Всего новостей: 2554706, выбрано 4 за 0.006 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Ковальчук Михаил в отраслях: Образование, наукаЭлектроэнергетикавсе
Ковальчук Михаил в отраслях: Образование, наукаЭлектроэнергетикавсе
Россия. Весь мир > Электроэнергетика > kremlin.ru, 7 декабря 2015 > № 1572256 Михаил Ковальчук

Встреча с директором НИЦ «Курчатовский институт» Михаилом Ковальчуком.

Михаил Ковальчук информировал Владимира Путина о текущей работе Курчатовского института, участии Национального исследовательского центра в мировых научных проектах.

В.Путин: Михаил Валентинович, прошло пять лет уже, с тех пор как мы преобразовали Курчатовский институт в НИЦ [научно-исследовательский центр]. Хотелось бы поговорить с Вами о том, что это дало нашему известному, заслуженному учреждению и коллективу, чего удалось, по Вашему мнению, добиться, в том числе используя новую форму, и что Вы считаете наиболее перспективным и интересным на ближайшее время.

Вы разложили что–то, что хотели мне продемонстрировать?

М.Ковальчук: Да. Я, наверное, с этого начну.

Владимир Владимирович, Вы знаете, раньше институт назывался Институтом атомной энергии, и поэтому атомные технологии, ядерные технологии являются нашим базовым делом. И я хочу сказать, что институт активно, в полном контакте с Росатомом выполняет функции научного руководителя и идеолога целого ряда направлений, новых, принципиальных. Я хотел бы остановиться на нескольких новых важных моментах.

На этой картине очень хорошо видно: это Арктика, это заполярный круг, недалеко от Мурманска. Это то, что там было десять лет назад, когда Вы подписали документ о том, что начнётся полный комплекс экологических работ по очищению Арктики от радиоактивных отходов.

Я хочу сказать, что это грандиознейшее дело, за последние годы эта огромная зона была превращена в уникальный центр по утилизации, обработке и хранению радиоактивных отходов. 74 блока атомных лодок выставлены как длительное хранение. Здесь за ними внимательное полное наблюдение, обработка и так далее.

Дальше. Здесь выстроен целый комплекс, который перерабатывает твёрдые отходы, то есть всё, что было когда–то заражено радиацией, полностью перерабатывается, и дальше огромный объём хранения. Причём я хочу сказать, что этот комплекс совершенно уникальный. Здесь огромное количество ноу-хау, здесь идеология, научное руководство и разработка методик и технологий по дезактивации и всему остальному. Фактически в Арктике создан мощный экологический центр, который позволит нам сейчас в соответствии с Вашими решениями развивать ядерные технологии, атомную энергетику в заполярном круге для освоения Арктики. Этот уникальный комплекс сделан.

Курчатовский институт делал, мы передали в эксплуатацию СевРАО, то есть Росатому. И теперь Росатом уже это эксплуатирует, мы это создавали идеологически.

В.Путин: Сколько человек здесь работает?

М.Ковальчук: Я думаю, здесь будут работать, наверное, сотни людей, сейчас несколько десятков.

Сегодня есть много вещей, связанных с сопровождением комплексов атомной энергетики, и это важная вещь, но она в некоем смысле рутинная. А нас как научную организацию интересуют новые дела. И если говорить о новых делах, то я хотел бы отметить, во–первых, совершенно новый принцип атомной энергетики, основанный на прямом преобразовании; это фактически открывает возможности создания нового флота – раз; второе, даёт возможность создания новых автономных атомных энергетических устройств, которые позволят обеспечить работы на шельфе, и с учётом огромной территории нашей страны локальные энергетические возможности.

Причём это всё уже проработано, у нас огромный экологический опыт, база была создана несколько десятилетий назад, всё абсолютно устойчиво, экспериментально проверено. И что ещё очень важно? Посмотрите, сегодня, например, запущена плавучая станция. Это тоже была идеология, которая много лет развивалась как научная, но сегодня она уже воплощается в реальные вещи.

Можно говорить очень много про атомную часть, но я бы хотел закончить, обратив внимание на термоядерный синтез – это перспективные энергетические технологии, основанные не на делении ядра, а на синтезе лёгких ядер. Это термоядерный синтез, который был впервые предложен на базе токамака в Курчатовском институте.

Второй очень важный блок на фоне традиционной атомной энергетики – это блок, связанный с мегаустановками. Мегаустановки – это сложные и очень дорогостоящие приборы, которые стоят миллиарды долларов и которые используются для создания технологий, материалов, всего остального. Это нейтронные реакторы, синхротроны, ускорители, токамаки. Каждая страна пытается обладать этим, чтобы продемонстрировать свой высокотехнологичный уровень и путь, а страны, которые создавали эти установки, образовали элитный клуб. Их всего несколько, и Россия всегда занимала там одно из ведущих мест.

Я хочу сказать, что, когда началась перестройка, были сложные времена, мы фактически вышли наружу и стали естественной частью всех мировых проектов. Сейчас в Европе ЦЕРН – известный центр, где мы активно работаем, создаётся международный термоядерный реактор около Ниццы стоимостью более десяти миллиардов долларов, и две мощные установки: рентгеновский лазер на свободных электронах и ещё один ускорительный комплекс в Германии. Так вот Россия впервые является полностью равноправной участницей всех этих проектов, причём в половине проектов, например, лазер и токамак, мы идеологи. Фактически мир развивает наши советские, российские идеи и идеологию.

Мы также являемся поставщиками технологий. Например, скажем, в токамак, в ИТЭР, мы поставляем высокопроводящий кабель, который никто не мог сделать. Наконец, что крайне важно, мы теперь являемся и финансовыми участниками, полностью равноправными, то есть в ряде проектов мы и Германия просто ключевые игроки, 80 процентов.

В.Путин: Руководство Германии тоже придаёт этому большое значение, и с канцлером мы говорили, она сама физик, поэтому она этим очень интересуется.

М.Ковальчук: Я уж тогда напомню, проект XFEL был запущен при вашей активнейшей поддержке. Я хочу доложить, что мы имеем очень тесные отношения и стали неотъемлемой частью мирового научного ландшафта. Без нас это немыслимая картина, и мы в этом крайне заинтересованы. Но что было важно, в соответствии с Вашими решениями некоторое время назад мы вернулись на собственную территорию и стали заниматься теперь этими мегаустановками здесь. Два с половиной года назад на нашей площадке в Гатчине дали новую жизнь проекту ПИК. Это самый мощный в мире полнопоточный нейтронный реактор, который сейчас мы двигаем по плану. И я надеюсь, что всё, как было намечено тогда, два с половиной года назад, будет вводиться в строй. Там мы получим уникальные возможности, и сегодня огромный мировой интерес к этому проявлен.

В.Путин: Кстати, объединение в Гатчине этих учреждений даёт какой–то эффект?

М.Ковальчук: Абсолютно. Это очень важно, потому что мы теперь координируем полностью наши четыре института, которые были объединены Вами в пилотном проекте, они действуют синхронно. И теперь нет внутренней конкуренции, нет конкуренции на внешнем рынке, мы, наоборот, выступаем монолитно и имеем единую программу, утверждаемую Правительством. То есть это, абсолютно очевидно, значимый, существенный шаг, который перевёл исследования на качественно новый уровень.

И заканчивая международный блок, я бы сказал, что мы, став там неотъемлемой частью, что очень важно, теперь вернулись сюда. И теперь у иностранцев есть огромный интерес. Мы, для того чтобы развивать эту координацию, создали при Курчатовском институте международный совет по научной политике, где присутствуют все, от американцев до японцев, с участием директоров всех крупнейших европейских и мировых центров. Два раза в год собираемся, обсуждаем общие перспективы взаимодействия.

Сегодня опыт, который мы наработали с миром, с Европой в первую очередь, мы начали переносить на страны БРИКС. Совсем недавно было подписано соглашение по созданию единой исследовательской инфраструктуры на мегаустановки со странами БРИКС – раз, второе – на масштабе СНГ.

Вы, наверное, помните, что в советское время ещё по инициативе Курчатова почти во всех республиках были сделаны атомные центры, и сегодня там остались и люди, и базы. Поэтому мы сегодня фактически восстанавливаем эти сети, научные инфраструктуры. И я думаю, что, объединяя в рамках ЕврАзЭС, СНГ и БРИКС, мы эти новые наработки можем развивать вместе, в сотрудничестве с Европой.

И последнее, что я хотел Вам сказать. Мы участвуем в ИТЭР, вносим большие деньги, технологии, но мы фактически одна из немногих стран – из восьми участников ИТЭР, – которые не имеют национальной программы по «термояду». Мне кажется, если Вы сочтёте это важным, надо иметь национальную программу. Она есть, но её надо перевести на новый уровень.

В.Путин: Давайте поговорим сейчас подробнее.

Россия. Весь мир > Электроэнергетика > kremlin.ru, 7 декабря 2015 > № 1572256 Михаил Ковальчук


Россия > Электроэнергетика > portal-kultura.ru, 15 октября 2015 > № 1641415 Михаил Ковальчук

Михаил Ковальчук: «Нам надо научиться ставить стратегические цели»

Андрей САМОХИН

В этом институте, носящем имя великого ученого, ковался «ядерный щит» нашего государства. Незадолго до распада СССР тут зародился Рунет, в самом конце 1990-х запустили единственный на постсоветском пространстве синхротрон, а в середине нулевых впервые в стране был расшифрован геном человека. Сегодня о «дорожной карте» развития российской науки, а также о вызовах, стоящих перед всем человечеством, в интервью «Культуре» рассуждает директор НИЦ «Курчатовский институт», член-корреспондент РАН, член президиума президентского совета по науке и образованию Михаил Ковальчук.

культура: Михаил Валентинович, мир явно стоит на распутье. В качестве сценария будущего все чаще рисуют «новый палеолит». Иногда в этаком хайтековском варианте: в одной руке — дубина, в другой — смартфон. Многие эксперты, напротив, говорят о новом витке человеческой эволюции. Так куда мы все-таки движемся и какое место в этом процессе у России?

Ковальчук: Реальная картина и сложнее, и проще. Надо отчетливо понимать: детонатором большинства сегодняшних грозных мировых процессов стал распад СССР и социалистического лагеря. В этом проявилась, мягко говоря, недальновидность Америки, которая потеряла точку опоры в устойчивой двухполюсной системе. Логика развития современной экономики базируется на двух принципах: расширение рынков и сокращение издержек.

Последнее обусловило перенос в основном устаревающих, а потом и других производств в «третьи» страны, где дешевле рабсила. А это, в свою очередь, привело к тому, что половина человечества, если считать Китай и Индию, была вовлечена в планетарную машину по истреблению природных ресурсов. Грубо говоря, сотни миллионов человек разом пересели с велосипедов на автомобили.

Сейчас любому очевидно, что ресурсный коллапс — у порога, вопрос — наступит ли он через пять или пятьдесят лет. Если будем продолжать развивать ту хищническую техносферу, которую построило человечество, то получим череду войн за передел оставшихся ресурсов. Они уже, собственно, начались. «Золотому миллиарду», точнее, тем, кто от него останется в итоге, уже не понадобятся никакие смартфоны. Придется буквально возвращаться к истокам: огонь, колесо, плуг. Есть ли альтернатива столь мрачному сценарию? Я считаю, да — обратиться к природе, к ее образцам и опыту в принципиально новой науке и технологиях. И Россия располагает реальным потенциалом, чтобы это реализовать.

культура: Даже в ее нынешнем состоянии?

Ковальчук: А какое такое у нас «состояние»? Мы — богатейшая страна. И одна из самых высокотехнологичных в мире. Например, полный цикл функционирования атомной энергетики есть только у нас. Наши источники научно-технической мысли не пересохли. После падения железного занавеса мы прочно вмонтировались в мировую науку. Глобальная научная система не может быть отстроена сегодня без России, ведь за прошедшие четверть века мы оказались связаны с миром тысячами «ниточек». Знаете, как заволновались европейцы, когда только намек возник на переформатирование российского участия в мегапроектах, таких как CERN, ITER, XFEL? Наш вклад — финансовый, научно-технический, интеллектуальный — в них весьма значителен...

культура: Ну, а все-таки, что нам делать: заводы машиностроительные восстанавливать или 3D-принтеры внедрять да в наномир пробираться?

Ковальчук: Нужно и то, и другое, и третье. Скажем, активизация военных технологий в последние пять лет уже катализировала существенное возрождение промышленности. И это очень важно, но все же это частность. Необходимо правильно выбирать стратегические приоритеты.

Самый наглядный пример — атомный проект. В мае 1945-го после капитуляции Германии мы обладали сильнейшей армией, были державой-победительницей. Однако уже в августе, после варварских атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки, полюс силы резко сместился к США. Над нами нависла смертельная опасность. Если бы в Кремле не приняли решения еще перед войной развернуть исследования по атомной тематике, то мы не смогли бы оперативно ответить на вызов. И Великая Победа над фашизмом оказалась бы бессмысленной. Потому что нас бы просто смели! То есть многолетние усилия, затраты и жертвы могут быть обнулены единственным научно-техническим достижением.

Из советского ядерного проекта выросла впоследствии не только бомба, но и вся мировая атомная энергетика. Первая АЭС была построена Курчатовым в Обнинске, за ней последовали атомные ледоколы, благодаря которым мы закрепились в Арктике, подводный атомный флот и перспективные ядерные установки для космических аппаратов. Следующим звеном в цепочке стал мирный термояд: курчатовцы первыми создали токамак (тороидальная камера с магнитными катушками — установка, удерживающая плазму для проведения управляемого термоядерного синтеза. — «Культура»), который лежит в основе ITER — крупнейшего международного проекта термоядерной энергетики будущего. Не стоит недооценивать тот факт, что этот мегапроект реализуется по нашей идее и в нашей «техно-логике»...

культура: Прорыв несколько затянулся...

Ковальчук: Вообще проект ITER — это фактически переход к новым принципам овладения энергией, процессами ядерного синтеза, происходящими на Солнце, звездах. Такое трудно оценивать по каким-то шаблонам. Ведь поначалу никто не думал и об экономических выгодах атомной энергетики, а сейчас она основа современного энергетического развития. Поверьте, все пойдет гораздо быстрее, когда созреют внешние условия и необходимость энергоперехода станет очевидной. Но мы создали уже большой задел для этого перехода.

культура: У стороннего наблюдателя за процессами в нашей науке возникает странное ощущение. В результате реформы РАН «большой Академии», принципы которой в целом сохранялись три столетия, уже нет. Зато возникли «Сколково», «Роснано», Национальный исследовательский центр, созданный на базе «Курчатника». Могут ли они заменить академические институты?

Ковальчук: Это неверно. Во-первых, никто не собирался «заменять» Академию наук. Потом, у перечисленных организаций совершенно разные цели. Скажем, «Сколково» — это крупный технопарк, бизнес-инкубатор фирм под конкретные инновации. Системно — все эти организации созданы правильно. Но нацелены на определенные сегменты, задачи. Ни в «Сколково», ни в «Роснано» не занимаются разработкой мегазадач.

культура: Однако же академики РАН как раз и сетуют, что государство не ставит перед ними мегазадач. Вместо этого их, дескать, реформируют...

Ковальчук: Не вместо, а потому что. В советское время академия была правильной системой организации фундаментальной науки. Но надо трезво понимать: прежние принципы были эффективны при жесткой централизации экономики и административной форме управления. Когда внешние условия изменились, РАН необходимо было «подстроить» свою структуру, принципы управления. Но ее руководство этого не захотело или не смогло.

Члены академии — за исключением случайных людей, пробившихся туда в последние 10–15 лет, — это очень грамотные специалисты в своих отраслях. Они творцы великой науки, обогатившей страну. Их немного — всего две тысячи человек. А есть еще сто тысяч научных работников и обслуживающего персонала, тысячи зданий, основные фонды. И это все финансируется государством, принадлежит ему. Академия как экспертное сообщество «яйцеголовых» должна сама формулировать и ставить перед государством мегазадачи. А чиновники пусть думают, как перевести их в практическую плоскость. К сожалению, РАН зачастую перестала эту экспертно-прогнозную функцию выполнять, сконцентрировавшись на своих внутренних проблемах.

Так что реформа давно назрела, и в ее нынешнем концепте есть, на мой взгляд, три стратегически правильные вещи. Первое — это междисциплинарность, куда логично вписывается и слияние трех академий, и объединение НИИ, с перспективой превращения их в крупные федеральные научные лаборатории. Второе — изъятие из ведения академиков не свойственной им, мешающей научному творчеству деятельности по оперативному хозяйственному управлению институтами. А третье — это возложение на академию прогнозно-экспертных функций. При этом наши ученые в своих рекомендациях должны не переписывать в прогнозах общемировые, зачастую западные тренды, а предлагать смелые нетривиальные ходы, ведущие к прорывам.

культура: Как же им нетривиальные ходы искать, если их несколько лет назад нацелили на высокие индексы цитирования в англоязычных научных журналах: пресловутый рейтинг Хирша и другие. Ведь без этого грантов не дадут!

Ковальчук: Все эти «хирши», с моей точки зрения, применительно к нашей науке — спорное, неоднозначное дело. Какие были индексы у Вернадского, Келдыша, Курчатова? Мы имеем дело с зарубежным коммерческим проектом. Наукометрией нужно заниматься, но она — косвенный критерий оценки и не может считаться абсолютным мерилом научной деятельности. Кроме того, есть гамбургский счет — экспертная оценка коллег и многое другое. Но это предмет отдельной беседы... А если мы подталкиваем наших ученых печататься в западных журналах, это, ко всему прочему, подрывает отечественную специализированную периодику.

культура: Либеральные масс-медиа упорно нам рассказывают, что вся фундаментальная наука в США делается в Гарварде и Принстоне, а прикладная — в Массачусетском технологическом институте и в Силиконовой долине...

Ковальчук: Это глубокое заблуждение. Большая наука в Штатах делается не в вузах и не в корпорациях, а в 17 национальных лабораториях, в которых масштабное финансирование, жесткое планирование и отчетность. И еще — широкие междисциплинарные и университетские связи. Прорывные проекты реализуются в недрах таких центров — без шума и крика, с серьезными результатами для национальной безопасности и технологической независимости. Это то, что и мы всегда делали в Курчатовском институте.

культура: Многие называют главной нашей проблемой отсутствие государственной научно-технической политики, как было в СССР... Почему власти РФ так долго не могли сформулировать приоритеты?

Ковальчук: Беда в том, что со времен поздней перестройки, в силу сложившихся условий, обсуждались приоритеты главным образом тактические. Речь о направлениях краткосрочных, без которых не проживешь. Это конкретные продукты по отраслям и краткосрочное планирование. В отличие от них, стратегические приоритеты всегда средне- и долгосрочные и направлены на создание не продуктов, а прорывных технологий. Быстрых рыночных выгод от них никто не ждет. Бизнес-планов на атомную бомбу и полет человека в космос не рисовали.

Сегодня нам критически важно понять: что может стать новой парадигмой развития цивилизации? Со времен изобретения паровой машины мы начали выпадать из природного круговорота и «поедать» природу. Подсчитано: за все геологические эры существования Земли было потрачено 200 млрд тонн кислорода. И такое же количество O2 мы сожгли за последние полвека! Или другой пример. Наш мозг — самое совершенное устройство в мире. Его энергопотребление составляет в среднем 10 ватт, как у лампочки накаливания. У некоторых в пиковые моменты он может потреблять до тридцати ватт. А суперкомпьютер (у нас в Курчатовском работает один из самых мощных в стране) съедает десятки мегаватт. При этом мощность всех компьютеров планеты только недавно сравнялась с аналогичным показателем мозга одного человека!

Налицо явное противоречие между созданной нами техносферой и биосферой. Получается, у нас не те технологии, не на тех принципах созданные? Природа не знает химии, физики, биологии. Это единый организм, который поразительно согласован, самодостаточен, в высшей степени эффективен. Наша техносфера должна стать природоподобной, вернуться в ее кругооборот. Это стратегическая цель для всех землян, а значит, и для России.

Когда-то люди искусственно начали разделять на части единый окружающий мир, для лучшего его понимания, изучения. Тупик, в котором мы оказались, обусловлен в том числе узкой специализацией наук, непрерывно нараставшей со времен Ньютона. Мы дошли до логического предела, разбирая единую природу на части — дисциплины и создавая на этой основе узкоспециализированную науку, образование, отраслевую экономику. Ныне настоятельно требуется синтез наук, переход к глубинной междисциплинарности, подобно античной натурфилософии. Только на новом уровне знания. Как говорится: время собирать камни.

культура: Что ж теперь: перестать углубленно изучать дисциплины? Время для физико-химико-био-нано-лириков?

Ковальчук: Нет, нужно по-прежнему идти вглубь в разных направлениях науки. Но процесс накопления знаний переходит в новую фазу — от анализа различных явлений, предметов, материалов — к их синтезу, который становится стратегией будущего. Устоявшаяся аббревиатура конвергенции наиболее прорывных направлений науки и технологий — НБИК: нано, био, информационные и когнитивные. Позже мы в Курчатовском добавили к этому «синергетическому узлу» еще и социогуманитарные дисциплины, представители которых также оказались нужны в общем процессе. В итоге получилось НБИКС.

культура: Можете ли Вы обозначить стратегическую цель для российской науки?

Ковальчук: Ее предельно четко сформулировал наш президент в своем выступлении с трибуны ООН. Упомянув о необходимости снижения вредных выбросов в атмосферу, он отметил, что это тактические меры, которыми кардинально не решить проблему. А далее — дословно процитирую: «Речь должна идти о внедрении принципиально новых природоподобных технологий, которые не наносят урон окружающему миру, а существуют с ним в гармонии и позволят восстановить нарушенный человеком баланс между биосферой и техносферой».

культура: И синтезом таких технологий Вы занимаетесь уже шесть лет в Курчатовском институте, в центре с магическим акронимом НБИКС?

Ковальчук: Именно так. Только магия тут ни при чем. Вокруг наших мегаустановок — специализированного источника синхротронного излучения, нейтронного источника, суперкомпьютера — естественным образом «наросли» молекулярная биология, белковая кристаллография, биотехнологии и наномедицина, микроэлектроника, IT-технологии, нейронауки, когнитивное и социогуманитарное направление и многое другое. Ученые тесно взаимодействуют, рождая принципиально новую — даже не меж-, а наддисциплинарную науку. Именно она позволит создавать технологии, которые не «насилуют» природу, а встраиваются в нее. Например, в Курчатовском НБИКС-центре разрабатывают робототехнические и микро-нано-электромеханические системы, ставят эксперименты с механизмами, управляемыми движением глаз, нейросистемами, распознающими сигналы мозга. Создана «белковая фабрика», где, в частности, выращиваются биокристаллы — перспективная основа вычислительной техники будущего и новых «умных» лекарств, включая средства их адресной доставки.

Курчатовский НБИКС-центр уникален своей универсальностью. Мы первыми организовали факультет конвергентных НБИКС-технологий в Физтехе, куда ежегодно набираем порядка 50 студентов. На базе Курчатовского института создана междисциплинарная образовательная система, включающая десятки школ, 14 базовых кафедр и три факультета, аспирантуру по 16 специальностям. Благодаря такому мощному «насосу» мы успешно решаем кадровую проблему, без чего все самые высокие технологии были бы бессмысленны.

культура: А что конкретно «Курчатник» дает сегодня отечественной экономике?

Ковальчук: Приоритетом, конечно, остается энергетика. Если говорить про экономически зримые вещи, то мы создали систему восстановительного отжига корпусов атомных реакторов для снятия эффекта радиационного охрупчивания металла. Ее применение позволит продлить срок их службы до двадцати лет. В масштабах России это экономия миллиардов долларов. У нас успешно развиваются технологии сверхпроводимости, в частности, для новых ЛЭП, что дает почти нулевые потери при передаче электроэнергии. В НБИКС-центре мы научились делать искусственные кожу, трахею. Такие гибридные материалы для высокотехнологичной медицины, транспорта, связи, жилья, охраны окружающей среды, новой энергетики — одна из глубинных социальных целей конвергенции.

России нужно в ближайшие годы прочертить маршрут, по сути, в новую цивилизацию. И стать на этом пути пионером. Цель отнюдь не тривиальная, но реальная. А главное — не имеющая сегодня альтернативы.

Россия > Электроэнергетика > portal-kultura.ru, 15 октября 2015 > № 1641415 Михаил Ковальчук


Россия > Образование, наука > spbvedomosti.ru, 6 февраля 2015 > № 1613597 Михаил Ковальчук

Михаил Валентинович КОВАЛЬЧУК

Директор Национального исследовательского центра «Курчатовский институт»

Российская наука в век конвергенции

8 февраля – День российской науки. Не раз говорилось о том, что нынешняя реформа РАН – один из необходимых этапов изменения устройства всей отечественной науки. Наш собеседник принадлежит к академическому сообществу (член-корреспондент РАН, профессор, доктор физико-математических наук), известен как один из сторонников реформы, но при этом категорически против некоторых новшеств, которыми обросла российская наука именно в последние годы.

В частности, Михаил Валентинович не одобряет идею исключительно грантового финансирования науки и скептически относится к используемым сегодня наукометрическим показателям эффективности научной деятельности. Ленинградец по рождению, сегодня Михаил Ковальчук возглавляет Национальный исследовательский центр «Курчатовский институт». Но и в нашем городе бывает нередко: он декан физического факультета СПбГУ, который в свое время и закончил.

– Михаил Валентинович, как вы в целом оцениваете состояние дел в российской науке?

– Сегодня очень много мифов в отношении нашей науки, ее состояния и перспектив. Надо попытаться понять объективную картину.

Система организации советской науки на определенном этапе была успешной и общепризнанной в мире: мы в кратчайшие сроки реализовали атомный проект, первыми начали развивать атомную энергетику, вышли в космос – именно эти направления сегодня определяют лицо цивилизации.

Для многих стран советская система организации науки была примером. Японцы, когда создавали свой город науки в Цукубе, за образец брали Академгородок в Новосибирске, американцы многое заимствовали из нашей системы.

Мощная фундаментальная наука сосредотачивалась в АН СССР и ряде государственных академий – медицинских, сельскохозяйственных наук. В системе министерств было множество очень эффективных отраслевых институтов. Система вузов бесперебойно кадрово подпитывала науку, и отраслевую и фундаментальную, но при этом наука замыкалась почти исключительно на военно-промышленный комплекс (ВПК). Эта замкнутость на ВПК вела к огромным издержкам, ведь административная система не заботилась о коммерциализации, о перетоке научных результатов в другие отрасли, промышленность, медицину. В советской промышленности действовала мощная отраслевая наука, но она не была ориентирована на рынок, управлялась административно. Приведу лишь один пример с «шаттлом», запустив который американцы каждый вложенный доллар превращали в десять, используя созданные технологии в гражданских областях. У нас же космический корабль «Буран», который по целому ряду характеристик непревзойден до сих пор, после первого успешного автоматического полета просто стал на прикол. Но это было связано уже с распадом Советского Союза, от которого, естественно, очень пострадала и научная сфера. Это то, из чего надо извлекать уроки.

Глубина падения после распада Советского Союза была связана помимо всего прочего и с очевидными стремлениями наших так называемых партнеров ослабить нас. Конкуренция – это одна из черт капитализма, борьба за ресурсы, рынки, потребителя.

– Российскую науку тоже вытесняли с рынка?

– Наука отражает то, что происходит в обществе. Начался спад промышленности – значит проваливается и наука, потому что нет заказа. Когда рухнула наша промышленность, исчез заказ, некоторые (либо наивные, либо лукавые) считали, что сейчас мы выйдем со своими разработками на мировой рынок. Но мировые рынки давно поделены, заняты другими игроками! Мы должны либо иметь свой внутренний рынок, как было в СССР и странах советского блока, либо создавать принципиально новые товары, которые будут формировать новые, еще не существующие рынки.

Надо отдавать себе отчет в том, что основным двигателем развития технологий, инженерной мысли всегда было стремление обеспечить собственную безопасность. Это касается и строительства крепостей, дорог, каменного топора с кольчугой, и атомной бомбы, чтобы защититься.

Именно создание атомного оружия привело к цивилизационному прорыву, двинуло экономику, технологии, энергетику. Отсюда развились ядерная медицина, мегаустановки, информационные технологии.

Компьютер возник, так как надо было рассчитывать траектории полета ракет и тепловые характеристики нейтронных реакторов и ядерных устройств различного назначения. Тестирование ядерных зарядов переместилось в суперкомпьютер, который возник в ответ на запрет испытаний ядерного оружия. Военные технологии обеспечивают научно-технический прогресс потому, что они требуют немедленного и эффективного сверхрезультата. Если вы не сможете защитить себя, то вам нет смысла развивать другие технологии, например, медицинские, поскольку может произойти так, что просто некого будет лечить. Варианта два: либо вы встаете за спину того, кто сможет вас оборонять, – как Европа встала в тень Америки; либо остаетесь суверенными, но только если гарантированно сможете защитить свой суверенитет.

Вспомните, как было с Югославией: большая, достаточно благополучная многонациональная страна, армия, наука, промышленность, десятки миллионов жителей – ее разбомбили, рассыпали на куски, превратив в набор маленьких государств, которыми легко манипулировать. Очевидно, что нам готовили ту же участь. Мы уцелели как единое суверенное государство только потому, что у нас было атомное оружие и средства его доставки – в этом надо отдавать себе отчет.

Вернемся к науке, где в 1990-е годы начался массовый отток ученых либо за границу, либо в другие сферы деятельности внутри страны. Государственное финансирование науки упало до критического. По моему мнению, только принцип организации нашей науки, основанный на традиционных научных школах, стал тем каркасом, благодаря которому российская наука смогла выжить в те тяжелые годы. При этом сохранили свою конкурентоспособность, так как оставались востребованными, атомный и космический комплексы. Наши ученые, уехавшие работать в зарубежные научные центры, тоже, как ни странно, стали показателем конкурентоспособности российской науки. Как показало время, процесс утечки мозгов, казалось бы, негативный фактор, сыграл затем важную роль в развитии научных мегапроектов уже XXI века.

– Вы состоите в Совете по науке и образованию при президенте РФ с самого начала – 2001 года. Поэтому вам логика реформ научной сферы известна, наверное, как никому другому...

– В Советском Союзе наука – в первую очередь фундаментальная – была сосредоточена в АН СССР и в академиях наук союзных республик. Интересный факт: при этом была АН СССР, но не было АН Российской Федерации, а каждая из остальных республик имела свою национальную академию наук. Они располагали значительными средствами, строили институты, создавали уникальные технологии, и каждая из республик имела свое научное лицо. Например, в Узбекистане и Казахстане были построены сильные институты ядерной физики с очень высоким уровнем исследований. В Эстонии, в Тарту был великолепный институт физики. В Литве – мощная полупроводниковая школа, лазерная физика. В Латвии – целый ряд химических и биохимических институтов.

Когда с распадом Советского Союза отпали бывшие советские республики, мы лишились огромной части науки. Можно сказать, что отечественная наука сжалась тогда как шагреневая кожа, сосредоточилась лишь в десятке мест на всю огромную страну. Поэтому с начала 2000-х годов началось построение новой российской системы организации науки. В первую очередь стала активно развиваться университетская наука, поскольку вузы по своей сути имеют большую динамику, молодые люди более мотивированы, активны и восприимчивы к новому. Здесь тоже не обошлось без рыночной «пены» – все стали готовить юристов и экономистов, менеджеров, появилось огромное количество платных вузов. Сейчас, как известно, происходит наконец «санация» вузов – должны остаться действительно достойные.

В результате была создана сеть крупных университетов: Московский, Санкт-Петербургский университеты, имеющие особый статус, плюс десять федеральных университетов, распределенных практически по всем округам страны. Они все получили современную исследовательскую инфраструктуру. То есть на образовательном поле создан хороший задел, туда уже вложены огромные средства. У молодежи появились условия роста в правильной инфраструктуре, с отличным оборудованием.

Для Курчатовского института кадровый вопрос был и остается одним из важнейших. Мы решали его поэтапно. Сначала создали кафедры для междисциплинарной подготовки в Московском университете, потом в Санкт-Петербургском. Основной наш посыл в том, что мы в нашем учебном процессе не специализируем студентов все уже и глубже, а интегрируем. Читаем, скажем, курсы химии – для «не-химиков», физики – для «не-физиков». Затем мы создали первый в мире НБИК-факультет в Московском физико-техническом институте, но на базе Курчатовского института. Состоялось уже несколько выпусков магистров, и очень радует, что большинство выпускников пришли работать в Курчатовский институт. Эта молодежь уже по-другому мыслит и работает.

– Федеральные вузы мыслятся как дополнительные опорные точки для науки?

– Да. И кроме этого в жестком конкурсе было выбрано около 40 университетов, получивших статус «национальный исследовательский» и соответствующие средства на инфраструктуру. Так появилась распределенная сеть новых исследовательских учреждений по всей стране. Они оснащены самым современным оборудованием, я могу судить об этом по СПбГУ, МГУ, МИФИ, МФТИ.

Во всех странах финансирование науки складывается из двух основных блоков – государственного бюджетирования и денег бизнеса. Могу ответственно утверждать, что за последние десять лет государственное финансирование российской науки увеличилось многократно и достигло уровня ведущих научных держав. Однако второй блок – бизнес-составляющая – только формируется, и процесс этот затянулся. Тогда государство предприняло очень удачный, на мой взгляд, шаг. По инициативе президента В. Путина была создана госкорпорация «Роснано», которой были выделены большие бюджетные средства, которые федеральным законом по возможностям их инвестирования были «превращены» в деньги бизнеса. На определенное время был создан инструмент для замещения исчезнувшей отраслевой науки и развивающегося бизнеса.

– «Курчатовский институт» как Национальный исследовательский центр – тоже ведь пилотный проект.

– Да, институт стал, по сути, первой национальной лабораторией страны. Объединились четыре крупнейших ядерно-физических института – Курчатовский, петербургский Институт ядерной физики в Гатчине, московский Институт теоретической и экспериментальной физики и Институт физики высоких энергий в Протвине. Более 10 тысяч человек в итоге сегодня работают в НИЦ «Курчатовский институт». Междисциплинарная научная программа нашей национальной лаборатории утверждается правительством.

Наш «пилот» был признан успешным, сейчас создана вторая национальная лаборатория, в области авиастроения – Национальный исследовательский центр «Институт имени Н. Е. Жуковского». Обсуждается образование подобных национальных лабораторий по стратегическим направлениям, которые обеспечивают национальную безопасность и технологическую независимость страны.

Фактически к прошлому году мы уже пришли с существенно обновленным ландшафтом науки и образования: появились новый тип научно-образовательных учреждений и находящаяся в стадии реформирования сеть академических институтов. Добавлю, что решением правительства создано около 35 технологических платформ. Каждая платформа объединяет десятки организаций, у них есть общая программа, нацеленная на выход в промышленность, на коммерциализацию.

– Вы – известный сторонник реформы Академии наук...

– Многим, включая в первую очередь самих членов РАН, было давно очевидно, что следует менять сложившуюся систему академии, которая была создана в прежние «командно-административные» времена и попросту не соответствует современным реалиям экономики, промышленности, всего общественного устройства, наконец. Еще в начале 1990-х годов были первые предложения о реформе. Но все попытки блокировались определенной частью руководства РАН.

Сегодняшняя реформа академии – это глубокое системное решение. Один из ее важнейших шагов – административный перевод академических институтов «под крышу» вновь созданного органа исполнительной власти «Федерального агентства научных организаций». Соответственно, уже не президиум РАН, а ФАНО распоряжается государственным федеральным имуществом, то есть, как сказал президент, ученые избавлены от не свойственных им функций: содержания зданий, ремонта, охраны, закупок.

Академия – это прежде всего мозговой центр, который должен проводить экспертизу, анализ и сопровождение всех крупнейших проектов и готовить перспективный научный прогноз. К сожалению, роль академии в решении этих задач существенно ослабла в последнее время.

В процессе реформы было проведено также объединение трех академий (РАН, медицинской и сельскохозяйственной) в одну. Это очень правильный, принципиальный шаг, на мой взгляд. Потому что XXI век – век междисциплинарности, слияния, конвергенции наук и технологий. Для создания базы под эти тектонические процессы необходимо, не теряя времени, провести объединение соответствующих академических институтов в крупные междисциплинарные исследовательские центры, нацеленные на решение конкретных приоритетных задач. И я с радостью могу сказать, что этот процесс уже начался. Первой ласточкой стало отделение нанотехнологий и информационных технологий РАН (ОНИТ), возглавляемое академиком Е. П. Велиховым: большинство объединяющихся сейчас институтов и их директоров именно отсюда. Это абсолютно естественно, поскольку наше отделение ОНИТ формировалось изначально именно по такому междисциплинарному принципу. В нем активно работают ученые самых разных специальностей – от биологов и физиков до технологов и математиков. Это и есть научная основа, база для нового конвергентного технологического уклада.

– То, что вы воплощаете сегодня в Курчатовском НБИКС-центре?

– Наш институт изначально занимается атомной энергетикой, ядерными энергетическими устройствами для флота, космоса, мегаустановками, фундаментальными исследованиями в различных областях – легче сказать, чем не занимаемся. Это все развивалось еще из атомного проекта, где мы были научным руководителем. Из атомной бомбы возникла атомная энергетика. Следующий шаг – от процесса деления атомного ядра к синтезу, термоядерной энергетике, управляемому термоядерному синтезу, для которого начали развиваться новые материалы со свойствами сверхпроводимости. Родившийся из атомной бомбы атомный реактор стал основой первой в мире АЭС, а затем был установлен на подводную лодку и первый в мире атомный ледокол. Для атомного проекта было необходимо научиться выделять и работать с различными изотопами, и мы создали промышленность по разделению изотопов. Сегодня это основа ядерной медицины и диагностики, позитронно-эмиссионной томографии, лучевой терапии и т. д. Под все эти работы требовалось обрабатывать огромные массивы данных, создавать модели – появился суперкомпьютер.

Так складывалась современная междисциплинарная база Курчатовского института: синхротронный и нейтронный источники, плазменные и термоядерные установки, суперкомпьютер, технологический комплекс микроэлектроники и многое другое. Затем к этому мы стали достраивать биологический блок, подключили к работе известных российских биологов, начали развивать геномное направление, создали белковую фабрику. Расшифровка генома человека в Курчатовском НБИКС-центре в 2009 году стала восьмой в мире.

Потом мы начали модернизировать, наращивать мощности нашего суперкомпьютера, активно развивать технологии распределенных вычислений GRID, моделирования, обработки и анализа данных с мегаустановок. Следующим направлением в развитии НБИКС-центра стали когнитивные науки, изучающие принципы функционирования мозга, память, эмоции. К ним позднее добавилось социогуманитарное направление как некая надстройка над материальным базисом.

Эти процессы шли параллельно, логически друг из друга вытекая, в чем-то даже самоорганизуясь. Цель конвергенции наук и технологий вообще и нашего НБИКС-центра в частности – соединить новейшие технологические достижения с конструкциями, подобными живой природе, то есть научиться их воспроизводить.

– Что принесет глобально такой переход к новому технологическому укладу?

– Это даст возможность создавать гибридные, природоподобные системы, в том числе с качественно иными механизмами производства и потребления энергии. Такие гибридные системы станут основой для новой медицины, строительства, многих отраслей промышленности, принципиально новой энергетики, а глобально – нового технологического уклада, новой техносферы.

Переход к природоподобным технологиям приведет к колоссальному изменению глобальных рынков, прежде всего это касается традиционных энергетических ресурсов. То есть сегодняшние страны – лидеры в этой сфере могут оказаться не у дел. Рывок в развитии природоподобных технологий приведет к коллапсу целых отраслей современной промышленности.

Сегодня, повторю, разворачивается конкурентная борьба за интеллект. Но главное, что мы видим сейчас на международной арене, – идет борьба за доступ к ресурсам и передел рынков сбыта. Причем если сегодня это касается в основном нефти и газа, то завтра борьба развернется уже за питьевую воду, биоресурсы, лес, посевные площади. Наша страна – один из мировых лидеров по всем этим показателям, поэтому нам надо уметь охранять наши богатства. Это первое. И второе – эксплуатировать их надо с умом, то есть с высокой добавленной стоимостью. Следующий этап – переход к новому технологическому укладу. А это конвергентные НБИКС-науки, которые мы развиваем.

Говоря глобально о междисциплинарности, конвергенции наук и технологий – только те страны, которые осознают, что именно на эти направления надо делать ставку в развитии науки и образования, сумеют перестроить существующую узкоспециализированную систему, смогут занять лидирующие позиции.

– Михаил Валентинович, сейчас эффективность российской науки измеряют «по-западному»: количество научных публикаций, индексы цитирования и т. д. Вы не сторонник таких методов...

– XXI век – век интеллекта и экономики знаний, идет борьба за головы. Сегодня в США большинство защитивших диссертации – это приезжие из разных стран мира. Америка создала совершенную систему для привлечения умов. Поэтому очевидно, что, когда нам начинают объяснять, как у нас должно быть все устроено, руководствуются при этом отнюдь не заботой о преуспевании российской науки, а прежде всего ищут выгоду для себя, создавая систему удобного мониторинга нашей науки и выкачивания кадров и идей.

Это отнюдь не шпиономания, а различные формы все той же конкурентной борьбы.

Один из элементов, работающих на эту схему, – наукометрия, рейтинги, всевозможные индексы: если печатаешься в «этом» журнале – ты прекрасный ученый, в «том» – всего лишь хороший....

– ...а если печатаешься в российских научных журналах, тебя вообще не берут в расчет?

– Да. Это ведь коммерческий проект и инструмент давления одновременно. Поясню очень схематично – за рубежом давно существует устоявшаяся система научной периодики и, соответственно, рейтинга научных изданий. Получение там грантов на научные исследования было всегда привязано к наукометрическим показателям, основанным на индексах цитирования прежде всего. В то же время в Советском Союзе существовала своя хорошо развитая система научных журналов и их иерархия. Хочу подчеркнуть, что существенная часть наших журналов переводилась на английский язык и фактически являлась высокорейтинговыми и в западном понимании. Из физических упомяну: «Успехи физических наук», «ЖЭТФ» и «Письма в ЖЭТФ» и многие другие.

После распада Советского Союза и резкого уменьшения государственного финансирования науки и образования была сформирована система западных грантов, направленная на поддержку российских ученых. Безусловно, это сыграло свою положительную роль в те непростые годы, позволив многим ученым продолжить свою научную работу. Однако была и вторая сторона медали – выдача грантов была привязана к наукометрическим показателям, естественно, тех стран, которые гранты выдавали, в первую очередь США. При этом попадание в высокорейтинговые зарубежные журналы для наших ученых возможно, как правило, в соавторстве с зарубежными учеными. Фактически все это приводит в конечном итоге к уничтожению русскоязычной научной периодики. Нам говорят: нужны наукометрические показатели, индекс Хирша, индекс цитирования... А ведь наука, особенно фундаментальная, – это сфера, где оценка эффективности – очень тонкое, многофакторное дело.

Или еще одна «популярная» идея: якобы не надо финансировать институты, а надо давать гранты отдельным научным группам. Я считаю, что это приводит к распылению сил, кадров и средств, в конечном итоге к утрате общего научного поля и уходу от стратегических направлений к мелкотемью.

Когда я был директором академического Института кристаллографии, в конце 1990-х – начале 2000-х годов и мы в буквальном смысле боролись за выживание в науке, нам тогда сильно помогали небольшие по размеру гранты российских и зарубежных фондов. Но сегодня распыление научного потенциала институтов на гранты делает очень трудной переориентацию института на крупную задачу, зато дает большие возможности для переманивания кадров и научных тематик. Очевидно, что для полноценной научной работы коллектива любого института нужно и бюджетное финансирование, и гранты.

У нас изначально германская модель организации науки и образования, что объяснимо – первыми российскими академиками были, как известно, немцы. Характерной особенностью этой модели являются научные школы, о чем я упоминал уже в начале. Когда я воспитываю студента, аспиранта, кандидата, он дальше может оставаться работать со мной либо ехать работать в другой город, но при этом продолжает мою научную школу, расширяет ее.

В Америке практики подобных научных школ нет. Там наука движется за счет создания жесткой конкурентной среды. Прекращается финансирование проекта, направления, института – и люди разбегаются, тематика исчезает, преемственности не существует. Но такая система не имеет устойчивости. Когда наша наука была почти в коллапсе в 1990-е годы, коллективы сокращались с тысяч человек до десятков, но тем не менее носители традиций научных школ оставались, и многие из этих школ впоследствии смогли возродиться. Такая «школьность» создает преемственность и устойчивость, что мы уже доказали на своем примере. Не надо быть квасными патриотами, но нужно знать себе цену. Сейчас эпоха экономики знаний, и самый дорогой товар – интеллект, а мы находимся в поле жесткой конкурентной борьбы, в науке в первую очередь.

– Вы производите впечатление очень оптимистичного человека. Даже в утечке мозгов можете найти позитивную сторону...

– Знаете, это диалектика – в любом явлении, процессе не может быть только плюсов или только минусов. То же самое касается и утечки мозгов. Я бы назвал это свободной миграцией интеллектуального потенциала из России – то, чего не существовало в СССР. Наши ученые, уезжая в другие страны, и там продолжали заниматься прежними разработками. При всей неоднозначности процесса оттока научных кадров за границу в итоге присутствие российских ученых, их идей в мировой науке значительно возросло – ведь наши научные школы, интеллектуальный потенциал всегда очень высоко ценились. Так возникла целая российская научная диаспора, мы стали частью мирового научного ландшафта.

Поначалу в таких международных проектах, как CERN, мы выступали довольно разнородно – каждый из участвующих институтов, министерств и отдельных ученых работал на себя, не было четкой государственной координации. Постепенно и в этой сфере навели порядок, мы усилили свое присутствие практически во всех глобальных научных проектах: CERN, ITER, XFEL, FAIR, BOREXINO, но уже не как частные лица и организации, а системно проводя политику Российского государства. И сегодня наши отношения в международных проектах строятся на новых принципах – активного интеллектуального, административного и финансового участия.

Назову четыре международных мегапроекта, которые реализуются усилиями нескольких стран и в каждом из которых Россия играет значительную роль. Это Большой адронный коллайдер в CERN в Швейцарии, термоядерный реактор ITER во Франции, рентгеновский лазер на свободных электронах XFEL в научном центре DESY в Гамбурге и ускоритель тяжелых ионов FAIR в Дармштадте, тоже в Германии. Все это уникальные, очень сложные, дорогостоящие проекты, в которых участвуют целые международные коллаборации.

Один из самых показательных – проект лазера на свободных электронах XFEL, в основе принципа работы которого лежат разработки советских физиков. Участие России в проекте XFEL было инициативой Курчатовского института, и сегодня мы – научный координатор российских участников этого проекта. Международный термоядерный реактор ITER базируется на установке управляемого термоядерного синтеза – ТОКАМАК, который был впервые в мире создан в Курчатовском институте. Для удержания плазмы магнитным полем понадобилось создать и развить целую наукоемкую отрасль сверхпроводникового материаловедения. «Росатом» и Курчатовский институт выиграли в жестком международном конкурсе на производство сложнейшего сверхпроводящего кабеля.

Визитная карточка CERN – Большой адронный коллайдер (БАК). В 27-километровом кольце коллайдера установлены четыре сложнейших детектора размером с многоэтажный дом – для двух из них десятки тонн кристаллов вольфрамата свинца были разработаны и произведены в России. На мегадетекторе ALICE, одним из основных создателей и участников которого является Россия, ведутся исследования нового состояния вещества – кварк-глюонной материи. В этом проекте участвует целый ряд российских научных центров: НИЦ «Курчатовский институт», ОИЯИ (Дубна), РФЯЦ ВНИИЭФ (Саров), ИЯИ РАН (Троицк), БИЯФ СО РАН (Новосибирск), СПбГУ (Санкт-Петербург), МИФИ (Москва и др.).

Все международные проекты, в которых участвует Курчатовский институт, продолжают развиваться, мы продолжаем в них участвовать. Так, 10 февраля отмечает свой десятилетний юбилей российское представительство Ассоциации имени Гельмгольца – германского научного сообщества, которое объединяет под своей эгидой крупнейшие физические, биологические, медицинские институты. В этот день мы принимаем руководство ассоциации и ведущих ученых у себя, в Курчатовском институте, проводим с ними научный семинар. Во второй половине дня состоится торжественное заседание, где будут присутствовать посол Германии в России господин фон Фрич, помощник президента РФ по науке Андрей Фурсенко и где планируется подписать целый ряд соглашений о сотрудничестве. Наука, как и культура, – общемировое достояние. Они должны стоять над политикой – это мое глубокое убеждение.

Россия > Образование, наука > spbvedomosti.ru, 6 февраля 2015 > № 1613597 Михаил Ковальчук


Россия > Электроэнергетика > kremlin.ru, 23 июня 2014 > № 1105248 Михаил Ковальчук

Владимир Путин встретился с директором Национального исследовательского центра «Курчатовский институт» Михаилом Ковальчуком.

В.ПУТИН: Михаил Валентинович, четыре года назад Вы предложили программу развития Курчатовского института. Курчатовский институт – одно из ведущих научных учреждений, которое работает в области ядерной физики, если не сказать ведущее, и с целью развития вам выделяли ежегодно – по шесть миллиардов?

М.КОВАЛЬЧУК: Порядка.

В.ПУТИН: Я знаю, что сейчас, во-первых, программа заканчивается, и хотелось бы послушать, каких результатов мы добились. Второе, знаю, что Вы готовите и следующую программу.

М.КОВАЛЬЧУК: Владимир Владимирович, я хотел, с одной стороны, Вам доложить о тех наиболее значимых результатах, которые получены в рамках реализации программы, которая была запущена по Вашей инициативе, и о наиболее важных результатах, значимых для экономики страны.

Как Вы знаете, институт раньше назывался Институтом атомной энергии, и в этом смысле ядерные технологии, атомная энергетика остаётся нашим важнейшим приоритетом. Однако за прошедшие годы нам, благодаря тому, что Вы в 2007 году объявили российскую инициативу, в рамках развития этой инициативы нам удалось сформулировать принципиально новый тренд, новое перспективное направление, прорывное. Это связано с развитием конвергентных технологий. По сути, речь идёт о создании природоподобных систем и материалов. И вот об этом новом направлении, на котором тоже достигнуты существенные успехи, я хотел бы Вам рассказать.

И, наконец, последнее – это международная деятельность. Вы знаете, за последние годы произошла существенная реструктуризация международного научного ландшафта. Россия сегодня стала неотъемлемой частью международного научного ландшафта.

В Европе реализуется несколько крупнейших проектов, такие как ITER, создание термоядерного реактора на юге Франции, CERN, который у всех на устах, и два проекта в Германии – например, рентгеновский лазер на свободных электронах.

В.ПУТИН: В Гамбурге?

М.КОВАЛЬЧУК: В Гамбурге, да, совершенно верно, который Вы активно поддержали, и ускоритель тяжёлых ионов в Дармштадте. Россия вложила в эти проекты, вкладывает порядка 2,5 миллиарда евро, это первое.

Что такое ITER – это токамак в основе, это то, что было придумано несколько десятилетий назад в Курчатовском институте, это советское, российское изобретение лежит в основе. Как и идея лазера на свободных электронах в Германии, тоже идея российских, советских физиков. То есть помимо интеллектуального вклада, людского вклада и вклада технологического Россия сегодня стала вторым после Германии финансовым партнёром.

И в этом смысле это стало совершенно иным измерением, мы стали неотъемлемой часть международного ландшафта. И вот об этом я тоже хотел Вам рассказать более подробно.

В.ПУТИН: Это было у вас пару лет назад на вашей новой площадке, в известной степени новой.

М.КОВАЛЬЧУК: Это было год назад, 30 апреля прошлого года.

В.ПУТИН: Прекрасно. Значит, в Гатчине?

М.КОВАЛЬЧУК: Да.

В.ПУТИН: По-моему, это было связано с тем, что Курчатовскому институту передали ещё несколько площадок. Результаты этого объединения как смотрятся? Что удалось сделать в результате укрупнения этих организаций?

М.КОВАЛЬЧУК: Вы знаете, это было создание первого в России национального исследовательского центра – Курчатовский институт, который был создан Вашим Указом и потом Федеральным законом. С нашей точки зрения, крайне важное действо, потому что оно позволило, объединив потенциал крупнейших междисциплинарных, в первую очередь ядерных физических институтов в стране и в мире, это знаковые институты в мировом масштабе, – позволило начать глубинную координацию всей деятельности.

Конечно, есть проблемы на этом пути, это сложный процесс, сложный организм. Тем не менее удалось очень многое с точки зрения координации. Наше присутствие на международном ландшафте сегодня знаковое, и то, что оно оценено нашими зарубежными партнёрами, в первую очередь связано именно с этим решением.

В.ПУТИН: Синергия есть какая-нибудь?

М.КОВАЛЬЧУК: Полная, есть синергия. Я хотел сказать, чего ещё не хватает для полной синергии. Например, реактор ПИК, о котором Вы говорите, и подписали поручение о создании международного центра. Это и есть результат синергии и взаимодействия наших институтов. Это будет самый мощный в мире источник нейтронов непрерывного действия, исследовательский реактор.

В.ПУТИН: Предыдущая программа развития института была рассчитана на три года?

М.КОВАЛЬЧУК: На три года. Она закончилась, вот отчёт, который я Вам хотел показать. Сейчас новая программа.

В.ПУТИН: То есть Вы её готовите или уже подготовили?

М.КОВАЛЬЧУК: Она сейчас уже идёт. Она началась, запущена, но есть целый ряд и Ваших поручений, и правительственных, в рамках которых мы действуем.

В.ПУТИН: Хорошо, давайте поговорим об этом.

Россия > Электроэнергетика > kremlin.ru, 23 июня 2014 > № 1105248 Михаил Ковальчук


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter