Всего новостей: 2556088, выбрано 4 за 0.010 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Левинсон Алексей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыСМИ, ИТвсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 16 ноября 2017 > № 2548895 Алексей Левинсон

Вам красного или белого?

Алексей Левинсон

Опубликовано в журнале: Неприкосновенный запас 2017, 6

[стр. 105 – 108 бумажной версии номера]

Немалой нервозностью веяло от разных выступлений по мере приближения сверхкруглого юбилея Октября. Главным источником беспокойства был вопрос власти к самой себе: какую занять позицию, как политически представить себя в отношении бывшей Великой революции? И, хотя это, несомненно, вопрос текущей конъюнктуры, выходило, что власть чувствует себя обязанной отвечать на вопрос столетней давности: «Ты за белых или за красных?».

Да, такая у нас история, что век прошел, а вопрос о красных и белых оказывается все еще не решенным и кажется исторически главным. Третья опция — «Мы за Учредительное собрание» — в явном виде отсутствует, хотя мечта о демократической России жива и надежда реализовать ее посредством выборов, несмотря на столетний опыт неудач, тоже жива.

Революция 1905 года и революция 1917-го вкупе с гражданской войной были попытками решить «вопрос о земле». Многие думали, что он был решен к концу гражданской войны. Земля досталась крестьянам. Оказалось — ненадолго: государство, называвшее себя пролетарским, отняло ее во время коллективизации. Городские победили деревенских силой. Затем деревенские большей частью сами превратились в полугородских и городских, раскрестьянились. После переворота 1990-х, что по мощи перемен был не слабее революции, аграрный вопрос снова оказался на повестке дня. Колхозы-совхозы развалились, и земля вроде бы отошла крестьянам. Они оказались столь слабы, что даже отпраздновать эту историческую победу не смогли, данное свершение прошло незаметно. Но и оно оказалось не окончательным. Без шума и, о чудо, без насилия — это в России-то! — землю опять у них забрали. Теперь она принадлежит новым хозяевам: всяческим городским агрохолдингам, иногда — вернувшим себе силу председателям колхозов.

Но если главный вопрос той революции как-то, но решился, то почему такое напряженное к нему отношение? И за что теперь идет спор, и кто с кем спорит? Еще несколько лет назад можно было думать, что спор идет за символическое наследство. Власть хотела бы быть наследницей всего-всего — и романовской империи, и большевистской. Точнее, только всего хорошего — без того, за что красные справедливо ненавидели белых и за что белые справедливо ненавидели красных.

Слегка мешали нынешние красные и нынешние поклонники всего великого русского, великорусского. Но власть планомерно забирала и присваивала идеологический ресурс и тех и этих. У одних забрали Сталина, у других Столыпина. Не удается решить вопрос с вечноживым в мавзолее, но его удается замять. Все было вроде в порядке, и вдруг из прошлого предреволюционных лет стала проступать сила таких белых, которых звали «черной сотней». Ленинское ругательство «черносотенная Дума» обрело новый смысл и предстает словами, за которые надо вменять статью 282 УК РФ. Эти новые черно-белые куда свежее старых красных и не с ними хотят разбираться. Если продолжать выражаться в цветовом коде, то они против голубых, считая, что таким цветом крашена не только здешняя «пятая колонна», но и весь Запад. Пока случаи поджогов и битья стекол немногочисленны, но, похоже, это только начало такой гражданской распри, в которой власть толком не может и не сможет себя найти.

Происходящее еще не затронуло тех, кто сто лет назад назывался словом «массы». Это их завтра. А сегодня надо как-то пережить столетний рубеж, главная трудность которого в том, что в массовом сознании все перепутано. Нынешние массы, как и нынешняя власть, не могут определиться с отношением к революционному прошлому. А часть общества хотела бы вообще уклониться от этого.

«Нам нужно двигаться вперед и не ворошить то, что происходило в 1917 году», — такой ответ в ходе опроса в связи с приближавшимся столетием революционных событий наиболее часто (41%) выбирали молодые люди. Среди более старших к ним присоединялись до трети опрошенных. Но большинство старших сходились на мнении, что изучать революцию нужно — хотя бы «для того, чтобы не повторять исторических ошибок». Из этого не следует делать вывод, что октябрьскую революцию они считают ошибкой. Неизбежной ее считает половина россиян, и только треть полагает, что ее можно было избежать.

Главными причинами той революции называют «тяжелое положение трудящихся» (50%) и «слабость государственной власти» (это ведь в иных словах знаменитая ленинская формула: революции происходят, когда «низы не хотят, верхи не могут»). Выбирая среди множества факторов именно такие, люди вольно или невольно намекают на нынешнее положение дел. Это видно из того, что на тяжелое положение трудящихся как на главную причину революции указывают бедные, а у богатых, в частности у чиновников, на первом месте слабость власти. И среди них самая высокая доля тех, кто опасается, что «в нынешней России могут повториться события, подобные тем, которые произошли в 1917 году». Но остальные, хоть и применяют к себе формулу про тяжелое положение трудящихся, в собственный бунт верят слабо. Наши граждане уже двадцать лет назад большинством в 54% заявили, что в нынешней России ничего такого не будет; в этом же году так говорят уже почти 60%.

Про революцию мы спрашиваем респондентов давно. Лично мне наиболее интересным кажется проективный вопрос, который используется с 1990 года: «Представьте себе, что Октябрьская революция происходит на Ваших глазах. Что бы Вы стали делать?»

Результат семидесятилетнего правления большевиков и их наследников таков: готовых «активно поддерживать большевиков» в 1990 году было 23%, теперь их вдвое меньше — 12%. С такого же уровня начиналась и так же падала воображаемая готовность «кое в чем сотрудничать с большевиками» (16% в этом году). «Бороться против большевиков» стал бы каждый десятый, но каждый пятый среди предпринимателей (на языке тех лет — «буржуев») и — внимание! — каждый третий среди руководящих работников. Им не нужны великие потрясения, им нужна нынешняя великая Россия и их нынешнее положение в ней.

Борющимися с большевиками себя представляли 7% молодых людей, и это близко к среднему по всем группам. Но кроме борьбы авторы вопроса предположили еще одну возможность, за которую молодые ухватились активнее всех. Речь идет о том, чтобы «уехать за рубеж». Всего за последние двадцать лет «белоэмигрантами» представляли себя 13—18% россиян. В нынешнем году — в среднем 14%, среди молодых — 20%, и, чем более они образованны, тем выше доля выбирающих эмиграцию. Больше среднего доля таких ответов среди наиболее зажиточных, в частности среди «буржуазии». Сегодняшний день с его идеями «валить» ясно просвечивает через фасад этих исторических декораций.

Но главный по значимости ответ — обывательский, тот, который клеймили революционные трибуны и поэты: «постараться переждать это время, не участвуя в событиях». Он был ответом меньшинства (12%) в 1990 году, когда половина населения по старой советской выучке еще хотела так или иначе быть на стороне большевиков. Семь лет спустя он становится главным (27%) и далее держится в диапазоне 24—28%. В нынешнем году он значимо вырос: 33% опрошенных заявляют теперь о желании не участвовать и переждать. Каждый волен судить, не есть ли это очередной знак нынешних настроений, если среди молодых людей такой ответ дают 37%.

Оценка исторической роли октябрьской революции в нашем обществе очень далека от однозначности. Вот оживляющая нынешний фон тема самодержавия. Да, его свержение находят «очень значительной потерей для страны» треть россиян, но больше половины считают это потерей «не очень значительной». И с тем, что Россия после революции свернула на «чуждый путь», согласна треть, но половина считает, что «Россия продолжала развиваться, следуя своим традициям и национальным особенностям». Это для наших полюбивших традицию современников поважнее, чем легитимность той власти, что держалась 70 лет и преемницей которой видит себя сменившая ее. «Законным» приход большевиков к власти считает четверть молодых россиян, а незаконным — половина (среди старших раскол ровно пополам). Незаконно — ну и что? Массовое сознание внешне непоследовательно, но верно своей внутренней, сегодняшней логике. Особых симпатий к тем, кто тогда победил, как мы видели, нет. Но преобладает мнение, что те, кто пришел бы вместо них, были бы еще хуже.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 16 ноября 2017 > № 2548895 Алексей Левинсон


Россия > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 25 июня 2017 > № 2337054 Алексей Левинсон

Санкции

Лишь в самые первые недели после введения санкций они производили на россиян угрожающее впечатление, рождали страх: как же мы теперь будем? Прошло еще несколько недель, никаких заметных перемен к худшему люди не ощутили, и тогда родилось чувство, что нам эти санкции – тьфу! Возможно, каких-то высокопоставленных лиц они и ущемили, но не нас, простых людей. Сочувствия к этим (неизвестным) персонам не было никакого, скорее уж могло проявиться некоторое злорадство. Вот если бы санкции ударили непосредственно по первому лицу, то к ним, быть может, отнеслись бы более серьезно. Но то, что его тронуть они не решились, укрепляло возникшую после присоединения Крыма убежденность, что они его боятся. Это льстило россиянам, которые вообще полагают, что по крайней мере в международных отношениях страх – это либо заменитель уважения, либо его источник, либо его и называют уважением. В любом случае, внушать страх – хорошо.

Так обсуждаемые обстоятельства добавились к другим и вместе произвели серьезнейшую трансформацию в имидже Путина. Из просто символа всероссийской власти, он превратился в возносящуюся ввысь фигуру Победителя, того, кто взял верх над Штатами и Европой и потому выше, старше, сильнее всех их лидеров. Иметь такого своим президентом – приятно. Санкции, доказавшие свое бессилие и в отношении него, и в отношении нас, таким образом лишний раз укрепили в глазах россиян авторитет и страны, и ее лидера. Но поскольку укрепили своей нарочитой слабостью, то и отношение к ним установилось ироническое.

Речь пока шла о санкциях Запада в отношении ряда российских компаний и физических лиц. Но в свой час были объявлены контрсанкции, отношение к которым было смешанным. Многое значила логика ответки: симметричного, то ли, наоборот, асимметричного, но ответа. Является ли ответ адекватным, справедливым, достаточным, российские граждане не были уверены. Надо сказать, что российское массовое сознание исходило здесь из тех же оснований, что и западное общественное мнение, разделяющее идею санкций против России: «надо же что-то делать». Символическое значение соответствующих действий вышло на первый план, главным стал факт их совершения, а не конкретное содержание.

Укрепить символическое значение контрсанкций была призвана идея импортозамещения, развития собственного производства, прежде всего продовольственных товаров, вместо ввозимых из-за рубежа. Идея опиралась на весьма распространенное в современном российском обществе представление о том, что «свое», «отечественное» в идеале должно быть лучше «чужого», «импортного». Это представление заслуживает отдельного пояснения.

Прежде всего обращает на себя внимание ценностный характер этого суждения, присущий ему статус идеала. Разделяющие данную точку зрения люди знают, что «в жизни» все не совсем так и, может быть, даже наоборот. Вся советская эпоха прошла под знаком того, что «заграничные» потребительские товары – недоступные для большинства – заведомо лучше отечественных. Но такие представления возникали и раньше: как говаривали еще в XIX веке: «Россия всегда донашивала шляпки, выброшенные Европой». Иными словами, в цепи модных заимствований российское общество явно было не на первом месте, тогда как Европа признавалась лидером, а ее вкусы и оценки принимались за норму. При такой организации социального пространства не только потребление, но и производство потребительских товаров было обречено на то, чтобы быть вторичным, имитирующим созданные где-то образцы, выпускающим, по мнению покупателей, второсортный продукт.

В «классическое» советское время, когда единые принципы управления охватили все сферы жизни, провозглашенные идеологические приоритеты ставили производство вообще, а особенно производство «средств производства», в более привилегированное положение, нежели потребление. Производство делалось чуть ли не самоцелью, тогда как обеспечение достойного уровня массового личного потребления приоритетом не являлось. Здесь публичный идеологический нарратив содержал в себе скрытый переход к истинной, далеко не всегда проговариваемой цели производства «средств производства»: выпуск вооружений, инструментов насилия и войны. Это знание имело особый статус «главного», особо хранимого, что было связано с имеющими еще более скрытый характер политическими целями режима. Это были цели политической экспансии, мирового господства.

В эпоху рождения советского государства задача распространения вооруженным путем победившей в России революции на весь мир провозглашалась открыто. Позднее эта цель перешла в разряд отложенных во времени и более скрытых, но отменена не была. Приоритет производства вооружений перед производством товаров народного потребления был системным и выражался в том числе в том, что в плановой экономике любые ресурсы выделялись в первую очередь для военных целей, тогда как на прочие задачи – то, что осталось. Само потребление рационировалось таким образом, чтобы обеспечивался минимум, функционально подобный пайку, который признавался необходимым. То, что сверх минимума, трактовалось как роскошь и либо отправлялось для потребления правящего класса, либо становилось дефицитом, то есть товаром не для всех.

Названная ценностная субординация касалась и распределения интеллектуальных сил. На проектирование предметов потребления, на обучение такому проектированию отряжались несравненно меньшие силы и суммы, чем на то же проектирование, необходимое для производства вооружения. Результатом была заведомая качественная слабость отечественных изделий потребительского назначения. Очень часто ввиду этого шли на копирование уже имеющихся западных разработок; реплика, как правило, получалась, или по крайней мере считалась, слабее оригинала.

Ситуация с продовольственными товарами – в части их выпуска и разнообразия – была примерно такой же, как и с другими товарами народного потребления. Но в отношении сырья для их производства, то есть продуктов земледелия и животноводства, у советских потребителей существовала стойкое убеждение, что «наше лучше». Обоснования были двух видов. Первое сводилось к тому, что для каждого народа лучше подходит то, что выращено на его земле. Второе уточняло: «наше» – натуральное. Мы бедные, у нас нет денег на химические удобрения, и поэтому наши продукты чистые, натуральные.

В начале 1990-х, когда была снята государственная монополия на внешнеэкономическую деятельность и на внутренний рынок стали поступать импортные товары, наступил короткий период полной потери авторитета отечественных продуктов – всех, кроме, как ни странно, шоколада. Граждане, игнорируя тот факт, что основное сырье для производства шоколада привозят из-за границы, продолжали утверждать, что отечественный шоколад лучший в мире. Репутация всех остальных наших продуктов проигрывала импортным.

Затем началась закономерная реакция на такую установку. Импорт потерял сенсационность, подняли голову сторонники отечественного, утверждающие ценность «нашего» и его превосходства над заграничным. Но практика расходилась с идеологией. На продовольственных рынках того времени импортные сельхозпродукты были дешевле отечественных, а зачастую вообще были только они. Что касается «натуральности», то знающие люди указывали, что в Российской Федерации того времени контроль за использованием химикатов в сельском хозяйстве был слабее, чем в странах, откуда импортировалась сельхозпродукция. В стремлении максимизировать сиюминутную прибыль многие отечественные производители вносили в почвы избыточное количество удобрений. Так что лозунг «Наше лучше!» (пусть и произнесенный, например, Борисом Ельциным) оставался лозунгом.

В дальнейшем представления публики о том, какие продукты лучше – отечественные или импортные, – приобрели бóльшую стройность, обосновавшись на очередной идеологической схеме, утверждающей мистическое сродство человека с землей, с почвой его страны. Все, что попадает внутрь нашего тела, должно быть местного происхождения. То, что снаружи, но близко к телу (например, белье), тоже лучше, чтоб отечественное. Одежда, особенно верхняя, может быть и «наша», и импортная. Все остальное, не предполагающее прямого контакта с телом – все домашние приборы и электронные устройства, автомобили и так далее, – должны быть импортными, без вариантов. Будучи идеологической схемой, она нарушается во всех своих частях. О продуктах уже сказано. Товары, которые должны быть «заграничными», такие, как автомобили – теперь в значительной части собирают в России руками российских рабочих.

Контрсанкции, утопленные в понятии санкций, касались прежде всего того, что предназначено для потребления внутрь. Поэтому здесь идеи импортозамещения были поддержаны относительно широко. Но это произошло еще и потому, что идеология автаркии, присутствующая в нашем массовом сознании, несмотря на невозможность практической реализации, могла быть взята на вооружение любым политическим субъектом в России. В случае с контрсанкциями она воплотилась в «поддержке отечественного производителя», просто-таки обязанного выиграть от их введения. Негативные перспективы были представлены в позитивном свете. Санкции? Нам же лучше, будем производить и потреблять свое собственное. Людям, не связанным с производством, это казалось легким и простым выходом: мы вернемся к старым добрым временам, когда наши колхозники на родных полях собирали богатые урожаи и везли их в города. Наша жизнь станет нравственно чище, деньги сэкономим и рабочие места создадим. Некоторые распространяли эти надежды и на промышленное производство, мечтательно говоря о том, что, вот, наши заводы опять заработают, будем ходить в своем и ездить на своем.

Режим санкций и контрсанкций просуществовал уже достаточно долго, чтобы часть мечтаний об импортозамещении превратилась в реальные дела. Росстат опубликовал данные о том, как выросло производство некоторых сельхозпродуктов, какие статьи импорта и в какой степени замещены отечественными товарами – не очень большая доля от ввозимого, как выяснилось, и ждать ее роста пока не приходится. Основная причина – политическая: инвесторы не хотят вкладывать деньги в те сектора сельского хозяйства, где сроки окупаемости велики. А вдруг санкции снимут, импорт вернется и отечественная продукция окажется никому не нужной? За этими опасениями стоит убеждение, что выпускаемая в рамках импортозамещения продукция будет заведомо неконкурентоспособной, годящейся только для изолированного от внешней среды рынка. Автаркическая утопия разбивается о такие вот реалистическо-скептические аргументы. Их авторы вряд ли будут громко выступать за сохранение санкций. Но сам факт существования такого, вполне патриотического по своему настрою лобби, выступающего за сохранение наложенных на Россию санкций, интересен.

Остается сказать про еще один аспект санкций – моральный. Значение заимствованного термина «санкции» можно передать исконно-русским словом «наказание». Но исследования показывают, что в повседневном употреблении, когда речь заходит о «санкциях Запада» – именно это выражение сокращается до слова «санкции» и включает в себя наши ответные контрсанкции, – смысл понятия «наказание» дезактуализирован. Точнее он редуцирован до своей, так сказать, физической составляющей, а именно: причинения вреда, страдания. Отсутствует смысловая связь наказания с деянием, которое кем-то сочтено нарушением закона, преступлением, проступком.

На вопрос о том, почему Запад ввел санкции против России, наиболее распространенный ответ: потому что «они» наши враги и хотят причинять нам вред, ущерб. Если же выяснять, имеется ли связь между этими санкциями и тем, что у нас называют «присоединением Крыма», то даются ответы в том смысле, что Запад просто использовал это как повод.

Почему россияне не принимают идею о том, что санкции – это именно наказание за нарушение неких норм и законов? Здесь возможны три ответа.

Первый. Факта нарушения нашей стороной неких законов многие россияне не отрицают. Но – и это очень важная черта современного российского массового правосознания – даже признаваемый факт нарушения не ведет к появлению чувства вины. Вероятнее всего, дело в том, что утрачено представление об универсальности права и закона. Да, некий закон существует, но он не «наш». И если мы его нарушаем, то виноватыми себя не считаем. (Принятые на высоком уровне решения об отсутствии в некоторых случаях приоритета международного права над национальным оформляют именно эту установку.)

Второй. То же самое, но в активной форме. Совершенное нами действие вовсе не дурное, а благое. За него полагается никак не наказание, а может быть, даже поощрение. (Сейчас это может показаться удивительным, но в первые дни после присоединения Крыма часть россиян полагала, что украинцы отнесутся к этому факту положительно.)

Третий. Россияне отвергают право некоей другой стороны быть «старшей» и выносить нам порицание. Потому санкции истолковываются как удар в рамках текущего противостояния, а контрсанкции – как контрудар. Это не логика наказания. Это более импонирующая нашему сознанию логика обмена ударами равных противников. Утвердить наш паритет с Западом – одно из важнейших желаний для множества россиян. Но в случае с Крымом речь идет даже не о паритете, но о превосходстве. Ведь россияне понимают, что Крым был присоединен в ходе бескровной, но все-таки военной, операции. Мы высказались на языке силы, вооруженной силы. А Запад не решился ответить на этом же языке и дал ответ в несопоставимо (на наш взгляд) более слабых формах каких-то там экономических ограничений.

Завершить рассмотрение того, как российское общество реагирует на санкции, можно ответами на вопрос «Как Россия должна действовать в ответ на санкции Запада?». «Продолжать свою политику, невзирая на санкции», – ответили в мае 2017 года 70% респондентов. А 60% добавили, что их не беспокоит, что страна оказалась в международной изоляции.

Опубликовано в журнале: Неприкосновенный запас 2017, 3

Алексей Левинсон

Россия > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 25 июня 2017 > № 2337054 Алексей Левинсон


Россия > Госбюджет, налоги, цены > mn.ru, 15 июля 2011 > № 372064 Алексей Левинсон

Алексей Левинсон: «В обществе, где все так мило, не должны ходить поезда и летать самолеты»

Руководитель отдела социокультурных исследований «Левада-центра» о том, что общество очнулось от путинской "анестезии"

— Сегодня все больше говорят о том, что в обществе зреет тотальная неудовлетворенность происходящим в стране. Наблюдения «Левада-центра» это подтверждают?

— Все зависит от того, какой смысл мы вкладываем в слово «неудовлетворенность». Показатели недовольства происходящим действительно подрастают. Но это еще не основание, чтобы говорить о зреющем протесте. Недовольство, о котором вы меня спрашиваете, фиксируется, когда локальные недовольства сливаются и начинают влиять на жизнь всего общества. Пока такого слияния не видно. Сейчас это локальные проявления, частота которых растет. И количество поводов, по которым они возникают, тоже растет.

— Поводов для недовольства становится больше?

— Нынешние законные поводы для недовольства несколько лет назад таковыми не являлись. Например, точечная застройка. Сколько в России построено домов, которые кому-то что-то загородили, уничтожили места отдыха? Вот теперь это законный повод для недовольства. Сколько проложено дорог через леса, заказники, заповедники, через чьи-то территории, сколько людей переселено, потому что здесь должно проходить шоссе? Не сосчитать. Но только совсем недавно это стало поводом для протеста, причем сильного.

— Скорее не для протеста, а для выражения недовольства.

— И протеста тоже. Давайте считать протестом публичное проявление недовольства, о котором узнают другие люди. Я не списывал бы это на увеличившиеся возможности коммуникаций. Интернет интернетом, но важно, что изменился уровень толерантности людей. Определенного рода воздействия на чувствительные окончания и раньше были обществу неприятны, но куда было деться — вся жизнь такая. А теперь вдруг оказывается: этого не будем прощать или терпеть.

— Какова природа внезапного обострения чувствительности?

— Здесь я вынужден опираться на собственные соображения. Путинская восьмилетка (или десятилетка, потому что часть медведевского срока можно точно присоединять к путинскому) отличалась особого рода анестезией общества, нечувствительностью к тем факторам, которые до этого ощущались как болезненные. Да и после этого ощущаются. Слишком далеко нас завело бы расследование природы этой анестезии. Феномен Путина — сложное и интересное явление для социологов. Проявление этого феномена не только в том, что Путин «тефлоновый»: что ни произойди, на его рейтинге это не сказывается. Дело еще и в том, что общество в путинскую эпоху как бы не видело и не слышало.

Стимул есть, как говорят психологи, а реакции нет. Сейчас ситуация иная: кто-то с мигалкой кого-то подрезал или выразился грубо — уже повод для общественного волнения.

— Что же изменилось?

— У людей появилось чуть больше достоинства. Смотрите: с одной стороны, толерантность растет, скажем, все шире распространяется матерный язык. А с другой — становится понятно, что обычные в прошлом типы поведения сейчас уже неприемлемы. Мне кажется нормальным, что общество не хочет терпеть хамство, что оно живет, обменивая одно табу на другое, как гардероб свой обновляет.

— Мы так долго ждали этой смены гардероба, а она так медленно происходит, с пуговицы начинается или с ниточки, которой пуговица пришита. Но социологи фиксируют хотя бы микротренд, на уровне пуговиц и запонок? Или все это отдельные мазки?

— Он фиксируется на уровне отдельных групп. Есть большие категории российского населения, для которых ничего не изменилось. Кто-то еще в допутинской жизни, кто-кто — в доельцинской. Но мы говорим сейчас о людях, живущих как бы в постпутинском мире, которые, скажем, читают «Московские новости». Этот слой трансформируется и расширяется, в процесс вовлекается все больше людей. Так, мы получили значительную категорию российского населения — не средний класс, но срединная прослойка, которая входит в социальную реальность через автомобили. Автовладельцы, автоперегонщики. Недавно я был в городе, где серьезную публичную акцию с голодовкой, провели владельцы «Газелей» — мелкий бизнес оборонялся от крупного, пытавшегося его съесть. То же самое в Москве происходило с владельцами мелких лавочек. Их, правда, съели.

— И не поперхнулись.

— А в том городе власти поперхнулись, потому что автомобиль — давным-давно сказано — агент свободы. Автовладельцы оказались на переднем крае, это стало ясно еще года три назад, когда запрет на импорт праворуких машин пытались ввести. Вот вам одна широкая категория. Другая большая группа — домовладельцы, обманутые дольщики, переселяемые. Они тоже склонны защищать свои интересы, что не предвиделось.

— Но ведь это классика?

— У нас нет классических обстоятельств. По классике средний класс — опора любого строя, и строй должен быть симпатичный, либеральный. Но у нас и строй не совсем такой, какой среднему классу хотелось бы иметь, и того среднего класса, который хотелось бы иметь этому строю, нет. Так что для заключения брака нет ни жениха, ни невесты.

— И как раз ввиду явного отсутствия жениха и невесты некоторые представители тревожной интеллигенции говорят о назревании революционной ситуации.

— Серьезные люди, к мнению которых я склонен прислушиваться, давно обсуждают, могут ли у нас происходить революции, подобные арабским. Находятся доводы и за, и против. Но там, во-первых, руководители сидели лет по тридцать. А во-вторых, что более важно, на Ближнем Востоке население очень молодое, и именно оно составило основу бунта. А у нас молодежь демографически малочисленна, она меньшинство в пожилом обществе. И потом, в силу других, недемографических причин наша молодежь ни разу не продемонстрировала себя как политическая сила.

— Манежная площадь не считается?

— Люди пришли на Манежную не потому, что они молодые. Если у нас и есть политически активный класс, то это, известное дело, пенсионеры, чего не наблюдается практически нигде. И наши пенсионеры пока вроде бы не расстраиваются по тем поводам, по которым склонны бунтовать молодые люди на арабском Востоке. Они не предъявляют претензии Путину, что он долго правил. Накопление социального недовольства самим фактом «ну вот надоело» не происходит.

— Может, им и не надоело, но как быть с размером пенсий?

— Размер пенсий — это совсем другое. Это социальный протест. В Тунисе или Египте не бунтовали против маленьких пенсий.

Не так давно я был в городе, где кандидат от «Единой России» проиграл кандидату от другой партии. Это было протестное голосование, но не против конкретного человека — там не было аналога Мубарака, Путина или Медведева. Но поскольку долгое время, как считали горожане, «Единая Россия» всем у них заправляла, на нее и списали все непотребства. И сказали: хватит.

Это очень существенно, в этом, быть может, мы получаем какую-то аналогию с событиями на Ближнем Востоке. Ведь эти люди за два-три месяца до голосования думать не думали, что пойдут и выразят свой протест таким вот образом.

— Но у нас же невозможны цивилизованные формы кооперации, сотрудничества, поскольку нет доверия ни у населения к властям, ни у людей друг к другу.

— Не согласен категорически. Доверие как раз у нас есть, и очень большое — доверие двум персонам. Ведь как отвечают наши сограждане на предложение «назовите пять-шесть политиков, к которым вы испытываете доверие»? Пяти-шести не набирается, есть только два имени, Путин и Медведев. Раньше было одно, причем так сложилось еще при Ельцине. Вот мы строим графики по результатам опросов. Сначала картинка у нас на графике выглядела как лес, где было самое значительное дерево — Борис Ельцин. Постепенно большое дерево росло, маленькие превращались в травку. А потом это большое дерево упало. Напомню: в последние годы ельцинского правления мы жили без президента, которому доверяют, без президента с высоким рейтингом.

И вот в эту политическую систему пришел Путин и мгновенно вырос в такое же дерево. Ельцин тогда был скорее величиной отрицательной, а Путин превратился в величину положительную буквально в день своего появления в Кремле. И все. И осталось одно большое дерево — президент Путин. Впрочем, рядом всегда было второе неизменно высокое дерево — министр Шойгу. Такое удивительное явление: он не уходит со второго места, сколько я его помню. Человек, у которого нет недостатков. Я имею в виду не его как министра, а его как объекта чувств наших сограждан. Дальше где-то виднеются некрупные Геннадий Зюганов и Владимир Жириновский, здесь, сами понимаете, действует инерция. Практически все.

Дальше появился Дмитрий Медведев. Встал рядом. Скажем так, его поставили рядом, назначили рейтинговой фигурой. И он ею стал. Сейчас у нас двое политиков, которым население выражает доверие.

Теперь что касается доверия между людьми. Оно есть, оно очень высокое, выше, чем во многих странах, но это доверие своим.

— Своим — это кому?

— Знакомым, родственникам, тем, кого знаешь лично. Это очень важно. Может быть, из всего, о чем мы говорим, я бы эту тему считал самой главной. Потому что доверие своим — это признак общества архаичного, того, которое у нас принято считать эталоном, тем, к чему надо бы вернуться. Чтобы жить как в деревне или как в дружной коммунальной квартире, где все всех знают и все всем доверяют, можно у соседа спичек одолжить, ребенка соседке оставить.

Проблема в том, что в обществе, где все так мило, по идее не должны ходить поезда, тем более летать самолеты. Или они будут летать и ходить, когда труд подневольный, когда в космос запускают за счет того, что раздевают полстраны. Это то, что мы уже проходили.

Так что доверие к людям, которых знаешь, у нас есть. А доверия к структурам нет. Тот, кого ты не знаешь, для тебя не человек, а представитель института. Участкового или продавца в магазине ты не знаешь, а значит, не доверяешь. Надо установить человеческие отношения, хорошо бы выпить, тогда начинаешь доверять. Вот так мы строим поле взаимодействия.

— А если мы хотим по-другому строить, что делать?

— Не так уж много людей, которые этого хотят. Вообще мало кто думал о том, что движение в будущее сопряжено с одиночеством человеческим, с тем, что отношения формализуются. Или с тем, что надо переоценить формальные отношения. И доверять не только тому, с кем ты водки выпил. Если к тебе приехала скорая помощь, надо верить: фельдшер сделает именно то, что надо. Принес чинить что-то в сервис — верить, что тебя не объегорят и не вставят плохое вместо хорошего.

— Откуда же взяться доверию?

— Ответы-то имеются, у нас их просто не любят слушать. Если есть два водопроводчика, и об одном стало известно, что он унитазы портит, через некоторое время он лишается клиентуры, и все. А у нас водопроводчик единственный, поэтому все равно приходится вызывать его. И участковый такой, какой есть, и медсестра.

Мы застряли на переходе. Одной ногой здесь, другой там. Вообще у нас социализма за последние годы стало больше. Ведь что получилось: мы сделали рывок, какой смогли, в капитализм, а потом сделали шаг назад, но не в тот госсоциализм, который был в брежневское время основой государственного устройства, а к теневой экономике. Наша нынешняя экономика во многом устроена точно так, как теневая экономика при социализме. Простейшее, что об этом можно сказать: национализация расходов при приватизации доходов. Предприятие государственное, государство дает ему сырье, электроэнергию, оно что-то там производит, но продает сделанное кто-то и всю выручку забирает себе. Так работала теневая экономика, так работает множество корпораций сегодня.

— Недавно прочла в чудесном сборнике Аркадия Мильчина «О редактировании и редакторах», как американская славистка, приехав в Россию в 1990-х, заметила, что здесь строят капитализм, который описан в «Капитале» Маркса. Со всеми его ужасами, грабительский, эксплуатационный.

— В этой шутке доля правды пугающе велика. Ведь каково происхождение массово распространенных представлений о моделях капитализма, которые были доступны людям в начале 1990-х? Карикатуры про буржуев, уроки политпросвещения, критика буржуазных теорий.

Я совершенно не склонен считать, что советская система пропаганды была всесильной. Отнюдь нет. Но дальнодействие во времени у нее оказалось куда большим, чем мы думали. Коммунизм рассыпался в часы — зато послевкусие советское тянется до сих пор. Вытравить это из нашей культуры ужасно трудно. А ведь на этом месте быть бы вещам другим, которые в нашей жизни куда нужнее.

— Не могу удержаться от вопроса: если выборы завтра и у нас две кандидатуры, Путин и Медведев, за кого проголосует Россия?

— У меня два ответа, один простой, другой нет. Простой ответ такой. Если выборы завтра (этот вопрос мы задаем уже который месяц подряд, последний раз задавали в июне), то Путин идет с таким отрывом, который означает его победу уже в первом туре.

Теперь непростой ответ. Да, к марту ситуация может не раз измениться. Но главное вот в чем: на прошлых выборах россияне понимали, что это лишь некоторая процедура с названием «выборы», то, что в советское время называлось «сходить проголосовать». Сейчас же, по данным, которые были получены в феврале, а затем в мае, есть основания думать, что в обществе созрело желание выбирать.

Это желание проявляется многообразно. И в разговорах о необходимости графы «против всех», и в том, что имело место пока временное, но уравнивание рейтингов Медведева и Путина. То есть люди перестали считать, что все у нас ясно, — есть старший и есть при нем младший для, так сказать, особых поручений. А если не все ясно, то выход этих двоих на один электоральный подиум будет означать, что это должны быть настоящие выборы. Но машину-то электоральную у нас испортили очень сильно, и в том виде, в каком она сейчас существует, она не умеет обеспечить волеизъявление общества.

Мы подошли к элементарной политической ситуации. Есть несколько кандидатов, надо сделать выбор, имея в виду разные перспективы развития страны. Нам эта простая ситуация кажется чем-то, что пошатнет устои. Действительно, для того режима, который есть, устои будут не просто расшатаны, они будут подрублены. Придется делать другой режим. Как, кто пойдет на это, кто на это согласится? Я говорю сейчас не о персонах наверху, это не моя компетенция — спрашивать, кто там согласится. В обществе кто согласится на то, чтобы оно стало другим? Мы привыкли жить вот так, как живем. Какая доля людей скажет: мы жить так больше не хотим и не будем? Пока на этот вопрос ответа у меня нет. Татьяна Малкина

Россия > Госбюджет, налоги, цены > mn.ru, 15 июля 2011 > № 372064 Алексей Левинсон


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 11 июня 2011 > № 739733 Алексей Левинсон

Невеликая империя?

Об имперскости в применении к современной России

Резюме: Нынешние жители Российской Федерации, как, возможно, и их руководители, обжегшись на попытках стать газовым гегемоном Европы, всерьез не верят в восстановление былой империи. И хотят «просто хорошо жить». Но символическая компенсация утраченного статуса нужна очень многим.

Не так давно Левада-центр обратился к россиянам с вопросом: «“Империя” – это слово окрашено для вас по смыслу положительно, отрицательно или нейтрально?» Опрос явно застал общество в ситуации непростого, видимо – переходного состояния. 38% заявили о нейтральном отношении, 11% затруднились ответить. А остальные разделились почти поровну: 27% признали положительную окрашенность, а 24% – отрицательную.

В современном обиходе слово «империя» обладает сложной семантикой, поскольку в различных контекстах, иными словами – для различных социальных групп, оно имеет не только разное смысловое наполнение, но и несовпадающую ценностную окраску.

В современном социуме общественную норму как согласие и мировоззренческий компромисс различных общественных сил выражает «Википедия» с ее коллективным процессом закрепления нормативных смыслов. Англоязычная «Википедия» указывает на многообразие употреблений слова empire. В русскоязычном варианте статья «империя» есть, но определение понятия отсутствует, статья открыта для заполнения. Это явно отражает тот факт, что в российской ситуации многообразие и несходимость существующих в обществе дискурсов особенно велики, а формирование общественной нормы в понимании слова «империя» среди интеллектуальных групп невозможно.

Конфликт между позитивным и негативным восприятием определения своей страны как империи – это современный этап развития внутреннего конфликта российской политической культуры и культуры вообще. Взгляды на Россию «изнутри» и «извне», дискурсы «большого народа» и «малых народов», интеллектуальные традиции западников и славянофилов, демократов (они же «русофобы») и патриотов (они же «державники») развивают одно и то же противоречие. Этот осевой, конститутивный для нашей культуры конфликт, может, и должен быть предметом исторического, политологического, социолингвистического исследования. В данной статье обсуждается лишь один из аспектов этого феномена, и используется инструментарий социокультурного подхода, сложившегося на базе изучения российского социума и его культуры специфическими средствами опросов общественного мнения. В рамках такого подхода фиксируется результат того, как различные общественные группы и институты с их различающимися трактовками категории «империя» применяют это понятие к своей стране.

Постоянное переосмысление

Мы не должны ограничиваться указанием лишь на конфликт по поводу термина «империя» в дискурсе интеллектуальных групп общества. В другой части социума, где слова подобного рода используются не как термины, а как генераторы моментальных эмоциональных откликов либо таких ценностно-смысловых образований, как имидж, мы увидим, напротив, согласие по поводу семантики этого слова. Яндекс и русскоязычный Google открывают на слово «империя» длинную серию названий торговых сетей и магазинов, наподобие «Империя суши» или «Империя сумок». Примерно так же в рекламно-потребительской среде используются слова «дом» и «мир» («Дом обоев», «Мир плитки» и пр.). Слово «империя» выступает в этих контекстах частично в качестве синонима слов «дом» и «мир», которые взяты в рекламный оборот ввиду их значений тотальности, с одной стороны, и внутренней гармонии, с другой. Понятие «империя» отличается от них, видимо, объединением обоих атрибутов и их более сильной акцентировкой. В империи все подчинено единому началу, правилу, и этим началом управляется все мыслимое пространство. При этом подразумевается, что начала и правила, царящие в такой империи, дружественны и благоприятны для того, кто туда попадает – в данном случае потребителя.

Нетрудно заметить, чем подобная семантика отличается от других расхожих употреблений того же слова, которые имели место в сфере политической пропаганды. Цели последней такие же, как цели рекламы – вызвать реакцию, сформировать имидж. В советской пропаганде слово «империя» также имело смыслы, связанные с господством и властью на больших или чрезвычайно больших пространствах. Но имелось в виду господство отрицательных сил, и потому – чужесть и враждебность этого пространства для тех, к кому была обращена такая пропаганда. Враждебными субъектами оказывались «империалистические державы», но также и собственная страна – в прошлом.

Советское понимание империи соответствовало тому, которое возникло в европейском общественном мнении к моменту, когда большинство империй распалось. Утвердившиеся новые взгляды можно назвать антиимпериалистическими. В них утверждалось право народов и меньшинств на самоопределение и самостоятельность. Можно сказать, что дискурс некогда побежденных взял верх над дискурсом победителей. Захват чужой земли, страны, насилие над ее народом – все это признавалось теперь несправедливым и со стороны тех, кто принял на себя ответственность за (бывшие) метрополии. В России так о Российской империи говорили левые («Российская империя – “тюрьма народов”»). После победы левых сил над правыми и формального упразднения империи в феврале 1917 г., и далее после превращения Российской республики в РСФСР это негативное отношение к империям вообще и Российской в частности сохранилось и вошло в официоз.

РСФСР, а далее Союз ССР – именно по контрасту с Российской империей и другими империями, прежде всего Британской, – были представлены как пространство, объединенное не насилием, но неким добрым началом. Первая строфа первого варианта Гимна Советского Союза в емкой формуле задавала это и именно это понимание прошлого, настоящего и будущего державы как союза тех, кто добровольно принимает гегемонию России. Варианты такой трактовки отечественной истории существуют и по сию пору. В таком духе пишутся учебники и романы на исторические темы, так желает видеть свою историю современное российское общество.

В 1998 г. социологи Левада-центра задали вопрос: «Российская империя была государством, основанным на добровольном единении народов, или она образовалась в результате завоевательных войн посредством насильственного присоединения отдельных регионов и народов к центру?». 51% взрослого населения Российской Федерации ответил: «Была основана на добровольном единении народов», 28% выбрали ответ: «Была основана на насильственном присоединении», 21% затруднились ответить. В сознании совершился важный переход. Идея «дружбы народов» как основы советского государства была взята от советской эпохи и транспонирована на досоветский период. Тем самым реабилитировалась Российская империя, а значит и само понятие империи в применении к нашей стране. Какие это имело последствия, мы еще увидим, а пока стоит сообщить, что тот же вопрос Левада-центр задал в январе 2011 года. Отличия в результатах незначительные, но если они есть, то в сторону еще большего приукрашивания собственного прошлого. Теперь версию о том, что Российская империя была основана на добровольном единении народов, поддержали 53% россиян. Ответ о насильственном присоединении выбрали 27%.

Можно подумать, что высшее образование дает более критический взгляд на этот миф. Но среди лиц с высшим образованием о добровольном единении говорят 55%, среди имеющих среднее специальное – 58%. Такое отношение к собственной истории ярче выражено в старших возрастах, где около 60% утверждают, что никакого колониального начала в создании Российской империи не было. Среди молодежи свыше 40% поддерживают версию о добровольном единении, о недобровольном – более 30%. Из всех социальных групп нашлась лишь одна, в которой, наперекор остальному обществу, 59% соглашаются с версией о насильственном присоединении народов в Российской империи и лишь 37% настаивают на версии о добровольности. Эти люди – руководители. Такой результат заставляет думать, что те, кто управляют страной, не считают нужным предаваться иллюзиям, заниматься приукрашиванием принципов силы. Эта группа много энергичнее, чем остальные, выступает за то, чтобы Россия и в будущем являлась великой империей. Нет причин полагать, что эту грядущую Российскую империю они видят основанной не на насилии.

Но вернемся к судьбе слова «империя» в СССР, теперь в более поздних фазах его существования. Напомним пышное празднование столетия гибели Пушкина в 1937 году. Придание Пушкину статуса утвержденной государством главной фигуры русской литературы сказалось и на отношении к героям и персонажам его произведений. То, что Пушкин сказал о Петре, обретало черты политической нормы. Школьные учителя без боязни могли с одобрением высказываться об императоре и империи. Последовавшие вскоре жесты Сталина, который в начале войны воскресил тени из прежде отвергавшейся истории царской и имперской России, довершали перемену отношения к империи. Был почти полностью отменен дискурс раннесоветской марксистской историографии с ее антимонархизмом, универсализмом и, в частности, негативным отношением к Российской империи как историческому объекту.

Сталин ввел в политический оборот имперских полководцев Суворова, Кутузова и Нахимова. Их именами были названы высшие военные награды, военные училища, улицы. Благодаря связке с этими институтами, а также благодаря тому, что к внедрению этих образов в массовое сознание подключилась вся пропагандистская машина, они прочно вошли в исторический миф, каковым ныне является коллективное представление россиян об истории своей страны. Среди «выдающихся людей всех времен и народов», список которых по нашей просьбе россияне коллективно формируют раз в четыре года, эти фигуры неколебимо занимают высокие места. Разумеется, для очень многих с этими именами связаны лишь смутные представления, визуальные образы, созданные историческими романами, а чаще – кадрами из «исторических» фильмов. Но внутри этих смутных видений, не встречая никакого сопротивления, формируются позитивные оценки того, что эти военачальники служили императорам, что они воевали ради сохранения и расширения границ империи, участвовали в покорении народов и т.п. Персонифицированная таким образом имперская политика получает позитивную оценку в глазах публики.

Особняком стоит фигура Ивана Грозного, также вызванного из исторического небытия в сталинскую эпоху. При сложности трактовок этой фигуры сомнению и критике не подвергались его имперские действия – его завоевательные походы, в частности, взятие Казани, его действия по расширению границ своих владений и по приведению к покорности всех «других», живущих в этих пределах. Волей Сталина в массовом сознании фигуры Ивана и Петра, безусловно, встали рядом, и Иван Грозный воспринимался носителем тех же имперских, по сути, начал, что и Петр I. И, конечно, эти исторические смыслы проецировались на Сталина. В идеологических кампаниях конца 1940-х – самого начала 1950-х гг. множество фигур и событий из истории России именно как империи переносились в современность, попадали в пропагандистский оборот в борьбе за приоритет России во всех возможных областях деятельности.

Однако историческое противостояние большевиков царизму, их борьба с империей Романовых в последний период ее существования оставалось частью названного исторического мифа. Одним из главных правил был запрет на применение собственно слова «империя» к своей стране при ее нынешних правителях, противниках романовской династии. Называть Советский Союз империей было нельзя, даже имея в виду позитивное значение этого слова.

Большинство и меньшинства

Это, однако, делали те, кто не считал себя связанными такой конвенцией. В 1972 г. был принужден к эмиграции поэт Иосиф Бродский. Описывая свое перемещение в США, он сказал: «Я сменил империю» («Колыбельная Трескового Мыса», 1975 год). Авторитетный исследователь творчества Бродского Валентина Полухина пишет: «Бродский воспринимал Россию в терминах империи… И современники Бродского воспринимают его как поэта государства, империи… Бродский всегда помнил, что язык, на котором он пишет, язык имперский, ибо, по Бродскому, “империи удерживаются не политическими и не военными силами, а языками… Империя – прежде всего культурное образование; и связывающую функцию выполняет именно язык, а не легионы”».

Подход к империи со стороны культуры, языка, а не формальных политологических критериев позволяет Бродскому, в частности, составить уравнение СССР и США как двух империй. Нарочитое применение этого слова к странам, не имеющим формальных атрибутов империи, акцентирует внимание на социокультурных сторонах дела и тем самым активизирует в сознании читателей – русскоязычных читателей – новые смыслы слова «империя» в применении к стране, народу, государству, конституированным русским языком. Бродский, как известно, с большим вниманием относился к английской поэзии и вообще англоязычной культуре. Между тем, в Великобритании как метрополии бывшей грандиозной империи принцип объединять в культурно-информационном отношении все англоговорящие сообщества мира был возведен в ранг государственной политики. Именно он положен в основу работы Британской радиовещательной корпорации (Би-би-си). На место политической власти в империи, «где никогда не заходит солнце», поставлена «мягкая сила» культурного влияния через общность языка.

Прикладывая эти принципы не к глобальным, а к континентальным образованиям, какими являлись Советский Союз и Соединенные Штаты, поэт подчеркивал, надо думать, факт объединения масс людей в этих мега-образованиях некоторой внешней силой, на этот раз силой общего языка и, значит (по гипотезе Сепира-Уорфа), общего понимания пространства и времени. Эти черты, объединяющие людей самого разного статуса и управляющие их поведением в самых разнообразных обстоятельствах, и наблюдал Бродский, который много странствовал по территории СССР, успел столкнуться с осевыми институтами культурного и политического устройства родины – от водки до тюрьмы, от компаний бичей до литературных салонов и т.д.

Реализация имперских начал в таких больших образованиях означает разом две противоположные по смыслу вещи. Одна – это принудительное тотализующее (в политическом аспекте – тоталитарное) воздействие. Обычно об этом и говорят, когда имеют в виду империи. Но есть и другая сторона дела. Поскольку империя – это всегда попытка объять, объединить и конформировать тотальной властью множество разнородных социальных образований – стран, народов, общностей, – задача тотализации всегда остается не выполненной до конца. Имперское тело при любой природе и любой жесткости внешних скреп остается гетерогенным, с зонами неожиданных культурных комбинаций и возможностей. Эти частные обстоятельства, микрорельеф империи с его нишами и пазухами, наиболее видны с позиций не властных, а частных, с позиций не большинства, а меньшинств.

Своя и нелегкая судьба в империи у большинства (этнического, классового, политического). Ему даются привилегии, но на него возлагается главная тяжесть, связанная с имперской миссией. У меньшинств другие драмы. Они гонимы или дискриминируемы, морально или физически принуждаемы к подчинению. Но они могут пользоваться вышеназванными нишами и разрывами в общественной конструкции империи, находить в ней социальные возможности, недоступные большинству (или большинствам). Империя, повторим, – это всегда сложное социальное устройство, подвергаемое упрощению и унификации. Оно непрерывно теряет свое разнообразие и никогда не теряет его до конца.

Догадки о наличии у советской империи подобного социокультурного измерения приходили к другому поэту – Давиду Самойлову, который в 1980-е гг. говорил о себе: «Я – имперский поэт». Позиции Самойлова в актуальной для того периода полемике с литераторами, ищущими покровительства властей, ясно показывают, что под этим он имел в виду не понятие «придворный поэт» и не «певец империи». Совершенно не случайно Самойлов счел нужным принять участие в дискуссии Астафьева и Эйдельмана о судьбах «большого народа» и «малого народа» в России. Многим казалось, что под этими эвфемизмами скрывают простую юдофобию и русофобию, что это выражение взаимных претензий русских и евреев. Но Самойлов, считавший себя и евреем, и русским поэтом, не собирался занять сторону того или другого этноса. Он выступил с позиций общности, которая, как рамка, объединяла и тех, и этих. Можно говорить, что этой рамкой была общая культура как следствие имперского устройства. Тогда становиться на защиту империи не с позиции власти, а с позиций отнюдь не ласкаемого властью политического меньшинства было непросто: в официальном нарративе слово «империя» продолжало нести негативную окраску.

Напомним, что для многих соотечественников применение Рональдом Рейганом слова «империя» – в словосочетании «империя зла» – к Союзу ССР было в начале 1980-х гг. значимым событием. Рейган в своей речи обращался отнюдь не только к политическим противникам в Кремле и не только к советскому народу и народам советского блока, но и к «своим», в частности, – к христианским религиозным авторитетам США, и использовал словосочетание, которым ранее описывалось царство сатаны. (Недаром самой мощной советской баллистической ракете, способной нести ядерный заряд – главную угрозу Америке, – в классификации НАТО присвоили название «Сатана».) В России также почувствовали стоящие за словами инфернальные образы. Назвать свою страну империей в таких обстоятельствах значило встать на одну сторону с ее злейшим врагом.

Начавшиеся вскоре демократические перемены быстро стали приобретать – сознательно либо стихийно – антиимперский характер. В этом контексте ярко выделилась статья 1989 г. «Этнос и политическая власть» Гасана Гусейнова, Дениса Драгунского, Виктора Сергеева, Вадима Цимбурского в журнале «Век ХХ и мир», ориентированном на интеллектуальную элиту. Внимание привлекала предложенная авторами, людьми не из официоза, позитивная оценка империй – в том числе Российской империи. Кажется, от этой публикации ведет начало традиция позитивной трактовки империи как дома для меньшинств. Еще один вариант той же мысли говорит о наличии в рамках империи своего рода ограниченного универсализма. Апологеты империи часто приравнивают ее к миру в целом, это делается, чтобы возвысить «свой мир», а все, что за его границами, объявить ничтожным. Но возможен и другой подход, акцентирующий сложность мира внутри имперских границ, уподобляющий его миру в целом именно в этом отношении. Соответственно, общеимперский дискурс становится по нескольким признакам сходным с «всемирным», в этом смысле как-бы-универсалистическим.

Империи по-разному строили свои отношения с меньшинствами – от создания для них привилегированных условий до преследований с целью их исторжения или уничтожения. Тем не менее для профессиональных, культурных, религиозных или национальных меньшинств, которым была полезна космополитическая среда или атмосфера (хотя соответствующий космос, повторим, был ограничен), годились именно имперские условия, наиболее концентрированно представленные в столицах империй.

Империя навыворот

Таковы были некоторые обстоятельства существования идей и слов, относящихся к теме империи в советские и послесоветские годы в России. Решительное изменение этих обстоятельств было вызвано событиями на Северном Кавказе. Здесь не ставится задача ни сколько-нибудь систематического изложения этих событий, ни оценки позиций и действий всех сторон, вовлеченных в конфликт. Коснемся лишь нескольких аспектов, которые связывались в массовом сознании с темой империи. Помимо материала опросов, автор опирается на собственный опыт проведения интервью и фокус-групп. Эти исследования проводили в разных регионах России (но не на Кавказе) ВЦИОМ и Левада-центр. Ниже излагаются собранные таким образом сведения о наиболее массовых мнениях. Частные суждения, которые отклоняются от этих позиций, встречались во множестве, но именно как частные. Мы же обсуждаем то, что образует связную систему, своего рода миф.

Помимо той, что будет изложена, есть и либеральная версия той же истории, исходящая из антиколониалистского дискурса. Она полагает захват чужой территории и подчинение ее населения преступлением против норм международного права и общечеловеческой морали. Мнения людей, придерживающихся этих норм, мы в этом очерке не излагаем. Для его целей достаточно сказать, что носителям массовых взглядов указанные позиции знакомы, и если они не получили широкого распространения, то не в силу своей неизвестности.

В нынешних границах России Северный Кавказ – наиболее позднее из колониальных приобретений. Методы его покорения и приемы последующей ассимиляции оказались с точки зрения метрополии гораздо менее удачны, чем те же действия в Поволжье и Сибири в более ранний период. Соответственно, если эти части русское национальное сознание числит безусловно «своими», с Кавказом все сложнее. Нарратив о добровольном союзе народов, которые сплотила Великая Русь, спотыкается именно о Кавказ. Здесь наиболее резко сталкиваются позитивное и негативное представление об имперском начале в России, здесь потомки всего острее ощущают последствия деяний своих предков.

Первый момент, который на удивление хорошо представлен в массовом историческом сознании, касается действий царского правительства на Кавказе. Носители этого сознания отдают себе отчет в нескольких обстоятельствах. Во-первых, в том, что русские войска («генерал Ермолов») действовали жестоко. Во-вторых, что сопротивление горских народов – и в первую очередь чеченцев – было очень серьезным, и его не могли сломить очень долго. В-третьих, сопротивление все же было сломлено. Из этого делаются многообразные выводы.

Первый вывод – «они нас ненавидят», «они нас с тех самых пор ненавидят». Тот факт, что Россия пришла захватить Чечню, считается само собой разумеющимся, и здесь вступает в действие имперский дискурс – права России на это завоевание, на включение Кавказа в свои владения никто из респондентов никогда не подвергал сомнению. Россия – империя, а суть империи – это завоевание возможно большего пространства. В этом ее право и правота. Потому неприязнь, ненависть кавказцев к России предстает как бы беспричинной, оказывается следствием их собственной агрессивной природы. «Они все такие, нас испокон веку не любят». Второй вывод, который делается из ермоловской кампании, состоит в том, что «они понимают только силу». В том, что Россия подчинила себе Кавказ и сделала это силой, современное массовое сознание не видит ни исторической драмы, ни исторической вины. Однако собственно военные действия русской армии, жестокости, проявленные по отношению к кавказским племенам, тем не менее, помнятся и лежат грузом на той его части, которая включает темы справедливости, ответственности и т.п.

Здесь надо учесть и другие сюжеты исторического характера. Факт депортации в сталинские времена нескольких кавказских народов, в частности, чеченцев, известен нашим соотечественникам и современникам – пусть и не так широко, как кавказские войны. Известны, хотя и в еще меньшей степени, и версия о том, что «чеченцы ждали немцев», и решения о признании депортации преступлением. Правомерность такого действия как депортация, опять-таки, не обсуждается и не оценивается в силу того, что империя и ее правители (Сталин, Политбюро) поступали по-имперски. Но и здесь причиненные страдания в известном смысле принимаются во внимание. «Это они нам за депортацию отомстить хотят».

Точно так же у носителей массового сознания нет иллюзий насчет поведения федеральных войск в Чечне. Это поведение понимается как жестокое, но не осуждается (полковника Буданова публика в опросах оправдывала).

В глубинах массового сознания, таким образом, присутствует глухая мысль, что причины для мести и ненависти со стороны кавказских народов есть, и что действия сепаратистов и террористов не беспричинны. Но сознание причины не является (в рамках данного мифа) сознанием вины.

Какие рецепты предлагают россияне? В доверительных ситуациях личных интервью высказывались в том числе идеи самого крайнего характера. Но интерес представляют не они, а те, которые касаются вопроса о целостности империи. Как в конце 1980-х гг. достаточно значительная часть россиян считали за лучшее «отпустить» прибалтийские республики, так и в случае с Чечней идея разрешить ей выйти из состава России (или смириться с ее выходом) постоянно присутствует в массовом сознании. Так, в 2009 г. 16%, а в 2010 г. 13% россиян полагали, что «рано или поздно Чечня и другие республики Северного Кавказа отделятся от России». (Надо отметить, что среди носителей этой идеи ничтожна доля людей, полагающих, что независимость должна быть предоставлена ввиду права этой нации на самоопределение. Имеется в виду не интерес Чечни, а интерес России – «ей так будет лучше».)

Но большинство выступает за другой вариант. В 2010 г. жителям России задавался вопрос: «Следовало ли осенью 1999 г. вводить российские войска в Чечню – или тогда было бы достаточно закрыть границу с Чечней?». 41% выбрали вариант закрытия границы. В ходе фокус-групп эта идея иногда разрасталась до необходимости строительства непроходимой стены. (Первые предложения такого рода встречались еще до того, как они нашли реализацию в Израиле.) К этому добавлялись предложения принудительной репатриации всех приехавших с Кавказа. «Мы же к ним не едем, вот пусть и они к нам не едут». Перспектива получить на территории Российской Федерации территорию, куда «мы не едем» и долго не сможем поехать, явно пугала россиян гораздо меньше, чем перспектива лишиться ее номинального присутствия в составе государства-империи.

Исследование установок русских жителей России по отношению к представителям других национальностей показало, что атмосфера в империи, заданная войной в Чечне как открытым межэтническим конфликтом, стала меняться. Концепция империи как убежища для меньшинств имеет все меньше оснований в повседневной практике. На вопрос «Чувствуете ли вы в настоящее время враждебность к себе со стороны людей других национальностей?» в 2005 г. ответ «Часто» давали 10%, в 2010 г. – 16%. Это можно было бы считать подтверждением все более широко расходящихся рассказов об агрессии со стороны «приезжих». Однако на задаваемый сразу после этого же вопрос «Чувствуете ли вы враждебность к людям других национальностей?» в 2005 г. положительно отвечали 12%, в 2010 г. – 19%. Выходит, враждебность большинства к меньшинству первична – в отличие от того, что само большинство об этом думает.

43% «большого народа» в 1998 г. одобряли идею «Россия для русских». В 2010 г. ее подержали 54%, в начале 2011 г. – 58%. Эскалация налицо. Российская общественность расценила выступления молодых националистов в декабре 2010 г. на Манежной площади в Москве и в других местах под этими лозунгами и с установками на массовый террор в отношении «нерусских» как первый, но не последний акт имперской драмы. В январе более половины (в Москве – три четверти) полагали, что массовые кровопролитные столкновения на национальной почве в России в настоящее время «возможны».

На фокус-группах некоторые респонденты повторяли известные соображения специалистов о том, что страна, освободившись от роли метрополии в той империи, каковой была царская Россия и затем СССР, теперь с запозданием превращается в национальное государство. При этом она-де проходит неизбежные фазы обострения национализма, шовинизма и т.д. Здесь не место вступать в заочную дискуссию с авторами этой теории. Скажем только, что если России и предстоит совершить такой переход, то нынешнее состояние представляется кризисами на еще не покинутой имперской фазе. Возможно, эта фаза действительно последняя, и потому ряд имперских по сути феноменов в ней проявляются в перевернутой форме.

Вот примеры. Как и ряд других метрополий, Россия и ее столица испытывают приток мигрантов из своих бывших колоний и зависимых стран. Эти постколониальные процессы вызывают в бывших метрополиях напряжения. Идея ограничить поток приезжих или выдворить их из страны, эксплуатируемая повсюду правыми партиями, выходит в центр политической жизни и в сегодняшней России. Требование к правительству ввести ограничение потока приезжих поддерживают 60%. Эти имперские-навыворот чувства образуют ресурс, который, несомненно, использует та или иная политическая сила.

Советская империя строилась за счет прямых территориальных приобретений (вдобавок к сделанным в царское время) и за счет формирования нескольких поясов сателлитов, союзников и «друзей». Крах этой системы произошел в 1991 году. Затем последовал краткий период попыток построить внешнюю политику «новой России» на совершенно иных основаниях, отменяющих имперские конструкции. Идея состояла в образовании содружеств из стран, идущих сходным путем построения демократических обществ на развалинах прежней империи. Вскоре выяснилось, что страны разделились на те, которые строят демократическое общество, и те, что формируют другой социальный порядок. Россия оказалась во второй группе. При этом сначала она продемонстрировала враждебность к странам первой группы. Это можно было бы считать логичным следствием разницы в политических векторах. Так или иначе, на этих рубежах отчетливо проявилась напряженность. Но затем выяснилось, что и со странами, не спешащими стать на путь демократического развития, Россия предпочитает иметь скорее напряженные, чем спокойные отношения. 70% россиян уверены, что у сегодняшней России есть враги. При этом около 20% видят в этом качестве бывшие союзные республики СССР, 12% – бывшего «брата» КНР, около 10% – страны бывшего соцлагеря. Воистину, вывернутая наизнанку карта советской империи.

Готовы ли россияне расстаться с этой имперской оболочкой, видно из опросов. «Поддерживаете ли вы мнение, что Россия должна стремиться к восстановлению империи?» Вопрос задавал ВЦИОМ в 1999 году. Тогда ответы «Определенно да» и «Скорее да» давали в сумме 35%, «Скорее нет» и «Определенно нет» – 44%. В 2010 г. на несколько иначе поставленный вопрос Левада-центра «Поддерживаете ли вы мнение, что Россия должна восстановить свой статус великой империи?» ответы «Определенно да» и «Скорее да» дали в сумме 78%, ответы «Скорее нет» и «Определенно нет» – 17%. То, как россиян обольстило словосочетание «великая империя», ясно говорит, что на данный момент она явно таковой не является. (Возможно, она проходит трудный для себя этап невеликой империи.)

Вместе с тем, отвечая на вопрос о том, что лучше: хорошо жить в хорошей обычной стране или стремиться к восстановлению военной сверхдержавы, россияне выбирают первое. Противоречие с вышеописанным желанием реванша по большей части кажущееся. Нынешние жители Российской Федерации, как, возможно, и их руководители, обжегшись на попытках стать газовым гегемоном Европы, всерьез не верят в восстановление былой империи. И хотят «просто хорошо жить». Но символическая компенсация утраченного статуса нужна очень многим.

Среди главных событий последних лет россияне особо отмечают спортивные победы на международных соревнованиях. Еще выше ценимы акты согласия мирового спортивного сообщества на проведение в России крупных спортивных мероприятий. Спорт в его международно-державном измерении числится где-то рядом с войной как атрибутом империи и так или иначе с ней соседствует в реальности. Публика считает, что решиться на военную акцию за пределами своих границ на Кавказе элите среди прочего помогли и успехи такого рода. Саму кавказскую кампанию-2008 многие россияне считают успешной среди прочего и потому, что впервые со времен «величайшей геополитической катастрофы» – отпадения основных бывших владений – хоть что-то, но прирастили к своему символическому целому.

Есть ли у России реальные имперские интересы, и если да, то есть ли у нее намерения и возможности их отстаивать силовым образом – вопрос, выходящий за рамки этой статьи. Но настроения общества говорят, что потребность в символических (как минимум) проявлениях такого рода по-прежнему весьма настоятельна.

А.Г. Левинсон – руководитель отдела социокультурных исследований Левада-центра.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 11 июня 2011 > № 739733 Алексей Левинсон


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter