Всего новостей: 2658436, выбрано 9 за 0.008 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное ?
Личные списки ?
Списков нет

Кортунов Андрей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаАрмия, полициявсе
Кортунов Андрей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаАрмия, полициявсе
Россия. США > Армия, полиция > carnegie.ru, 23 октября 2018 > № 2771225 Андрей Кортунов

Конец двусторонней эпохи. Как выход США из договора о РСМД меняет мировой порядок

Андрей Кортунов

Контроль над стратегическими вооружениями оставался стержнем отношений между Москвой и Вашингтоном. Вынимая этот стержень, мы не только окончательно лишаем наши двусторонние отношения особого статуса в мировой политике, но и резко снижаем важность России и США друг для друга

Можно ли было спасти Договор о ракетах средней и меньшей дальности (ДРСМД)? Безусловно, да. Взаимные претензии сторон относительно выполнения отдельных положений этого соглашения уже давно и весьма детально обсуждались как российскими, так и американскими экспертами на разных уровнях и в различных форматах. Нет дефицита в самых разнообразных предложениях и рекомендациях, призванных устранить имеющиеся разногласия и дать Договору новую жизнь. Равным образом, вряд ли кто-то станет утверждать, что внезапно перед Вашингтоном или перед Москвой возникли какие-то новые, невиданные ранее угрозы безопасности, требующие незамедлительного развертывания одной из сторон ракет средней и меньшей дальности.

И тем не менее Договор умирает. Причем это умирание началось не на прошлой неделе, а как минимум несколько лет назад. Немногочисленные оптимисты утешают себя надежной на то, что заявление Трампа по ДРСМД – всего лишь отражение его своеобразной манеры вести переговоры, уже привычный «трамповский блеф» и политический «наезд», и что пока никакого окончательного решения в Белом доме не принято. Но даже оптимисты вынуждены признать, что шансы на сохранение ДРСМД сокращаются с каждым месяцем.

Российская сторона уверенно возлагает главную ответственность за агонию Договора на Соединенные Штаты. Действительно, на официальном уровне именно в Вашингтоне, а не в Москве высказывались сомнения в ценности ДРСМД. Именно американское руководство вынесло разногласия по поводу выполнения Договора в публичное пространство, именно США с недавних пор последовательно игнорировали многолетнюю традицию не увязывать вопросы стратегических вооружений с другими аспектами двусторонних отношений. В самой Америке политическая оппозиция не без оснований упрекает Государственный департамент в недостаточных усилиях по спасению Договора.

Но справедливости ради стоит признать, что и в России многие выражали и продолжают выражать недовольство Договором, считая его невыгодным для России, а его подписание в 1987 году – чуть ли не предательством интересов национальной безопасности со стороны Михаила Горбачева и его команды. Дескать, и носителей СССР тогда сократил вдвое больше, чем США, а боезарядов – так даже втрое. И американские системы морского базирования оказались вне соглашения. И союзники США по НАТО не взяли на себя никаких обязательств в рамках ДРСМД. И сегодня мы слышим комментарии в том смысле, что Москва в очередной раз переиграла Вашингтон, вынудив американцев взять на себя всю ответственность за слом ненужного и даже опасного для России соглашения.

Без стержня

Как бы то ни было, ни одна, ни другая сторона не проявила политической воли и настойчивости, готовности к компромиссам, тем более – к односторонним шагам во имя сохранения Договора. Задача спасения ДРСМД, как, очевидно, и задача сохранения контроля над вооружениями в целом, оказалась недостаточно приоритетной для руководства обеих стран, чтобы перевесить ситуативные интересы отдельных ведомств, давление настроенных на «жесткость» политических группировок и общую логику российско-американской конфронтации.

Пагубные последствия слома ДРСМД более чем очевидны. Даже если оставить за скобками демонтаж столь важных для обеих сторон механизмов верификации, отказ США от Договора – новый виток в спирали эскалации напряженности в двусторонних отношениях. По своему политическому значению Договор по РСМД сравним с советско-американским Договором по ПРО от 1972 года. А выход администрации Дж. Буша – младшего из Договора по ПРО в конце 2001 года российские руководители до сих пор регулярно предъявляют своим американским коллегам как одно из главных решений Белого дома, повернувших вспять позитивное развитие отношений между двумя странами в начале века.

Еще более важно другое: за почти три десятилетия, прошедшие после развала Советского Союза, Москве и Вашингтону так и не удалось найти новую основу развития своих отношений, не связанную с контролем над стратегическими вооружениями. Не случайно основным достижением периода «перезагрузки» в первую администрацию Барака Обамы считалось все-таки не вступление России в ВТО, не отмена поправки Джексона–Веника, не развитие экономического сотрудничества, а подписание Договора СНВ-3.

Контроль над стратегическими вооружениями оставался стержнем отношений между Москвой и Вашингтоном с начала 70-х годов прошлого века. Вынимая этот стержень (а за выходом США из ДРСМД перспективы продления последнего действующего двустороннего Договора по стратегическим вооружениям ДСНВ-3 становятся крайне неопределенными), мы не только окончательно лишаем наши двусторонние отношения особого статуса в мировой политике, но и резко снижаем важность России и США друг для друга.

Региональное и глобальное

Естественно, негативные последствия коснутся не только наших двух стран, но и многих других. Первыми новую ситуацию почувствуют на себе европейцы, поскольку системы средней и меньшей дальности порождают новые риски в первую очередь именно на Европейском континенте. Судя по всему, заявление Трампа по ДРСМД оказалось для европейских партнеров Вашингтона неприятной неожиданностью. Не случайно, что одним из первых на это заявление весьма резко отреагировал именно Берлин устами министра иностранных дел ФРГ Хайко Мааса.

Последствия почувствуют на себе и китайцы. Понятное дело, что, отказываясь от Договора, США развязывают себе руки не только не Европейском, но и на Азиатском театре. Нетрудно предсказать, что Пентагон рано или поздно начнет расширять арсенал средств сдерживания Китая, закрепляя за собой позиции «эскалационного доминирования». И системы средней дальности могли бы сыграть здесь не последнюю роль – если, конечно, среди азиатских союзников и партнеров США найдутся желающие такие системы увидеть на своей территории.

Проиграет и глобальная международная безопасность. Хотя бы по той причине, что в условиях отказа от ДРСМД очень проблематичным представляется будущее режима нераспространения ядерного оружия, которое должно стать предметом обсуждения на следующей Обзорной конференции 2020 года. Ведь если США и Россия, имеющие в своем распоряжении львиную долю мировых ядерных арсеналов, не готовы поступиться даже одним-двумя типами их носителей, то что они вправе требовать у других членов мирового сообщества? Не исключена возможность того, что следующая Обзорная конференция окажется одновременно и последней, логично дополнив процесс распада двусторонней системы контроля над стратегическими вооружениями.

Конец эпохи и начало новой

Но причитаниями и рисованием апокалиптических картинок делу уже не поможешь. Контроль над стратегическими вооружениями в том виде, в котором мы его знали со времен первых соглашений, подписанных почти полвека назад Леонидом Брежневым и Ричардом Никсоном, подходит к своему закономерному концу. Последние разрушительные шаги администрации Трампа, вероятно, ускорили печальную развязку и придали ей дополнительный драматизм, но эта развязка так или иначе была неизбежной. Вернуться в 70-е годы прошлого века или даже в 2010 год, когда Дмитрий Медведев и Барак Обама подписали ДСНВ-3, в любом случае не получится независимо от того, какая администрация окажется в Белом доме в 2024 или в 2030 году.

С другой стороны, трудно себе представить, что в мире существуют государства, заинтересованные в ничем и никем не ограниченной гонке ядерных вооружений. «Игра без правил» в этой сфере слишком рискованна, а с каждым новым проходящим десятилетием XXI века, если не с каждым проходящим годом, она становится рискованнее, чем раньше. Следовательно, какие-то новые механизмы контроля над стратегическими вооружениями так или иначе будут прорастать сквозь нагромождение обломков старой двусторонней советско/российско-американской системы. Сегодня, наверное, никто не может предсказать, какими конкретно будут эти новые механизмы. Более понятно, какими они наверняка не будут.

Во-первых, в прошлом останется двусторонний формат контроля над стратегическими вооружениями. Соединенные Штаты выражают все больше озабоченности развитием ядерного арсенала Китая, баллистического потенциала Ирана и т. д. Собственно говоря, критика ДРСМД, звучащая сегодня из уст Джона Болтона, Джеймса Мэттиса и других членов команды Трампа, связана не столько с возможными российскими нарушениями, сколько с тем, что Договор никак не ограничивает развитие ракетно-ядерных сил КНР. России также так или иначе придется принимать во внимание растущие возможности официальных и неофициальных членов «ядерного клуба», помимо США. Соответственно, двусторонний российско-американский формат должен быть тем или иным образом преобразован в формат многосторонний. Задача не из тривиальных, но так или иначе заняться ее решением придется.

Во-вторых, будущие соглашения едва ли станут оформляться в виде традиционных, юридически обязывающих и подлежащих ратификации договоров. Ратифицировать какие бы то ни было международные договоренности сегодня оказывается делом крайне сложным, а во многих случаях – попросту невозможным. Тем более в ядерной сфере. Особенно если исходить из того, что нам еще предстоит пройти через исторически длительный период острой российско-американской конфронтации. Какие в этих условиях могут быть даны гарантии выполнения сторонами достигнутых договоренностей? Вопрос пока остается открытым. Впрочем, как показывает опыт того же ДРСМД, равно как и Договора по ПРО, такие гарантии не дают и юридически обязывающие соглашения – из любого такого соглашения можно оперативно выйти, выполнив несложные формальные процедуры.

В-третьих, в центре будущего контроля над стратегическими вооружениями вряд ли будут находиться количественные параметры ядерных арсеналов договаривающихся сторон. Нет никаких оснований полагать, что количественная гонка вооружений – по типу той, которая велась Советским Союзом и Соединенными Штатами во второй половине прошлого века, повторится в нынешнем столетии. Главной головной болью переговорщиков будут не количественные, а качественные характеристики стратегических арсеналов – таких, как, например, растущее использование в этой области элементов искусственного интеллекта.

Допустимо предположить, что из опыта прошлого в будущем более востребованными окажутся не традиционные двусторонние модели ДРСМД или ДРСМД, а более гибкий многосторонний формат соглашения по иранскому ядерному досье 2015 года. Хотя, как все уже успели убедиться, и этот формат не дает полноценных гарантий выполнения договоренностей, оставаясь заложником внутриполитических сдвигов в одной из ведущих ядерных держав.

Возможно, сам термин «контроль над вооружениями» потребует пересмотра. На место двустороннего, юридически обязывающего, преимущественно количественного «контроля над вооружениями» может прийти многостороннее, неформализованное, преимущественно качественное «управление стратегическими вооружениями». В этой новой системе координат очень большую роль будут играть наличие многочисленных линий коммуникаций не только на высшем, но и на других уровнях, оперативный обмен военной информацией, сравнение военных доктрин, представлений об угрозах и планов развития стратегических сил, совместное противодействие распространению ядерного оружия, ядерному терроризму и прочее.

В ядерном мире наступает новая эпоха. Этот мир становится более сложным, менее предсказуемым и, потенциально, – более опасным, чем уходящий в прошлое мир XX века. Хотелось бы надеяться, что предстоящий выход США из ДРСМД не просто даст России добавить еще один пункт к и без того длинному списку обид и претензий Москвы в адрес Вашингтона, но и активизирует поиски новых моделей и новых алгоритмов снижения ядерных рисков и укрепления стратегической стабильности на глобальном и региональном уровнях.

Для этого у нашей страны есть все необходимые предпосылки – наличие уникального опыта в разработке и использовании самых различных механизмов контроля над вооружениями, богатые традиции советской и российской школы международников-переговорщиков, сохранившееся сообщество высокопрофессиональных экспертов по стратегическим вооружениям. Кроме того, Россия по-прежнему остается одной из двух ядерных сверхдержав. А поскольку в ближайшее время вторая ядерная держава едва ли сделает многосторонний контроль над стратегическими вооружениями своим главным приоритетом, конкуренция со стороны США на этом поле России пока не грозит.

В стратегической ядерной игре, ведущейся с середины прошлого века, человечество так и не справилось с большинством предложенных историей квестов, но, по крайней мере, сохранило жизнь. Теперь нас всех переводят на новый уровень повышенной сложности. Первому игроку приготовиться.

Россия. США > Армия, полиция > carnegie.ru, 23 октября 2018 > № 2771225 Андрей Кортунов


США. Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция. СМИ, ИТ > inosmi.ru, 31 августа 2018 > № 2719779 Андрей Кортунов

Wiener Zeitung (Австрия): «Каналы связи блокированы»

Политолог Андрей Кортунов выразил в интервью Wiener Zeitung озабоченность в связи с тем, что опасность военной конфронтации между Россией и Западом возрастает. Так, каналы связи между Россией и США на разных уровнях блокированы или заморожены. Но это еще не конец света, успокаивает он читателей. ЕС, который так важен для России, должен попытаться навести мосты.

Штефание Лихтенштайн (Stephanie Liechtenstein), Wiener Zeitung, Австрия

«Винер Цайтунг» (Wiener Zeitung): Отношения между Россией и Западом когда-то были лучше. В июне в статье для журнала «Нэшнл Интерест» (National Interest) вы даже выразили озабоченность, что с конца холодной войны опасность прямой военной конфронтации между США и Россией никогда не была так велика как теперь. Как вы пришли к такому выводу?

Андрей Кортунов: Я весьма озабочен тем, что сейчас каналы связи между Россией и США на разных уровнях блокированы или заморожены. Мы почти не видим коммуникации на уровне военных ведомств, спецслужб или дипломатов. Обе страны сократили штаты своих посольств. Проблема состоит в том, что чем меньше коммуникации, тем больше риск, прежде всего на военном уровне, совершить ошибку на основе неверной интерпретации ситуаций. В результате значительно повышается риск прямой военной конфронтации. Также быстрой эрозии подвергается сфера контроля над вооружениями и разоружением. Я считаю, что договор по ядерным системам средней дальности, предусматривавших уничтожение определенных типов ракет, утратил свою силу. Нам нужно бы продлить договор об уменьшении количества стратегического вооружения. Без этих договоров опасность военной конфронтации остается высокой. Я не хочу делать тут апокалиптические предсказания, конечно, пока это еще не конец света. Но риски постоянно возрастают.

— Какую роль, с вашей точки зрения, тут может сыграть Европейский союз?

— Европейский союз для России крайне важен. С одной стороны, как крупный торговый партнер, с другой стороны, как значимый источник инвестиций. В политике безопасности, я думаю, ЕС и Россия могли бы сотрудничать, прежде всего, в области мягкой безопасности. Так кооперация в сферах кибербезопасности, миграции или борьбы с терроризмом могла бы стать хорошей основой для эффективного диалога между ЕС и Россией.

— Австрия неоднократно предлагала свои услуги по наведению мостов между Россией и Западом. Могла бы Австрия как нейтральная страна помочь разрядить ситуацию?

—В России — и тут я имею в виду как правительство, так и российское население — считают, что Австрия в принципе относится к нам дружественно. Это объясняют тем, что Австрия — не член НАТО и что эта страна заняла по отношению к России менее критическую позицию, чем другие страны ЕС. Однако мы отдаем себе отчет в том, что Австрия как член ЕС никогда не перейдет определенных красных линий. Я, например, не ожидаю, что Австрия будет бороться за отмену санкций ЕС против России, даже если части сегодняшнего австрийского правительства выступают за это. У меня в принципе сложилось впечатление, что существуют две группы среди стран ЕС. Одна из групп придерживается мнения, что главная цель ЕС — это наказать Путина. Цена для данной группа роли не играет. Но есть и вторая группа стран, желающих найти решение в отношениях с Россией, даже если им для этого придется пойти на компромисс, возможно не идеальный. Австрию я отношу к этой второй группе. Я считаю это очень важным, так как подобная политика предполагает не только большую гибкость, но в результате нее возникают и лучшие идеи, и креативные варианты решения проблем. Австрия может в настоящее время сыграть особую роль, прежде всего в качестве страны-председателя ЕС.

— Не могла ли эта мысль сыграть определенную роль в неожиданном визите президента Владимира Путина на свадьбу австрийского министра иностранных дел Карин Кнайсль?

— Думаю, что это было скорее импульсивным решением. Или президент Путин попытался показать публике свою человеческую сторону.

— Я бы хотела поговорить и о конфликте на востоке Украины. Потому что нынешняя напряженность между Россией и Западом ярче всего проявляется именно в этой проблеме.

— Мне нравится сравнивать этот конфликт с русской матрешкой, потому что он протекает на нескольких уровнях. Во-первых, в нем есть внутригосударственный уровень. Украина — разноплановая страна и поэтому там трудно выработать единое мнение. Потом там есть и украино-российский уровень. Россия активно вовлечена в конфликт, и она обладает средствами давления на него. Так называемые Донецкая и Луганская республики, возможно, не такие уж и марионетки, но без поддержки Москвы им не выжить. И наконец, есть уровень отношений между Россией и Западом, которые вы уже сами упомянули. Если отвлечься от этих разных уровней, то сейчас следует сфокусироваться на вещах, которые можно воплотить в жизнь. Прежде всего, я имею в виду необходимость работать над миротворческой миссией. Несмотря на то, что позиции Москвы и Киева еще далеки друг от друга, я думаю, что противоречия не неразрешимые. Сейчас, правда, не подходящее время. В 2019 году на Украине состоятся президентские и парламентские выборы. Из-за этого украинская сторона вряд ли пойдет на компромиссы или уступки. После выборов ей это будет сделать легче. Разрешите мне закончить эту мысль на позитивной ноте. И в Австрии до 1960 года существовал конфликт с Южным Тиролем. Но, в конце концов, Австрия и Италия пришли к соглашению. Это показывает, что если проявлено достаточно политической воли и предприняты усилия со всех сторон, то можно решить все проблемы.

Андрей Кортунов — директор Российского совета по международным делам (РСМД). 62-летний историк преподавал в университетах России и США, занимается преимущественно исследованиями международных отношений.

США. Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция. СМИ, ИТ > inosmi.ru, 31 августа 2018 > № 2719779 Андрей Кортунов


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 апреля 2018 > № 2582056 Андрей Кортунов

Чего ты хочешь, Джон? К чему приведет противостояние России и США

Андрей Кортунов

За долгие годы – да что там годы, уже десятилетия! – работы с Соединенными Штатами у меня как-то незаметно сложился весьма обширный круг контактов в Вашингтоне. Положа руку на сердце, своими по-настоящему близкими друзьями я могу назвать только нескольких вашингтонцев, а вот хороших знакомых в столичных политических кругах появилось много – эксперты-международники из аналитических центров, журналисты, сотрудники Государственного департамента и других федеральных ведомств. Кто-то из них постарше меня, кто-то моложе, одни сделали блестящие карьеры, другие считаются неудачниками; среди моих знакомых есть «ястребы» и «голуби», демократы и республиканцы, гражданские и военные. Все вместе они составляют то, что мы в России привычно называем «вашингтонским истеблишментом» или даже «правящими кругами США». Вот к этому обобщенному вашингтонскому знакомому – назовем его, к примеру, Джоном – мне и хотелось бы сегодня обратиться

Дорогой Джон!

Пишу тебе с грустью, которую ты, вероятно, разделяешь. Отношения России и США продолжают ухудшаться день ото дня, и света в конце туннеля по-прежнему не видно. Очередные отчаянные попытки переломить негативный тренд в отношениях оказались бесплодными. Ясно, что нам всем предстоят еще более тяжелые времена. Возможно – очень надолго.

Похоже, ваше давление на Москву будет только усиливаться на широком фронте или даже одновременно на нескольких фронтах – экономическом, политическом, военно-техническом, информационном. Сотрудничество, если таковое все же сохранится, останется избирательным, тактическим и ситуативным. Ваш колоритный президент, практически в одиночку пытающийся как-то противостоять тебе и твоим коллегам, будет и дальше терпеть поражение за поражением – по крайней мере, на российском направлении. Как у вас принято говорить, Россия для Трампа – «токсичный актив».

Не хочу начинать спор о том, как мы дошли до жизни такой и какая сторона виновата больше, – спор этот можно вести бесконечно, и мы с тобой вряд ли придем к единому мнению. У меня к тебе, если позволишь, другой, более актуальный вопрос.

Джон, а чем все это, с твоей точки зрения, должно в итоге закончиться? Насколько я могу судить из Москвы, никакие тактические уступки Кремля положения уже не спасут и общий вектор политики США не поменяют. Стратегическое направление избрано всерьез и надолго. Прошлогодний закон о санкциях – четкий и недвусмысленный сигнал urbi et orbi. Если Владимир Путин слегка подвинется в Сирии, от него потребуют отказаться от партнерства с Ираном. Проявит больше гибкости в Донбассе – поставят со всей принципиальностью вопрос о Крыме.

На Владимира Путина вы отныне будете вешать всех собак, даже и не имеющих к нему непосредственного отношения. А Путин, как известно, очень не любит идти на уступки под давлением – внешним или внутренним. Значит, возможностей для какого-то устойчивого компромисса (ну, хотя бы по типу советско-американской разрядки 70-х годов прошлого века) не просматривается даже в среднесрочной перспективе.

И что же тогда вырисовывается на твоем интеллектуальном горизонте, Джон? Каким ты видишь предпочтительный эндшпиль нашей нынешней геополитической партии? Что, с твоей точки зрения, можно будет считать «окончательной» победой Соединенных Штатов в холодной войне XXI века?

Давай прикинем варианты эндшпиля. Остановимся лишь на нескольких, лежащих на поверхности.

Джон, ты, конечно, в курсе, что для многих в Вашингтоне самый предпочтительный вариант – повторение в России в том или ином формате сценария 1991 года. То есть вариант смены политического режима и сопутствующего пересмотра основ нынешней российской внешней политики. Об этом варианте не принято говорить и писать открыто, но мы-то с тобой давно научились понимать намеки и читать между строк.

Итак, смена режима в Москве. В 2024 году или хотя бы в 2030-м – лучше поздно, чем никогда. Не вдаваясь в оценку реалистичности этого сценария на фоне итогов только что состоявшихся президентских выборов, отмечу два обстоятельства. Вернее, напомню, поскольку ты, как эксперт по России, и так все это знаешь не хуже меня.

Во-первых, не слишком далекая от нас история СССР наглядно свидетельствует: усиление внешнего давления на Москву лишь укрепляет кремлевскую власть, а отнюдь не ослабляет ее. Помнишь наши долгие разговоры в Москве накануне перестройки, когда ты был стажером в Институте США и Канады АН СССР? Думаю, ты не станешь спорить: Советский Союз получил свою черную метку не в марте 1983 года, когда на стол Юрию Андропову легла информация о запуске Рональдом Рейганом Стратегической оборонной инициативы. Произошло это только через несколько лет, когда Михаил Горбачев с тем же Рональдом Рейганом общими усилиями лишили СССР образа внешнего врага, того образа, который десятилетиями цементировал советскую политическую и государственную систему.

Получается, что нынешняя американская политика лишь еще более отдаляет Вашингтон от и без того призрачной цели смены режима в Москве.

Во-вторых, предположим на секунду, что чудо все-таки произошло, и Россия повторила судьбу покойного Советского Союза. Джон, скажи честно, а ты бы взялся оценить региональные и глобальные риски, связанные со сменой режима в Москве? В том числе и риски непосредственно для американской безопасности и американских интересов?

Как мы с тобой хорошо помним, в 1991 году всему миру очень повезло, что смена режима в ядерной сверхдержаве прошла на удивление мирно и спокойно и ни один из популярных тогда апокалиптических сценариев не стал катастрофической реальностью. Оставим историкам вопрос о том, почему события 1991 года пошли по такому, а не по другому пути. Но совершенно не очевидно, что так будет и в следующий раз. Согласись, что нынешние российские силовики все же несколько отличаются от старой советской номенклатуры, и они едва ли добровольно согласятся на коллективное политическое харакири.

Пойдем дальше. Если смена политического режима в Москве относится к числу гипотетических вариантов, то вариант дальнейшего сближения России и Китая выглядит значительно более реальным. Джон, ты и твои коллеги уже десять лет неустанно твердите, что здание российско-китайского партнерства строится на шатких основаниях, что в этом партнерстве нарастают асимметрии, что потенциал сотрудничества практически исчерпан. Судя по всему, вам очень хочется, чтобы у России с Китаем ничего не получилось. Чувствуется, что российско-китайское сближение вас сильно тревожит.

Не буду иронизировать над вашими прогнозами неизбежности российско-китайского разрыва. Я хорошо понимаю вашу тревогу, хотя и не разделяю ее. Конечно, Джон, ты, как и я, в юные годы не мог пройти мимо работ Хэлфорда Маккиндера и его многочисленных эпигонов о «евразийском Хартленде». Кто контролирует «Хартленд», тот контролирует мир.

Впрочем, не надо быть Маккиндером или, допустим, Киссинджером, чтобы сделать банальное заключение: дальнейшая консолидация российско-китайского альянса привела бы именно к той геополитической конфигурации, которую Соединенные Штаты старались во что бы то ни стало предотвратить как минимум с начала ХХ века. А именно — к появлению в Евразии единого противостоящего Америке силового центра, располагающего к тому же превосходящей США ресурсной, демографической, а в перспективе — и экономической базой.

Будет ли тебя утешать то обстоятельство, что Москва в подобной комбинации, скорее всего, окажется младшим партнером Пекина? Согласись, что утешение – так себе, слабенькое утешение. Оно может устроить разве что патологических русофобов, к числу которых ты, конечно же, не относишься.

Другой возможный вариант выигрышного геополитического эндшпиля – успешная международная изоляция Москвы, последовательное вытеснение ее на обочину мировой политики и экономики, как можно более плотная технологическая и финансовая блокада, поэтапное превращение России в «страну-изгоя». По правде говоря, Джон, я не очень понимаю, как США могут этого добиться в современном глобальном и плюралистическом мире. Но, предположим, вы все-таки добьетесь этой практически недостижимой цели. И Россия в итоге окажется в положении «осажденной крепости», станет своего рода очень большой евразийской Северной Кореей. Я знаю, что некоторые твои коллеги считают этот вариант наилучшим практическим решением «российской проблемы».

Однако, Джон, задумывался ли ты о долгосрочных последствиях такого эндшпиля для системы мировой политики? Россия – все-таки не Северная Корея. Не Венесуэла и даже не Иран. Можно ли изолировать Москву и сохранить международный режим контроля над ядерными вооружениями? Разумеется, нет. А сохранить систему ООН? Тоже едва ли. Что вообще произойдет с базовыми принципами международного права?

Не хочу пугать тебя, Джон, но позволь высказать предположение: Россия никогда не станет просто еще одной «страной-изгоем». Если загнать Москву в угол, то она скорее окажется лидером нового глобального интернационала таких же «изгоев» – как государственных, так и негосударственных. Уж на такой интернационал ресурсов и возможностей у Москвы хватит с избытком. А количество «изгоев» в мире вряд ли будет сокращаться в обозримом будущем.

Вот уже несколько десятилетий, Джон, ты и твои коллеги пытаетесь совладать с Пхеньяном, и пока результаты этих попыток, мягко говоря, не слишком убедительны. Чего уж там говорить о стране, неизмеримо превосходящей Северную Корею по своим военным и геополитическим возможностям. Как полагаешь: не слишком ли высокую цену придется заплатить Вашингтону за попытки изолировать Москву?

Мы знакомы с тобой много лет, Джон. Ты знаешь, что меня трудно отнести к категории дежурных кремлевских пропагандистов. У меня очень много претензий к российской внешней политике, и я никогда не считал, что вся ответственность за нынешнее плачевное состояние дел в отношениях между Москвой и Вашингтоном лежит исключительно на американской стороне. Я вполне могу представить себе, каким сложным, упрямым, несговорчивым, раздражающим, неприятным, ненадежным, не внушающим доверия (здесь можешь добавить любой эпитет по своему вкусу) партнером выглядит Россия из Вашингтона.

Попутно замечу, что мне кажется неправильной и близорукой наблюдаемая сегодня в России демонизация вашингтонского истеблишмента – я лично знаю многих людей в этом истеблишменте, которых считаю не только профессионалами самой высокой пробы, не только безусловными патриотами Америки, но и последовательными сторонниками сотрудничества с Россией. И, поверь, мой список неприятных вопросов к московским экспертам и, особенно, к расплодившимся псевдоэкспертам намного длинней, чем список вопросов к тебе и к твоим коллегам.

Что же с нами всеми происходит, Джон? Когда мы в Москве и вы в Вашингтоне перешли тонкую грань, отделяющую экспертный анализ от политической пропаганды? Когда в нашей работе произошла подмена целей – от стремления решить проблему к стремлению нанести максимальный ущерб другой стороне? Когда мы утратили способность к стратегическому мышлению? И откуда у нас появилась такая нетерпимость к любой точке зрения, хоть чуть-чуть отличающейся от взглядов политического мейнстрима?

Я, конечно, не предлагаю тебе превратиться из Энакина Скайуокера в Дарта Вейдера, встав на «темную сторону Силы». Не призываю занять прокремлевские позиции, забыть о фундаментальных разногласиях между Вашингтоном и Москвой, механически перевернуть нынешнюю страницу в наших отношениях и начать писать новую главу. Не настаиваю на том, чтобы ты поступился своими морально-этическими принципами в оценке политики нынешнего российского руководства. Но позволь мне сослаться на Макса Вебера, труды которого ты, возможно, тоже читал в университете.

Размышляя о соотношении этики и политики, Вебер, как известно, разделил этику на два типа – этику убеждений и этику ответственности. Под этикой убеждений он понимал неотступное следование нравственным принципам, независимо от того, к каким результатам это приведет, не считаясь с возможными затратами и неизбежными жертвами. Этика ответственности, по Веберу, напротив, предполагает учет конкретной обстановки, ориентацию политики в первую очередь на ее последствия, внутреннюю ответственность политиков за те результаты своих действий, которые можно предвидеть, готовность предотвратить большее зло, в том числе и с помощью зла меньшего. Соотношение этики ответственности и этики убеждений в реальных действиях должен определять сам политик.

Сегодня в Вашингтоне, как, впрочем, и в Москве, полностью доминирует этика убеждений. Я даже не хочу поднимать вопрос о том, насколько эти убеждения адекватны современному состоянию мира. Но вот этика ответственности в обеих столицах остается в явном дефиците.

А ведь нам есть с кого брать пример. Наше поколение еще помнит блестящих интеллектуалов предыдущей эпохи – Джорджа Кеннана и Евгения Примакова, Уильяма Фулбрайта и Георгия Арбатова, Маршалла Шульмана и Анатолия Добрынина. И многих, многих других. Это были очень разные люди, но все они – каждый по-своему – не просто будили нашу фантазию и подстегивали наше воображение, они еще и учили нас этике ответственности. Эти люди мыслили эпохами и поколениями, а не избирательными циклами и бюрократическими разборками. Мы выросли на их книгах и статьях, на их теориях и гипотезах, соглашаясь с мэтрами или полемизируя с ними. Эти мэтры уже шагнули в историю – кто раньше, кто позже. Последние могикане из той блистательной когорты уходят на наших глазах.

Но ведь и мы уже далеко не мальчики и девочки, Джон. И нашему поколению остается все меньше и меньше времени. А какое интеллектуальное наследие мы с тобой оставим тем, кто придет после нас?

Впрочем, Джон, это все уже лирика и сантименты. Не хочу отвлекать тебя от важных размышлений о том, какие еще экономические санкции нужно срочно ввести против России, какие подразделения американской армии следует незамедлительно разместить на восточной границе Польши и как надежнее пресечь злонамеренные попытки Дональда Трампа начать, наконец, диалог с Владимиром Путиным. Не сомневаюсь, что на все вышеозначенные животрепещущие вопросы ты найдешь обоснованные и убедительные ответы.

Позволю себе в заключение этого непозволительно длинного письма напомнить тебе старую истину: «Бойтесь своих желаний – они могут исполниться». Как показывают многочисленные исторические примеры, эта истина применима не только к отдельным людям, но и к целым государствам.

Удачи нам всем!

С уважением,

Андрей Кортунов

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 26 апреля 2018 > № 2582056 Андрей Кортунов


Украина. Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 апреля 2018 > № 2634778 Андрей Кортунов

Утешение историей

Андрей Кортунов

Порция оптимизма на мрачном фоне

Андрей Кортунов - Генеральный директор и член Президиума Российского Совета по Международным Делам

Резюме Только при единой и неделимой системе безопасности удастся снять проблему членства Украины в НАТО и избежать ее превращения в буфер между Россией и остальной Европой. Восстановление европейского единства и решение украинской проблемы нужно рассматривать как два параллельных процесса.

Десять лет назад, в ответ на попытку Михаила Саакашвили вооруженным путем восстановить контроль над Цхинвали, Россия применила военную силу против Грузии, а затем в одностороннем порядке признала независимость Абхазии и Южной Осетии. Тогда многие в Москве и в Тбилиси поторопились сделать вывод об окончательном и бесповоротном разрыве между двумя странами. После кризиса августа 2008 г. любые разговоры о возможности восстановления нормальных, тем более –добрососедских отношений воспринимались в лучшем случае как романтические благоглупости, а в худшем – как откровенное издевательство. Утверждалось, что для преодоления самых разнообразных долгосрочных последствий кризиса – стратегических, политических, экономических и даже психологических – потребуются многие поколения.

Сегодня, десять лет спустя, вряд ли кто-то возьмется утверждать, что пессимисты целиком и во всем ошибались. Между Грузией и Россией до сих пор нет дипломатических отношений, разногласия по статусу Абхазии и Южной Осетии остаются непримиримыми. В Тбилиси по-прежнему рвутся в НАТО, а в Москве все так же воспринимают это стремление как угрозу безопасности России. И все же надо признать: за десятилетие российско-грузинский конфликт частично утратил свою остроту. Об этом говорят и цифры туристического потока из России в Грузию, и статистика двусторонней торговли, и восстановление транспортного сообщения, и данные опросов общественного мнения в обеих странах. Назвать «нормальными» отношения Москвы и Тбилиси язык не поворачивается – нанесенные друг другу обиды и взаимные претензии никуда не делись. Но и окончательного и бесповоротного разрыва не случилось – слишком велико значение таких фундаментальных факторов, как географическое соседство, длительная общая история, культурная близость и, наконец, банальная экономическая целесообразность.

Конечно, прямых параллелей между Грузией и Украиной проводить не стоит. Очень разные страны и общества, различные стартовые позиции и траектории формирования государственности, несравнимые особенности национальной идентичности. Вооруженные конфликты на Южном Кавказе и на востоке Украины так же несравнимы – ни по составу участников, ни по интенсивности, ни по продолжительности. Несопоставимы международные последствия двух кризисов. И все же в случае с Украиной, как и в случае с Грузией, остаются те детерминирующие факторы истории, географии, культурной антропологии, экономики, которые конфликтующим сторонам при всех усилиях вряд ли удастся зачеркнуть или свести на нет.

В данный момент эти фундаментальные факторы подавляются главным образом открытым конфликтом в Донбассе, постоянно нагнетающим напряжение и враждебность не только между Старой площадью и Банковой улицей, но и между российским и украинским обществами в целом. Однако конфликт в Донбассе при всей его остроте и трагизме все же не относится к числу принципиально неразрешимых проблем российско-украинских отношений (единственной такой проблемой на данный момент может считаться разве что статус Крыма). Москва не заинтересована в том, чтобы присоединить к себе Донбасс или формально признать независимость ДНР и ЛНР, Киев тем более не готов Донбасс отдать Москве, отказав ему в принадлежности к Украине. Существующие разногласия по статусу, по модальностям процесса воссоединения Востока с остальной частью страны, разумеется, нельзя недооценивать, но эти разногласия так или иначе преодолимы.

Тем более отсутствуют непреодолимые препятствия на пути договоренности об устойчивом и надежном прекращении боевых действий по линии разграничения – лишь бы была на то политическая воля сторон. А «заморозка» конфликта на востоке Украины, при всей ограниченности этого достижения, открыла бы окно возможностей для видимого и осязаемого, пусть небыстрого и очень скромного, прогресса в двусторонних отношениях. Хотя бы потому, что позволила бы вернуть в обеих странах легитимность политическим и общественным силам, выступающим за налаживание диалога и поиски компромисса.

Что же дальше? Заглядывая в будущее, хотелось бы надеяться, что «заморозка» не станет первым и последним достижением мирного процесса. Чтобы рассчитывать на большее, на протяжении ближайших нескольких лет все стороны многоуровневого конфликта (Россия, Украина и условный «совокупный Запад») должны изменить не только тактику или даже стратегию, но – и это гораздо сложнее – базовые представления о том, что привело их всех к этому тяжелейшему кризису и что постоянно подпитывает этот кризис. Способность к интроспекции – не самая распространенная добродетель политиков и государственных деятелей, но в данном случае без нее не обойтись ни в Москве, ни в Киеве, ни в Брюсселе.

Для России (и не только нынешней власти, но и значительной части общества) принципиально важно признать и принять субъектность украинского народа и украинской власти. То есть принять как данность тот далеко не для всех очевидный факт, что русские и украинцы – все-таки два разных, пусть даже исторически и культурно близких друг другу народа, а Украина не является и в обозримом будущем не окажется очередным «неудавшимся государством». За четыре года кризиса Украина не развалилась, ее экономика не рухнула, а т.н. «киевская хунта» не была ниспровергнута фантомными «здоровыми силами» пророссийской ориентации. Едва ли данная ситуация принципиально изменится в будущем; во всяком случае, нет никаких оснований рассчитывать на крутой поворот в украинской политике по итогам предстоящих парламентских выборов этого года или президентских 2019 года.

Стало быть, с Киевом надо строить отношения на тех же основах, как, например, с Варшавой, Братиславой или Бухарестом. Такой пересмотр установок в первую очередь отвечает интересам самой России, поскольку без него невозможно вывести украинскую тему за рамки российской внутренней политики.

Для Украины (в первую очередь для политической элиты, но также и для части украинского общества) столь же важным и не менее трудным было бы признание сохраняющегося регионального, социально-экономического, этно-конфессионального, культурно-лингвистического плюрализма в стране. Данный плюрализм – не результат злокозненных происков Кремля последних лет, а итог длительной, сложной и противоречивой истории той части Восточной Европы, которая существует сегодня в границах единого украинского государства. Конфликт с Россией, возможно, действительно в итоге привел к формированию украинской «политической нации», но он не мог отменить и не отменил складывавшееся столетиями разнообразие. А значит, нынешняя радикально-западническая, этно-националистическая политическая повестка нуждается в серьезной коррекции. Не потому, что этого хочет Москва, но потому, что это нужно самой Украине. Особенно при достижении стабильного перемирия в Донбассе. В условиях стабилизации ситуации на Востоке сохранение радикальной политической повестки окажется не только все более сложной задачей, но и будет создавать серьезные риски для украинской государственности как таковой.

Для Запада (главным образом ведущих стран Евросоюза, но и, насколько это возможно, также и Соединенных Штатов) важнейшей задачей было бы признание того, что масштабы и характер западной поддержки Киеву в будущем должны определяться не степенью враждебности киевского руководства к России, но последовательностью и прогрессом в социально-экономической и политической модернизации страны. Иными словами, после достижения стабильного перемирия в Донбассе Украина должна восприниматься в европейских столицах и в Вашингтоне как самостоятельное направление внешней политики, а не как удобный плацдарм в геополитическом противостоянии с Москвой. «Замораживание», а тем более полное прекращение конфликта на Востоке с неизбежностью приведет к тому, что на первый план будут все больше и больше выдвигаться социальные и экономические проблемы Украины. И если главной задачей рано или поздно станет не обеспечение безопасности Украины в узком смысле этого слова, а социально-экономическое возрождение страны, то в интересах Запада не препятствовать, а, напротив, активно содействовать российско-украинскому сотрудничеству. Без России, в одиночку, Западу будет очень трудно, если вообще возможно обеспечить украинское экономическое процветание.

Перечисленные выше изменения в базовых представлениях трех сторон украинского конфликта, несомненно, окажутся болезненными, уязвимыми для критики и сопряженными с политическими рисками. Изменения ментальности не произойдут быстро, и нынешняя логика конфронтации еще долго продолжит воздействовать на конкретные политические решения, принимаемые в Москве, в Киеве и в западных столицах.

Но, заглядывая в будущее, важно отметить, что ни для одной из сторон конфликта – ни для России, ни для Украины, ни для Запада – данные изменения не должны обязательно стать синонимом признания своего поражения, тем более – согласием на безоговорочную капитуляцию. Баланс взаимных действий здесь вполне возможен. Особенно если процесс адаптации окажется постепенным, разбитым на много параллельных конкретных шагов, не обязательно оформленных в виде каких-то судьбоносных документов типа Минских соглашений. Но главное здесь все-таки не формат. Главное – переосмысление сторонами своих долгосрочных интересов и восприятие изменений в своих подходах не как вынужденных уступок, а, напротив, как необходимых шагов в направлении реализации этих долгосрочных интересов.

Два обстоятельства могли бы ускорить движение в этом направлении.

Во-первых, синхронизация или хотя бы сближение циклов структурных экономических преобразований в России и на Украине. При всех многочисленных отличиях друг от друга наши страны больны общими постсоветскими болезнями. И если траектории социально-экономического развития России и Украины в ближайшие годы будут не расходиться, а сближаться, то появятся как дополнительные возможности для сотрудничества в двух странах, так и новые группы стейкхолдеров, заинтересованных в подобном сотрудничестве. Кстати, знаменитое германо-французское «национальное примирение» 60-х гг. прошлого века имело под собой именно эту основу. Хотя президент Шарль де Голль и канцлер Конрад Аденауэр сумели еще в начале 1963 г. договориться о расширении культурных, образовательных и политических контактов между двумя государствами, настоящее германо-французское сближение началось во второй половине десятилетия, когда немецким социал-демократам удалось сдвинуть экономическую модель ФРГ в направлении голлистского образца.

Во-вторых, важным катализатором будущей нормализации могло бы стать начало серьезного обсуждения перспектив выстраивания новой системы европейской безопасности. На Западе распространена точка зрения, что в Европе сегодня нужно двигаться от частного к общему – сначала урегулировать украинский кризис, восстановить доверие, и уж потом – возвращаться к общеевропейской повестке дня. Но, хотя европейское единство и не может быть воссоздано без решения украинской проблемы, сама украинская проблема не решится окончательно без воссоздания европейского единства. Концепция единой и неделимой европейской безопасности сегодня кажется утопией, но только при такой системе удастся снять проблему членства Украины в НАТО и вообще избежать превращения этой страны в буфер между Россией и остальной Европой. Следовательно, восстановление европейского единства и решение украинской проблемы нужно рассматривать как два параллельных, а не два последовательных процесса.

При всем драматизме произошедших за последние четыре года на востоке Европы событий не следует забывать, что четыре года – лишь мгновение в контексте многовековой восточноевропейской истории. За одно мгновение, конечно, можно наломать немало дров, но разрушительный потенциал человеческой глупости, самонадеянности и амбиций все же не беспределен.

Украина. Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 апреля 2018 > № 2634778 Андрей Кортунов


Великобритания. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 14 марта 2018 > № 2539527 Андрей Кортунов

Что может сделать Британия в ответ на российскую атаку?

Лоренс Доддс (Laurence Dodds), Андрей Кортунов, The Telegraph UK, Великобритания

Британское правительство пришло к выводу, что «вполне вероятно, Россия несет ответственность за наглую попытку убийства невинных граждан на нашей земле». Это слова Терезы Мэй, которые она произнесла в понедельник в палате общин после того, как против Сергея Скрипаля и его дочери в Солсбери было применено нервно-паралитическое вещество.

Поскольку премьер-министр призвала натовских союзников Британии поддержать «обширные меры» наказания России за эту атаку, мы спросили генерального директора Российского совета по международным делам Андрея Кортунова, что может предпринять Лондон, и как на это может ответить Москва.

Кибернетическая война

Действия Британии. Премьер-министр в понедельник заявила, что произошедшее — это либо «прямое действие российского государства», либо Россия утратила контроль за своим «смертельно опасным нервно-паралитическим веществом, и оно попало в чужие руки». В Британии звучат предположения о том, что Лондон может прибегнуть к статье 51 Устава ООН, которая закрепляет право ответа на атаку в целях самообороны. Такие действия могут включать кибернетическую контратаку, и согласно поступающей информации, министры уже рассматривают этот вариант. Это может подразумевать нападение на российские компьютерные сети.

Ответ России. «Кибернетическая контратака» означает самые разнообразные действия со стороны Британии. Это может быть кибератака на один из кремлевских сайтов или на российские электронные СМИ, такие как RT или «Спутник», но такая мера будет не более чем досадной неприятностью. А более серьезные враждебные акции в киберпространстве (скажем, кибератака на отдельные объекты военной, городской или финансовой инфраструктуры) может спровоцировать целую серию мер возмездия со стороны Россия с неясными, но несомненно очень опасными последствиями для обеих стран.

Чемпионат мира по футболу

Действия Британии. С момента отравления постоянно идут разговоры о том, что Англия бойкотирует чемпионат мира по футболу, который пройдет в России и начнется в июне. Министр иностранных дел Борис Джонсон заявил, что участие Англии в полном объеме будет поставлено под сомнение, если выяснится, что в отравлении виновна Россия. Это означает, что на турнир в Россию не поедут чиновники и официальные представители. Но сейчас звучат призывы предпринять еще более решительные действия и сделать так, чтобы чемпионат бойкотировала английская сборная. Звучат призывы и к другим странам сделать то же самое.

Ответ России. Если на чемпионат мира не приедут одни только британские официальные лица, это вряд ли произведет сильное впечатление на российское руководство. Отсутствие в Москве английской сборной и британских фанатов будет более заметно, не говоря уже об общем бойкоте со стороны ведущих футбольных держав. С другой стороны, если бойкот состоится, Россия на долгое время получит возможность выступать не в своей весовой категории в мировом футболе. Правда, сейчас трудно себе представить, что российские футболисты добьются такого же успеха, как и хоккейная сборная России на Олимпийских играх в Пхенчхане.

Статья 5 устава НАТО

Действия Британии. Статья 5 гласит, что вооруженное нападение на одного и более членов альянса считается нападением на всех, и что все будут отвечать вместе. Мэй сказала в понедельник, что «преданность Британии принципу коллективной безопасности и обороны НАТО как никогда тверда перед лицом действий России». Между тем, генеральный секретарь НАТО Йенс Столтенберг заявил, что он «находится в контакте с британскими властями по этому вопросу». Есть предположения, что Соединенное Королевство применит статью 5 о коллективном ответе НАТО. Однако министр жилищного строительства Доминик Раэб (Dominic Raab) заявил в понедельник, что Британия не пойдет таким путем.

Ответ России. Все, что сплачивает членов НАТО против России, должно вызывать обеспокоенность в Кремле. Однако нынешнее состояние отношений между Россией и НАТО настолько плачевно, что непонятно, как альянс может наказать сегодня Россию за ее предполагаемые действия. Реальность такова, что НАТО использовала большую часть своих рычагов давления на раннем этапе украинского кризиса в 2014 году, и сегодня Москва не питает особых надежд на будущее сотрудничество с Североатлантическим альянсом. С другой стороны, НАТО — это не та организация, которая может быстро принимать решения в трудной ситуации. Велики шансы на то, что первоначальный ответ НАТО будет носить в основном риторический характер.

Совместное заявление

Действия Британии. Британия может призвать своих ближайших союзников оказать давление на Москву в виде совместного заявления с международным осуждением ее действий. С таким заявлением могут выступить лидеры целого ряда стран, в том числе, французский президент Эммануэль Макрон и канцлер Германии Ангела Меркель, которые предупредят Россию, что не потерпят ее вопиющих действий. Однако важнейший вопрос заключается в том, поддержит ли такое заявление американский президент Дональд Трамп. Белый дом пока явно не хочет официально обвинять Россию в этом отравлении.

Ответ России. Россия пытается восстановить свои отношения с Парижем и Берлином. Например, Эммануэль Макрон планирует приехать в мае на Петербургский международный экономический форум. Кроме того, ожидается проведение российско-германского саммита сразу после того, как в Берлине приступит к работе новое правительство. Если Британия отговорит своих партнеров от этих планов, это станет серьезным ударом по российскому руководству. Что касается США, то, как мне кажется, первоначальные надежды России на грандиозную сделку с администрацией Трампа уже давно испарились. Да и на дружбу с самим Дональдом Трампом сегодня мало кто рассчитывает.

Выдворения

Действия Британии. Правительство может незамедлительно выдворить из Соединенного Королевства высокопоставленных российских дипломатов. Такое уже случалось: убийство бывшего шпиона Александра Литвиненко в 2006 году привело к серьезному ухудшению российско-британских отношений, и в июле 2007 года Британия и Россия выдворили по четыре дипломата.

Ответ России. Кремль готов к таким выдворениям. Соединенные Штаты и Россия играли в эту игру в прошлом году и добавили к ней новое измерение, закрыв дипломатические миссии и места для отдыха на своей территории. Вопрос в том, насколько значительным будет этот шаг, если высылкой дипломатов займется Британия. Например, выдворение российского посла в Лондоне станет очень сильным сигналом, поскольку даже США пока не решились на такой шаг.

Новые финансовые санкции

Действия Британии. Против связанных с Кремлем людей могут быть введены финансовые санкции, включая запреты на выдачу виз и замораживание счетов. Сейчас идут разговоры о новых жестких санкциях против российских чиновников, замешанных в коррупции и нарушении прав человека. После того, как на Украине в 2014 году был сбит самолет Малайзийских авиалиний МН17, Евросоюз и Соединенные Штаты ввели целую серию санкций, лишив Россию доступа к рынкам капитала, введя ограничения против нефтегазового сектора и против отдельных лиц. ЕС может ужесточить эти меры после атаки в Солсбери, чтобы усилить давление на Россию.

Ответ России. Санкции против отдельных лиц вряд ли напугают российское руководство. Не исключено, что они даже принесут пользу Кремлю, так как помогут в реализации сегодняшней государственной политики по возвращению в страну российских денег и российских компаний. Если российские денежные мешки придут к выводу, что Британия уже не является для них надежным убежищем, космополиты из числа российской экономической элиты будут вынуждены искать защиты у себя дома. Но если ЕС введет новые отраслевые санкции против России, влияющие на ее финансы, энергетику, цифровые технологии и так далее, то это будет уже совсем другое дело. Для Кремля это станет реальной проблемой.

Великобритания. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 14 марта 2018 > № 2539527 Андрей Кортунов


США. Евросоюз. Россия > Армия, полиция > redstar.ru, 2 марта 2018 > № 2613118 Андрей Кортунов

Сила есть, дипломатии не надо

На это всё откровеннее делает упор Вашингтон в поведении на международной арене

Риторика администрации Белого дома становится всё более жёсткой, а отдельные её практические шаги свидетельствуют, что политика силы всё чаще ставится на повестку дня. И это при том, что Дональд Трамп в начале своего президенства заявлял о том, что не намерен использовать во внешней политике США исключительно методы войны и агрессию. Почему так происходит, какие настроения берут верх в Вашингтоне? На эту тему наш обозреватель беседует с генеральным директором Российского совета по международным делам Андреем КОРТУНОВЫМ.

– Андрей Вадимович, вот что конкретно заявил Дональд Трамп 22 августа прошлого года во время выступления на военной базе Форт-Майер близ Вашингтона: «Мы больше не будем использовать американские вооружённые силы для построения демократии в дальних краях или пытаться восстанавливать другие страны по нашему образу и подобию». Эти слова во многом совпадали с предвыборными высказываниями Трампа. Естественно, они не могли не вызвать вопроса: действительно ли США откажутся от использования военной силы для продвижения американских интересов? Однако последующие заявления, а уж тем более практические дела администрации Трампа расставили всё по местам. Выходит, американский истэблишмент корректирует позиции, которые обозначает президент?

Трамп последовательно сдвигает американскую внешнюю политику в направлении узко понимаемого национализма, не желая обременять себя серьёзными обязательствами по поддержке существующего миропорядка

– О коррекции можно говорить только с большими оговорками, поскольку никакой целостной внешнеполитической или военно-политической стратегии Дональд Трамп во время избирательной кампании не сформулировал. Были броские популистские лозунги, иногда на грани эпатажа. Было стремление отмежеваться от стратегии Барака Обамы. Наверное, было и желание позлить вашингтонскую бюрократию. Но, повторяю, целостной стратегии не было. Трамп-кандидат говорил то, что нравилось его электорату.

А стратегию Трампа-президента его окружение начало разрабатывать уже после того, как он переехал в Белый дом. Поскольку же Трамп, судя по всему, больше доверяет военным, чем дипломатам или разведчикам, то и стратегия вырисовывается в целом такой, какой её хотели бы видеть в Пентагоне. Хотя и сейчас целостное представление о международных делах у Трампа отсутствует.

С одной стороны, мы видим определённые перемены по отношению к предшествующему курсу Хиллари Клинтон и Джона Керри. Например, отказ от участия в Транстихоокеанском партнёрстве, над которым США работали долгие годы. Изменилось в худшую сторону отношение Вашингтона к ООН, а из ЮНЕСКО американцы вообще вышли. Поменялись американские позиции по международному сотрудничеству в сфере климата и так далее. Общий вектор изменений очевиден: Трамп последовательно сдвигает американскую внешнюю политику в направлении узко понимаемого национализма, не желая обременять себя серьёзными обязательствами по поддержке существующего миропорядка.

С другой стороны, во многих случаях очевидно фактическое продолжение политики предыдущей администрации, инерция того, что было заложено ещё демократами. Например, если прочитать опубликованный месяц назад министерством обороны США очередной «Обзор ядерной политики», то в нём очень много осталось от старых установок – и не только Обамы, но даже и Джорджа Буша-младшего.

США намерены выделить в 2019 финансовом году 4,6 млрд долларов на инициативу по «сдерживанию РФ» в Европе

– Именно в этом ключе, очевидно, следует рассматривать также стратегию национальной безопасности, военную доктрину и другие документы, которые недавно обнародованы администрацией Трампа и которые среди других вопросов подтверждают курс на военное доминирование США. Причём главными соперниками США в них объявлены Россия и Китай. Что вы можете сказать в этой связи?

– Действительно в стратегии национальной безопасности открыто не отвергается стратегия бывшего президента Барака Обамы и его предшественников. Однако приоритеты Трампа излагаются несколько иначе. Обама делал основной акцент на вызовы лидерству США в мире, Трамп предпочитает говорить об угрозах непосредственным американским интересам. Нынешний президент не очень любит высокопарные выражения в духе «поддержки идеалов демократии», «борьбы за американские ценности» и прочие. Трампу ближе «приземлённая» риторика: о рабочих местах, о доступе американского бизнеса к рынкам и ресурсам, о защите американского суверенитета, о предотвращении иностранного вмешательства.

Чем продиктована эта позиция Вашингтона? Очевидно, что в недавнем прошлом Соединённые Штаты были безоговорочным лидером в мировой политике. Со временем ситуация стала меняться, и влияние США сузилось, тогда как роль других крупных стран – КНР и России выросла. Такая тенденция, как стало ясно ещё несколько лет назад, не устраивает Вашингтон, и он хотел бы обратить её вспять.

Нельзя также не видеть, что при президенте Трампе сломался «алгоритм отношений» Вашингтона и Москвы. Традиционно пос­ле смены американского лидера проходила встреча в верхах меж­ду сторонами, на которой делалась попытка улучшить отношения стран. Сейчас такая встреча даже не планируется, а если бы она даже состоялась, то мало чего дала бы. Это связано и с тем,

что США находятся в очень глубоком, беспрецедентном за несколько последних десятилетий внутриполитическом кризисе. Возможности президента проводить свою линию на российском направлении крайне ограничены, а общий настрой американской элиты – на противостояние России.

В Европе начинают понимать, что рассчитывать на последовательную, сбалансированную и предсказуемую политику США в ближайшем будущем не приходится

В частности, США намерены выделить в 2019 финансовом году 4,6 млрд долларов на инициативу по «сдерживанию РФ» в Европе. Эта инициатива впервые стала статьёй американского военного бюджета в 2015 финансовом году, тогда на неё потратили около 1 миллиарда долларов. Инициатива включает усиление военного присутствия США в Европе, расширение программы учений, укрепление военной инфраструктуры у российских границ. И такая политика в отношении России, как заявила на прошлой неделе пресс-секретарь Белого дома Сара Сандерс, будет продолжаться. Более того, она станет ещё «жёстче».

Естественно, мы не можем не учитывать этого и не принимать надлежащие ответные меры. Однако при этом нам крайне важно не допустить формирования глобальной антироссийской коалиции. Если мы будем вольно или невольно содействовать объединению всех наших оппонентов, то и шансы на улучшение отношений с США будут стремиться к нулю. Нужно добиваться того, чтобы, пытаясь изолировать Россию, Вашингтон сам оказался в изоляции. Первоочередная же задача состоит в том, чтобы не дать возможности развалить окончательно российско-американский режим по контролю за вооружениями. Чтобы окончательно не рухнул договор по РСМД, чтобы была догово­рённость о продлении договора СНВ-3. Ну и, конечно, надо сохранить сотрудничество России и Соединённых Штатов по проблемам нераспространения ядерного оружия – не позволить американским ястребам разрушить ядерную сделку с Ираном. Далее необходимо снизить уровень напряжённости вокруг северокорейской ядерной проблемы. Избежать новой эскалации в Сирии. И многое, многое другое.

– Недавно стало известно, что администрация Дональда Трампа приняла решение об усилении американского военного присутствия в Азиатско-Тихоокеанском регионе. В частности, туда планируется перебросить дополнительно экспедиционные отряды морской пехоты, которые предназначены для быстрого реагирования на любые угрозы – от стихийного бедствия до обеспечения безопасности. По мнению некоторых наблюдателей, это решение направлено прежде всего против Китая. Вы разделяете его?

– Вполне. Особенно учитывая тот факт, что новая американская стратегия национальной безопасности определила, как говорилось выше, Китай одним из главных соперников США. Вместе с тем следует отметить, что это решение об усилении военного присутствия США в Азиатско-Тихоокеанском регионе (АТР) вытекает из американской политики предыдущих администраций Белого дома. Именно при них было объявлено, что АТР всё явственнее становится ключевым регионом мира. В частности, выступая в 2016 году в Сингапуре на межправительственном форуме по безопасности в АТР, тогдашний министр обороны США Эштон Картер заявил, что, поскольку ситуация в регионе меняется и его страны экономически и политически становятся всё более зависимы друг от друга, необходимо создавать новую «сеть обеспечения безопасности». Понятно, что во главе этой сети должен стоять именно Пентагон.

После прихода к власти Дональда Трампа эта политика получила дальнейшее развитие. Тем более что к тому времени отчётливо проявилось стремление Китая занять лидирующие позиции в регионе. В этой связи в конце апреля прошлого года сенатор-республиканец от Аризоны Джон Маккейн призвал Белый дом запустить в качестве противовеса Китаю новую американскую инициативу сдерживания в АТР, схожую с той, что запущена в Европе для противостояния России. Инициатива, как заявил Маккейн в ходе слушания в сенатском комитете по вооружённым силам, предполагает новые военные расходы на передислокацию американских сил в регион, усиление их боевой мощи, улучшение баз и проведение большего количества манёвров. И можно предположить, что направление дополнительных американских военных контингентов в АТР является началом реализации этой инициативы.

Кроме того, США всё более активно стремятся противопоставить Китаю Индию. Сейчас в Вашингтоне вообще модно говорить не от АТР, а об «Индо-Пасифике». То есть о том, чтобы «зажать» Китай в четырёхугольнике США – Япония – Австралия – Индия. А по возможности, пятым углом встроить туда и Вьетнам. Это, конечно, пока только планы, но они непосредственно касаются и России. Фактически Вашингтон хотел бы поставить Москву перед выбором между партнёрством с Пекином и дружбой с Дели. Между Китаем и Вьетнамом. Разумеется, нас такой выбор совершенно не устраивает.

– Ещё одно место, где США могут потенциально применить силу, – это Корейский полуостров. Похоже, что состоявшееся перемирие между двумя Кореями перед зимней Олимпиадой, в которой они принимали участие одной командой, не понравилось Вашингтону. США вообще стремятся стереть Северную Корею с лица земли. Но Южная Корея, как представляется, против обострения отношений с Севером. Каким вам видится решение этой проблемы?

– Это очень интересный воп­рос. С одной стороны, Южная Корея – старый и верный союзник США, там находятся американские войска, с другой – цели у Вашингтона и Сеула всё больше расходятся. Для США главная задача – не допустить того, чтобы у Северной Кореи появились ядерные боеголовки и средства их доставки, способные долететь до тихоокеанского побережья Америки. Для Сеула главное – не допустить на полуострове военного конфликта, который будет иметь непредсказуемые последствия для обоих корейских государств. Да ещё Сеул при этом должен постоянно оглядываться на соседний Китай.

Поэтому мы видим нарастание проблем в американо-южнокорейских отношениях. Например, Сеул отказался от идеи трёхстороннего военно-политического соглашения с Вашингтоном и Токио, которое ему навязывал Трамп. Новое руководство Южной Кореи ограничило масштабы развёртывания на своей территории американских систем противоракетной обороны. Так что напряжённость в этих отношениях растёт.

К сожалению, на данный момент нельзя полностью исключить вероятность американского «хирургического удара» по военной и промышленной инфраструктуре КНДР. Думаю, что большинство американских экспертов не поддерживают такой вариант, но ведь и в случае вторжения в Ирак многие предупреждали президента Джорджа Буша-младшего о возможных последствиях этого шага.

– Нельзя не видеть, что сегодня главным изгоем или главным антагонистом США является Иран, способный оказывать влияние на своих сторонников в различных странах Ближнего Востока. Насколько, на ваш взгляд, США будут готовы вый­ти за пределы нынешней жёсткой политической риторики и перейти к силовому нажиму?

– В отношении Ирана у Трампа есть чёткая позиция: никаких уступок, никаких компромиссов, только усиление давления на Тегеран. И это не риторика. Иран становится объектом новых и новых американских санкций, против него США пытаются настроить соседние государства. Под угрозой оказалось даже многостороннее соглашение по ядерной программе Ирана от 2015 года, которое считалось одним из главных достижений администрации Обамы.

До открытого американо-иранского военного столкновения дело пока не дошло, но и его нельзя полностью исключить, например, в Сирии. Возможен и вариант военного конфликта между Ираном и Израилем, в котором Биньямин Нетаньяху будет опираться на всестороннюю американскую поддержку. Или вариант конфликта между Ираном и Саудовской Аравией, в котором Вашингтон будет помогать Эр-Рияду.

– Иногда возникает странное впечатление, что Вашингтон сам создаёт себе проблемы. Например, Ирак был суннитским государством, при помощи США в нём к власти пришли шииты, которые симпатизируют Ирану. Теперь Вашингтону приходится прилагать усилия, чтобы не допустить сближение Багдада и Тегерана. Это что – отсутствие здравой политики или какая-то более сложная комбинация?

– В Ираке, конечно, США наломали немало дров ещё до Трампа. Американское вторжение в эту страну было проведено, судя по всему, без какого бы то ни было серьёзного анализа ситуации в Ираке, да и в регионе в целом. Почему-то считалось, что иракский народ – как шииты, так и сунниты, а также курды, христиане и другие – после «освобождения» незамедлительно создаст у себя либеральную демократию американского образца. Получилось совсем по-другому. А теперь многообразные печальные последствия американских действий проявляются не только в Ираке, но и в соседних государствах.

Что же касается того, чтобы не допустить сближения Багдада и Тегерана, то с этим американцы явно опоздали. За своё влияние в Ираке иранцы будут биться до конца. У них в отличие от американцев есть долгосрочная и комплексная стратегия в отношении Ирака. Не знаю, как можно вытеснить Иран из Ирака, не провоцируя в этой стране кровопролитной гражданской войны.

Да и Ирак не допустит, чтобы его территория использовалась для противостояния с Ираном. Кстати, на днях об этом сказал премьер-министр республики Хейдар аль-Абади. По его словам, Тегеран не позволит использовать территорию Ирака против Ирана никому, будь это НАТО или кто-либо ещё. Нетрудно предположить, что это заявление стало ответом на сообщения информагентств о стремлении США расширить военное присутствие на границе с Ираном и о давлении, оказываемом на Тегеран со стороны Вашингтона для продления миссии НАТО в стране.

– Мы не можем не обратиться к Сирии. ИГИЛ внешне разгромлена. Но сама страна пока ещё далека от мира и стабильности. Существует мнение, что во многом в этом винов­ны США, которые не заинтересованы в урегулировании конфликта в Сирии. На это направлено и намерение Вашингтона сохранить военное присутствие США в этой стране. Что вы можете сказать по этому поводу?

– Судя по всему, американцы хотят закрепиться в Сирии надолго. Их цель какой была, такой и осталась: добиться смещения Башара Асада и вытеснения из Сирии России. А кроме того, поддержать своих израильских партнёров в борьбе с Ираном и шиитской «Хезболлой». Но это, так сказать, лишь общий контур политики, а в Сирии очень важны детали. Следует отметить, что Сирия – одно из тех направлений внешней политики США, где основные решения принимают военные. Требовать от Пентагона разработки политической стратегии нельзя, у него свои задачи, связанные с ведением боевых действий. А дипломатов к сирийским проблемам не очень-то и подпускают. Вот и остаётся всем – и противникам, и союзникам США – гадать: чего же всё-таки конкретно добивается Трамп в этой стране?

Отмечу также, что американское общество вообще устало от ближневосточной темы. В США растёт понимание того, что перекроить регион по своему образу и подобию не получится, и никакие военные успехи не гарантируют политической победы. К тому же в результате «сланцевой революции» США практически освободились от энергетической зависимости от Ближнего Востока, который теперь уже становится конкурентом американским компаниям на мировых рынках углеводородов. Поэтому опросы показывают, что большинство американцев хотели бы снижения, а не повышения активности США в регионе.

– Вернёмся к Европе. Наращивание военного присутствия США на этом континенте подаётся Вашингтоном как готовность американцев укреплять союзнические отношения. А европейцы сами готовы поддерживать силовую политику Вашингтона и тем более за пределами континента?

– Не все и не во всём. Многие направления политики Трампа вызывают вопросы, а подчас и нескрываемое раздражение в Европе. Например, жёсткое давление на Иран, или игра с огнём на Корейском полуострове. Многим в Старом Свете не нравятся новые санкции США в отношении России, которые негативно сказываются и на самих европейских странах. Зачем, например, отказываться от дешёвого российского газа и покупать дорогой американский? Это, конечно, не означает, что не сегодня-завтра развалится НАТО или американским военнослужащим предложат уйти из Европы. Но в Европе начинают понимать, что рассчитывать на последовательную, сбалансированную и предсказуемую политику США в ближайшем будущем не приходится. Значит, и безропотно следовать в фарватере внешней политики Вашингтона европейцы не будут.

– Нельзя не заметить, что силовая внешняя политика США всё больше подвергается внутренней критике. Некоторые СМИ утверждают, что страсть Трампа к армии напугала даже Пентагон. О чём это свидетельствует?

– В Вашингтоне сейчас идёт не всегда заметное, но очень упорное «перетягивание каната» между Дональдом Трампом и основной частью американского политического истеблишмента. Огромная армия чиновников, военных, конгрессменов, экспертов, журналистов и прочих обитателей города на Потомаке отчаянно старается вернуть внешнюю политику США на привычные рельсы. Трамп и небольшая группа его ближайших советников пытаются этого не допустить, отстаивая свой особый взгляд на мировую политику. Отсюда непоследовательность, постоянные сюрпризы, внутренние разборки и скандалы, неожиданные назначения и внезапные отставки. Пока позиционная война «глубинного государства» (Deep State) и президента-популиста не завершится, упорядочить и рационализировать американскую внешнюю политику едва ли удастся. Соответственно будут сохраняться повышенные риски – как для самих Соединённых Штатов, так и для всего остального мира.

Беседу вёл Александр ФРОЛОВ

США. Евросоюз. Россия > Армия, полиция > redstar.ru, 2 марта 2018 > № 2613118 Андрей Кортунов


Евросоюз. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 29 августа 2017 > № 2288778 Андрей Кортунов

Гибридное сотрудничество. Как выйти из кризиса в отношениях России с ЕС

Андрей Кортунов

Новые отношения России с Евросоюзом могли бы строиться по принципу гибридного автомобиля, где роль двигателя внутреннего сгорания выполняет старая модель геополитического противостояния по линии Восток – Запад, то есть модель холодной войны, а роль нового – система глобальных, региональных и субрегиональных режимов, сохраняющих и расширяющих «общие пространства» между Россией и Европой

Еще полгода назад в России, да и не только у нас модой сезона были предсказания скорой и неизбежной революции в мировой политике. Симптомов грядущих катаклизмов находили немало. Решение Великобритании выйти из Евросоюза и победа внесистемного кандидата на президентских выборах в США. Невиданный за многие десятилетия подъем правого популизма и антиглобализма на Западе и миграционная волна, готовая поглотить Европу. Беспомощность международных организаций перед лицом множащихся региональных конфликтов и практически повсеместноe падение доверия населения к основным институтам власти.

Складывалось впечатление, что еще немного, еще один-два серьезных сбоя – и вся система мировой политики, к которой мы привыкли за последние четверть века, развалится, как карточный домик. Больше всего мрачных, даже апокалиптических пророчеств адресовалось будущему Европейского союза. В 2014–2016 годах ЕС втянулся в «идеальный шторм», демонстрируя пугающую хрупкость и очевидное моральное старение многих своих несущих конструкций – политических, финансово-экономических, институциональных и даже идеологических. На фоне погружающейся в пучину хаоса Европы и видимой обреченности «европейского проекта» российские трудности выглядели куда менее драматично.

Ожидание (а у кого-то и нетерпеливое предвкушение) неизбежного краха существующего миропорядка не могло не влиять и на российскую внешнюю политику, и на дискуссии об этой политике. Какой смысл вкладывать силы, энергию, политический капитал в трудные переговоры с лидерами, дни которых все равно сочтены? Разумно ли следовать принятым когда-то правилам игры, коль скоро в самом ближайшем будущем эти правила все равно будут сданы в архив истории? Стоит ли идти на уступки и нелегкие компромиссы, если уже завтра мы проснемся в новом постзападном мире? Не лучше ли занять выжидательную позицию, наблюдая со стороны эпический закат «старой эпохи» конца XX – начала XXI века?

Революция отменяется

При всех своих очевидных внутренних проблемах и ограничителях Россия обладала, казалось бы, одним неоспоримым преимуществом перед Евросоюзом – более значительным ресурсом времени. Российские болезни, пусть даже и очень серьезные, имеют хронический, а часто вообще латентный характер, вызревая в течение многих лет, если не десятилетий. Европейские заболевания в прошлом году перешли из хронической в острую стадию, и консилиумы международных экспертов заговорили об опасности летального исхода. Во всяком случае, в Кремле появились основания полагать, что в любом вероятном сценарии противостояния с Европой Москва сумеет переиграть Брюссель – за счет большего временного ресурса.

Однако события 2017 года позволяют сделать вывод, что закат «старой эпохи» как минимум откладывается. По крайней мере в Европе. Евроскептики-популисты потерпели поражение на выборах в Нидерландах и во Франции; они не имеют серьезных шансов и на ближайших выборах в Германии. Брекзит вообще привел к подъему популярности «европейской идеи», и вряд ли кто-то из двадцати семи остающихся членов ЕС в скором будущем последует за Великобританией на выход из Союза. Миграционный кризис, хотя и не разрешен полностью, уже не выглядит столь драматическим, каким казался в 2016 и особенно в 2015 году. Общая европейская валюта не рухнула, и ни одна страна не была исключена из зоны евро.

Уж если говорить об обострении ситуации на Западе, то за последние полгода такое обострение наблюдалось не в Европе, а на противоположном берегу Атлантики. Судя по всему, Соединенные Штаты вступают в самый глубокий политический кризис со времен Уотергейта. Более того, речь идет также о социальном кризисе, выходящем далеко за пределы вашингтонского политического истеблишмента и затрагивающем все американское общество. Надежды на Дональда Трампа как на сильного президента, способного восстановить пошатнувшееся единство американского народа, пока не оправдываются, а поляризация политических и социальных групп лишь углубляется. Соответственно, снижаются возможности Белого дома проводить сколько-нибудь последовательную внешнюю политику, не говоря уже о реализации какой-то долгосрочной стратегии.

Кажется, что Соединенные Штаты и Европа в нынешнем году следуют прямо противоположными курсами: Евросоюз начинает, пусть медленно и неуверенно, на ощупь реагировать на свои системные проблемы, а в США эти проблемы пока только нарастают. Но с точки зрения мировой политики несовместимые, казалось бы, процессы в Европе и Северной Америке отражают, в сущности, одну и ту же особенность текущего момента: мир постмодернизма в целом демонстрирует больше устойчивости к переменам, больше сопротивляемости факторам дестабилизации и больше жизнестойкости, чем это можно было бы предположить еще полгода назад.

Да, конечно, при Трампе в НАТО обострились споры о справедливом распределении бремени оборонных расходов. Но майский саммит НАТО в Брюсселе не стал катастрофой, и хоронить Североатлантический альянс как минимум преждевременно. Да, проект Трансатлантического торгового и инвестиционного партнерства приказал долго жить, но это не привело и едва ли приведет к ожесточенным торговым войнам между Европой и Северной Америкой. Да, Вашингтон вышел из Парижского соглашения по климату, но основная часть американского бизнеса, да и общества в целом продолжает следовать букве и духу этого соглашения.

Разумеется, кризис постмодернизма в международных отношениях никто не отменял, фундаментальные проблемы современной системы мировой политики в 2017 году никуда не делись, и эта система так или иначе все равно будет меняться. Но постмодернизм, как мы можем убедиться сегодня, обладает значительной силой инерции, и он еще долгое время будет вести оборонительные бои против наступающего неомодерна. А потому процесс перемен, скорее всего, примет форму длительной эволюции, а не быстрой революции, растянется на многие годы и десятилетия.

В этом процессе будут свои спады и подъемы, торможения и ускорения, но едва ли будущие историки, не говоря уже о современниках, смогут четко зафиксировать момент перехода мировой политики из одного качественного состояния в другое. А если уж говорить о прошедших восьми месяцах текущего года, то в эти месяцы доминировали скорее реставрационные, чем революционные тренды.

Ледниковый период

Что это значит для России? Прежде всего, не следует тешить себя иллюзиями, что наши проблемы в отношениях с Западом каким-то образом решатся за счет радикальных перемен на самом Западе и что главная задача Москвы – перетерпеть, переждать, пересидеть, пережить пусть крайне неприятный для нас, но непродолжительный период неблагоприятной мировой политической конъюнктуры. Гарантированного преимущества большего временного ресурса у Кремля нет. Российскому руководству придется рассчитывать свои силы для забега не на спринтерскую, а на марафонскую дистанцию, и далеко не факт, что оно подготовлено к этому забегу лучше, чем его оппоненты на Западе.

Потрясения последних двух-трех лет если не полностью сбили спесь с чванливых, самоуверенных и не слишком прозорливых евробюрократов и евростратегов, то, во всяком случае, заставили и тех и других спуститься с небес на землю. Во имя будущего «европейского проекта» в Брюсселе и европейских столицах идет настойчивый поиск новых траекторий развития Союза, обсуждаются варианты весьма принципиальных политических и экономических реформ, планы перестройки базовых европейских институтов. Можем ли мы, положа руку на сердце, заявить, что обсуждение будущего «российского проекта» ведется у нас с тем же накалом, широтой и интенсивностью?

Возможно, конечно, что в ЕС в скором времени евроскептики вновь пойдут в атаку, а в одной или двух европейских странах к власти придут пророссийски настроенные лидеры. Возможно, Трампу удастся одержать какую-то тактическую победу над американским deep state и минимизировать практическое применение нового пакета антироссийских санкций. Возможно, новый крупный вооруженный конфликт на Ближнем Востоке на время отвлечет внимание Запада от противостояния с Россией. Возможно, политическая нестабильность в мире приведет к резкому скачку цен на нефть. Но строить свою стратегию, рассчитывая на такие подарки судьбы, все равно что планировать семейный бюджет в надежде на крупный выигрыш в лотерее.

Кроме того, становится все более очевидным, что наладить стратегическое взаимодействие с администрацией Трампа, оставив «распадающуюся Европу» на обочине истории, не получится. Пока все складывается с точностью до наоборот.

С Соединенными Штатами, по всей видимости, в обозримом будущем Россия может рассчитывать в лучшем случае на тактическое взаимодействие по узкому кругу вопросов – Сирия, Северная Корея, Арктика, ядерное нераспространение. Если повезет, то этот список будет дополнен проблемами стратегической стабильности, борьбы с международным терроризмом и некоторыми другими. Но ни о каком совместном с американцами формировании нового миропорядка речь, конечно же, уже не идет. Устойчивость антироссийского консенсуса в Вашингтоне не подлежит сомнению; разрушить этот консенсус если и удастся, то очень и очень не скоро. То, что мы наблюдаем в российско-американских отношениях, не смена хорошей погоды на плохую, но фундаментальное изменение климата, своего рода новый ледниковый период.

А вот с Европой у России возможностей будет побольше. Чтобы справиться со своими многочисленными проблемами и недомоганиями, Евросоюзу так или иначе придется пересматривать многие из устоявшихся механизмов, процедур, приоритетов, а в какой-то части даже своих правил и принципов. Россия могла бы содействовать позитивной для себя трансформации ЕС, рассчитывая на постепенное расширение сфер сотрудничества – при условии достижения хотя бы минимального прогресса на центральном для российско-европейских отношений украинском направлении.

Старый двигатель

Если в 2017 году революция в мировой политике отменяется, то нужно искать практические решения в рамках существующей системы политических координат, отложив более грандиозные планы до лучших времен. Оптимальной и приемлемой для обеих сторон моделью взаимодействия между Россией и Европой, а в какой-то мере и с Западом в целом в сложившихся условиях представляется модель «гибридных отношений».

В современном политическом жаргоне понятие «гибридность» имеет негативный оттенок – мы говорим о «гибридных режимах» или о «гибридных войнах» как о явно малосимпатичных явлениях. Но ведь существует и такое понятие, как «гибридный автомобиль», использующий два или более источников энергии, чаще всего традиционный двигатель внутреннего сгорания и электрический аккумулятор. Гибридный автомобиль – более сложная конструкция, чем обычная машина, он дороже в производстве и эксплуатации. Тем не менее он обладает целым рядом неоспоримых преимуществ по сравнению с обычной машиной.

В нашем случае роль традиционного двигателя внутреннего сгорания должна выполнять старая модель геополитического противостояния по линии Восток – Запад, то есть модель холодной войны. Эта модель, разумеется, далека от идеала, она дорога и во многом архаична. Но при всех своих недостатках модель холодной войны обеспечивала удовлетворительный уровень стабильности и предсказуемости – как в Европе, так и во всем мире.

Она включала в себя многочисленные каналы политического взаимодействия сторон, контакты между военными, меры по снижению рисков и соглашения по контролю над вооружениями. Более того, модель холодной войны предполагала наличие взаимного уважения и даже доверия. Почему бы и не вернуться к проверенной временем практике управления противостоянием, используя для этих целей такие механизмы, как Совет Россия – НАТО, ОБСЕ, Совет Европы или новые ad hoc форматы вроде часто предлагаемой Группы России и НАТО по управлению кризисами (Russia – NATO Crisis Management Group)?

А в некоторых сферах и возвращаться к старой модели отношений не придется, поскольку мы от нее никуда и не уходили. Это относится, например, к российско-американскому взаимодействию в ядерной сфере. Два оставшихся столпа такого взаимодействия – Договоры РСМД и СНВ-3 – при всем их позитивном значении полностью соответствуют логике управляемого противостояния, ни в чем не выходя за рамки парадигмы холодной войны. Соответственно, сохранение и укрепление этих соглашений не требует какого-то исторического политического прорыва, односторонних уступок или перехода к принципиально новому формату отношений между Москвой и Вашингтоном.

Однако ремонт и повторный запуск старого двигателя внутреннего сгорания – модели холодной войны – представляется хотя и необходимым, но недостаточным условием для стабилизации отношений между Россией и Западом. У этого двигателя существует как минимум четыре принципиальных конструктивных ограничения.

Во-первых, модель холодной войны по своей природе статична. Она настроена на сохранение статус-кво, не предполагая способности к эволюции. Реформировать такую модель чрезвычайно трудно – неслучайно первая холодная война завершилась не упорядоченной трансформацией модели управляемого противостояния, а обвальным и хаотическим разрушением этой модели в конце 80-х годов прошлого века.

Во-вторых, холодная война имела своей основой наличие двух вертикально организованных военно-политических блоков, разделяющих Европу на сферы влияния Советского Союза и США. Сегодня раздел Европы на жестко очерченные сферы влияния в принципе невозможен; сама идея «сфер влияния» считается безнадежно архаичной и неприемлемой – по крайней мере на Западе. Да и Россия сегодня не Советский Союз на пике своего могущества; геополитический паритет между Москвой и «совокупным Западом» возможен разве что за счет создания российско-китайского военно-политического союза, в котором России вряд ли досталась бы роль ведущего партнера.

В-третьих, модель холодной войны конструировалась советскими и американскими лидерами в целях противостояния наиболее опасным угрозам ХХ века. Хотя многие из этих угроз по-прежнему существуют, нынешнее столетие дополнило их список новыми вызовами, исходящими в том числе от негосударственных участников мировой политики. Модель холодной войны мало что способна предложить в плане противодействия новому поколению угроз международной безопасности.

В-четвертых, модель холодной войны была относительно эффективной в условиях, когда две противостоящие друг другу системы были почти полностью изолированы друг от друга и разъединены несовместимыми идеологиями. Сегодня такой изоляции России от Запада более не существует – ни в экономическом, ни в политическом, ни в гуманитарном пространстве. И воссоздать ее не удастся, несмотря ни на какие предпринимаемые с обеих сторон усилия. Нынешняя информационная война между Россией и Западом выглядит как карикатура на идеологическую борьбу коммунизма и либеральной демократии середины прошлого века.

Новый двигатель

Все эти существенные ограничения старого двигателя внутреннего сгорания диктуют необходимость дополнить его новым электрическим мотором. В роли подобного мотора могла бы выступить система глобальных, региональных и субрегиональных режимов, сохраняющих и расширяющих «общие пространства» между Россией и Европой, между Евразией и Евро-Атлантикой.

Вероятно, сохранять и развивать такие режимы первоначально будет легче в политически наименее чувствительных сферах – в образовании, науке, культуре. Но вполне возможным представляется распространение модели режимов и на сферы нетрадиционных вызовов безопасности – таких, как международный терроризм, незаконный оборот наркотиков, трансграничная преступность, энергетическая безопасность и даже кибербезопасность. Модель режимов способна работать и на субрегиональном уровне – например, применительно к Балканам или к зоне Черного моря, она уже долгое время демонстрирует свою эффективность в Арктике.

Как представляется, в сложившихся условиях модель режимов могла бы эффективно дополнить старую модель холодной войны в отношениях между Россией и Западом. Если модель холодной войны по своей природе жесткая, требующая четкой кодификации достигнутых договоренностей, то модель режимов – гибкая, часто позволяющая обойтись без мучительных согласований технических деталей и избежать сложных и длительных ратификационных процедур.

Если модель холодной войны основана на наличии общепризнанной иерархии участников международных отношений, то модель режимов основана на горизонтальном взаимодействии заинтересованных сторон, в число которых могут войти не только большие и малые государства, но и негосударственные игроки – регионы и муниципалитеты, частные компании и институты гражданского общества, международные организации и трансграничные движения. Тем самым резко расширяется число потенциальных стейкхолдеров, заинтересованных в развитии сотрудничества, создается критическая масса для последующего прорыва.

Если модель холодной войны предполагает готовность сторон к «большим сделкам» типа Хельсинкского акта 1975 года и работает в основном по принципу от общего к частному, то модель режимов позволяет оперировать в условиях стратегической неопределенности, отсутствия «больших сделок» и работает больше от частного к общему. Ростки сотрудничества способны прорастать через асфальт конфронтации в любом месте, где этот асфальт дает хотя бы маленькую трещину.

Возникает вопрос: а как вообще можно совместить в едином гибридном формате две столь различные модели отношений между Россией и Западом? Принципиальная возможность такого совмещения вытекает из особенностей социальной организации России и Запада, которая сегодня радикально отлична от социальной организации середины прошлого века. В условиях высокого уровня социальной, профессиональной и культурной фрагментации современного общества, при наличии множественных групповых и индивидуальных идентичностей, с учетом крайне сложных механизмов взаимодействия вертикальных и горизонтальных, формальных и неформальных, базовых и ситуативных социальных связей каждая из моделей найдет свою целевую аудиторию, своих защитников, операторов и идеологов как в России, так и на Западе.

Легко предсказать, что соседство с конфронтационной логикой будет неизбежно ограничивать и деформировать логику сотрудничества. Две предлагаемые модели так или иначе будут сообщающимися сосудами, изолировать их друг от друга не представляется возможным. Но искусство внешней политики заключается, среди прочего, в умении играть шахматные партии на нескольких досках одновременно, вернее, играть одновременно и в шахматы, и в покер, и даже в экзотическую восточную игру го, а не только в привычные нам русские городки. Главное – разграничить сферы применения первой и второй модели, постепенно смещая баланс между ними от первой ко второй.

Полное вытеснение устаревшего двигателя внутреннего сгорания новым электрическим мотором произойдет, по всей видимости, еще не скоро. Скорее всего, не при жизни нынешнего поколения инженеров и конструкторов. Но гибридные автомобили – важный и, насколько можно судить, необходимый шаг в этом направлении. Работать над совершенствованием гибридных отношений между Россией и Западом представляется более разумным и перспективным делом, чем уповать на скорое наступление постзападного мира. Сто лет назад российские большевики тоже ожидали прихода со дня на день мировой пролетарской революции. Ну и что осталось от этих большевиков сегодня?

Публикация подготовлена в рамках проекта «Европейская безопасность», реализуемого при финансовой поддержке Министерства иностранных дел и по делам Содружества (Великобритания).

Евросоюз. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 29 августа 2017 > № 2288778 Андрей Кортунов

Полная версия — платный доступ ?


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 января 2017 > № 2067884 Андрей Кортунов

От постмодернизма к неомодернизму, или Воспоминания о будущем

Андрей Кортунов - Генеральный директор и член Президиума Российского Совета по Международным Делам

Резюме В политической игре будущего наибольшие шансы на победу окажутся у тех, кто готов следовать по-прежнему актуальному совету Сократа: «Секрет перемен состоит в том, чтобы сосредоточиться на создании нового, а не на борьбе со старым».

Концепция постмодернизма пришла в международные отношения из французской философии 70–80-х гг. прошлого века. Тогда, на излете последнего великого подъема французского интеллектуального универсализма, усилиями Жака Деррида, Мишеля Фуко, Луи Альтюссера, Жака Лакана и других основоположников и оппонентов школы постструктурализма были сформулированы базовые характеристики постмодернизма как целостной социологической и исторической трактовки современного мира.

Из этих характеристик постиндустриального общества обычно выделяют четыре. Во-первых, агностицизм – истина условна, это не более чем общепринятое суждение, а не отражение объективной реальности. Во-вторых, прагматизм – единственной неоспоримой ценностью является успех, а успех измеряется исключительно материальными достижениями индивидуумов или групп. В-третьих, эклектизм – для достижения успеха личность и общество произвольно совмещают противоречащие друг другу принципы, стратегии, модели поведения. И, в-четвертых, анархо-демократизм – кумулятивный эффект агностицизма, прагматизма и эклектизма последовательно разрушает легитимность любой социальной и политической иерархии, противопоставляя ей тотально свободную «атомизированную» личность.

Наверное, многим перечисленные выше характеристики постмодернизма покажутся малопривлекательными и даже ущербными в сравнении с последовательным и прозрачным рационализмом классического модернизма. Собственно, многие основатели постмодернизма и рассматривали его как философию кризиса западного сознания. Тем не менее нельзя отрицать и сильные стороны концепции постмодернизма – в первую очередь ее инклюзивный характер, способность предложить некий «общий знаменатель» крайне сложному, неоднородному, разрозненному и противоречивому западному обществу конца XX – начала XXI века. Поэтому совсем неудивительно, что этот концептуальный подход нашел применение и в сфере международных отношений, где его объектом стало уже не западное общество, а крайне сложный, неоднородный, разрозненный и противоречивый мир в целом.

Недолгий век постмодернизма

Перекочевав из философии и социологии в практику международных отношений, четыре характеристики постмодернизма, разумеется, должны были модифицироваться. При этом, однако, на протяжении десятилетий после окончания холодной войны они не только отражали взгляды глобального политического истеблишмента на мир, но и сами отражались в конкретных внешнеполитических приоритетах и действиях великих держав, международных организаций и других игроков мировой политики. Хотя Билл Клинтон, Тони Блэр, Николя Саркози или Жозе Баррозу никогда не позиционировали себя в качестве «постмодернистов», парадигма постмодернизма легко угадывается в деятельности каждого из них.

Применительно к международным отношениям постмодернистский агностицизм приобрел вид правового релятивизма, когда базовые нормы международного права (суверенитет, невмешательство во внутренние дела других государств, отказ от использования военной силы и пр.) стали применяться выборочно, в зависимости от текущих политических потребностей и конкретных ситуаций. Возник, закрепился и постоянно расширялся разрыв между «легальностью» и «легитимностью» внешнеполитических акций. Причем внеправовой «легитимности» (основанной на «общепринятом суждении» от лица крайне аморфного «мирового общественного мнения») раз за разом отдавалось предпочтение перед формальной юридической «легальностью». За правовым релятивизмом по пятам следовал и моральный релятивизм (проявившийся, например, в готовности разграничить «плохой» и «хороший» терроризм в зависимости от соображений политической конъюнктуры).

Прагматизм трансформировался в экономический детерминизм, когда внешняя политика стала восприниматься как технический механизм по обслуживанию ближайших экономических интересов национальных или транснациональных бизнес-элит. Все другие интересы – от сохранения национальной культуры до защиты национальной безопасности – объявлялись досадными, хотя и неизбежными рудиментами ушедшей эпохи модернизма. Прагматизм также имел следствием повсеместный отказ от масштабных и долгосрочных политических проектов – например, от системных реформ ООН или от преобразования НАТО во всеобъемлющую евро-атлантическую организацию безопасности. Такие проекты, требующие очень значительных политических инвестиций и имеющие долгие «сроки окупаемости», с точки зрения узко понятого прагматизма были нерациональными и неактуальными. Гораздо более логичным выглядело географическое расширение существующих институтов при минимальных издержках и политических рисках.

Эклектизм проявился в многочисленных случаях использования двойных стандартов, в противоречивости и непоследовательности внешнеполитических нарративов, в широком распространении лицемерия, фигур умолчания и «политической корректности». Тактика все чаще доминирует над стратегией, а политическая риторика все больше расходится с политической практикой. Желание угодить многочисленным групповым интересам, сохранить хрупкий консенсус по основным вопросам международной жизни, минимизировать политические риски и потенциальные издержки практически исключало возможность крупных внешнеполитических прорывов. Эклектизм последовательно разрушал то, то еще оставалось от национальных идеологий («больших нарративов» или «больших смыслов») после глобального триумфа либерализма в конце 80-х – начале 90-х гг. прошлого века.

Наконец, анархо-демократизм проявил себя как минимум на двух уровнях. Внутри отдельных стран доминирующая роль государства в выработке и проведении внешней политики стала подвергаться ожесточенным нападкам со стороны многочисленных негосударственных игроков – большого бизнеса, общественных организаций, властей регионов и муниципалитетов, политических партий и религиозных движений. Серьезный вызов был брошен международным организациям – как региональным, так и глобальным. Начался процесс своеобразной «геополитической деконструкции»: жесткие структуры замещались подвижными тактическими союзами («коалициями желающих»), в которых каждый участник мог бы самостоятельно определить формат и уровень своей вовлеченности, не принимая каких бы то ни было жестких и долгосрочных обязательств.

Если как философско-социологическая конструкция постмодернизм отражал усталость западного общества от мобилизационной дисциплины и жесткого рационализма эпохи модернизма, то как явление мировой политики он означал утомление международного сообщества жесткой иерархией и дуализмом эпохи холодной войны. И там, и здесь имело место снижение требований к субъекту социального действия: в первом случае – к «атомизированному» индивиду, во втором – к национальному государству.

В этом снижении требований состояла как очевидная непосредственная привлекательность постмодернистских подходов, так и не менее очевидная их историческая ограниченность. Бесконечно долго подменять действие его имитацией, политику – риторикой, стратегию – тактикой, принципы – оппортунизмом, а трезвый анализ – «политической корректностью» пока не удавалось никому. Не удалось это и постмодернистам-политикам. Неизбежный закат постмодернизма в международной жизни был ускорен еще и тем прискорбным обстоятельством, что постмодернисты-политики, в отличие от постмодернистов-философов, оказались совсем не склонны к рефлексии, сомнениям и критическому осмыслению собственного опыта, а потому лишили себя возможности оперативно внести необходимые коррективы и новации в политическую практику, упустив «точку невозврата» в развитии международной системы.

Эпоха безраздельного господства постмодернизма в мировой политике – по крайней мере в той форме, в которой он сложился в конце прошлого века – оказалась исторически весьма недолгой. Можно спорить о том, когда именно начался ее закат. Одни наблюдатели полагают переломным 2016 г., а «точками невозврата» считают «Брекзит» и победу Дональда Трампа на выборах в США. Другие отодвигают конец эпохи постмодернизма на два-три года назад, связывая его с началом украинского кризиса и сопутствующим крахом планов строительства «Большой Европы». Третьи уходят еще дальше в прошлое, вспоминая об «арабском пробуждении» 2011 г. как о явлении не только регионального, но и глобального значения. Четвертые ссылаются на финансово-экономический кризис 2008–2009 гг., вернее – на неспособность и нежелание постмодернистской мировой элиты адекватно отреагировать на это потрясение, принести необходимые жертвы на алтарь общих интересов и вывести мировую валютно-финансовую систему на новый уровень управляемости.

Не вдаваясь в дискуссию о датировке, констатируем очевидное: во втором десятилетии XXI века начался ренессанс ряда важных параметров предшествующей постмодернизму эпохи. Но поскольку никакая реставрация не предполагает буквального возвращения ancien régime, то и в данном случае речь идет все-таки о новом этапе в развитии международной системы. Воспользовавшись термином, введенным российским исследователем Василием Кузнецовым в его анализе современной социально-политической динамики Ближнего Востока, позволительно заявить о начале неомодернистского периода в международных отношениях.

В архитектуре неомодернистский стиль отвергает вычурность и избыточную усложненность постмодернизма, стремится к большей простоте и ясности. Архитекторы-неомодернисты любят работать в брутальной и минималистской манере, избегая богато декорированных фасадов и предпочитая прямые плоскости и углы искривленному пространству и плавным закруглениям. В их конструкциях много металла и композитных материалов, оставляющих ощущение эмоциональной сдержанности и внутреннего напряжения. Некоторые параллели с этим архитектурным стилем явно просматриваются в международных конструкциях нынешних политиков-неомодернистов.

Неомодернизм как отрицание постмодернизма

На данный момент уже написано великое множество статей, докладов, эссе и книг, проведено огромное число конференций, симпозиумов и прочих коллективных мероприятий с целью объяснить неожиданные и почти невероятные победы неомодернистов последнего времени. Иногда эти победы незатейливо списываются на какие-то ситуативные причины: специфическое стечение политических обстоятельств, харизму отдельных лидеров, тактические ошибки и просчеты их противников и т. д. Нередко утверждается, что своими победами неомодернисты обязаны способности мобилизовать маргинальные слои, гипнотизировать массы, пробудить те самые темные глубины общественного подсознания, куда «нормальный» политик постмодерна даже не отваживается заглянуть. Не обходится и без конспирологии, причем нити неомодернистского заговора, как выясняется, тянутся прямо в Кремль, к глобальному кукловоду и начальнику всех неомодернистов Владимиру Путину.

Такие объяснения вольно или невольно уводят от главного – признания исчерпанности повестки дня самого постмодернизма, причем не только в глазах маргиналов, но и значительного сегмента самого что ни на есть среднего класса и даже части глобальной интеллектуальной элиты. Внешнеполитический постмодернизм выродился до тривиального стремления удержать статус-кво и в силу этого был обречен. Даже если бы на референдуме в Великобритании победили приверженцы Евросоюза, а Дональд Трамп потерпел поражение от Хиллари Клинтон, эти обстоятельства могли лишь отсрочить, но не отменить закат эпохи постмодернизма. Ведь и Дэвид Кэмерон, и Хиллари Клинтон даже не пытались предложить сколько-нибудь новую и увлекательную перспективу своим потенциальным сторонникам, а лишь пугали их катастрофическими последствиями «неправильного» голосования. Как справедливо замечал герой одного из рассказов О’Генри, «песок – неважная замена овсу», но кроме песка в арсенале постмодернистов не нашлось ничего.

Столь же ошибочным, на наш взгляд, является представление о существовании какого-то единого глобального фронта неомодернистов, наступающих на постмодернизм подобно гоплитам в македонской фаланге. Президент России Владимир Путин не шагает в одном строю с польским лидером Ярославом Качиньским, а Председатель КНР Си Цзиньпин не слишком близок к японскому премьеру Синдзо Абэ. Если следующим французским президентом станет Франсуа Фийон, то он едва ли окажется удобным партнером для Дональда Трампа. Да и у лидера французского «Национального фронта» Марин Ле Пен мало шансов стать лучшей подружкой британского премьера Терезы Мэй.

Речь идет не о создании международного политического альянса типа европейского Священного союза после наполеоновских войн, а о совпадении, пересечении или близости взглядов на мировую политику – на ее законы и движущие силы, стратегию и тактику переговоров, критерии и индикаторы внешнеполитических успехов, будущее мирового политического и экономического порядка – целого ряда крупных национальных лидеров и стоящих за ними политических сил.

Каждый из перечисленных руководителей в той или иной форме бросает вызов парадигме постмодернизма, дистанцируется от ее базовых характеристик, предлагая какой-то вариант неомодернистской повестки дня – для своей страны, своего региона, а то и для международного сообщества в целом. Штурм обветшавшей цитадели постмодернизма ведется с разных сторон и без общего плана, но между штурмующими много общего. Предвидя обвинения в схематизме и неправомерных обобщениях, все же возьмем на себя смелость выделить четыре базовых характеристики неомодернизма, противостоящие четырем еще недавно общепринятым постмодернистским установкам.

Во-первых, национализм. Все глашатаи новой эпохи неизменно акцентируют специфические национальные интересы своих стран в противовес глобальному универсализму постмодернистов. Весьма характерно, что в ходе избирательной кампании Дональд Трамп говорил не об «американском лидерстве», а о «величии Америки». Национализм больше, чем что-либо другое, объединяет западных и незападных лидеров неомодернизма. Если постмодернисты старательно разрушали стены по линии противостояния «свой – чужой», то неомодернисты не менее старательно эти стены восстанавливают (в том числе – как венгерский премьер Виктор Орбан, а также его израильский коллега Биньямин Нетаньяху – и в буквальном смысле слова). Национализм тесно связан с убежденностью: центральную роль в мировой политике играют государства. Постмодернистские попытки бросить вызов легитимности иерархии, представив государство в качестве всего лишь одного из игроков мировой политики, решительно отметаются как безответственные и несостоятельные.

Во-вторых, трансакционализм. Трансакционный подход к внешней политике уподобляет взаимодействие с партнерами и оппонентами на международной арене отношениям в бизнесе, когда каждый из участников переговоров старается выторговать для себя максимально выгодные условия будущей сделки. Абстрактные понятия вроде «общих ценностей», «интересов человечества», «мирового общественного мнения», хотя и могут использоваться, но не относятся к числу часто употребляемых, тем более не отражают приоритетов. Демонстративный трансакционализм стал закономерной реакцией на многочисленные двусмысленности, недосказанности, лицемерие и «политическую корректность» эпохи постмодернизма. Трансакционная риторика, иногда граничащая с цинизмом, вызывает сегодня куда больше доверия и поддержки у населения, чем высокопарные декларации в ретро-стиле постмодернизма.

В-третьих, холизм. Установка на холизм или, перефразируя Яна Смэтса, на «внешнюю политику целостности», отразила обнаружившуюся несостоятельность экономического детерминизма эпохи постмодернизма. История последних лет недвусмысленно показала, что внешняя политика из раболепной служанки экономики способна в одночасье превратиться в капризную госпожу последней. Примечательно, что политический триумф евроскептика Качиньского пришелся на момент беспрецедентных экономических успехов Польши, обусловленных как раз ее активным участием в европейской интеграции. Принцип холизма, парадоксально объединяющий Ярослава Качиньского и Владимира Путина, лишает экономику ее центрального места во внешнеполитических приоритетах, объявляя не менее важными такие понятия, как национальная безопасность, этнокультурная идентичность, государственный суверенитет.

В-четвертых, историзм. Если лидеры эпохи постмодернизма черпали вдохновение в фантазийных картинах глобального будущего человечества, то приходящие им на смену неомодернисты гораздо охотнее обращаются в поисках политических ориентиров к национальному прошлому. Отсюда – возрождение, казалось бы, давно забытых «больших нарративов», особенно заметное во Франции и в Японии (понятно, что в России, в Китае и в Индии «большие нарративы» не умирали даже в лучшие времена постмодернизма). Отсюда – решительный разрыв с постмодернистским универсализмом, повышенное внимание к национальным мифам и открытая или завуалированная заявка на исключительность. Если для постмодернистов термин «нормальная страна» имел вполне конкретное позитивное наполнение, то для неомодернистов он вообще лишен какого-либо содержания. Хотя в вопросах политической тактики большинство неомодернистов позиционируются как прагматики-трансакционалисты, в мировоззренческих вопросах они явно тяготеют к историческому романтизму, вызывая в памяти бессмертные романы Виктора Гюго и Вальтера Скотта.

Заслуживает внимание и еще одно, менее очевидное, отличие неомодернистов от постмодернистов. В эпоху постмодернизма главной разграничительной линией в мировой политике считался водораздел между демократией и авторитаризмом. Соответственно, наступление демократии и вытеснение авторитаризма на обочину формирующейся глобальной цивилизации воспринималось как основное содержание процесса мирового развития. Для большинства неомодернистов вопрос о демократии и авторитаризме уходит на второй план, уступая место куда более важному для них вопросу о границе между порядком и хаосом в международных отношениях. Если во втором десятилетии XXI века мир вступил в период хронической нестабильности, региональных и глобальных потрясений, резкого снижения уровня управляемости международной системы, то сохранение акцента на продвижение демократии представляется непозволительной роскошью. Ибо речь сегодня идет не столько о развитии, сколько о выживании, не столько о процветании, сколько о безопасности.

Отрицание отрицания?

Было бы как минимум преждевременно объявить о полной и окончательной победе неомодернизма над постмодернизмом. Отчаянное сопротивление новой парадигме продолжается, и ожесточенные арьергардные бои ведутся на нескольких фронтах одновременно. В Европе главным очагом сопротивления остается Германия, которая при канцлере Ангеле Меркель продолжает изо всех сил удерживать постмодернистский плацдарм в центре континента, год за годом теряя союзников и единомышленников. В Соединенных Штатах упорную войну ведут многочисленные отряды либерального истеблишмента, окопавшиеся в редакциях ведущих газет, в офисах вашингтонских аналитических центров и в коридорах американского Конгресса. Большинство малых стран повсюду в мире выступают против неомодернизма, поскольку предлагаемая им «новая реальность» в целом сокращает свободу маневра для небольших игроков, отказывая им в праве на политические и экономические бонусы в виде «позитивной дискриминации». Разумеется, к числу подпольщиков следует отнести и значительную часть лидеров большого бизнеса, бюрократию международных организаций и активистов транснационального гражданского общества, не готовых смириться с новой иерархией и новой идеологией мировой политики.

И все-таки, даже если на каком-то фронте наступление неомодернизма будет остановлено, а постмодернистское подполье частично преуспеет в попытках подорвать его изнутри, мир уже никогда не вернется к золотому веку постмодернизма. Эльфийские корабли один за другим бесшумно покидают Серые Гавани, последняя эльфийская принцесса, так и не успевшая стать законной королевой, печально вглядывается в уходящие в туманную даль берега навсегда покинутого Линдона, а над Средиземьем уже загорается заря новой эпохи.

Как долго продлится эта эпоха? Несколько лет или несколько десятилетий? И что придет ей на смену? Ответы на эти вопросы зависят в первую очередь от того, продемонстрирует ли неомодернизм способность к развитию, эволюции, той кропотливой и не всегда вдохновляющей «работе над ошибками», которой в свое время так и не удосужились всерьез заняться постмодернисты. Ведь нельзя не заметить, что четыре базовых символа веры неомодернизма столь же ненадежны, условны, внутренне противоречивы и уязвимы для критики оппонентов, сколь ненадежными, условными, противоречивыми и уязвимыми оказались четыре догмата постмодернизма.

В какой степени национализм способен выполнять функцию механизма долговременной социально-политической мобилизации в XXI веке? Ведь процессы глобализации продолжаются, а значит, происходит дальнейшее умножение индивидуальных и групповых идентичностей, нарастание трансграничных миграционных потоков, размывание столь важного для национализма культурно-антропологического единства. Реально ли сегодня позиционировать национальную идею в роли «большого смысла», восполняющего дефицит религиозного сознания, как это было в Европе сто-двести дет назад?

А трансакционизм? Разве не несет он на себе родовые пятна постмодернизма, ставя «конкретные» сиюминутные достижения выше «абстрактных» интересов завтрашнего дня? Разве, подобно постмодернизму, он не приносит стратегию в жертву тактике, общее в жертву частному? А как быть с настоятельной потребностью в долгосрочных и политически затратных проектах по восстановлению управляемости международной системы? Ведь нельзя же всерьез рассчитывать на то, что решением этой грандиозной задачи станет простая совокупность множества частных трансакционных сделок между разнообразными участниками мировой политики.

К внешнеполитическому холизму также есть немало вопросов. Холизм – это не только поиски равновесия между экономикой и политикой, между сотрудничеством и суверенитетом. Холизм основан на убеждении, что каждая страна имеет свою уникальную судьбу, а ее внешняя политика должна выполнять особую международную миссию. Поэтому задача национального лидера – не искать бухгалтерского баланса отдельных групповых интересов, но услышать рокот «барабанов судьбы», артикулировать национальную миссию и сплотить вокруг нее общество. Такая эпическая задача, быть может, под силу лидерам авторитарных режимов, где процесс принятия внешнеполитических решений запредельно централизован. Но как быть с демократическими обществами, где работают «сдержки и противовесы», где велика роль лоббистов и прессы, где любое крупное политическое решение так или иначе предполагает набор компромиссов и взаимных уступок?

Историзм тоже содержит в себе немало опасностей и ловушек. Перефразируя известное высказывание Герцена о западниках и славянофилах, можно сказать, что постмодернисты воспринимают мир как пророчество, а неомодернисты – как воспоминание. Пророчество на поверку оказалось кустарной поделкой самовлюбленных дилетантов, грубой и недолговечной. Однако и воспоминание вполне может обернуться наркотическими грезами, уводящими из реального мира. Более того, столкновение несовместимых «больших нарративов» способно привести к острым политическим конфликтам, достаточно сослаться на китайскую и японскую версии истории Второй мировой войны в Азии. Да и вообще – можно ли долго идти вперед с повернутой назад головой?

В более общем плане стоит заметить, что, как и в архитектуре, в международных отношениях неомодернизм идет по пути упрощения, целостности, минимализма, в известной мере – даже демонстративного антиинтеллектуализма, в то время как современное общество продолжает накапливать элементы сложности, нелинейности, амбивалентности, фрагментарности. Социально-культурные процессы, зафиксированные французским постструктурализмом сорок лет назад, никуда не делись; напротив, они приобрели новые масштабы и новую динамику. А потому нарастание напряженности между социальной базой и политической надстройкой в мире неомодернизма выглядит практически неизбежным.

Увидим ли мы убедительный реванш постмодернизма? Войдут ли в нашу лексику понятия «нео-постмодернизм» или «пост-неомодернизм»? Наверное, сегодня на эти вопросы никто не возьмется дать убедительных ответов. Скорее всего, мировое политическое и академическое сообщества так же прозевают упадок неомодернизма, как прозевали его подъем. Ясно одно – в политической игре будущего наибольшие шансы на победу окажутся у тех, кто готов следовать по-прежнему актуальному совету Сократа: «Секрет перемен состоит в том, чтобы сосредоточиться на создании нового, а не на борьбе со старым».

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 января 2017 > № 2067884 Андрей Кортунов

Полная версия — платный доступ ?


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 3 октября 2016 > № 1926713 Андрей Кортунов

Занимательная мифология

Андрей Кортунов

К.и.н., генеральный директор и член Президиума РСМД, член РСМД

Полемический материал Алексея Фененко «Шесть мифов российско-американских отношений» ставит своей целью разоблачить характерные иллюзии и заблуждения отечественных экспертов относительно перспектив сотрудничества России с Соединенными Штатами. Корни данных иллюзий и заблуждений автор ищет в советской американистике 70-х гг. прошлого века. Хотя моя научная карьера началась только в 80-х гг., я все же без ложной скромности отношу себя именно к этому ордену советских обществоведов, более того — к его признанному авангарду в лице Института США и Канады АН СССР, под сенью которого и прошли мои молодые годы. Поэтому, заранее расписываясь в своей ангажированности и предвзятости, хотел бы, тем не менее, высказать несколько полемических суждений относительно заявленных Алексеем позиций.

1. Сравнение русского интеллигента с неким «средним американцем» едва ли корректно. В пару такому американцу годится столь же усредненный «рабочий с Уралвагонзавода», исправно потребляющий нехитрую продукцию российского ТВ и едва ли склонный к «самокопанию», тем более — к «самоистязанию». Уж если искать американскую компанию русскому интеллигенту, то ближе всего к нему в США стоит профессор общественных наук из крупного университета. А в профессорской среде найдутся в товарном ассортименте и рефлексия, и скепсис, и множество разнообразных комплексов, и, конечно же, сокрушительная критика внешней политики США. Могут сказать — этот ваш либеральный профессор из провинциального колледжа никакого влияния на внешнюю политику не оказывает. Но и советские жаркие споры на кухнях до поры до времени оставались лишь невинным упражнением в риторике. Важно то, что в США идет активная содержательная дискуссия по вопросам внешней политики. В России, к сожалению, сегодня такая дискуссия практически не ведется.

2. Утверждение о том, что отношения между Россией и США на протяжении всей истории были преимущественно враждебными, представляется полемическим преувеличением. Не будем забывать, что американцы на протяжении всей своей истории никогда не воевали с русскими. А вот с британцами, к примеру, воевали упорно, причем последние даже ухитрились в 1814 г. дотла сжечь Белый дом и Капитолий в Вашингтоне. Россия долгое время была слишком далека от Америки, чтобы вызывать там какие бы то ни было сильные эмоции — отрицательные или положительные. Устойчивые антироссийские стереотипы стали формироваться в США лишь в конце XIX в. на фоне подъема польской и еврейской иммиграции и распространения левых идей в Америке. Не буду приводить многочисленные примеры российско-американского сотрудничества в самых разных сферах; сошлюсь лишь на интереснейшее исследование этой темы Александром Тарсаидзе (А. Тарсаидзе. Цари и президенты. История забытой дружбы. М., Международные отношения, 2010). В общем картина отношений вырисовывается сложная, противоречивая, не располагающая к однозначным заключениям.

3. Можно сколько угодно спорить о том, считал ли Франклин Рузвельт военное партнерство с Кремлем стратегическим союзом или всего лишь тактическим альянсом. Но делать вывод о том, что антигитлеровская коалиция была для Рузвельта лишь «временной комбинацией», на основании специфической позиции США по Прибалтике — это явная натяжка. Если даже бегло просмотреть все то, что Рузвельт писал и говорил о послевоенном мироустройстве — об Объединенных Нациях, о Бреттон-Вудской системе, о послевоенной Европе и Германии, напрашивается вывод, что сотрудничество с СССР при Рузвельте рассматривалось в Белом доме именно как долгосрочная стратегия. Существует обширная база источников о двусторонних переговорах Франклина Рузвельта и Уинстона Черчилля относительно того, как вести дела со Сталиным; именно американский президент уговаривал британского премьера стараться учитывать советские интересы в послевоенном мире. Все стало меняться при Гарри Трумэне, но это, как говорится, уже совсем другая история.

4. Нравилась ли американцам «слабая Россия» при Ельцине или они считали ее все еще недостаточно слабой? Мне довелось общаться со многими высокопоставленными американскими дипломатами и политиками в начале 1990-х гг., не говоря уже об экспертах. И я могу с уверенностью сказать, что в эти годы главную угрозу своей безопасности американцы видели именно в слабости Москвы, а не в ее сохраняющейся силе. С их точки зрения, эта слабость могла повлечь за собой утечку ядерных технологий и компонентов ядерного оружия, спровоцировать нестабильность в различных регионах мира, создать множество проблем для Вашингтона. Вспомните, сколько голливудских фильмов на эти темы вышло тогда на экраны! Программа Нанна-Лугара имела своей целью отнюдь не насильственное ядерное разоружение России в момент ее максимальной слабости, а в первую очередь укрепление глобальной ядерной безопасности. Кстати, несколько лет раньше именно панический страх перед неуправляемым и нестабильным евразийским пространством предопределил отношение Вашингтона к центробежным процессам в Советском Союзе. Вопреки распространенным у нас сегодня представлениям, администрация Дж. Буша — старшего никогда не поддерживала распад СССР и даже пыталась — хотя крайне неуклюже и безуспешно — этот распад приостановить (почитайте хотя бы знаменитую Chicken Kiev речь Дж. Буша в начале августа 1991 г.).

5. Автор ссылается на отсутствие примеров недавнего партнерства между Россией и США, за исключением краткого взаимодействия двух стран в борьбе с режимом талибов в Афганистане в начале века. Трудно понять, что Алексей Фененко вкладывает в понятие «партнерства» (даже применительно к Афганистану он использует этот термин в снисходительных кавычках); вероятно, требования к партнерству как к форме взаимодействия у него исключительно высокие. Почему в категорию партнерства не попадает, скажем, успешное российско-американское сотрудничество по химическому оружию в Сирии или участие Москвы и Вашингтона в решении проблемы иранского ядерного досье? Почему бы не считать партнерством наше сотрудничество в Арктике или в космосе? А разве Соединенные Штаты не сыграли важной роли во вхождении России во Всемирную Торговую Организацию? Наконец, как бы автор оценил российско-американский Договор СНВ-III? Если это не партнерство двух стран, то что это?

6. История учит нас, что устойчивые враждебные (как, впрочем, и дружеские) отношения между государствами не возникают на пустом месте. Враждебность может быть основана на религиозных или идеологических противоречиях (христианская Европа — исламский Восток, мировая социалистическая система — западные либеральные демократии). Она может определяться конкуренцией за ресурсы или торговые пути (Генуя– Венеция в XII–XIV вв., англо-голландские войны XVII в.). Наконец, устойчивая враждебность может быть связана с нерешенными территориальными спорами (Эльзас и Лотарингия для франко-германских отношений XIX–XX вв.). Российско-американские отношения в настоящее время, к счастью, не обременены ни одной из этих предпосылок для постоянной враждебности. Алексей Фененко пишет: «Политика национальной безопасности США всегда строилась на противостоянии самому мощному государству Евразии». Совершенно справедливое суждение. Сегодня таким государством однозначно выступает Китай, который — в отличие от России — является очевидным конкурентном США во многих сферах. Логично ли Вашингтону в этих условиях упрямо стремиться к максимальному и долгосрочному ослаблению России? Ведь последовательное ослабление России будет неизбежно усиливать существующие асимметрии в российско-китайском сотрудничестве и превращать Москву в послушного вассала Пекина. Тем самым неизбежно укрепляя позиции Пекина в глобальном американо-китайском противостоянии. Ну, и что в итоге даст такое сомнительное достижение хитроумному и многоопытному Дяде Сэму?

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 3 октября 2016 > № 1926713 Андрей Кортунов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter