на уровне 2016-го, не то чтобы обеспечить ей рост.

С другой стороны, мы не хотим признаться себе в том, что в течение 2016 года в мире не реализовалось ни одного негативного экономического сценария. В США не повышалась учетная ставка, и экономика показала неплохой рост (1,7%). В Китае, несмотря на накапливающиеся трудности, не произошло ни коллапса фондового рынка, ни резкого снижения потребления. В Европе продолжается количественное смягчение, а перспектива Brexit пока туманна. Деривативы, торговля которыми практически не снижается, не спровоцировали падения крупных банков. Среднегодовой темп прироста глобального валового продукта в 2010–2015 годах составил 2,9%, ВВП США — 2,1%, ВВП стран ЕС — 1,3%. Но и в такой относительно комфортной среде российская экономика отказывается расти — и это очень тревожный знак.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 29 декабря 2016 > № 2024735 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 5 декабря 2016 > № 1993862 Владислав Иноземцев

Выборы-2018: не стоит волноваться

Владислав Иноземцев

директор «Центра исследований постиндустриального общества»

В последние месяцы российский политический класс взбудоражен «вбросами» (уже далеко не в первый раз) о возможности досрочных президентских выборов, которые власти якобы намерены провести летом или осенью 2017 года. Утверждается, что то ли экономическая ситуация может радикально ухудшиться в ближайшее время, что снизит рейтинг Владимира Путина, то ли приближается чуть ли не военное время, в период которого лучше выборы не проводить. На мой взгляд, такие рассуждения далеки от реальности.

Прежде всего, для назначения внеочередных выборов нет иного основания, кроме как досрочное прекращение исполнения обязанностей нынешним президентом страны. Но в отличие, например, от губернаторских выборов, сроки которых неоднократно сдвигались ввиду выхода в отставку губернаторов для участия в новых выборах, президента никто не может сделать и. о. на время предвыборной кампании. Конституция четко регламентирует процесс, и и. о. президента становится председатель правительства. Кампания, начинающаяся после этого, чревата не­ожиданностями: неизвестно, как поведет себя новый и. о., какие кандидаты заявят о притязаниях на высший пост в государстве, сколь убедительным покажет себя бывший президент в открытых дискуссиях с оппонентами и — что более важно — как отнесутся избиратели к неожиданному уходу того, кому они привыкли доверять фактически беспредельно. Есть и дополнительные вопросы: будет ли бывший президент в течение кампании «простым» гражданином или займет какой-то пост, какова будет реакция региональных руководителей, не случится ли перехвата власти и т. д. Зная, как осторожен Путин во внутренней политике, стоит предположить, что он не пойдет на риск выезда из Кремля почти на четыре месяца в нынешней обстановке.

Наконец, следует понимать, что досрочные выборы превращают «проблему-2024» в «проблему-2023», а это тоже не в интересах главы государства.

Следующим важным фактором является пресловутая экономическая ситуация. Она, на мой взгляд, не столь сложна, чтобы угрожать популярности национального лидера. Уровень жизни населения снижается минимальными с начала кризиса темпами, цена нефти, судя по всему, нащупала свои минимумы и стабилизировалась, приватизация «Роснефти» и «Башнефти» серьезно снизила бюджетный дефицит, в резервных фондах по состоянию на 1 октября находилось 6,76 трлн рублей ($105,37 млрд), и снижение их объемов с начала 2016 года не превысило 14%, так что резервов хватит и на 2017, и на 2018 годы. Рубль находится на годовых максимумах, и его практически неизбежное снижение позволит правительству сокращать бюджетный дефицит — более 40% всех доходов поступает в виде экспортных пошлин, номинированных в долларах, поэтому умеренное снижение курса национальной валюты выступает оптимальным инструментом пополнения бюджета, который расходуется в рублях. В некоторых отраслях заметен рост натуральных показателей, государственные банки отчитываются о рекордных прибылях, инфляция по итогам года станет минимальной за всю историю новой России. Бюджетное финансирование военно-промышленного комплекса, армии, силовых структур, органов безопасности и т. д. не сокращается.

Да и сентябрьские выборы в Государственную думу — даже если и были фальсификации — не показали серьезного роста популярности оппозиции. Конечно, нынешняя картина даже отдаленно не напоминает ту, которая складывалась в первые годы президентства Путина, но нужно делать поправку на масштаб и объем экономических показателей. В целом ничто не располагает к «суечению», тем более что создать неопределенность на время выборов президента — а такой шаг будет воспринят бизнесом именно как сигнал к осторожности — значит скорее замедлить, чем ускорить экономический рост (пребывание Путина на своем посту еще долгие годы наверняка is priced in во все показатели рыночной активности, и досрочные выборы ситуацию не улучшат).

Тезис о том, что президентские выборы необходимо провести быстрее, из-за того что Россия семимильными шагами движется к полномасштабному военному конфликту, также не выдерживает критики. Да, изнутри Россия все чаще представляется осажденной крепостью, в отношении которой вот-вот будет совершена попытка штурма. Однако в Европе и США российский элемент в повестке дня практически отсутствует, а уж переводить развязанную Москвой новую холодную войну в горячую никто не собирается. Да и в России патриотическая мобилизация — скорее субститут реальных приготовлений к войне, чем свидетельство того, что таковые ведутся на самом деле. Риторика подобного рода позволяет поддерживать военные расходы, обосновывать внешнеполитические авантюры и сохранять напряженность на Украине, не более того. Военная и околовоенная истерия отвлекает граждан от экономики, и, похоже, власти настроены поддерживать ее долгие годы, а не только тот короткий срок, который требуется для организации внеочередных выборов.

Есть и дополнительные основания полагать, что досрочных выборов не будет.

Путин, судя по всему, если чего и опасается, то скорее «цветной революции», в возможности которой он себя убедил, но не выборов, в сколь бы сложной ситуации они ни проводились. А поскольку оппозиционеры сегодня с надеждой взирают на 2018 год, сохранение изначально запланированной даты — лучший способ их нейтрализации по крайней мере на ближайшие полтора года.

Сомнительность идеи с переносом выборов подтверждает и то, что первая очередь таких разговоров, запущенная Алексеем Кудриным и Евгением Гонтмахером еще в июне 2015 года, завершилась ничем: выборы весной 2016-го не состоялись. Говоря о выделении в бюджете-2017 средств на проведение президентских выборов, многие забывают простой факт: чтобы выборы прошли в определенный Конституцией срок (11 марта 2018 года), нужно назначить их в конце ноября — начале декабря 2017-го, и с этого момента начнутся траты, что и отражено в бюджете.

Наконец, большинство тех, кто предсказывает перенос выборов, полагают, что Путин организует их для того, чтобы с новым мандатом начать радикальные реформы (повысить пенсионный возраст, провести либерализацию «по Кудрину» или внедрить Госплан «по Глазьеву» и т. д.). Между тем пока ничто не свидетельствует о том, что президент вообще собирается что-либо менять и отказываться от нынешнего относительно спокойного дрейфа по течению в ожидании роста цен на нефть. Поэтому перенос выборов не выгоден Путину ни в каком отношении.

Последним аргументом, который часто приводят, говоря о приближении выборов, является тезис о том, что бюджет и экономика в целом могут не справиться с «популистскими» расходами, которые придется осуществлять в 2017 году. Это трудно принять всерьез по двум причинам. Во-первых, экономическая повестка дня давно утратила актуальность в России в контексте президентских выборов. Последний раз существенные траты для «задабривания» избирателей отмечались в 1996 году, в 2000-м страна была рада новому активному лидеру, умело боровшемуся с терроризмом, в 2004 и 2008-м «путинский консенсус» действовал так, что дополнительных обещаний не требовалось, а в 2012-м основные дебаты шли вокруг политических тем — и «майские указы» совершенно неслучайно появились после выборов, а не до них. Расширение финансирования социальных программ происходило в 2009 году в ответ на кризис, но не тогда, когда он казался преодоленным.

Сегодня мы видим, что правительство обладает большой степенью свободы в недопущении роста социальных трат — бюджет «равняется» на военных, становится все менее прозрачным, власти считают возможным заменить индексацию пенсий одноразовой выплатой и отсрочить повышение пенсий сельским ветеранам. Вряд ли все это для того, чтобы резко изменить политику всего через год. В бюджете-2017 серьезного увеличения ассигнований на «социалку» не предусмотрено, вносить изменения в течение года будет проблематично, да и вряд ли бюджет выдержит дополнительную нагрузку в 1,0–1,5 трлн рублей. Приватизация «Роснефти» показала, как правительство способно использовать средства гос­компаний, а их еще немало: Сбербанк получил более 500 млрд рублей прибыли, «Газпром» пока еще слабо делится дивидендами с бюджетом, наконец, прирост остатков на банковских корсчетах в Банке России составил за 2016 год почти 1 трлн рублей, и банкиры с радостью разместят их в дополнительно выпущенные ценные бумаги Минфина. Иначе говоря, я не вижу сейчас проблем с тем, чтобы обеспечить определенное «задабривание» избирателей, но мне кажется, что при нынешнем уровне поддержки и с учетом гротескного характера потенциальных соперников президенту бессмысленно усложнять себе жизнь «расшаркиванием» перед населением или перенесением сроков президентской кампании.

Вероятно, следует согласиться с ветераном российских политтехнологий Глебом Павловским, который, комментируя однажды вопрос о досрочных выборах, сказал, что Кремль должен щедро платить тем, кто эти разговоры будирует, просто потому, что таким образом внимание не только обывателей, но и экспертов отвлекается от содержательных вопросов в пользу очевидных спекуляций. И поскольку никаких денег я от Кремля не получаю, то и поводов серьезно рассуждать о приближенных сроках голосования не вижу.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 5 декабря 2016 > № 1993862 Владислав Иноземцев


Россия. СНГ > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 2 ноября 2016 > № 1955951 Владислав Иноземцев

Период полураспада

Владислав Иноземцев о дальнейшей судьбе бывших советских республик

О чем бы ни писали политологи в последнее время, в той или иной степени темы выводят нас к краху Советского Союза, четвертьвековой «юбилей» которого приближается с каждой неделей.

Мы давно знаем, что распад огромной страны был «крупнейшей геополитической катастрофой века», а СССР — «это Россия и есть, только называлась по-другому». Соответственно, роспуск Советского государства не столько положил конец этой сложносоставной империи, сколько ознаменовал водораздел в российской истории. Не вернул России свободу от ее бывших колоний, а расколол российское цивилизационное пространство.

Этот подход, усердно навязываемый сегодня отечественным политическим классом, представляется крайне опасным, так как порождает иллюзорные надежды и призывает стремиться к недостижимым целям.

Советский Союз к концу своего существования был одной из крупнейших мировых держав, чей экономический и военный потенциал позволял занимать совершенно особое место на карте Евразии. Согласно большинству оценок, советская экономика была в 1,5 раза больше экономики ФРГ и в 3,7 раза — китайской, при этом на политической карте тогдашнего мира отсутствовали и Европейский союз, и АСЕАН, а противоречия между КНР, с одной стороны, и США и Японией — с другой, выглядели намного более резкими, чем сегодня.

Я не говорю о том, что у СССР имелись союзники (точнее сказать, клиентские режимы) по всему миру, а в военной сфере он поддерживал относительный паритет с НАТО.

Именно тогда Москва управляла, хотя и не употребляла этого слова, подлинно евразийской державой, к тому же окруженной союзниками от Эльбы до Меконга.

Двадцать пять лет спустя мы видим совершенно иную картину. На обоих «флангах» — на запад и на восток от бывшего СССР — усиливаются интеграционные процессы. Европейский союз стал крупной объединенной экономикой и с момента распада Советского Союза включил в себя больше новых государств, чем у того было республик. Китай стремительно вышел на мировую арену за счет экономической «сцепки» с США, а сама Америка близка к созданию единой зоны свободной торговли на Тихом океане.

В результате сейчас Россия (данные Report for Selected Countries and Subjects, МВФ, январь 2016 года) имеет ВВП $3,74 трлн против $19,75 трлн у ЕС и $21,27 трлн у Китая (с учетом паритета покупательной способности валют). Оба глобальных гиганта, хотя не угрожают самой Российской Федерации, оказываются мощным магнитом, притягивающим постсоветские территории — политически и экономически.

При ближайшем рассмотрении советская «Евразия» быстро деструктурируется под воздействием этих гравитационных сил.

На западном направлении основную роль играет политический фактор: граждане стран Балтии, Молдавии, Украины, Грузии, а также более жестко управляемых Белоруссии и Армении стремятся уйти от российской авторитарной модели под «покровительство» демократической Европы. На восточном — доминирует экономика: местные государства хотели бы провести авторитарные модернизации, в которых Россия также не может служить примером, и нуждаются в инвестициях, а у Москвы их не хватает даже для собственных окраин.

Пять лет назад Путин, тогда еще премьер-министр, выступил со статьей о принципах евразийской интеграции, предполагая, что в новый союз могут в будущем войти многие постсоветские страны, в том числе Украина. События показали, что ЕАЭС так и не стал прочным экономическим объединением, его наднациональные органы не заработали, а доминирование России вызывает у участников растущее раздражение.

Сегодня Белоруссия и Украина, еще десять лет назад полностью ориентированные на Москву, отправляют 40 и 38% своего экспорта в страны ЕС и лишь 8,9 и 32% — в Россию. В Казахстан и Киргизию 11 и 29% всех иностранных инвестиций поступают из Китая и только 4 и 12% — из России.

Согласно приводившейся статистике МВФ, суммарный ВВП четырех стран – участниц ЕАЭС всего 17,2% от российского и существенным образом «соотношение сил» на континенте не изменяет. Однако по мере того, как иллюзии, активно роившиеся при формировании ЕАЭС, будут рассеиваться, а противоречия между участниками углубляться, центростремительные тенденции окрепнут, и западные республики бывшего СССР окажутся в экономической орбите ЕС, а южные — Китая (Азербайджан, скорее всего, станет единственным исключением, дрейфуя к Турции).

И если первую четверть века со времени распада СССР его бывшие республики делали акцент на становление себя как суверенных государств, то следующие двадцать пять лет они проведут в поиске того, с кем этим суверенитетом выгоднее поделиться.

И Россия здесь не станет первым претендентом: ее экономика слаба, а историческое сознание новых поколений политических лидеров бывших окраин уже не будет засорено памятью о Советском Союзе.

Однако этот тренд далеко не единственный, который сегодня следовало бы иметь в виду. Второй связан с политическими процессами, происходящими на постсоветских территориях.

Как и в случае распада прочих колониальных империй, на месте Советского Союза образовались государства, чьи границы были проведены в значительной мере произвольно.

Хотя республики в составе СССР должны были представлять собой прототипы национальных государств, внутри них оказались значительные меньшинства и территориальные образования, не стремившиеся «вписаться» в новые реалии. Карабах и Приднестровье, Абхазия и Южная Осетия заявили о себе еще во время распада союзных структур — единственных, при существовании которых конфликты имели шанс на разрешение под влиянием единого центра.

Как только этот центр исчез, стало ясно, что деинтеграция продолжится. Россия на первом этапе постсоветской истории, хотя поддерживала некоторые сепаратистские силы, сама не выступала разжигателем конфликтов — в значительной степени из-за того, что боролась со своим внутренним сепаратизмом на Северном Кавказе. Однако как только де-факто унитарная структура России восстановилась, Москва стала инициатором «нового передела»: признание Южной Осетии и Абхазии, присоединение Крыма, попытка создать «народные республики» на востоке Украины — лишь некоторые из примеров.

Между тем национализм был и остается движущей силой развития постсоветских государств — и в ближайшие годы спрос на него лишь увеличится.

Россия задает сегодня новый стандарт: обвинение внешних врагов в любых собственных трудностях. Этот прием, несомненно, получит распространение. Украине вряд ли удастся сохраниться в границах 1992 года. Грузия также не имеет значительных шансов на реинтеграцию мятежных территорий. Новая схватка за Карабах практически неизбежна. По мере усиления казахского национализма судьба русскоязычных территорий выглядит неочевидной. Вряд ли можно быть уверенным в мире и спокойствии в Ферганской долине.

Если взглянуть на классический постколониальный континент — Африку, то мы легко увидим массу аналогий в контексте распада новосозданных государств через 30–40 лет после обретения ими свободы: Эфиопия и Судан выглядят в этом списке самыми очевидными примерами, но к ним со временем смогут добавиться и другие.

Россия вряд ли столкнется с серьезными центробежными тенденциями, но Северный Кавказ с его небольшим русским населением, устойчивой бедностью может, как и в 1990-е годы, оказаться зоной нестабильности, если экономическое положение в стране в целом начнет ухудшаться, а внутренних источников роста так и не появится.

Иначе говоря, история постсоветского пространства может оказаться разделена на два крупных периода, переход от первого ко второму происходит на наших глазах.

На первом этапе (к которому я отнес бы период со второй половины 1990-х до начала 2010-х годов, то есть от «изначального шока» до завершения «сырьевого бума») Россия, бывшая метрополия, демонстрировала относительно устойчивый хозяйственный рост и стремление договариваться с некоторыми бывшими советскими республиками.

Экономические интересы делали интеграцию желательной, а историческая память и политические традиции — в целом возможной. На пике этого отрезка, в 2011–2013 годах, могло показаться, что экономический (и даже политический) союз на постсоветском пространстве довольно вероятен, а у Москвы имеются достаточные для его обеспечения средства и инструменты.

Однако в 2014–2015 годах тренд резко оборвался по двум причинам. С одной стороны, Россия начала открытый конфликт с одной из бывших республик, особенно активно не желавшей «интегрироваться» в подобие нового Советского Союза. С другой стороны, кризис на энергетических рынках показал, что реальные экономические возможности России ничтожны и страна для доказательства своей силы будет стремиться опереться на военную мощь, коль скоро никакими иными рычагами влияния она не обладает. В этих условиях интерес бывших республик к поиску более предсказуемых союзников, безусловно, вырастет, как усилятся и их опасения относительно «русского мира». Разочарование перспективами экономического сотрудничества (даже торговля внутри ЕЭАС падает уже третий год подряд) подтолкнет их к тесному сотрудничеству с ЕС и Китаем, что, в свою очередь, может вызвать малопредсказуемые реакции со стороны Москвы, в том числе и в отношении поддержки сепаратистских сил.

Поэтому не исключено, что, отмечая 25-летие с момента создания СНГ, мы отпразднуем лишь то, что физики назвали бы периодом полураспада. За эту четверть века произошло лишь закрепление того контура, который был определен федеративной структурой Советского Союза; после некоторого периода его стабильного существования вполне может начаться дальнейший центробежный процесс.

Некой аналогией может служить, например, Югославия, из которой в 1991–1994 годах выделились бывшие республики СФРЮ, а в 2006–2008 годах провозглашена независимость Черногории и Косово. Я понимаю, что любые исторические аналогии условны, но стоит подчеркнуть, что территория, которая превращается в экономическую «черную дыру» на пространстве между Европой и Китаем, не может не переродиться в периферии этих двух стран «первого мира» (как называет его Параг Ханна*), сама погружаясь в третий. Поэтому перспективы вернуть назад центростремительный тренд, на мой взгляд, иллюзорны.

Это должно заставить Россию беспокоиться не только о будущем СНГ или ЕАЭС (о чем в ближайшие месяцы не будет говорить только ленивый), но и о своем собственном. Я не имею в виду очередные спекуляции о «распаде России» — всерьез и с надеждой об этом рассуждают сейчас только в Киеве. Куда более важным представляется вопрос о геополитическом векторе нашей страны. Пока вокруг «кучковались» оглядывавшиеся на Кремль бывшие советские республики, в Москве могли не задумываться о том, западный или восточный «интеграционный тренд» следует принять самой России, считая ее центром собственного объединительного проекта. Если (а точнее, когда) эта иллюзия развеется, перед Россией появится грандиозный геополитический выбор — первый выбор по-настоящему постсоветской страны.

* Ханна Параг. Второй мир. М.: Центр исследований постиндустриального общества и Издательство «Европа», 2010, стр. 8–26

Россия. СНГ > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 2 ноября 2016 > № 1955951 Владислав Иноземцев


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 31 октября 2016 > № 1953976 Владислав Иноземцев

Тщетные надежды. Может ли рубль стать одной из резервных валют

Владислав Иноземцев

директор «Центра исследований постиндустриального общества»

Уже более 70 лет мир живет с единой глобальной валютой — американским долларом. До того как сложилась эта система, похожим было значение британского фунта. И поскольку эти государства в свое время были крупнейшими глобальными игроками, представление о том, что широко используемая в международных расчетах и резервах валюта — признак великой державы, укоренилось в сознании российской политической элиты. Считается, видимо, что этот статус позволяет достичь «высшей степени» суверенитета, и потому разговоры о том, что рубль должен стать одной из резервных валют, ведутся уже давно.

Одно время считалось, что этот статус придет сам собой, если рубль станет свободно конвертируемой валютой. Владимир Путин в Послании Федеральному собранию в 2003 году ставил задачу — «достижение полной конвертируемости рубля — конвертируемости не только внутренней, но и внешней; не только по текущим, но и по капитальным операциям», обещал гражданам, что «собираясь в дорогу за пределы России, достаточно [будет] взять с собой паспорт и российские рубли». В некоторой степени результат достигнут: сегодня в большинстве европейских столиц можно поменять рубли на местную валюту (курс не очень привлекательный, но все же). Однако в безналичном обороте рубль остается маргинальной валютой: в конце 2015 года на форексе он выступал в качестве одной из сторон лишь в 1,6% трансакций (совсем немного уступая… шведской кроне), тогда как на американский и канадский доллары, евро, британский фунт, швейцарский франк и иену (то есть валюты главных рыночных экономик) приходилось 169,0% — в 100 с лишним раз больше (совокупный показатель в статистике валютных операций составляет 200%, а не 100%).

Позже чиновники пришли к мнению, что рубль станет востребованным, если на него можно будет что-то купить, — и возникла идея продажи основных российских экспортных товаров за рубли. Идея довольно странная: нужно еще объяснить, почему валюта США, страны, обеспечивающей 7,9% глобального экспорта, занимает 64,0% в резервах центробанков, а валюта России, на которую в максимуме (2013-й) приходилось 3,1% глобальных экспортных поставок, почти никому из центральных банкиров (по крайней мере за пределами постсоветского пространства) неизвестна, как и валюта Китая, хотя он с 2009 года является крупнейшим экспортером в мире и превосходит США по этому показателю почти в 1,5 раза. И все же время от времени снова ставится задача перейти в торговле нефтью на рубли.

На мой взгляд, проблема в другом. Рубль нельзя сделать мировой валютой через наращивание номинированных в нем экспортно-импортных операций. Если экспортные российские товары решено будет «отпускать» в чужие руки за рубли, изменится лишь субъект конвертации: сегодня иностранный покупатель платит российской компании доллары или евро, а та уже продает выручку на бирже за рубли, завтра иностранный контрагент заведет на счет своей российской «дочки» валюту, продаст ее за рубли и перечислит их российским нефтяникам. Никто не будет аккумулировать рубли даже на несколько дней, не то что формировать из них резервы нацбанков. Причина высокого спроса на валюты развитых стран не в том, что у них много товаров, которые за эти валюты продаются, а в том, что именно в них сделано наибольшее количество долгов.

На лицевой стороне американского доллара написано: «This note is a legal tender for all debts, public and private». Когда начинается экономический кризис, даже если он, как в 2008-м, стартует в США, доллар укрепляется: все заемщики мира стремятся выйти из рискованных активов в доллар, чтобы иметь возможность рассчитаться по кредитам. Именно долг, номинированный в той или иной валюте, делает ее ценной, так как порождает устойчивый спрос на нее. Центробанки потому и формируют резервы в долларах и евро, что именно в них берут займы корпорации и банки их собственных стран, и в случае необходимости центробанк может выступить «кредитором последней инстанции». Поэтому популярность той или иной резервной валюты определяется лишь двумя факторами: масштабом привлечения частным сектором средств в ней и частотой объявления дефолтов по государственным обязательствам. Деньги, в которых никто никому не должен, не имеют самостоятельной ценности: в лучшем случае они дают возможность купить за них «настоящие деньги» по устойчивому курсу.

Если взглянуть на ситуацию под таким углом зрения, окажется, что Россия в последние годы делала все, чтобы рубль не стал резервной валютой. Российские компании, а с недавних пор и правительство занимали и занимают на мировых рынках вовсе не в рублях. Внутренние заимствования (на рынке которых могут играть и иностранные инвесторы, как это, например, происходило накануне 1998 года) сегодня невелики: если на 1 января 1998-го номинал обращавшихся ГКО составлял 272 трлн рублей (неденоминированных), или 14% ВВП, то сейчас этот рынок недотягивает до 5,9 трлн рублей, или 7% ВВП. Российские компании и банки находят все более экзотические виды привлечения денег, размещая облигации даже в юанях, но выпуск обращающихся на международном рынке облигаций в рублях не практикуется. Между тем соответствующие операции — это хорошо отлаженная практика, свидетельствующая в том числе и о самоуважении властей той или иной страны. В какой валюте размещены суверенные бонды, например, Польши или Чехии? На 75% и 84% соответственно в злотых и кронах, что эквивалентно €155,9 млрд и €51,1 млрд. В чем занимает Бразилия? В реалах: в них номинировано 74% суверенного долга страны, несмотря на то что в Латинской Америке доллар всегда считался единственной надежной валютой. Практически такая же ситуация и в ЮАР, где основная часть внешнего долга номинирована в рандах. Да и почему доля евро в международных резервах к 2009 году оказалась в 1,8 раза больше, чем суммарная доля немецкой марки и французского франка в 1998-м, если не из-за того, что за 10 лет именно в евро была номинирована большая часть новых корпоративных облигаций? И лишь «встававшая с колен» Россия не пыталась использовать десятилетие стабильного рубля, чтобы сформировать рынок международных рублевых бондов.

Я вовсе не призываю к тому, чтобы превратить рубль в «новый доллар». Это невозможно, а если принять во внимание экономические воззрения президентских советников, даже опасно: ведь только очевидная угроза катастрофического обесценения национальной валюты удерживает руководство страны от наращивания эмиссии. Я просто хочу привлечь внимание к тем тщетным надеждам, к той очевидной подмене понятий и к тому теоретическому уровню, на котором идет дискуссия о «конвертируемом рубле» — дискуссия непрофессиональная и затрагивающая задачу, в выполнении которой лично я не вижу никакой нужды…

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 31 октября 2016 > № 1953976 Владислав Иноземцев


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 18 октября 2016 > № 1937981 Владислав Иноземцев

Владислав Иноземцев: Истоки путинизма

Всякий раз, когда в России или за ее пределами собираются сторонники демократических и либеральных взглядов, дискуссии концентрируются вокруг одного из извечных русских вопросов: «Что делать?» К сожалению, ответа на него не находится уже многие годы; не получается нащупать «нерв» общественного беспокойства; сформулировать привлекательные лозунги; скоординировать усилия внутри собственных рядов. Как следствие, с каждым годом страна все глубже проваливается в самоизоляцию и невежество; проникается духом милитаризма и имперскости. При этом крайне редко внимание демократических политиков обращается к не менее традиционному для России вопросу: «Кто виноват?» Происходит это, на мой взгляд, по очевидной причине: ответ на него считается давно известным. Конечно, виноват В. Путин и «преступная клика», захватившие страну, зомбирующие народ и скупающие все и всех за грязные нефтедоллары.

Это объяснение, однако, не учитывает важного обстоятельства: Россия, которую Путин превратил фактически в свою личную собственность, не была «отвоевана» им у демократических властей — нынешний президент был «за ручку» приведен в Кремль отцом новой России, Б. Ельциным. Сторонниками новой власти оказались олигархи, больше всех заработавшие на рыночном хаосе и умело организованной приватизации 1990-х, идеологом которой выступал главный либерал А. Чубайс. Безграничная власть, обретенная Путиным над государством, была закреплена нормами «самой демократичной» Конституции, разработанной С. Шахраем и В. Шейнисом. Сам национальный лидер» сформировался как управленец в команде неподкупного народного трибуна А. Собчака, одного из признанных лидеров демократического движения в СССР. Так что ныне сетующие на жизнь ветераны «свободной России» не просто «проглядели» В. Путина — они его взрастили и дали ему в руки полный инструментарий неограниченной власти.

Кроме того, не следует забывать, что российские демократы в 1990-е годы сами создали ситуацию, при которой их пребывание у власти стало поистине невозможным. Сначала они запустили экономические реформы так, что экономика рухнула почти на треть, а половина населения оказалась за чертой бедности. Потом они пошли на выяснение отношений с законно избранным парламентом военными средствами. Следующей вехой стало умелое управление государственными финансами, приведшее к дефолту и девальвации 1998 года. Наконец, последней каплей оказалась неспровоцированная отставка самого компетентного за все постсоветское время правительства Е. Примакова, продиктованная исключительно логикой борьбы за власть и финансовые потоки.

Иначе говоря, я считаю, что приход к власти В. Путина и последующее установление в стране корпоративной авторитарной власти даже в малой мере не является случайностью. Истоки путинизма лежат в экономической, внутренней и внешней политике новой России с самого ее основания — и нынешние демократы могут винить в своем положении только самих себя.

Во-первых, в экономике следует обратить внимание на то, что считается у нас главной заслугой власти в 1990-е годы, — на приватизацию. Передав крупные предприятия в частные руки практически за копейки, правительство на годы закрепило в стране систему, при которой доморощенные олигархи получали преимущество перед любыми новыми игроками, которым нужно было построить новые мощности и потом «отбивать» свои затраты, в то время как отечественные «хозяева жизни» пользовались дармовыми активами. Как следствие, в стране после краха СССР построен один нефтеперерабатывающий и один цементный завод, не появилось новых предприятий в металлургии и машиностроении. Даже добыча нефти и газа осталась на прежних уровнях. В Китае, где вместо приватизации государство сохранило контроль над крупными компаниями, но позволило своим и иностранным инвесторам строить новые мощности, сегодня 4 из 100 крупнейших по капитализации компаний в основном работают на фондах старее 1989 года; в России — 74. Отсюда и отсутствующий спрос на новые технологии, и «сырьевая зависимость». По сути, демократы 1990-х не использовали инициативу российских и иностранных инвесторов в целях развития: частное предпринимательство стало инструментом социальной, а не экономической трансформации — оно перераспределило общественное богатство, но не обеспечило его увеличения (последнее стало следствием роста нефтяных цен в 2000-е годы). В отличие от России, Китай в результате реформ, центральным пунктом которых было стимулирование создания новых мощностей, стал первой экономикой мира, а Россия осталась страной, в которой богатство создается из передела активов (а так как главным рычагом такового является власть, то пришествие путинского стиля правления было предопределено).

Во-вторых, отечественные демократы 1990-х оказались не такими уж и демократичными. Победив на свободных выборах еще в советское время, они делали все возможное, чтобы сохранить свои позиции во власти. Критическими точками стали события 1993 года (причем тут нужно вспомнить не только развязывание локальной гражданской войны, но и начало необратимых изменений в системе силовых органов, стартовавших с отставки единственного независимого генпрокурора в новейшей российской истории, В. Степанкова) и выборы 1996 года, когда только тотальная консолидация политической и финансовой элит страны на фоне ряда декларативных шагов (договора с сепаратистами в Чечне и подготовки к созданию Союзного государства России и Белоруссии) и дворцовой интриги, в которой был задействован генерал А. Лебедь, помогла президенту Б. Ельцину победить во втором туре президентских выборов. Именно 1993–1996 годы стали, на мой взгляд, периодом завершения «разгула демократии» в стране: с одной стороны, была утверждена «суперпрезидентская» Конституция, давшая главе государства практически чрезвычайные полномочия; ликвидирована независимость прокуратуры и Конституционного Суда; сформировалась единая финансово-бюрократическая олигархия, работающая на сохранение действующей власти; с другой стороны, основной акцент в политической и идеологической риторике был смещен с ценностей свободы на «отсутствие альтернативы» (почти аналог современной «стабильности»), утверждение суверенитета и мощи государства, поиск «национальной идеи». Россия перестала восприниматься в те годы как нация, обращенная в будущее, и стала восстанавливать символы дореволюционной империи (храм Христа Спасителя, захоронение останков семьи последнего государя), и даже осуществила выплату части долгов царского правительства — от такого первого опыта перейти к апологии советскости В. Путину было уже несложно, ведь в будущем идеала уже не искалось. Еще раз повторю: безальтернативность власти, готовность применения силы против оппонентов, слияние денег и бюрократии и апология прошлого — все эти критически важные основы путинского стиля управления страной были если и не отточены, то заложены в самые «демократичные» годы новейшей российской истории.

В-третьих, с «демократизацией» России никуда не исчезло ее «имперское» начало. Хотя СССР распался, Российская Федерация de facto безусловно признала независимость только прибалтийских государств. «Управляемая нестабильность», которая сейчас применяется к Украине, была апробирована в отношении многих постсоветских стран. Россия была прямым участником конфликта в Молдове, в ходе которого возникло «Приднестровье»; она явно поддерживала сепаратизм в Грузии, включая аджарский, и оказывала прямую поддержку Абхазии и Южной Осетии. Знаменитый звонок Б. Ельцина Э. Шеварднадзе после покушения на него 9 февраля 1998 года недвусмысленно указывал на то, что Россия хотела влиять на все значимые геополитические решения, принимавшиеся на постсоветском пространстве. Аннексия того же Крыма была бы невозможна в 2014 году, если бы начиная с 1994-го российская политическая элита (чего стоил один только Ю. Лужков) не создавала у населения страны ощущения ошибочности и неправомочности решений, приведших к тому, что полуостров оказался в составе Украины. Конечно, совершенно особое место в российской повестке дня того времени занимала Чечня, война в которой, шедшая под лозунгом сохранения единства страны, во многом сформировала запрос на «сильную руку» (в то время как предоставление этой территории независимости, формально провозглашенной еще при существовании СССР, безусловно поддержало бы силы, ориентированные на построение в стране нового общества, а не сильного государства, — тут можно вспомнить, что главным сторонником прекращения войны там был Б. Немцов). Список можно продолжать и вспомнить, например, риторику, с которой в России поддерживался авторитарный и националистический режим С. Милошевича в Югославии, но суть остается понятной: страна в годы демократического правления не отторгла свою прежнюю имперскость и мало что сделала для построения общества европейского типа.

В-четвертых, и это тоже следует подчеркнуть, идея интеграции с Западом (создания пресловутой «Европы от Лиссабона до Владивостока»), которая в последние годы правления М. Горбачева была фактически возведена в ранг государственной идеологии, в новой России очень быстро «поникла». Правительство не попыталось подать заявку о вступлении в Европейский союз (формально образованный в январе 1992 года) или НАТО; заключенное в 1994 году Соглашение о партнерстве и сотрудничестве между Россией и Европейскими Сообществами принципиально не содержало указаний на то, что перемены в России способны привести к ее интеграции в ЕС. Если внимательно проанализировать выступления российских лидеров в 1990-е годы, то можно увидеть, что именно с 1993-го по 1996 год концепция «включенности» в западный мир полностью уступила место идеям «сотрудничества» и «партнерства», что соответствовало пониманию элитой ценности суверенитета России как фундаментальной основы своего политического и экономического доминирования над страной.

Не стремясь перегружать читателя, хочу подвести некоторые итоги. Я полагаю, что Российская Федерация лишь очень непродолжительное время — с того времени, когда демократические российские власти действовали еще в рамках Советского Союза, и до конца 1993 года — имела шанс на формирование в стране ответственного политического класса, ориентированного на европейские ценности и практики, разделение властей и отделение бюрократии от олигархата. В период между 1993-м и 1997-м происходило осознание властью необходимости очищения себя от убежденных сторонников демократии и создания условий для удержания власти (характерно, что самым обостренным — и даже болезненным — такое осознание стало у тех, кто пережил почти единственный случай демократического отстранения местного «царька» от власти: поражение А. Собчака на губернаторских выборах 1996 года) практически любой ценой. С 1997–1998 годов новая государственная идеология — отношение к населению как быдлу, голосующему чем угодно, только не умом; сращивание олигархата и чиновничества; стремление видеть элементы идеала в прошлом, а не в будущем; стремление «поднять Россию с колен», пусть только в собственном воображении, но все же — была в ее основных элементах сформирована, и новому поколению лидеров оставалось ее применить и ею воспользоваться.

Что, собственно, они и сделали, и именно поэтому, каким бы ни было в некоторые моменты мое желание критиковать В. Путина и его политику, я с большим неприятием отношусь к попыткам многих российских аналитиков называть его преступником или утверждать, что он сломал вектор развития современной России. Владимир Владимирович скорее уловил и развил те тренды, которые были заботливо и умело сформированы теми самыми людьми, которые в конце 1999 года осознали, что для реализации созданной ими модели нужны «такие, как Путин».

В той же мере, в какой в советской истории тысячи исторических, идеологических и практических нитей связывают эпохи Сталина и Ленина, в истории России существует непреодолимая связь с эпохами Путина и Ельцина. И это приводит меня к последней мысли, которой хотелось бы завершить эту статью и которая, я убежден, вызовет крайне неоднозначную реакцию: политики и активисты, «просиявшие» в земле российской в 1990-е годы и сегодня пытающиеся представить себя оппозиционерами, вряд ли достойны какой бы то ни было поддержки со стороны тех, кто надеется увидеть в будущем Россию свободным правовым европейским государством. То, как они «поураганили» в 1990-е, заложив организационные и ментальные основы путинизма, и то, как они сдали страну ее сегодняшнему руководству, лишает их любых этических оснований претендовать на возвращение во власть.

Новая Россия будет построена без тех, кто управлял ею в 1990-е или 2000-е годы. Это, как показывает пример демонтажа авторитарных режимов, занимает десятилетия, но это не отрицает того, что построенные в 1990-е и опробованные в 2000-е принципы управления страной не пребудут с нами навеки.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 18 октября 2016 > № 1937981 Владислав Иноземцев


Россия > Госбюджет, налоги, цены > mirnov.ru, 13 октября 2016 > № 1928941 Владислав Иноземцев

Контрсанкции ударили по нам самим

Политолог, социолог, доктор экономических наук, основатель и директор Центра исследований постиндустриального общества Владислав ИНОЗЕМЦЕВ рассказал «Миру Новостей» о том, почему не нужно верить прогнозам и обещаниям власти, зачем тратить деньги Резервного фонда на население и чем плох долгосрочный бюджет. Начало беседы опубликовано здесь. Сегодня мы публикуем окончание беседы.

Начало беседы опубликовано здесь. Сегодня мы публикуем окончание беседы.

СТАРЫЕ ПЕСНИ О ГЛАВНОМ

- Многие говорят о необходимости прихода в Россию зарубежных инвестиций. Но есть ли у нас предпосылки для того, чтобы до нас добрались эти деньги и дали толчок к развитию производства?

- Мы видели, какой гигантский отток капитала из страны был в последние годы, и он еще продолжается. Это значит, что внутри страны и за рубежом у частных лиц есть огромные запасы средств, так что говорить о том, что нужно привести иностранных инвесторов, когда даже наши предприниматели не инвестируют в страну, странно.

При этом надо понимать, что рано или поздно падение инвестиций закончится - многие, имея бизнес, не продают его и смотрят, что происходит. Но выжидать лет пять, не вкладывая ничего в развитие, - это катастрофично для бизнеса, так что через год-два, думаю, инвесторы активизируются. Последовательность привлечения инвестиций может быть только такая: сначала в игру должны вступить внутренние инвесторы, а уже потом подтянутся иностранные, если увидят, что наши добились хороших результатов.

- Президент обещал не повышать налоги до 2018 года. Но маячат налог на туристов, повышение НДС и страховых сборов на зарплату. Получается: обещал не делать, но...

- Если посмотреть программу партии «Единая Россия» образца 2003 года, там сказано, что партия ставит своей задачей в 2008 году обеспечить россиянам безвизовый режим для въезда в ЕС, а в 2014-м сделать Россию ассоциированным членом в ЕС.

Где мы сейчас? Несмотря ни на какие обещания, даже президента, налоговые новации продолжают внедряться, а Налоговый кодекс меняется у нас в среднем раз в три недели последние пять лет.

- Разве это нормально?

- Нет. Первым ответом на кризис еще в 2008 году должны были быть резкое снижение налогов и задействование резервов. Ведь если в бюджете осталось средств на 3-4 года, за это время производство может подняться только при условии, что будет снижен налог для предпринимателей. Когда ситуация начнет выравниваться, надо корректировать налоги и создавать базу для сбора больших доходов.

Правительство почему-то на это не пошло ни тогда, ни сейчас, убивая бизнес и сокращая спрос на товары. Если повысить НДС на 2%, по цепочке все автоматически подорожает на 3-4% и покупательная способность населения снизится еще больше, а товаров производить станут меньше. Это очевидные вещи, но не для руководства нашей страны.

- Вы противник или сторонник прогрессивной шкалы подоходного налога, которую недавно пообещали вернуть?

- Давно говорю, что это можно сделать. Переходные нормы могут пересматриваться. Путин ввел плоскую шкалу налогообложения в 2001 году в размере 13%. Тогда аргумент был такой: народ у нас все равно налоги не платит, давайте брать меньше, зато регулярно. Сборы от налогов выросли в 60 раз, и это был один из лучших шагов президента.

Сейчас ситуация другая. Бизнес и люди вышли из тени, появилась относительно нормальная административная система с ИНН, справками 2-НДФЛ и прочими инструментами налогового контроля. Сейчас население готово к тому, что налоги на богатых будут повышены, тем более что сегодня этот шаг особенно легко обосновать. Конечно, не до 76%, как это было в США при президенте Картере, но до 25-30% на сверхвысокие доходы при освобождении от уплаты НДФЛ тех, кто получает доходы ниже прожиточного минимума.

- Вам не кажется, что силовики в последние годы активно становятся крупными экономическими агентами?

- Это настораживает. Если у какого-то майора обнаруживают «Лексус» или «Бентли» - это прискорбно, но можно объяснить и бороться с этим. Когда у полковника находят 100 млн долларов, складированные в специально для этого купленной квартире, это уже другой уровень и наводит на определенные мысли о том, что такие люди давно не правоохранители, а теневые бизнесмены.

Мотивы, которыми руководствуются настоящий бизнесмен и бизнесмен-полицейский, - разные. Мотивы последнего нарушают экономическую логику. Силовики играют катастрофически негативную роль, залезая в экономику и начиная считать себя в ней главными. Это не доведет до добра.

ВСЯ СЛОЖНОСТЬ В ПРОСТОТЕ

- Скажите, какие решения власти вы считаете наиболее разумными с экономической точки зрения, а за какие ей должно быть стыдно?

- О положительном. С кризиса 2008 года правительство много чему научилось и стало на порядок лучше понимать специфику момента. Например, в начавшийся в 2014 году кризис оно, с моей точки зрения, правильно сделало, что не стало поддерживать рубль и тратить резервы. Но отрицательно влияющими на экономику решениями я считаю все, которые связаны с повышением любых налоговых нагрузок на население и предпринимателей.

Неразумным я считаю и нежелание по максимуму получать деньги от госсобственности. Надо серьезнее давить на госкомпании в энергетике и стопроцентно изымать прибыль у Газпрома и Роснефти. Даже если инвесторы разбегутся и акции упадут, ничего страшного. Зато их можно будет по дешевке скупить. Конечно, важным тормозом экономики я считаю наши контрсанкции в ответ на санкции Запада. Это сильно ударило по нашим людям, не нанеся ощутимого урона западным партнерам.

- В одной из своих статей вы говорили, что проводимая в стране политика - эксперимент над народом.

- Над народом все еще экспериментируют, хотя, объективно говоря, уже не так жестоко, как это делали в 1990-е «великие реформаторы». Тогда руководство страны плевало на население. Сейчас, безусловно, положение народа гораздо лучше, хотя пренебрежение к интересам человека еще велико, что прискорбно.

Сейчас, как правило, испытывают на прочность не столько людей, сколько страну - если еще вот такой опыт над ней проведем, выживет она или нет? Если все эти эксперименты добьют экономику, масштаб катастрофы будет огромным.

- Может, все неприятности, оттого что у нас страна огромная и ею очень сложно управлять?

- Один пример. В 2008 году капитализация Газпрома составляла 28% к ВВП России, а капитализация самой дорогой компании США General Electric - меньше 3% к ВВП Америки. В отличие от американской, где в десятки раз больше экономических агентов, в России управлять экономикой просто, потому что она довольно примитивна. Не понимаю, зачем при этом власти все время делают вид, что у нас все сложно.

Полагаю, развитие нашей экономики также тормозит и то, что мы хотим выглядеть жестче, чем это объективно необходимо, и с завидным упорством пытаемся на собственной шкуре перепробовать все неправильное, чтобы в конце прийти к верному решению.

Елена Хакимова

Россия > Госбюджет, налоги, цены > mirnov.ru, 13 октября 2016 > № 1928941 Владислав Иноземцев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter