Всего новостей: 2553970, выбрано 7 за 0.016 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Лукин Владимир в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаФинансы, банкиСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Россия > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 августа 2017 > № 2300076 Владимир Лукин

Трудности нашей безопасности

Взгляд из 1992 года

В.П. Лукин – доктор исторических наук, профессор-исследователь факультета мировой экономики и мировой политики НИУ «Высшая школа экономики».

Резюме Америке и Западу нужна сильная, процветающая и демократичная Россия, которая, впервые в истории, захочет и сможет жить в согласии с правилами демократического сообщества. Российская сила позволит нам внести значимый вклад в стабильность и мир; российская демократия будет гарантом того, что мы остаемся надежным партнером. К счастью, такая Россия нужна и нам самим.

Эта статья Владимира Лукина, в ту пору посла Российской Федерации в Вашингтоне, была опубликована ровно 25 лет назад, в августе 1992 года, в журнале Foreign Policy, номер 88 (Vladimir P. Lukin, "Our Security Predicament,” pp. 57-75), и никогда не выходила по-русски.

Владимиру Петровичу Лукину – выдающемуся отечественному ученому-международнику, политическому и общественному деятелю, члену редколлегии нашего журнала – исполнилось 80 лет. Мы сердечно поздравляем его с круглой датой, однако публикация материала – не только дань уважения другу и коллеге. На фоне того, что происходит сегодня в мире, в отношениях России и США, важно вернуться к тому периоду, к истокам эпохи, острый кризис которой мы наблюдаем сейчас. Вспомнить не только романтизм революционного времени, но и трезвые, реалистичные, точные оценки профессионала, который уже тогда предупреждал о многих «минах», сработавших много позже. И задуматься о том, почему их не удалость ни обезвредить, ни обойти.

Россия справедливо известна как страна противоречий, которую, как заметил поэт Федор Тютчев, «аршином общим не измерить». Это верно даже для таких, казалось бы, универсальных категорий, как время и пространство, в которых существует наша страна. Под временем я просто понимаю тот уровень исторического развития, которого она достигла; под пространством – ее геополитическое положение. Для большинства стран эти категории четко определены, так как были заложены самим историческим процессом.

Но Россия не такова. Она располагается одновременно на двух континентах и в нескольких исторических эпохах. Некоторые элементы российского общества перешли в постиндустриальную эру, в то время как другие остались на промышленном уровне первых пятилеток или даже в отсталости Средневековья. Именно поэтому так сложно отнести Россию к какому-либо уровню развития: нужно ли рассматривать ее как развитую, развивающуюся или отсталую страну?

В результате исторической неоднородности перед Россией стоит много задач, решение которых усложняет другие проблемы или даже находится с ними в противоречии. Это замедляет общее движение к экономически здоровой либеральной демократии. Например, в экономической сфере необходимо ускорять индустриальное развитие, хотя мы уже страдаем от проблем постиндустриализма, особенно тех, которые обусловлены советской моделью индустриализации. От нее нам в наследство достались огромные запасы ядерного оружия, катастрофическая экологическая ситуация и крайне небезопасная атомная энергетика.

В социальной сфере мы столкнулись с настоятельной необходимостью вновь ввести исторически созданные капитализмом производственные стимулы, но уже без преимуществ таких предпосылок раннего капитализма, как дешевая, управляемая и политически бесправная рабочая сила. Так как же такая страна, как наша, может совмещать экономическое подавление и неизбежные испытания периода первоначального накопления капитала с хорошо образованным и информированным рабочим классом, который в течение длительного времени находился под защитой государства, а не так давно научился защищать свои права?

Возьмем другой пример: нам необходимо существенно улучшить системы коммуникаций. Однако наше общество уже насыщено информацией, особенно о стандартах жизни в процветающих странах, – информацией, которая только обостряет чувство относительной депривации. Существует огромное количество примеров подобных противоречий на пути к российской либеральной демократии, но, несмотря на эти препятствия, необходимо осуществить переход, и осуществить быстро.

Наша задача еще более усложняется тем, что, учитывая вышеупомянутую неоднородность России, сложный путь экономической и политической трансформации придется пройти без какой-либо подробной карты или всеобъемлющего плана, сколь бы желательным это ни казалось многим из нас, привыкшим к величию всеобъемлющих пятилетних планов. В лучшем случае можно лишь задать общее направление в сторону рыночно-ориентированной либеральной демократии.

Не менее сложна и ситуация, вызванная другим измерением существования России: ее географическим положением. После нескольких веков фактически непрерывной экспансии, за которыми последовал длительный период стабильности в пределах послевоенного СССР, российские границы продолжили сдвигаться – однако на этот раз договорным путем. Тем не менее Россия остается многонациональной евразийской страной, интересы которой распространяются на ключевые регионы мира: Центральную и Северную Европу, Малую Азию, Ближний Восток и Азиатско-Тихоокеанский регион. Расположение как в Азии, так и в Европе во многом определяет ее международные интересы. Любые попытки толкнуть Россию только в Европу или только в Азию в конечном счете бесполезны и опасны. Они не только вызвали бы серьезный геополитический дисбаланс, но и подорвали создававшееся в ходе истории социальное и политическое равновесие внутри самой России.

Так как большая доля преемственности в геополитическом положении России обеспечивает ее внешней политике определенную степень традиционализма, недавние изменения неизбежно затрагивают некоторые из этих интересов.

Отношения с ближайшими соседями всегда были приоритетом для России. Но после распада Советского Союза, превратившего бывшие россии?ские территории в новых и независимых соседеи?, превратил традиционныи? интерес стал чем-то гораздо более сложным и жизненно важным. Сложность оказалась еще более очевиднои? с учетом того, что пути с нашими бывшими соотечественниками разошлись не только в пространстве, но и во времени: Россия порвала со своим авторитарно-тоталитарным прошлым и стремится стать демократией, в то время как многие из ее новоиспеченных соседей либо увязли в советском времени (пусть и под другими названиями) или же ищут новые формы самосознания в прошлом.

По мере того как мы отказываемся от былых глобальных химер и сближаемся с европейскими политикой и ценностями, долгосрочная и естественная заинтересованность России в Европе усиливается. Однако в то же время наши отношения с Европой меняются, отражая еще один парадокс нынешней ситуации. Сейчас, когда российская цивилизация сближается с западноевропейской, мы оказываемся куда дальше друг от друга географически c учетом новых границ Содружества независимых государств (СНГ). Эта новая отдаленность от Европы (в совокупности с отделением от Закавказья и Центральной Азии) серьезно меняет геополитическую ситуацию и существенно влияет на наши традиционные политические и экономические связи. Как результат, приходится пересматривать приоритеты нашей внешней политики по отношению к Европе.

Кроме того, Европа сама находится в переходном периоде, разрабатывая более интегрированную и самостоятельную систему безопасности. Несмотря на наличие некоторых отрадных тенденций в сотрудничестве НАТО и государств-членов СНГ, неопределенность в вопросе новой структуры европейской безопасности неизбежно становится проблемой, вызывающей дополнительные опасения тех, кто определяет российскую внешнюю политику.

Помимо Европы, отношения со странами Азиатско-Тихоокеанского региона сохраняют важнейшее значение для России. Однако и здесь мы также сталкиваемся с новым, довольно неспокойным окружением. Российская геополитическая ситуация в этой части мира не изменилась, но изменилась, и довольно сильно, позиция России в смысле исторического развития. В прошлом Россия считала себя страной, опережающей Азию, но отстающей от Европы. Но с тех пор Азия развивалась гораздо быстрее. Этот контраст явно заметен при сравнении России с Японией. Обе державы начали современное развитие примерно в одно и то же время, «великими реформами» царя Александра II в России и реформами Мэйдзи в Японии. Какое-то время страны развивались почти вровень, но затем большевистско-тоталитарный эксперимент направил наш прогресс совершенно не в ту сторону, хоть мы и вышли из Второй Мировой войны победителями, а японцы – серьезно пострадавшими.

Между тем последние 15–20 лет в Китае представляют собой парадокс. В драматическом, шекспировском смысле недавняя российская история была, вероятно, более богата событиями, чем китайская, но в смысле более глубокого, продуктивного развития мы отстаем от Китая.

Эти изменения динамики исторического развития меняют наше восприятие, и мы ощущаем себя уже не столько между «современной Европой» и «отстающей Азией», но в каком-то необычном пространстве между двумя «Европами». Эта дихотомия создает политические и даже культурные проблемы. Сейчас мы с куда большим вниманием относимся к азиатскому опыту и азиатским способам решения социальных проблем. Оказалось, что вопреки традиционным утверждениям, связывающим динамичный капитализм с протестантизмом, а конфуцианство с социоэкономической стагнацией, многие азиатские культуры заключают в себе мощные импульсы развития. Мы учимся на азиатском опыте, и в будущем превратим эти уроки в политические решения. Но на данный момент соотношение сил, измеряемое с точки зрения экономического и технологического развития, изменилось не в пользу России. Хотя в ближайшем будущем этот разрыв вряд ли приведет к реальным проблемам в области безопасности, такие глубокие изменения чреваты серьезными политическими последствиями.

Новое окружение

Завершение холодной войны, несомненно, устранило самую опасную угрозу для России: ядерное уничтожение. Однако это не ликвидировало другие, более мелкие, но серьезные угрозы нашеи? безопасности, если не самому существованию. Эти угрозы, по сути, возросли до такого уровня, когда, откровенно говоря, стало понятно: Россия все в большей степени ощущает свое новое окружение. Хотя вокруг нет враждебных альянсов, страна сталкивается с серьезными или потенциально серьезными проблемами в отношениях почти со всеми крупными государствами на своей периферии. В первую очередь наши отношения с Японией, несмотря на значительную нормализацию, по-прежнему весьма сложные. Из-за нерешенного территориального спора о Курильских островах Япония остается единственной крупной страной, с которой Россия не имеет нормальных, юридически оформленных отношений. В связи с внутриполитической динамикой в обеих странах, но особенно в России, где идея «отдать острова» становится все более спорным и непопулярным предложением, пока никакого решения, которое устранило бы этот спор, не предвидится. Какими бы ни были действительные преимущества подобных предложений, проводя внешнюю политику, основанную на демократии, приходится считаться с новыми внутриполитическими настроениями. Подводя итог, отметим: отсутствие регулярных стабильных отношений с таким гигантом, как Япония, может привести к серьезным проблемам.

Наши отношения с Китаем тоже не особенно гладкие. Хотя большинство территориальных споров урегулированы, некоторая неопределенность сохраняется. Принимая во внимание расходящиеся пути нашего политического и экономического развития, кардинальное улучшение российско-китайских отношений в следующие несколько лет вряд ли возможно. Учитывая решительный разрыв России с коммунизмом, соблазн рассматривать эти отношения чрезмерно идеологизированно сохранится с обеих сторон. Пока неясно, будут ли, в особенности в России, снова пытаться выступать в качестве учителей своего огромного соседа. Кроме того, кажется, Китай сам вступает в период повышенной нестабильности и непредсказуемости.

Между тем нынешняя ситуация на Корейском полуострове увеличивает риск дестабилизации всего региона. Россия не может оставаться безразличной к опасности получения одним из корейских государств ядерного оружия, в особенности в связи с тем, что оба могут столкнуться с изменением режима, который привел бы к новым опасностям и неожиданностям. Более того, нуклеаризация Корейского полуострова может привести к распространению ядерного оружия по всей Юго-Восточной Азии. Так как российский Дальний Восток недостаточно развит и малонаселен, Россия особенно чувствительна к проблемам безопасности, исходящим из Азиатско-Тихоокеанского региона.

Далее, на юге и юго-востоке (Закавказье и Центральная Азия, включая в меньшей степени Казахстан) Россия уже находится под угрозой, исходящей из зоны постоянной неопределенности и нестабильности. В этих регионах развал Советского Союза запустил сложный процесс национального строительства и открыл путь к множеству ранее подавлявшихся конфликтов, вызванных религиозными, этническими и племенными различиями. С точки зрения России, хаотичная ситуация в этих исторически нестабильных регионах создает серьезные опасности: неконтролируемые потоки беженцев, участие внерегиональных государств в межэтнических конфликтах, особенно в конфликте между Арменией и Азербайджаном, опасности для этнических русских, живущих в этих районах, и даже потенциальную угрозу границам России.

Более того, возрождение исламского фундаментализма (одновременно и антизападного, и антироссийского) в сочетании с длительным экономическим кризисом в Закавказье и Центральной Азии стал бы угрозой не только для российских интересов, но и стабильности исламского и азиатского миров. Россия глубоко заинтересована – стратегически, экономически и политически – в том, что происходит на этих территориях, и обеспокоена тем, что взаимодействие экономического, этнического и религиозного кризисов может привести к массовому исходу отсюда этнических русских и других некоренных национальностей. Подъем исламского фундаментализма, в особенности в Азербайджане и некоторых частях Центральной Азии, может не только привести к власти враждебные для России элементы, но и сказаться на мусульманских территориях России. Существует также реальная угроза насильственных изменений границ – например, между Кыргызстаном, Таджикистаном и Узбекистаном из-за территориальных споров в Ферганской долине.

На юго-западе независимая Украина – новый важнейший сосед России. К сожалению, отношения между двумя странами недавно перешли на новую, неспокойную стадию. Частично это произошло из-за реальных проблем и противоречий, вызванных распадом Советского Союза, таких как раздел вооруженных сил и государственного имущества, разработка новых договоренностей в области безопасности и экономики и определение статуса Крыма. Ситуацию еще более усложняют многие украинские политики, которые ищут национальную идентичность не на основе позитивного «мы» – нелегкая задача для страны, где никогда не существовало стабильного и устойчивого современного государства, – а на гораздо более негативной и упрощенной основе «против них», подразумевая «против России».

К сожалению, у такого отношения существуют исторические основания. Печально, но оно лишь усиливает существующие опасения обеих сторон, тем самым создавая ненужную враждебность, которая может погубить любые серьезные переговоры.

Вдобавок и без того напряженная ситуация еще более усугубляется попытками некоторых самонадеянных кругов украинской политической элиты провести новую фактическую границу между Западом и Востоком где-нибудь по Дону, как это делали древние греки, и тем самым превратить Украину в некую «передовую линию обороны» западной цивилизации. Подобные мечты можно было бы отнести к наивным фантазиям, если бы они не нашли поддержки у уважаемых западноевропейских и американских стратегов, которые выступают за интеграцию в западное сообщество только стран Балтии и Украины с тем, чтобы стратегически противостоять России. Подобные разговоры не могут не напомнить россиянам о печально известном «санитарном кордоне» времен Версаля[1], но теперь в географически расширенной версии.

Договор, подписанный между Россией и Украиной в июле 1992 г. в российском Дагомысе, намечает конструктивный путь нормализации новых отношений при условии, что соглашение – не тактический ход Украины, но свидетельствует о признании невозможности консолидации украинской независимости на основе конфронтации с Россией[2]. Такой курс был бы не только крайне опасным для безопасности всей Европы, но и самоубийственным для самой Украины, где значительная часть населения на востоке страны никогда не поддержит подобной конфронтации.

Помимо этих, в основном гипотетических, угроз необходимо принимать во внимание реальные вооруженные конфликты, которые уже бушуют в Молдове и в осетинском регионе Грузии. Они создают для России сложную дилемму: бездействовать перед лицом угрозы для безопасности своих границ, что еще важнее, этнических русских, которые проживают в этих регионах, или путем военного вмешательства попытаться устранить опасность. Первый вариант дискредитировал бы правительство России в глазах собственного народа, что в нашем молодом демократическом обществе непосредственно сказалось бы на легитимности правительства, в то время как в нашем тоталитарном прошлом это имело бы лишь косвенное влияние. Второй вариант может привести к эскалации конфликтов до уровня полномасштабной войны, подорвав тем самым мирную эволюцию СНГ.

Наконец, два реальных источника нестабильности подрывают отношения России со странами Балтии. Во-первых, существует сложная проблема вывода российских войск из этого региона. Она может быть решена только путем серьезных переговоров о графике их вывода и временном статусе российских сил. Однако кажется, что обе стороны, но особенно наши балтийские соседи, к этому плохо подготовлены. Второй вызывающий споры вопрос – это дискриминация этнических русских и других меньшинств, проживающих в государствах Балтии.

Все три балтийских государства или уже приняли, или рассматривают дискриминационное законодательство о гражданстве, которое ограничит индивидуальные права и свободы меньшинств. Последняя проблема – более серьезный и долгосрочный фактор наших отношений. Наилучшая гарантия нормализации – создание духа взаимной терпимости и уважения между нашими народами.

Подводя итог, можно сказать, что усугубление всех негативных тенденций в отношениях России со своими соседями может создать для нее опасное геополитическое окружение. Можно, например, легко представить несколько параллельно разворачивающиеся кризисов у новых границ России: захват власти исламскими фундаменталистами в ключевых государствах Центральной Азии, новую эскалацию армянско-азербайджанского конфликта и конфликта в Молдове, а также конфронтацию с Украиной по поводу Крыма.

И все это может произойти в контексте усиления напряженности с Японией из-за Курильских островов и углубления политических кризисов в Китае и на Корейском полуострове.

Даже для сильной России такая комбинация угроз создала бы опасный вызов, что уж говорить о слабой России, которая, как могут посчитать некоторые, сама приглашает к подобным ситуациям. Таким образом, центральной задачей новой внешней политики России является устранение или радикальное снижение вероятности осуществления подобного наихудшего сценария.

Просвещенный патриотизм

Чтобы развивать и осуществлять свою новую внешнюю политику, Россия должна ответить себе самой на несколько важных вопросов. Например, решить, какие концепции должны определять ее безопасность и оборонную политику. В частности, если мы принимаем принцип безопасности «по всему азимуту», он должен быть согласован с намерением интегрировать Россию в существующие оборонные сообщества Запада и участвовать в других структурах коллективной безопасности. Мы должны найти оптимальный межрегиональный баланс внешней политики, наших наиболее перспективных партнеров и союзников, основные и приносящие наилучшие результаты области торговли и наиболее выгодные экономические связи.

В нынешних спорах по этим вопросам и по общей проблеме места России в мире доминируют три основные школы мысли. Первая может быть названа «идеологизированным демократическим интернационализмом», который в своем крайнем проявлении, по сути, становится формой национального мазохизма, проповедуя философию «Россия – это единственная угроза». (Между прочим, это давнишняя интеллектуальная традиция русских революционеров, в том числе большевиков на их революционной стадии.)

Вторая школа, даже более традиционная, противоположна первой и сводится к грубому российскому шовинизму, который подпитывается нынешним чувством национального унижения. Ее нынешний девиз гласит: «Россия – жертва».

Третья школа ищет просвещенное представление о российских национальных интересах, основываясь на понятии «верно понятого собственного интереса» и на признании реальностей современного мира.

Первая школа, на мой взгляд, недолговечна. Это во многом сезонное явление, расцветшее на высшей точке революционного отрицания, которое скоро сойдет на нет. Вторая, шовинизм, имеет более глубокие корни в национальном сознании, однако в конечном счете также не предлагает решений. Она совершенно неправильно оценивает природу современного мира и возможности России для противостояния с ним. В отличие от них, сдержанный демократический национализм, тип просвещенного, зрелого патриотизма – единственное твердое основание реалистичной и политически устойчивой внешней политики. Верно то, что этот третий подход является новым в длительной истории России. Но тем больше оснований для его осторожного взращивания. Он не выживет и не сможет полностью развиться во враждебной среде национального унижения и остракизма со стороны внешнего мира.

Детальное рассмотрение повестки дня новой российской внешней политики выходит далеко за рамки одной статьи. Поэтому можно обсудить лишь некоторые основные условия, необходимые для того, чтобы избежать наихудшего сценария.

Решающей внутренней гарантией от него станет развитие демократии и рыночной экономики, которое идет успешно, явно успешнее, чем у наших соседей. Это единственный путь, способный возродить сильную Россию, уверенную в своей безопасности. В то же время это единственный способ сделать Россию безопасной для остального мира. Демократия и рыночная экономика устраняют саму основу традиционной «русской/советской угрозы», как она виделась западными мыслителями от Фридриха Энгельса до Джорджа Кеннана – централизованный контроль всесильного государства над российским обществом и его национальными ресурсами, служащий имперским амбициям. Как сказал президент Джордж Буш, «демократы в Кремле могут обеспечить нашу безопасность так, как не смогут никакие ядерные ракеты». Но эти демократы защитят также Россию от самой себя: от ее ксенофобии и паранойи по отношению к Западу, которая всегда представляла собой взрывоопасную смесь комплексов неполноценности и превосходства, к которым примешивались старые имперские мечты, превращаемые сегодня некоторыми в «жесткую» стратегию. Новая мировая роль России поистине начинается внутри страны.

Только такая Россия – сильная, стабильная и демократическая – станет достойным партнером других цивилизованных государств в их усилиях обеспечить стабильность в ключевых регионах Европы и Азии. И только она cможет стать локомотивом постепенной демократизации соседей на юге и юго-востоке. И наоборот, крах демократии в России, скорее всего, приведет к ее краху и в других постсоветских государствах. История вновь бросает России сложнейший вызов. Но, возможно, в этом и состоит ее новая миссия: стать гарантом стабильности во всем евразийском хартленде через свое собственное демократическое возрождение.

Возможно, сэр Хэлфорд Маккиндер был прав, считая регион геополитическим центром мира. Единоличный контроль над ним (или даже серьезная претензия на него) всегда создавала угрозу глобальному стратегическому балансу. Наполеон, Вильгельм II, Гитлер и Сталин, – все они могут быть примером этой модели, и все они продемонстрировали тщетность подобных попыток. Новая роль России, безусловно, не такова: она состоит в том, чтобы служить важнейшей опорой равновесия, действуя в согласии с другими ведущими державами, жизненно заинтересованными в безопасности в Евразии, а не нарушать это равновесие.

С учетом геополитических реалий едва ли можно усомниться в том, что без активного участия России будет невозможно добиться стабильности в Евразии и предотвратить ее дезинтеграцию в серии разрозненных войн и столкновений. Любые попытки изолировать Россию с помощью нового санитарного кордона только дестабилизируют ситуацию внутри страны и за ее пределами. Они также могут привести к «сильной России» вроде государства Саддама Хусейна. Но в этом случае последствия для Запада затмят те, что связаны с этой ближневосточной горячей точкой.

Но новая интеграционная роль России как стабилизатора евразийской геополитической среды не разовьется сама собой. Эта роль должна быть заслужена, и она будет заслужена, прежде всего в неизведанной и исключительно важной сфере отношений России с ее ближайшими соседями. Здесь необходимо сделать два важных замечания. Очевидно, что Россия не может и не хочет навязывать какой-либо внешнеполитический курс новым независимым государствам. Время диктата прошло. И тем не менее Россия не может просто пассивно наблюдать за угрожающими событиями, происходящими в зоне ее жизненных интересов, особенно в районах, населенных миллионами этнических русских.

Таким образом, наиболее срочными задачами российской дипломатии со странами СНГ является, во-первых, создание работоспособной инфраструктуры нормальных политических отношений между независимыми государствами (открытие посольств и наполнение их надлежащим персоналом, обеспечение потока достоверной информации, налаживание механизма постоянных консультаций по целому диапазону вопросов); во-вторых, инициировать развитие структур сотрудничества, которые были бы многосторонними, но не наднациональными, и служили бы общим военным, политическим, экономическим и социокультурным интересам; в-третьих, обеспечить защищенность интересов и прав россиян и других меньшинств. Вкратце цель состоит в том, чтобы наполнить Содружество содержанием.

Особого упоминания заслуживает проблема коллективной безопасности. Опасная обстановка в Молдове, Таджикистане и Закавказье убедительно демонстрирует, что эта задача должна быть решена незамедлительно.

На этом фоне Ташкентский договор[3] стал первым шагом к созданию новой системы коллективной безопасности. Договор, подписанный Россией и пятью другими странами СНГ в мае 1992 г., призывает к отказу от агрессии и к взаимопомощи в случае враждебного нападения. Новая роль России как защитника своих меньших соседей и как гаранта стабильности и безопасности их границ уже зарождается в этом договоре и в ряде двусторонних соглашений о сотрудничестве в области безопасности между Россией и другими странами СНГ, а также в июльском соглашении о создании миротворческих сил Содружества, заключенном между правительствами некоторых государств СНГ[4]. Есть основания полагать, что со временем, по мере того как Россия будет продолжать делами доказывать новый неимпериалистический характер своей политики, а ее соседи освободятся от страхов, вызванных сверхчувствительностью молодого национализма, зарождающаяся система коллективной безопасности будет расширяться и укрепляться. Более того, из-за объективной исторически сложившейся взаимозависимости их экономик между странами СНГ может развиться комплекс новых экономических связей.

До сих пор, однако, все эти процессы продвигаются медленно и трудно. Причины – в сложности решаемых проблем, нехватке квалифицированного персонала и организационных структур и, что, возможно, самое главное, новизне самой ситуации. Наша политическая культура традиционно знала лишь два радикальных средства ведения дел с соседями: либо полный контроль и подчинение – формула достижения стабильности в прошлом, – либо пренебрежение, которое сегодня является формулой дестабилизации.

России?скои? дипломатии будет нелегко найти «золотую середину» добрососедства, основанного на взаимных обязательствах и конструктивном сотрудничестве. Но эту задачу надо решать быстро и эффективно. Природа не терпит пустоты, и существующая взаимозависимость с соседями – наше изначальное преимущество в строительстве отношений – не будет вечной.

Здесь необходимо подчеркнуть, что важность развития этих отношений выходит далеко за рамки СНГ и самой России. По сути, это первое серьезное испытание способности России продемонстрировать цивилизованное политическое лидерство в налаживании новых отношений со своими традиционными и ближайшими партнерами. Исход проверки в значительной степени определит вес и влияние нашей страны в мире.

И хотя в конечном счете именно мы и наши соседи должны пройти испытание, остальной мир, в особенности Запад, призван сыграть свою роль в формировании результата. Конечно, это не означает, что Запад должен занять пророссийскую позицию по всем спорным вопросам, скорее, ему следует способствовать укреплению хороших отношений между Россией и ее соседями, выступать защитником закона, справедливости и прав человека в них.

Трудности Запада с адаптацией к такой роли видны из реакции некоторых на становление новой системы коллективной безопасности в СНГ. Многие на Западе, будучи обеспокоены нестабильностью на пространстве СНГ, критиковали Россию за отсутствие усилий в этом направлении. Но когда Россия и другие государства СНГ начали действовать, в частности, договорились в июле о создании миротворческих сил, Россию быстро стали критиковать за попытки восстановить централизацию в бывшей империи. Нельзя допустить, чтобы старые страхи в отношении России исказили восприятие ее новой политики. Былые страхи недопустимы, так как они могут искажать представление о новом политическом курсе.

Внешняя политика России одновременно проходит через другое, внутреннее, испытание. Она сталкивается с классической проблемой проведения эффективного внешнеполитического курса в условиях демократии. Эта проблема была хорошо знакома уже отцам-основателям США, но есть у нее и чисто российские аспекты. Один из них – отсутствие после разрыва с коммунизмом внешнеполитической традиции, которую можно было бы использовать. Авторитарные традиции царской России забыты и по большей части устарели, и, хотя советский внешнеполитический стиль помнят лучше, его отвергают еще решительнее. России приходится решать все проблемы начального периода: плохую организацию механизмов внешнеполитической деятельности на уровне исполнительной власти, в особенности в области отношений с государствами СНГ, сложность отношений между исполнительной и законодательной властями, которые часто ведут к тупику вместо тесного сотрудничества, и, наконец, отсутствие зрелого общественного мнения по международным вопросам. Но это естественные проблемы роста, а не врожденные дефекты, и во всех упомянутых областях уже достигнут реальный прогресс.

Говоря коротко, новое содержание российской внешней политики выковывается в условиях радикальных изменений в способах его осуществления. Существует больше открытости, больше конфликтов и больше акторов с разными интересами, которые еще не овладели искусством взаимовыгодного взаимодействия. Конечно, такое положение дел в сочетании с необходимостью сохранять популярность и общественную поддержку замедляет развитие новой политики и делает ее менее предсказуемой. С другой стороны, это дает возможность структурировать новую политику на гораздо более прочной основе истинных общественных приоритетов и на широкой политической базе.

Стабильная, демократическая Россия, овладевшая искусством демократической разработки внешнеполитического курса, будет способна жить в согласии с окружающими странами и играть позитивную, стабилизирующую роль в соседних регионах. На Дальнем Востоке, поддерживая конструктивные отношения с Китаем, Японией и другими государствами региона, Россия может стать важным стабилизирующим фактором, не допуская доминирования какой-либо страны над другими, и сама не создавая угрозы для региона.

После завершения американо-советской конфронтации тенденция к многополярности в Азиатско-Тихоокеанском регионе будет только крепнуть. Основной угрозой стратегической стабильности здесь является неконтролируемая эскалация потенциальных субрегиональных конфликтов, прежде всего на Корейском полуострове. Поэтому общая задача для всех ведущих региональных держав заключается в предотвращении эскалации и превращении зарождающейся изначально нестабильной многополярной системы в настолько управляемую и предсказуемую, насколько это возможно.

Пока это будет происходить, демократическая Россия будет подходить к отношениям между США и странами АТР не как к угрозе своим стратегическим интересам, но как неотъемлемой части модели региональных отношений, доказавших свою стабильность и эффективность. Мы ожидаем развития дружественных отношений, полезных для обеих сторон, с такими союзниками США, как Япония и Республика Корея. Мы видим эти страны союзниками нашего партнера и надеемся, что они видят нас партнерами своего союзника.

Во взаимодействии с тюркскими и другими мусульманскими народами на юге (от Закавказья до Центральной Азии и южных соседей этих регионов) Россия будет основываться на своем многовековом присутствии и опыте. Как европейская держава, способствующая демократизации, Россия может оказывать цивилизаторское и стабилизирующие влияние с тем, чтобы содействовать мирному сдерживанию как крайнего исламского фундаментализма, так и конфликтов, возникающих в результате национального и религиозного соперничества.

На западе роль России меняется особенно значительно. От военной и идеологической конфронтации с Западной Европой мы движемся к тесному сотрудничеству во всех сферах, включая безопасность. Уже это качественно улучшает безопасность европейского континента. Кроме того, стабилизация внутренней ситуации в России устранит озабоченность Запада относительно нового типа «российской угрозы» в виде потоков беженцев или ядерных катастроф.

На данный момент сложно предсказать, как демократическая трансформация в России повлияет на европейскую интеграцию и отношения внутри Европейского сообщества. Однако, на мой взгляд, по крайней мере один позитивный результат уже ощутим: присутствие сильной и дружественной России поможет европейцам избежать «германизированной Европы» и продолжить движение к «европеизированной Германии» – итогу, выгодному всем сторонам. В конечном счете демократическая Россия, как и демократическая Германия, крайне заинтересована двигаться в этом направлении.

В целом победа демократии в России и ее консолидация с объ-единеннои? Германией снимают другую исторически трагическую европейскую проблему: тайный сговор или смертельный конфликт между тоталитарными или авторитарными близнецами: Раппало и Барбаросса[5]. Впервые в истории встречаются две державы, от которых продолжает зависеть мир в Европе: демократическая Германия и демократическая Россия. Их партнерство, теперь встроенное в европейскую цивилизацию, а не противостоящее ей, может стать европейским благословением, а не проклятием. Оно может стать стержнем системы безопасности всего континента. Но все это возможно, конечно, при условии, что к России будут относиться не как к изгою или пасынку, но как к полноправному члену семьи европейских государств. Уроки неудачи Версаля, усвоенные относительно Германии после Второй мировой войны, должны быть распространены на Россию после холодной войны.

Америка и Россия

Важнее всего, чтобы эти уроки усвоили в США. Стратегические факторы всегда играли значительную роль в российско-американских отношениях. Знаменитая аналогия Уолтера Липпмана со слоном и китом иллюстрирует как дар взаимной неуязвимости, так и автономность жизненных интересов[6]. Действительно, несмотря на существенные политические и идеологические различия, два государства сближались друг с другом благодаря коренному стратегическому интересу: общему желанию предотвратить появление в Европе режима-гегемона, способного распространить агрессию за пределы этого континента. Поэтому они вместе воевали против кайзера, а затем против Гитлера. Когда сталинско-брежневская Россия стремилась взять эту роль на себя, американская коалиция холодной войны выступила против этого.

С концом холодной войны и устранением политических и идеологических источников конфронтации стратегическое соперничество совершенно естественно быстро уходит в прошлое. В результате центральная роль российско-американских отношений для мира также уменьшается, особенно сейчас, когда российский слон отошел вглубь своей сократившейся территории. Попытки возродить эту центральную роль в противоположной форме российско-американского кондоминиума очевидно бесполезны. Но даже и без такого соглашения у России и Америки достаточно общих и параллельных интересов для партнерства.

Один общий интерес вытекает из особой роли России и Америки как ведущих ядерных держав и из очевидной заинтересованности США в успешных демократических реформах в России. России нужно американское понимание и поддержка в ее сложной геополитической ситуации, ей нужны Соединенные Штаты как источник экономической и технической помощи, рынок для некоторых видов ее продукции, как партнер по взаимовыгодному сотрудничеству для укрепления позиций обеих стран в глобальном технологическом соревновании и, наконец, как ведущая страна Запада, которая во многом будет определять, интегрировалась ли Россия полностью в сообщество развитых государств. В то же время Америка нужна России и как партнер в урегулировании ряда региональных кризисов за пределами СНГ, как ведущий игрок внутри все еще хрупкого СНГ и потенциально огромный рынок для товаров и инвестиций. Наконец, обе страны необходимы друг другу потому, что без их партнерства невозможен никакой стабильный мировой порядок.

В настоящее время основная задача российско-американского взаимодействия заключается в наполнении содержанием деклараций о партнерстве президента Буша и Бориса Ельцина, сделанных во время встречи на высшем уровне в июне 1992 года[7]. Этот визит стал важным шагом вперед для нового партнерства. Трудности в продолжении этого процесса лежат не в недостатке политической воли у высшего руководства обеих стран, но в существовании и в той, и в другой внутренних препятствий. В обеих странах имеются активный авангард, сознающий насущные нужды момента, средний бюрократический и политический эшелон и арьергард, который все еще живет прошлым. Поэтому, чтобы перестроить наши отношения в духе истинного сотрудничества, каждая из сторон должна проделать некоторую серьезную домашнюю работу, чтобы привлечь свой средний эшелон и минимизировать влияние арьергарда.

Корни особой природы российско-американских отношений кроются в характере обоих народов. Две страны редко серьезно воевали друг с другом, что нечасто бывает между великими державами. Даже в худшие времена их народы относились друг к другу с большим интересом и уважением. Но даже этот обоюдный запас теплых чувств может иссякнуть, если в это тяжелое для России время Америка устанет активно помогать российской демократии.

После июньского саммита США стали проявлять бóльшую активность. И хотя не всегда ясно, где заканчивается реальная помощь и начинается ее имитация, общая картина обнадеживает. Совместная работа по демократическому возрождению России – первейшая задача складывающегося российско-американского партнерства.

К сожалению, во время экономического спада и электорального года идеальная формула зарубежной помощи может, по крайней мере внешне, выражаться в максимуме моральной и минимуме материальной помощи. В реальности, однако, подобные формулы недальновидны. Как говорит старая пословица, скупой платит дважды. И американский народ, очевидно, начинает понимать, что только своевременные и достаточно крупные инвестиции могут принести доход. Хорошим примером тут, конечно, служит «план Маршалла», благодаря которому Соединенные Штаты получили огромные стратегические и экономические дивиденды, многократно окупившие первоначальные затраты. Америке необходимо проявить дальновидность и инвестировать сегодня в будущую безопасность и благополучие.

Действительно, сегодня США не сталкиваются с «очевидной и реальной опасностью»[8] подобно той, что представлял сталинский режим в конце 40-х годов ХХ века, из-за которой Америка сконцентрировала внимание на необходимости разработать и финансировать «план Маршалла». Угрозы американской безопасности и международной стабильности, которые могут стать следствием краха демократических экспериментов в России и других постсоциалистических странах, пока что более аморфны, разрозненны и менее предсказуемы. И, тем не менее, если это произойдет, совокупное воздействие краха этих молодых демократий может стать даже более разрушительным, чем опасности холодной войны. Чтобы предотвратить эту катастрофу, мы должны создать новый мировой порядок, основанный на «концерте» великих демократических государств, к которому России природой и провидением суждено присоединиться.

И все же я предвижу привычный вопрос многих скептиков: зачем Соединенным Штатам и другим государствам Запада помогать России становиться великой державой? Разве не в их интересах сохранять ее слабой, чтобы избежать какой-либо угрозы в будущем? На мой взгляд, Запад должен помогать России по тем же причинам, по которым он помогал Германии, Японии и другим странам после Второй мировой войны: чтобы расширить дружественное Западу демократическое сообщество. И, безусловно, учитывая геостратегическое значение России и тот факт, что она никогда серьезно не воевала против США, она заслуживает даже большей поддержки.

Конечно, в демократическом сообществе всегда были и будут трения и споры, у Соединенных Штатов они есть даже с традиционными союзниками. Но эти споры качественно отличаются, скажем, от конфликтов с Ираком Саддама Хусейна или с Ливией Муаммара Каддафи. В отличие от последних, это проблемы общей цивилизации с единой системой ценностей, основанной на идеях о том, что человеческая жизнь драгоценна, а личность приоритетна по отношению к государству. Они возникают в контексте прочно устоявшихся норм и механизмов гуманных и цивилизованных решений существующих конфликтов и противоречий. Мир приходит на смену войне между странами, пришедшими к демократии, также как демократия сменяет классовую войну в этих странах. Предсказывая приход демократического мира, Иммануил Кант был прозорливее тех, кто считал борьбу за власть между государствами вечной, независимо от их внутриполитических систем. Сегодня правила, по которым живет цивилизованное демократическое сообщество, напоминают те, что предвидел Кант, а не Ганс Моргентау.

Поэтому главная проблема в конечном счете заключается в том, станет ли Россия неотъемлемым членом этого сообщества или же останется за его пределами, представляя угрозу для самой себя и для остального мира. Ответ очевиден. Америке и Западу нужна сильная, процветающая и демократичная Россия, которая, впервые в истории, захочет и сможет жить в согласии с правилами цивилизованного демократического сообщества. Российская сила позволит нам внести значимый вклад в стабильность и мир; российская демократия будет гарантом того, что мы остаемся надежным партнером Запада. К счастью, именно такая Россия нужна и нам самим.

[1] Санитарный кордон (фр. cordon sanitaire) – обобщающее геополитическое название группы лимитрофных (пограничных) государств[, созданной под эгидой Великобритании и Франции после распада Российской империи вдоль европейских границ Советской России и сдерживавшей проникновение коммунистических идей в страны Запада. Считается важным элементом организации Версальско-Вашингтонской системы международных отношений.

[2] Соглашение между Российской Федерацией и Украиной о дальнейшем развитии межгосударственных отношений, подписанное в Дагомысе 23 июня 1992 года.

[3] Имеется в виду «Договор о коллективной безопасности», подписанный в Ташкенте 15 мая 1992 г. главами Армении, Казахстана, Киргизии, России, Таджикистана и Узбекистана.

[4] Очевидно, соглашение между Молдавией и Россией «О принципах мирного урегулирования вооруженного конфликта в Приднестровье» от 23 июля 1992 г., согласно которому были созданы трехсторонние миротворческие силы из представителей конфликтующих сторон и России.

[5] По Раппальскому договору 1922 г. между РСФСР и Веймарской республикой были восстановлены дипломатические отношения между ними и урегулированы все спорные вопросы. Операция «Барбаросса» – план вторжения Германии в СССР в 1941 г.

[6] Известный американский политический журналист Уолтер Липпман (1889–1974) сравнивал США и СССР с китом и слоном: хотя каждый доминирует на своем пространстве, их интересы настолько различны, что им не нужен конфликт.

[7] В ходе государственного визита президента России Б.Н. Ельцина в США 15-19 июня 1992 г. была подписана Хартия российско-американского партнерства и дружбы.

[8] “Clear and present danger” – доктрина, принятая Верховным судом США для определения обстоятельств, при которых возможно ограничение Первой поправки к конституции, гарантирующей свободы слова, прессы и собраний.

Россия > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 августа 2017 > № 2300076 Владимир Лукин


Россия. Чехия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 23 августа 2017 > № 2332678 Владимир Лукин

Человек, который заставил Москву извиниться за августовское вторжение

Йиржи Юст (Jiří Just), Tiscali.cz, Чехия

Владимир Лукин — бывший диссидент и российский политик. Его семья пострадала в сталинскую эпоху: родители стали жертвами государственного террора, но, несмотря на все мучения, выжили. В 1965-1968 годах Лукин был старшим референтом чехословацкой редакции журнала «Проблемы мира и социализма», находившейся в Праге. В августе 1968 года Лукин занял принципиальную позицию, выступив против вторжения войск Варшавского договора в Чехословакию, за что был наказан.

Во время политической разрядки в СССР он стал соучредителем либеральной партии «Яблоко». Вскоре Лукина отправили послом России в США, а затем он возглавлял Комитет по международным делам Государственной Думы. На протяжении десяти лет, до 2014 года, он был уполномоченным по правам человека в Российской Федерации. Сейчас Владимир Лукин является президентом Паралимпийского комитета России и членом Совета Федерации Федерального Собрания Российской Федерации.

В интервью порталу Tiscali.cz Владимир Лукин поделился своими воспоминаниями о Пражской весне, рассказал о российско-чешском примирении и Вацлаве Гавеле.

Tiscali.cz: Какой Вам запомнилась Прага?

Владимир Лукин: Это замечательное место. Я считаю Прагу европейским городом моей души. Там я прожил три с половиной года: с января 1965 по август 1968 года. Когда я приехал в Чехословакию, мне было 27 лет. Это было совершенно невероятное время.

В Прагу я приехал сразу после защиты диссертации в Институте мировой экономики и международных отношений АН СССР. Меня пригласил мой научный руководитель. Это был человек необычных и нестандартных левых взглядов. Коммунист первого поколения. В то время мы работали в журнале «Проблемы мира и социализма».

Вынужден сказать, что сначала Прага мне не понравилась. Я был разочарован вашим климатом. Был январь, и на улице было холодно и сыро. Тогда еще топили углем, и повсюду в воздухе ощущался его запах. Только потом я понял, за что можно любить Прагу. Даже зимой. И я люблю ее до сих пор.

— Какой Вам запомнилась атмосфера Пражской весны?

— Процессы у вас протекали в тесной связи с нашими. Поэтому мы не могли расценивать их исключительно как чехословацкие дела. Мы считали их прощанием с послевоенным миром и поиском новой почвы под ногами. Это были поиски ориентации в политической и общественной жизни в условиях, когда старый фундамент рушится под ногами.

Сегодня не очень принято об этом говорить, но на Пражскую весну повлияла хрущевская оттепель и письмо Солженицына съезду советских писателей, выступившего против цензуры.

— Ощущали ли Вы напряженность ситуации, в которой тогда жила Чехословакия?

— Да, конечно. Не только в политической сфере, но и в более широком контексте. Это было заметно по поведению людей. В начале советской перестройки режиссер Станислав Говорухин снял фильм «Так жить нельзя». И именно это ощущение — «так жить нельзя» — постоянно усиливалось в Чехословакии во второй половине 60-х годов.

— Интересовало ли тогда людей в Советском Союзе происходящее в Чехословакии?

— Это была главная тема для всей свободомыслящей московской интеллигенции. Она видела в Пражской весне надежду, а после подавления людей постигло глубокое разочарование. Ведь были надежды на то, что чехословацкие процессы скажутся на ситуации в Советском Союзе.

— Как Вы оценивали Александра Дубчека?

— Дубчека? Очень высоко. Я скажу вам откровенно: когда в 1989 году началась бархатная революция, я поддерживал Дубчека. Я был патриотом 1968 года, и Дубчек был воплощением Пражской весны. Это был замечательный человек.

Он был очень осторожен. Дубчек совсем не был революционером, но совершенно точно был убежденным коммунистом. Как политик он отличался очень человечным подходом. Я думаю, что именно это привлекало к нему людей, и именно поэтому они верили ему.

— Каким Вы помните сам день вторжения, то есть 21 августа 1968 года?

— Я тогда жил в районе Дейвице недалеко от отеля «Интернационал». Было 20 августа. Я уже спал, когда в мою дверь позвонил знакомый. Я открыл и услышал от него: «Наши сюда вторглись». Мы пошли к нему, включили радио, и из сообщения западной радиостанции узнали, что советские танки — в Праге.

Мы сели в автомобиль и поехали по ночным улицам. Вскоре мы уже увидели танки, которые ехали нам навстречу. Мой знакомый поехал прямо на них. С башни одного из танков солдат навел на нас автомат. Я убедил знакомого, что пора возвращаться домой.

Утром следующего дня, 21 августа, я ходил по городу. Я видел, как чехи пытаются говорить с солдатами. Но те им отвечали, что приехали их освобождать. Люди были недовольны и, не применяя насилия, давали это понять.

— Изменилось ли как-то отношение Ваших чешских друзей к Вам лично? Вы были гражданином страны, которая буквально за ночь превратилась в незваного оккупанта.

— Я старался донести до моих чешских друзей, что не одобряю вторжения. Они понимали это. И даже предупреждали меня о том, что нужно быть осторожнее. Я также передавал им слова моих московских друзей, которые тоже не поддержали интервенции и встали на сторону чехов.

— Когда Вы уехали обратно в Москву?

— Я уехал в те же дни, когда Дубчек и другие чешские политики возвращались из Москвы. (Высшее руководство Чехословакии, включая президента Людвика Свободу и первого секретаря КПЧ Александра Дубчека, в Москве заставили подписать оккупационный протокол. Поставить свою подпись отказался только председатель ЦК Национального фронта Франтишек Кригель — прим. автора.)

Из Москвы за нами отправили спецсамолет — за всеми, кто не поддержал вторжение. После этого я лишился работы в журнале и в течение десяти лет не мог выехать за границу. По тогдашним меркам это было мягкое наказание.

— Господин Лукин, Вы также участвовали в организации государственного визита президента Бориса Ельцина в Чешскую Республику в конце августа 1993 года. Тогда Ельцин назвал вторжение войск Варшавского договора агрессией против суверенного государства. Хотел ли президент ехать в Прагу?

— А что еще ему оставалось? Несмотря на свое непостоянство, он был великим человеком. Он понимал, что есть вещи, в которых он не разбирается, и умел прислушиваться к тем, кто знал больше него. Я организовывал визит в Чешскую Республику и лично в нем участвовал.

— А кто подсказал Ельцину извиниться за кровавое подавление Пражской весны?

— А как вы думаете? (Смеется.) Мы с ним тогда даже побывали на месте, где Ян Палах совершил самосожжение.

— Как Борис Ельцин общался с Вацлавом Гавелом? По-русски?

— Сейчас я уже не помню. Но переводчик с нами был. Сначала беседа велась в официальном духе, но после второго бокала атмосфера разрядилась.

— Какое впечатление произвел на Вас Вацлав Гавел? Какое у Вас сложилось мнение о нем?

— Не знаю, можно ли об этом говорить, ведь Гавел уже не может мне возразить. Я не скажу, что был согласен со всеми воззрениями Гавела. Понимаете ли, политика и нравственность — вещи сложные. Безнравственный политик — это жуткое чудовище. Однако моралист, занимающийся политикой, тоже испытывает большие трудности, потому что морализаторство и политика — вещи разные.

По моему мнению, Гавел слишком упрощенно смотрел на некоторые вопросы. Он был сторонником моралистического биполярного мира. Он верил, что абсолютное добро и абсолютное зло имеют географические координаты, и что задача абсолютного добра — подавить абсолютное зло. При этом Гавел не учитывал местные традиции, которые могут отличаться от традиций, предпочитаемых им.

Россия. Чехия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 23 августа 2017 > № 2332678 Владимир Лукин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 30 января 2017 > № 2067916 Владимир Лукин

Внешнеполитический курс постсоветской России: в поисках идентичности

Владимир Лукин, Член Совета Федерации Федерального Собрания России, доктор исторических наук

К счастью или несчастью, нынешняя постимперская и постсоветская Россия только начинает самоопределяться. Стране, современной государственной ипостаси которой всего четверть века, весьма непросто четко сформировать и направить «городу и миру» внятное и убедительное послание о своей сущности и оптимальных путях ее реализации в окружающем мире.

Между тем с каждым очередным зигзагом российской внешнеполитической практики все более актуально встает вопрос: с каким посланием современная Россия обращается к современному миру, каким представляет она саму себя в мире близкого будущего и какой видит свою миссию в этом мире? В какой мере эта вожделенная роль совместима с базовыми интересами других важных мировых действующих сил и где выступают опасные швы явной и острой нестыковки с их интересами и устремлениями? Можно ли найти баланс долговременных стратегических интересов или над миром вновь будет маячить призрак насильственного перераспределения ролей - в «холодном» или «горячем» варианте?

Критерием внешнеполитических успехов и неудач, иными словами КПД внешней политики, в наше время все в большей степени является то, насколько повысились (или, напротив, понизились) возможности того или иного государства, во-первых, обеспечивать посредством минимальных затрат безопасность своей территории и своих граждан, во-вторых, создавать внешние предпосылки для благоприятного экономического, социального и культурного развития. Последнее находится в прямой зависимости от способности и возможности эффективно обеспечивать спокойную (в идеале дружественную) ближнюю и более отдаленную внешнеполитическую среду.

Как в данном контексте обстоит дело с идентичностью современного Российского государства и с поисками такой идентичности? Ведь без этого смыслового фундамента трудно себе представить сколько-нибудь основательную и долговременную стратегическую внешнеполитическую линию.

Даже по временным меркам исторической России самоидентификация страны претерпевала изменения весьма нечасто. Между филофеевским Третьим Римом и большевистским восприятием России как форпоста мировой пролетарской революции прошло более половины тысячелетия. При этом менялись, скорее, подвиды этого восприятия. В какие-то времена на первый план выходил православный аспект, в другие - панславянский, в-третьи - русский этнонациональный, иногда европейский.

Даже в советский период были очевидны подвиды самоидентификации:

Вариант Ленина - Троцкого «Россия - как запал мировой пролетарской революции» сменился сталинским вариантом «Россия как центр и лидер мировой коммунистической державы». Сменился именно как подвид единого самовосприятия, где удельный вес общих черт и различий колебался в зависимости от различного рода международных и внутристрановых обстоятельств.

За четверть века с появлением современного Российского государства периодически с различной степенью остроты в центре общенациональных дебатов оказывались поиски так называемой «национальной идеи». На взгляд автора, это пустое занятие. Не так давно Президент России заявил, что национальной идеей в России является патриотизм1. И это само по себе верно. Проблема, однако, состоит в том, что термин «патриотизм» относится, скорее, не к категории смыслов, понятий, а к категории ценностей. А ценности интерпретируются, как известно, по-разному. Иные даже прямо противоположно.

В Испании, например, по итогам трагических событий XX столетия воздвигнут мемориал всем жертвам гражданской войны в этой стране и с той и с другой стороны. На нем начертано: «Погибшим за Бога и Испанию». Иными словами - патриотам.

У нас, к сожалению, такого памятника пока нет. Мы долго героизировали «комиссаров в пыльных шлемах» и демонизировали «Белую армию и черного барона». Теперь, похоже, норовим поменять героев и предателей местами, оставив неизменными абсолютистскую одномерность и нетерпимость и тем самым не порывая с психологическими установками Гражданской войны, а, напротив, как бы включая себя в них. При этом несомненно, что все участники этих процессов исходят из самых патриотических побуждений.

Идентификация и «национальная идея» - это не одно и то же. Идентификация - это фиксация принадлежности к чему-то единому, культурно-исторически целостному, к общности во времени, пространстве, в индивидуальном сознании и коллективном бессознательном, что практически инстинктивно порождает (за рамками этого единого) ситуацию «мы - они». Также очень важно отметить, что в рамках такой дихотомии речь идет не опротивопоставлении, а об отличии (при огромном количестве общих черт и параметров).

Это относится как к отдельным личностям, так и коллективам самого различного уровня и масштаба. В том числе и в том, о чем в данном случае идет речь, - о национально-государственных особенностях.

Идентичность любой страны - это фундамент, на котором может кристаллизоваться и быть сформулирована сколь-нибудь основательная национальная стратегия. А без такой стратегии любые тактико-оперативные внешнеполитические маневры тактически неэффективны, а стратегически в большинстве случаев тщетны.

Александр Македонский и Чингисхан были, несомненно, превосходными драчунами и дошли каждый со своим войском: один от Европы до Индии, другой - в противоположном направлении. И что от этого «осело» в историко-культурном остатке?

А от древнего Рима кое-что серьезное осталось. Прежде всего великая культурная идентичность европеизма и, в частности, такой ее пласт, как Третий Рим и, следовательно, мы с вами.

Попытки формирования постсоветской 
российской идентичности

С первых дней существования России как постсоветского государства самой острой смысловой проблемой стало самоопределение применительно к своему непосредственному предшественнику - СССР. Романтическим пафосом в горячке тех дней был порыв идентифицировать новую Россию как самостоятельное, независимое государство - страну, принципиально отличную как от Советского Союза, так и от дореволюционной царской России.

Пожалуй, единственным «законным» предшественником «новой России» провозглашался короткий период февраля-ноября 1917 года, когда Россия была демократическим государством, а с 1 сентября 1917 года - республикой, каковой она, между прочим, была объявлена А.Ф.Керенским совершенно неправовым образом.

Эта точка зрения, однако, уже тогда не встретила единодушной поддержки. Во-первых, для укоренения этой идеи нужно было опереться на что-то существенное, помимо добрых намерений нескольких либеральных и социал-демократических лидеров и печальной истории быстрого развала страны, ее политических и экономических механизмов, армии, а также общественных, моральных устоев.

Во-вторых, внешнеполитическая ориентация Временного правительства весной и летом 1917 года колебалась от милюковского «даешь победу и Дарданеллы» до фактической капитуляции перед советско-большевистскими лозунгами «мира без аннексий и контрибуций». Циничный разгон В.И.Лениным и Л.Д.Троцким Учредительного собрания лишь подчеркивал минусы идентификации вокруг столь краткого, смутного и противоречивого исторического опыта марьяжа России и западного демократического устройства.

Еще одна попытка идентификации современной России была связана с ее трактовкой страны, которую искусственно вычеркнули из мирового сообщества в результате большевистской Октябрьской революции 1917 года и последующего утверждения на территории исторической России тоталитарного коммунистического государства. Согласно этой версии, августовская революция 1991 года ознаменовала возвращение России в «мировое сообщество», в семью западных цивилизованных держав, что означало окончательное торжество демократии, конец биполярного мира, решительную победу «европейских ценностей в мире», а в более практическом плане - великодержавное лидерство США и более или менее дисциплинированное следование этому лидерству как старых, так и новых демократий Европы (и не только Европы), включая, разумеется, и Россию.

В этой глобальной схеме российская национальная идентичность выглядела довольно размыто и схематично. Она виделась как разрыв с историческим прошлым - и царским, и имперским, и коммунистическим. Россия, вся без остатка, оказывалась втиснутой в схему «демократия-диктатура», и ее современные политические институты и социально-экономические структуры оценивались исходя из единственного критерия: насколько они вписываются в существующие в той или иной западной стране схемы, институты и представления. Национальные интересы России практически без остатка поглощались коалиционными (на практике - американскими) интересами борьбы демократического добра и антидемократического зла в условиях отсутствия «империи зла».

События рубежа столетий, связанные с развалом Югославии, стали первой серьезной проверкой на прочность этой концепции российской идентичности и выявили ее схематичность и несостоятельность. «Конца истории» не наступило, поэтому политологические схемы, игнорирующие существенные исторические факторы, оказались, быть может, красивыми, но лишенными практического смысла. В реальной России рубежа ХХ и начала ХХI столетия такая попытка самоидентификации оказалась беспочвенной.

После серии «постъюгославских» конфликтов заметно активизировались попытки найти «золотой ключик» от обители оптимальной российской идентификации на двух вполне проторенных путях.

Во-первых, активно заговорили о выведении идентичности постсоветской России из России предсоветской в широком смысле, иными словами, из так называемой «исторической России».

На гребне волны раздражения в российском обществе, возникшей в результате курса американской администрации, поддержанной ее европейскими союзниками, на разрешение многочисленных острых проблем, сопряженных с распадом Югославии, в антисербском духе, невзирая на достаточно ясно выраженное противодействие Москвы, появились обобщения насчет имманентной и вневременной антагонистической враждебности всего «Запада» к вечной России. Подобно неизвестным авторам известной (в основном своим названием) книги второго Президента Украины Л.Д.Кучмы «Украина - не Россия», пропагандисты этой версии идентичности дружно встали в шеренги под знаменем, на котором было начертано: «Россия - не Европа».

Из пыльных подвалов были извлечены все концепции, подтверждавшие это направление российского самовосприятия - и Третий Рим (хотя европейские корни этой доктрины очевидны даже из названия), и «уваровская триада» «Православие. Самодержавие. Народность», и выискивание туранских или иных евразийских корней «истинной русскости», очищенной от всего нечингисхановского, и, наконец, панславянский вариант идентификации (при всем разительном несоответствии этой идеологии с реальной практикой российско-балканских взаимоотношений в преддверии и во время Первой мировой войны).

К тому же в разные времена сама «историческая Россия» была весьма многообразна и разнопланова как по своей внутренней конструкции, этнополитической и географической протяженности, так и по своему внешнему окружению и соответствующей ориентации (и в культурно-цивилизационном, и сугубо политико-дипломатическом планах). Поэтому ограничиваться только одной (в данном случае антиевропейско-националистической) линией могут не серьезные исследователи и даже не более или менее изобретательные идеологи, а просто конъюнктурщики, спешащие догнать скоротечную политическую моду. Так что выбор в пользу идентификации на основе «исторической России» столь же неоспорим, сколь неопределен. Это очень напоминает выбор между всем и ничем.

Во-вторых, последние десятилетия ознаменовались активизацией попыток определить лицо новой России как прямого продолжателя, наследника и правопреемника СССР. Этот вариант как раз весьма конкретен. Его пропагандисты исходят из того, что постсоветская Россия - все еще главным образом советская. Просто в результате тлетворной активности некоего сонма злых воль, вечных внешних врагов и столь же вечных, хотя и меняющих свой внешний облик, «врагов внутренних» совершенное и гармоничное здание советской коммунистической империи внезапно и тотально развалилось. В итоге осталась Россия как Федерация - часть СССР (только «труба пониже и дым пожиже») с, условно говоря, советским гимном, но антисоветским флагом. Так что смыслом и внутренним импульсом существования нынешнего Российского государства должно стать максимально возможное (в пределе - полное) совмещение флага с гимном при корректировке его самого как можно ближе к первоначальной редакции.

Отсюда и внешнеполитическая сверхзадача: возможно, более полная, хотя и поэтапная реанимация послевоенного сталинского миропорядка. Разумеется, не в буквальном смысле слова - такое приходит лишь в сильно перевозбужденные головы, ностальгирующие по мифологизированному прошлому. Однако экзальтация советской матрицы ощущается все сильнее и ведет зачастую к серьезным (которых вполне можно было бы избежать, а потому излишним) внешнеполитическим проблемам, когда Россия берет сама на себя ответственность за темные деяния советских времен, которые совершенно не касаются и не должны касаться современной России.

Так, понятная и законная гордость за то, что русский народ сыграл уникальную историческую роль в разгроме германского нацизма, весьма нередко сопровождается попыткой апологии и наложения современной «государственной печати» на преступные акции сталинского режима (в том числе и в годы Второй мировой войны), которые никакого отношения к современной России не имеют и иметь не должны. Это и Катынь, и массовые переселения «провинившихся» народов, и некоторые аспекты сталинской интерпретации ялтинских и потсдамских договоренностей, ставшие одним из важных факторов возникновения холодной войны.

Очевидно, что данный тип идентификации современной России тесно увязан с внутриполитическими дебатами и, в частности, вполне прагматическими попытками подольстить устремлениям части нашего интеллектуально и психологически наиболее инертного общественного мнения. Однако с точки зрения долгосрочных интересов нашей страны, ее перспектив в современном быстро меняющемся мире такая матрица образа современной России деструктивна и контрпродуктивна. В ней явственно просматривается элемент мазохизма - ведь она подчеркивает как раз те аспекты образа России, которые меньше всего симпатичны подавляющему большинству тех, с кем Россия объективно соприкасается за пределами своих границ. Причем далеко не только в Европе и Северной Америке.

Наибольшим успехом такой вариант идентификации пользуется за рубежом в кругах, которые выросли на биполярной идеологии и внешнеполитической практике «доения двух коров» - тучной американо-европейской и значительно более «стройной» - советской. Подобные точечные и краткосрочные вспышки щедро простимулированной популярности тем более опасны, что советская подкормка - вещь преходящая и, как правило, невозобновляемая. В более фундаментальном аспекте такая идентификация чревата «повторением пройденного», разумеется, если она будет сопровождаться подтверждающим ее политическим курсом.

Ведь идентификация по матрице «Россия - прямое и непосредственное продолжение СССР» толкает политическую элиту на стратегическую установку, основанную на обретении вновь (когда-нибудь и как-нибудь) географических параметров, совместимых со сталинским (послевоенным) СССР. Возможные варианты таких мечтаний варьируются от совершенно сказочного воспроизводства пространства Варшавского договора до более скромных, но не менее мифических очертаний «Россия плюс бывшие союзные республики СССР».

Политические устремления, вытекающие из этой матрицы, проявлялись время от времени на протяжении всего существования постсоветской России. Наиболее откровенно и деятельно они были применены на практике в конце первого - начале второго десятилетия нынешнего века. Результатом этого курса на сегодняшний день является серьезный дисбаланс между его основными составляющими. Первая, связанная с собственно интеграцией бывшего советского пространства, в самом лучшем случае может быть охарактеризована как нулевая. Подробный анализ этой стороны дела - вопрос особый. Но итоговая составляющая и в политико-дипломатическом, и экономическом планах обеспечения совместной безопасности с бывшими союзными республиками в лучшем случае весьма противоречива и скорее центробежна, чем центростремительна. У наших верхов, возможно, есть желание, но нет ресурса. У верхов наших соседей при значительном разнообразии в сфере ресурсов явно ощущается дефицит желания. И не видно, чтобы в осязаемом историческом будущем эта тенденция стала обратной.

Зато, что касается второй составляющей - внешней реакции на советскую самоидентификацию, - то там, как говорится, «все в полном порядке». Можно сказать, что наши скромные по сравнению со стратегическим замыслом интеграционно-ностальгические акции и декларации вызвали совсем не скромную реакцию извне. Эта реакция оказалась настолько многопланово-негативной, что породила во всем мире (и у нас в том числе) дискуссию о том, насколько вероятно возобновление второго акта многолетней холодной войны, вроде бы завершившейся на рубеже 80-90-х годов прошлого столетия.

При этом парадоксальность ситуации состоит в том, что если первая холодная война была соперничеством двух реальных величин, обладавших основными параметрами силы (от военных и экономических до ценностно-идеологических), то ныне ситуация коренным образом изменилась.

При нынешнем варианте самоидентификации возникает в известной степени кафкианская ситуация: виртуальная биполярность при отсутствии биполярного бэкграунда. 1,5% от мирового ВВП, которым располагает Россия, воспринимается протагонистами нового спазма биполярности как достаточное основание для всесторонней конфронтации с оппонентом, располагающим более 40% ВВП (имеется в виду совокупный ВВП США и ЕС).

Самоидентификация такого рода живо напоминает лютый «биполярный конфликт» Эллочки-людоедки с Вандербильдихой из бессмертного романа «12 стульев» И.Ильфа и Е.Петрова. Так что подобные грезы самовосприятия возможны лишь в качестве грез. Что касается их реальных политических сопровождений, то речь может идти лишь об очень дозированных, краткосрочных акциях, рассчитанных главным образом на внутренний пиар. Попытки серьезной самоидентификации на этом уровне абсолютно безосновательны, поскольку они не подкрепляются реальным раскладом сил на мировой арене и перспективами эволюции этого расклада в исторически обозримом будущем.

В целом приходится констатировать, что с определением места России в современном и грядущем мире существуют серьезные проблемы. К тому есть важные объективные предпосылки. Прощаться с прошлым тяжело. Прощаться с прошлым, в котором помимо всего прочего явственно просматривались черты величия, еще тяжелее, а вовсе не весело, как об этом писал К.Маркс2. По-моему, вернее сказать, что если это и смех, то смех сквозь слезы. Многие в нашей стране пока что не смогли утереть слезы с лица, пытаясь определить место России в мире по итогам XX и предшествующих ему столетий. Но слезы сильно мешают смотреть вокруг себя и особенно вперед. Сейчас не XX и тем более не XVII век, когда кто-то кого-то куда-то выгнал из Кремля. Мы живем в веке XXI и, что еще более судьбоносно, открываем страницу, на которой должно быть очерчено место России в мире третьего тысячелетия. И выработка нашей политической и национально-культурной идентичности в постэйнштейновском пространстве и времени в полный рост стоит на повестке дня.

Направление поиска

Разумеется, автор далек от претензии в нескольких последующих строках поставить финальную точку в обсуждении этой проблемы. Хотелось бы просто перечислить или, если так можно выразиться, презентовать некоторые ее аспекты. Особенно те, которые нуждаются в дискуссии с целью выявить возможности достижения консенсуса, пусть даже и частичного, на этот счет. Только затем можно синтезировать полученные ответы в нечто похожее на итоговый (конечно, отнюдь не окончательный) результат.

Прежде всего, следовало бы привести в порядок наши представления о роли пространства и времени в самовосприятии российской идентичности. На протяжении нескольких столетий непрерывное расширение территории Российского государства было одним из стержневых параметров нашего национального самоутверждения. Практически главным критерием успешности, или, напротив, неудачи того или иного царствования был подсчет вновь присоединенных территорий. Овладение новыми землями, выход к морям (неважно каким - черноморским, балтийским, тихоокеанским) признавалось всеми русскими самодержцами первостепенной задачей. Вопросы, связанные с освоением новых территорий, почти всегда уступали по важности вопросам их приобретения и удержания.

Да и само освоение было побочным аспектом удержания, с целью создания плацдарма для последующего нового приращения. Так создавались города-крепости, форпосты, сами названия которых говорили об их истинном предназначении: Владивосток, Владикавказ, Грозный, Дальний, Новороссийск. Проблема серьезного освоения, обустройства откладывалась, как правило, на потом. А это «потом» все не наступало в свете новых задач по расширению и приложению сил для удержания приобретенного.

Проблема сверхрасширения со всей остротой дала о себе знать уже в середине ХIХ века. Именно тогда выявился явный дисбаланс между потребностью реформ - с целью модернизации стержневых регионов России - и необходимостью организовать элементарные коммуникации с новоприобретенной «американской» Россией. Продажа Аляски (по инициативе Санкт-Петербурга, преодолевшего сомнения Вашингтона) стала одним из очень немногих примеров, когда Россия предпочла выигрыш во времени (обустройство и модернизацию того, что уже имелось) инстинкту расширения пространства.

Конфликт этот продолжал существовать на протяжении всего ХХ столетия. Его очертания видны в секретных протоколах к пакту Молотова - Риббентропа 1939 года. Но особенно ярко он проявился в период формирования ялтинско-потсдамского миропорядка по итогам Второй мировой войны.

Страстное стремление любой ценой приобрести как можно больше территорий, а затем не менее твердое желание любой ценой удерживать эти территории на вечные времена привели к откладыванию серьезных решений все более острых структурных проблем внутреннего развития страны, выпаданию из ускоряющейся динамики научно-технической революции и чудовищному перенапряжению сил. В результате неизбежные исторические перемены (послевоенные мировые конструкции, как ясно указывает европейский опыт, не удерживаются более 40-60 лет) произошли по одному из наихудших для СССР сценариев, и новая Россия оказалась и большой, и усеченной одновременно.

Этот амбивалентный комплекс огромности и ограбленности стал мощной питательной средой для внесения ярких и пассионарных, коллективных и личностных эмоций в дискуссию о современной российской идентичности. Вновь пространство и время сливаются воедино, и вновь первое стремится поглотить второе. Конечно, многие понимают, что с каждым десятилетием степень величия страны все в меньшей степени измеряется количеством временных поясов, охватываемых ее территорией, но между этим пониманием и разработкой стратегической линии национального развития лежат интеллектуальные и психологические инерционные стереотипы прошедших веков.

Формирование нынешнего самоощущения, нынешняя идентификация российских граждан ХХI столетия невозможна без решения проблемы, как сказал бы В.И.Ленин, «основного звена». Это основное звено, на мой взгляд, состоит в определении приоритетной задачи: экстенсивное или интенсивное развитие. Является ли главным для выживания и прогресса страны многоплановая и многовекторная модернизация или главное - в восстановлении традиционных (каких?) пределов нашей беспредельной страны?

Разумеется, у этой дилеммы должно быть наше российское решение. Но было бы неверно, обсуждая его, не окинуть взором не столь далекие окрестности и посмотреть, как решали эту критически важную задачу наши исторические, крупные партнеры и оппоненты. А поскольку в географическом плане мы являемся страной евразийской, логично обратить особо пристальное внимание на самую крупную азиатскую и самую крупную европейскую державы современного мира - соответственно Китай и Германию.

В обеих этих странах XX столетие было бурным, во многом жестоким и трагичным. При всем своеобразии, при всей уникальности этих стран некоторые исторические повороты их позднего развития весьма тесно соприкасаются с тем, что чуть раньше или чуть позже происходило в нашей стране. Синьхайская революция, завершившаяся падением монархии и утверждением республиканской формы правления, и развал Китая. Проигранная война с Японией, затем победа радикальных коммунистических сил над «центристским» Гоминьданом в ходе кровавой гражданской войны и не полностью завершенное воссоединение страны. Провальный маоистский «эксперимент» над народом в период Большого скачка и «культурной революции». Всему этому можно найти если не аналогии, то во многом совпадающие периоды и в российско-советской истории.

Не с чем у нас сопоставить, однако, следующий крупный период развития Китая, а именно 30-летний этап развития страны, начавшийся поистине историческим декабрьским пленумом ЦК КПК 1978 года, который провозгласил структурные реформы, инициированные Дэн Сяопином. О них много сказано, но в нашем контексте важно отметить, что эти реформы ознаменовали полный разрыв с маоисткой внешней политикой: этой причудливой смеси революционного авантюризма и трансляции вовне китайского великодержавия. Такая политика была совершенно невозможна без ясного и недвусмысленного отказа от преподавания «уроков» кому бы то ни было (США, Японии, Южной Корее, СССР, Вьетнаму), что создавало вокруг КНР пояс напряженности и конфликтности и еще более истощало и без того обессиленную экономически и обескровленную политическими авантюрами страну.

Напротив, ясный приоритет был отдан построению реальной, а не имитационной рыночной экономики, аграрной реформе и, главное, созданию внешнеполитической атмосферы, благоприятствовавшей быстрому притоку иностранных инвестиций. В результате за одно поколение Китай коренным образом изменил свое лицо и увеличил свои реальные внутренние возможности до такой степени, что в настоящее время там серьезно обсуждается вопрос о том, как поэтапно и дозированно увеличить внешнеполитическую активность и влияние в наиболее важных для Китая районах мира.

Китай на рубеже второго и третьего тысячелетий сумел расставить рациональные, долговременные приоритеты, в том числе и потому, что поколению Дэн Сяопина удалось (между прочим, в острой борьбе с яростными оппонентами) преодолеть коммунистическую инерцию «пятилеток в три года» и быстрого решения всех внутренних и внешних проблем одновременно в едином порыве, поскольку «кругом враги» (возникшие в значительной степени по собственному догматическому недомыслию).

Важно отметить, что, обосновывая свои реформы, Дэн и его соратники постоянно подчеркивали, что для ее успешного проведения необходимо отрешиться от таких застарелых китайских комплексов, как уверенность в изначальном превосходстве собственной культуры, стремление учить, а не учиться. Этот великий политик настойчиво призывал соотечественников стать скромнее и терпимее к иным мнениям и уважительно относиться к достижениям других народов в экономике, культуре и в том, что касается качества жизни.

Иными словами, одним из компонентов успешной структурной реформы Китая стала серьезная корректировка самоидентификации. Одна из величайших мировых цивилизаций сумела преодолеть свой тяжелейший кризис не в последнюю очередь потому, что в своем коллективном сознании смогла отвергнуть (или, по меньшей мере, отодвинуть на задний план, так сказать, запереть в подсознании) те элементы национального самоощущения, которые были препятствием для энергичной, но не авантюрной погони за поездом, все быстрее уходящим в XXI век.

Возможно, М.Вебер был прав, говоря, что носителям протестантского варианта христианской этики проще адаптироваться к сложным и противоречивым реалиям создания рыночной капиталистической экономики3. Однако поколение китайцев второй половины ХХ века на практике продемонстрировало, что даже в такой, считавшейся особенно стабильной, устойчивой и статичной традиции, как конфуцианская этика, можно найти социально-психологические импульсы для коренного преобразования своей страны и самореформирования, которое точнее всего передается итальянским словом «aggiornamento» (приспособление к сегодняшнему дню без потери самого себя). Хотелось бы, чтобы китайский опыт aggiornamento стал не столько источником зависти к удачливому соседу, сколько уроком для собственных поисков. Поисков, скажем прямо, опасно затянувшихся.

Другой урок предоставляет нам недавний исторический опыт Германии. Эта крупнейшая европейская держава после многих унижений, поражений и расчлененности со второй половины XIX века стала все больше подвергаться воздействию опаснейшего вируса величия и господства над Европой. И в своем имперско-монархическом и имперско-охлократическом (нацистском) обличии германские правящие элиты внедряли в национальное сознание «исконный» тевтонский дух, презрение к другим народам, самоощущение избранных, имеющих право устанавливать свой собственный «европейский порядок» железом и кровью. Попытки Бисмарка после победоносной Франко-прусской войны 1870-1871 годов умерить пыл самых ярых националистов и указать им на опасность мании территориальных захватов и сверхрасширения не были услышаны.

Результаты этой стратегической установки широко известны. Две проигранные мировые войны, и полное разрушение и расчленение Германии. Только эти сокрушительные катастрофы сумели оказать целительное воздействие на разрушительную и саморазрушительную германскую интерпретацию самоидентичности. Послевоенная Германия, территориально ограниченная до беспрецедентно малых размеров, сумела «вдавить в подсознание» свои величественные по форме и самоубийственные по сути комплексы и сделать выбор в пользу продуманного внутреннего развития и активного участия в объединении Европы на основе приоритета экономического и социального сотрудничества. Это стало возможным потому, что в душах большинства немцев послевоенного поколения произошли серьезные сдвиги в направлении осуждения прошлого и поисков германского величия на принципиально новых путях.

И эти новые пути довольно быстро, если смотреть на часы истории, привели к удивительным на первый взгляд результатам. Сейчас Германия едина (хотя и не в традиционном смысле этого слова), экономически сильна как никогда прежде и прочно укрепляет свое лидирующее положение в Европе, прибегая к совершенно нетрадиционным для себя, но оказавшимся наиболее эффективными средствам реализации своих национальных интересов. Для достижения неоспоримо великих результатов на этом пути немцам потребовалось лишь полвека.

И вновь одним из непременных условий этого успеха стало серьезное переосмысление национальной идентичности. Переосмысление не только на уровне узкоэлитного «малого мотора», но и в глубинах массового сознания и подсознания.

Конечно нет ничего вечного под луной. Сегодняшние вызовы терроризма и миграционные катаклизмы выдвигают на авансцену новые испытания и новые вызовы. Как эти вызовы отразятся на Германии и Европе - вопрос открытый и весьма серьезный. Но важно подчеркнуть - это вызовы для нового, молодого поколения. А вот поколение послевоенных немцев со своими вызовами справилось весьма успешно и предоставленного ему историей шанса не упустило. Этому поколению удалось сформировать такой образ самих себя и других о самих себе, который позволил решить национальные задачи своей страны, не вызвав резкого негативного синдрома в Европе и иных точках мира, не реанимировав старые антигерманские страхи и предубеждения, а, напротив, притушив их, достаточно гармонично соединив германское и европейское в своем сознании. Без этого не стали бы реальностью ни воссоединение Германии, ни прогресс ЕС, де-факто руководимого отнюдь не Брюсселем, а именно Берлином.

Итак, перед нами два примера того, как ценой огромных потерь и тяжких испытаний две исключительно значимые и важные для нас страны привели себя в состояние двигаться вперед вровень с эпохой, сумели найти внутренний ресурс для определения баланса между пространством и временем, между национальным, региональным и глобальным. Это было сделано не на кабинетном, узкобюрократическом уровне, а на уровне истинно народном, национальном. В конечном счете - на уровне «корней травы». То есть на уровне самоидентификации.

Уроки эти заслуживают глубокого осмысления и сопоставления с нашими реалиями, реалиями культурной среды, где пространство и время опасно разбалансированы.

Еще одной серьезной проблемой в процессе поисков российской идентичности является нахождение в нашем мировосприятии равновесия между прошлым и будущим. В нашем сознании, на мой взгляд, происходят волнообразные колебания демонизации и абсолютизации прошлого и будущего. На какое-то время мы все оказываемся захваченными «преданиями старины глубокой». Мы создаем идеализированную мифологическую картину прошлого - либо всего прошлого, невзирая на его крайнюю противоречивость, либо какого-то отдельного куска нашей истории. То идеальным считается «русский дух» дохристианских времен. То наш идеал - Киевский князь Владимир (но отнюдь не Святослав), то кто-либо из Иванов, то Петр I, то Александр (Второй или Третий). То же самое происходит с советскими временами. Советский Союз и Сталин хороши, и там царило счастье, потому что плохи нынешние времена. Или наоборот.

Конечно, в определенном смысле проблема сверхзадачи, поставленная в текстах такого своеобразного автора, как А.А.Проханов, имеет право на серьезное обсуждение4. Он, в сущности, говорит о том, что без грандиозной сверхзадачи невозможна мобилизация нации на активное существование, на, так сказать, коллективное дерзание, на молодость духа. Думаю, что это - повод для серьезной дискуссии. С такой точки зрения, живо только то, что стремится куда-то, рвется к чему-то невозможному, запредельному. «Невозможность - слово из словаря глупцов», - говорил Наполеон.

Проблема, однако, в том, что под запредельным многие из наших нынешних наблюдателей имеют в виду такие банальные и обветшалые субстанции, как непрерывные и безмерные территориальные приращения, окрашенные в романтизированную мифологию далекого прошлого. Это романтика с упором на «вчера». И дело даже не в том, что разгромленный Наполеон, стремясь к невозможному, умер в одиночестве на отдаленном океанском островке. А идеологи вроде А.А.Проханова вряд ли в восторге от того, как воплощаются на практике их грезы о возврате вчерашнего дня великой империи.

Дело в том, что, как сказал поэт: «Все возвращается на круги свои. Только вращаются круги сии»5. И мир стал иным. Не возвращается он к «вчера», а двигается в «завтра». И каким будет это завтра, не ведает никто. Однако в контексте тематики национальных интересов, не сориентировав своевременно коллективное сознание страны на то, чтобы не отстать от других в поисках «завтра», можно практически со стопроцентной вероятностью не прийти никуда. Как сказал кто-то: «Я не знаю, куда придет Америка, но я знаю: она придет туда первой».

Лично мне не хотелось бы, чтобы этот прогноз оказался верным. Я бы предпочел, чтобы мы уже сейчас постарались настроить себя, свою страну на то, чтобы, как минимум, прийти в «завтра» все вместе. Тем более, что это «завтра» далеко не только заманчивая, но и весьма проблемная, даже во многом страшная перспектива. Там, в этом «завтра», неясны не только конструкции традиционного международного порядка, но и базовые перспективы жизни на нашей планете. Неясен и результат дальнейшей эволюции самого человека в нашем нынешнем (традиционном) восприятии самих себя. И это не проблемы неопределенного будущего. Это проблемы возникающего на наших глазах настоящего.

Вот на каком фоне работает холостой ход нашего самосознания, зачастую сконцентрированного на страстном обсуждении вечного вопроса о том, где должна проходить идеальная (идеально справедливая) граница между государством Афины и государством Фивы. И что по этому поводу думают мрачноватые и немногословные обитатели Спарты.

Все вышеупомянутые античные «острейшие и актуальнейшие» вопросы оказались вскоре весьма бессмысленной и перевернутой страницей древней и полумифической истории. А в макроистории человечества осталась не эта смехотворная возня, а призыв одного афинянина, пристававшего к своим соотечественникам, а заодно и вневременному человечеству с призывом: «Познай самого себя». Пока призыв остается призывом.

Включение в наше мировосприятие темы поисков места новой России в грядущей жизни человечества касается, конечно, и размышлений о нашей обширной территории. Но прежде всего оно касается нашего интеллектуального человеческого потенциала. В какой степени наш российский вклад будет серьезной частью вклада европейской культуры в общий потенциал человечества? Где найти гармонию между российским, европейским и глобальным в реалиях второй половины нашего столетия (не говоря уже о более длительных эпохах)? Как сочетать огромные просторы страны, ее этнические, а также региональные особенности, наличное население, его численность, с оптимальной управляемостью при гарантиях целостности и единства? Могут ли универсальные права человека прочно сосуществовать с единством многонациональной страны и одновременно с ее открытостью, неизолированностью от Европы (частью которой мы, по меньшей мере исторически, являемся и к которой причисляет себя большинство наших граждан)? Ответы на все эти вопросы крайне важны для формирования нашего коллективного самоощущения, ориентированного не на мифы вчерашнего дня, а на реалии дня завтрашнего.

Еще одна серьезная проблема, стоящая на пути российской самоидентификации, - проблема соотношения этнического и гражданского ее компонентов. Впрочем, эта проблема актуальна для многих крупных многонациональных, мультиэтнических и мультирасовых государств, начиная с Римской империи вплоть до современных Соединенных Штатов Америки.

В новой России проблема эта осложняется тем, что наша страна, будучи наследницей крупнейшей континентальной колониальной империи, с одной стороны, и советской идеологической империи - с другой, дополнена включением в свое этническое многообразие особого территориально-географического аспекта, сочетающегося с элементами государственности (иногда этнический и национальный факторы становятся составной частью структурных субъектов федеративного государства). Есть существенные особенности в идентификации в качестве российского гражданина жителя коренных русских районов, жителя таких кавказских субъектов Российской Федерации, как Ингушетия и Чечня (где население практически мононациональное) или Дагестан, Татарстан или Башкортостан (где население мультинациональное и наличествуют специфические проблемы, связанные с внутрирегиональными национально-этническими взаимоотношениями). Все это еще более осложняется включением в данный понятийно-эмоциональный коктейль религиозного фактора, когда общая религиозная или конфессиональная принадлежность порождает центростремительные импульсы, а национально-этнические различия, напротив, - центробежные.

Можно наблюдать ситуации, когда, например, сильный упор на панславянский вариант самоидентификации стимулирует пантюркские или какие-либо иные мотивы у других категорий российских граждан. Очень серьезные проблемы для формирования российской гражданской, государственнической идентификации создает концепция «вечной исторической святой Руси», выдвигаемой рядом авторитетных представителей РПЦ. С одной стороны, эта концепция стремится к духовному соединению всех «племен и народов», имеющих или имевших исторические связи с когда-либо существовавшими русско-православными государственными объединениями. С другой - возникают вопросы, насколько эти духовно-религиозные связи сочетаются с потребностями формирования и укрепления коллективного самоощущения на почве принадлежности к современному светскому, демократическому Российскому государству и его гражданскому обществу. В какой мере и в каких отношениях эти две ценностно-понятийные сферы совместимы и в какой они противостоят друг другу? И, что особенно важно, в какой мере одна ориентирована на прошлое, а другая основывается на менее сладкозвучных, но более практических нынешних и будущих реалиях?

Очевидно, что для долгосрочного укрепления российских позиций в мире необходимо создание солидной базы внутренней опоры для такого укрепления. Она должна включать в себя серьезные преобразования структурного характера и в экономике, и в социально-культурной сфере, и в научно-образовательном секторе. Но все это может как бы зависнуть в безвоздушном пространстве, если не удастся существенно укрепить систему индивидуальных и микро-коллективных мотиваций, возводя ее на более высокий и одновременно широкий уровень - вплоть до мотиваций уровня «гражданин России». Это может случиться, а может не случиться по той простой причине, что такая гражданская самоидентификация - дело не приказное и не организуемое, по крайней мере сверху.

Многие до сих пор задают вопрос: существовало или нет в XX веке такое понятие, как «советский народ»? Я бы ответил на него осторожно - и да, и нет. Нет, потому что очень быстро распалось огромное государство - СССР и население большинства его отныне независимых частей приняло новые сепаратные модели идентификации. Да, потому что почти везде (даже в Прибалтике) сохранились незримые культурно-психологические нити (совсем не обязательно благостно-положительного свойства), которые связывают нас друг с другом, создают ощутимое взаимное притягательное психологическое напряжение. К удивлению одних и раздражению других, это чувство не исчезло за истекшую четверть века.

Возникает вопрос: складываются ли прочные горизонтальные идентификационные структуры на новом уровне - уровне нынешней российской государственности? На этот вопрос хотелось бы дать осторожно-оптимистический ответ. В острые моменты мировых политических катаклизмов рубежа XX и XXI веков правящей элите России удавалось сплотить страну, ее общественное мнение вокруг своих рецептов решения весьма спорных вопросов. Со всеми зигзагами, а иногда и извращениями российский патриотизм (именно патриотизм нынешнего государства) оказался жизнеспособным фактором. Речь идет о патриотизме, а не его маргинальных, экстремальных эксцессах.

В то же время делать окончательные выводы относительно создания российского национально-государственного консенсуса явно преждевременно. Во-первых, те испытания, через которые этому феномену удалось пройти, при всей их остроте (войны на Кавказе, конфликт с Украиной, экономические кризисы) не воспринимались обществом как кризисы «первого ряда». Во-вторых, после некоторой растерянности 1990-х годов нынешняя политическая элита сумела достаточно искусно использовать имеющиеся у нее как традиционные, так и новые ресурсы интенсивного воздействия на массовую психологию в своих конъюнктурных интересах. Так что весьма трудно различить, действительно ли складываются воедино элементы национально-государственной идентичности или имеет место процесс ситуативной реакции «великого молчаливого большинства». Второй вариант отличается от первого своей краткосрочностью и изменчивостью в зависимости от изменений социально-экономической и общественно-политической конъюнктуры.

Таким образом, поиски национальной идентичности в качестве одной из важнейших опор и основ российской внешней политики продолжаются. Эти поиски обречены быть сложными и длительными. На их пути стоит естественный эгоизм значительной части нашей новой национальной элиты (присущий всем элитам всего мира, но усиленный молодым задором и самонадеянным невежеством наших недавних «новых русских» и их шустрых попутчиков из рядов старой бюрократии). На их пути стоят тупики и упертость в прошлое наших искателей «новых» смыслов. Они, подобно раку, движутся назад в псевдосветлое прошлое, более или менее искренне думая, что устремлены вперед. На их пути стоят стереотипы унаследованной от советского менталитета сверхподозрительности ко всему «не нашему» и одновременно подсознательные ощущения, что мы от этого «не нашего» базово и непрерывно отстаем. Опасное культивирование неприязни к «чужому» мешает нашему конструктивному самоопределению, нашей спокойной и уверенной в себе адаптации в современном мире.

В основе национального менталитета, определяющего основные направления российской внешней политики, не может не стать согласие о том, что мы все вместе должны приспособить уникальный дар, доставшийся нашей стране от предшествующих поколений, - ее пространство к императивам быстро бегущего времени. Именно это является для России вызовом - не менее, а, быть может, более трудным, чем те, с которыми лучше или хуже справлялись наши предшественники. Для Европы, Евразии, для мира в целом такое направление национальной идентичности России не является конфронтационным. Оно не является и не должно быть вызовом для нашего внешнего окружения. Это - вызов для нас самих. А патриотизм сегодня состоит в том, чтобы достойно ответить на этот вызов.

 1Путин В.В. Встреча с активом Клуба лидеров. 03.02.2016 // http://kremlin.ru/events/president/news/51263

 2Маркс К. К критике гегелевской философии права (1848) // Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения: В 50 т. Издание 2-е. М.: Государственное издательство политической литературы, 1955. Т.1. С. 418.

 3Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 61-135.

 4См., например: Проханов А. Свой – чужой. М.: Алгоритм, 2007 // http://www.e-reading.club/chapter.php/103804/10/Prohanov_-_Svoii_-_chuzhoii.html

 5Строки из стихотворения А.А.Вознесенского // http://wysotsky.com/0009/527.htm#26

Россия > Внешэкономсвязи, политика > interaffairs.ru, 30 января 2017 > № 2067916 Владимир Лукин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 25 января 2016 > № 1638917 Владимир Лукин

Как Россия смотрит на мир

Срединный путь между националистической изоляцией и глобалистскими импульсами

Владимир Лукин (Vladimir Lukin), The National Interest, США

В последнее время общественные и политические дискуссии в России вращаются вокруг двух важных вопросов. С одной стороны, россияне отчаянно пытаются найти какую-нибудь трансцендентную особенность в своем прошлом, настоящем и будущем, и при этом они видят свою уникальность, практически во всем — от первых дней российской государственности до тектонических сдвигов и противоречивых изменений 20 и 21 века. Другими словами, россияне отличаются от других и, по сути, значительно лучше остального мира. Или, может быть, они не лучше остальных, но и это к лучшему.

Подобного рода самовосприятие (или циничная его имитация) является основой той «национальной идеи», которую все прилежно ищут, но никто не находит. Хорошо известно, что, практически, все государственные образования склонны подчеркивать свою уникальность. Временами это восприятие становится особенно ярко выраженным — в том числе тогда, когда подобного рода метафизическое самолюбование используется для отвлечения внимания от более серьезных мирских проблем. В конечном счете, эйфория, вызванная ощущением уникальности, является верным признаком наличия более серьезных и более обыденных проблем.

Однако высокопарное рекламирование своей уникальности не имеет ничего общего с чувством исключительности. В действительности, отсутствие такого рода рекламирования было бы необычным. Практически каждая страна считает себя отличной от других в каком-то важном отношении. Я однажды спросил одного коллегу в Люксембурге, чем, по его мнению, его страна отличается от своих соседей, в том числе от Германии. Он задумался на минуту, а затем сказал: «Там грязнее». Я все еще не могу понять, основывалась ли эта оценка в большей степени на восприятии или на реальности, ведь для россиян все они — чистые. Поэтому приведенное суждение представляется не только смехотворным в этом контексте, но и, на самом деле, весьма опасным. С другой стороны, на фоне подобной «национальной идеи», мы все переживаем ужасные периоды одномерных глобалистских концепций. Такие концепции безжалостно стирают различия, которые не вписываются в абсолютный мейнстрим, и в то же время претендуют на то, чтобы быть окончательной и непреложной правдой. Когда подобные идеи овладевают массами, они становятся материальной силой, разрушающей все на своем пути, в том числе сами массы, охваченные этой идеей.

Все мировые империи лелеяли подобные идеи во времена своего расцвета: возьмите, к примеру, воинственных французских или немецких глобалистов, соответственно, в 19 и в 20 веке. В России в 20 веке они приняли форму «мировой социальной революции», которая стала причиной ожесточенных тактических дебатов о том, должна ли подобного рода революция произойти посредством глобального восстания или с помощью кавалерийских и танковых наступлений Красной армии «от тайги до британских морей».

Еще одна глобальная тенденция набирает обороны в настоящие дни — создание (или воссоздание) глобального исламского государства. Можно бесконечно и тщетно рассуждать о том, насколько она вписывается в классический ислам. Когда идея относительно неизбежной мировой диктатуры пролетариата, провозглашенная в «Коммунистическом манифесте», триумфально покоряла умы людей во всем мире и становилась материальной силой, было трудно представить, что она приведет к российским трудовым лагерям или к Камбодже Пол Пота. Важно то, что современная идея — как и все, существовавшие до нее — является свежей; важно, что она доходит до людей с различным уровнем образования в разных странах и сильно мотивирует их жизни — в том числе порождает готовность к самопожертвованию. Так было со многими навязчивыми глобальными проектами, овладевавшими умами людей на протяжении истории.

Но, разумеется, эта новая идеологическая пандемия пройдет, как это произошло раньше с ее предшественницами, и новые исламистские комиссары исчезнут с политической арены, став частью истории. Но какую цену за это придется заплатить, особенно если ее сторонники получат в свое распоряжение оружие массового уничтожения?

На мой взгляд, обе тенденции — эйфория по поводу уникальности и эйфория относительно безграничного глобализма — являются основными угрозами для позитивного и стабильного развития международных отношений. Это означает, что соответствующая повестка для лидеров должна включать в себя поиск — неспешный, но последовательный — взаимоприемлемых правил поведения. На основе этих правил страны могут постоянно регулировать баланс между национальным суверенитетом, национальной идентичностью и принципом глобальной ответственности.

Соединенные Штаты: двойная крайность

Термин глобальная ответственность может двигаться от теории к практике только в том случае, если наиболее влиятельные государства продемонстрируют желание ограничить свои интересы ради достижения баланса с другими странами. Образцом этой модели может служить принцип «живи и давай жить другим», предложенный Ричардом Никсоном, одним из авторов политики разрядки в 1960-1970-е годы. К сожалению, этот принцип, поддерживавшийся президентом, который, как считают, проводил успешную и эффективную внешнюю политику, за последние два десятилетия почти забыт в своей родной стране. Соединенные Штаты стали главный представителем того подхода к глобализации и исключительности, который можно назвать «двойной крайностью».

Я потратил немалую часть своей жизни на изучение этой великой и прекрасной страны. Я посетил многие места — от Вашингтона до провинциальных городов Среднего Запада. Я могу сказать, что, в целом, она мне нравится. Однако коллективное бессознательное Америки (и, следовательно, ее политическое поведение у себя дома и за границей) обладает определенными чертами, вызывающими стратегическую озабоченность. Я имею в виду, в частности, глубоко укоренившееся, почти религиозное чувство уникальности и исключительности, своего рода вера в глобальную миссию, которую их страна должна осуществить при любых обстоятельствах.

Так что же это за миссия? Она может быть определена одним словом: демократия. Так ответит любой американец, если его спросят. Но все не так просто. В начале 1990-х я зашел в магазин в американской глубинке, чтобы купить сувениры для моих друзей в Москве. Приятная пожилая продавщица спросила меня, откуда я приехал. Я сказал, что из России. Она улыбнулась и сказала: это здорово, что Россия стала демократической страной. «У нас есть президент, и у вас теперь есть президент. У нас есть первая леди, и у вас есть ваша первая леди. У нас есть Конгресс, и у вас есть Конгресс. Мы больше не враги. Мы — друзья».

Вот так я обнаружил, что находится в самом центре американского мировоззрения: иметь демократический образ жизни и означает жить по-американски. Американцы могут временами изменять свое понимание демократического образа жизни — так, например, в течение долгого времени они поддерживали свободу иммиграции, но теперь они возвели забор на границе с Мексикой. Однако подобного рода детали остаются за пределами представления американцев о самих себе.

Нормы для всего человечества не должны быть абсолютно неизменными, но они должны быть абсолютно американскими. Другие страны должны понять, что жить по-американски означает жить правильно, и, в идеале, «хорошие парни» во всем мире должны копировать этот образ жизни.

Американское мировоззрение проявило себя весьма наглядным образом при решении проблем, связанных с ЛГБТ-сообществом. Мейнстримная Америка в течение долгого времени была настроена против однополых браков, однако в 2015 году Верховный суд легализовал его пятью голосами против четырех. Сразу после этого американский президент заявил, что его страна будут добиваться легализации подобных браков во всем мире. Другими словами, абсолютная правда была найдена только потому, что Америка начала жить в соответствии с указанным принципом на своей собственной территории.

Понятие глобальной ответственности действует в Соединенных Штатах двумя способами.

Вариант 1: «Мы сделаем все, что сочтем правильным, поскольку это воля Господа, и мы были избраны для того, чтобы ее объяснять. Все остальные должны к нам присоединиться. Если они так сделают, то это будет для них хорошо; если они так не сделают, то тем хуже для них. Мы сделаем это сами».

Вариант 2: «Мир должен стать демократическим. Мы являемся совершенной демократией. Поэтому демократическая коалиция может возглавляться Соединенными Штатами и действовать в соответствии с нашими планами и методами. «Союзники», если потребуется, могут получить индивидуальные задания. Любые попытки предложить другой путь создания коалиции будет рассматриваться как враждебный акт по отношению к Соединенным Штатам и, следовательно, к демократии».

Оба постулата являются серьезным препятствием для глобальной ответственности. Потребуется время, терпение и сдержанность для осознания Америкой того, что в возникающем мировом порядке коалиция «хороших парней» окажется невозможной и будет напоминать авианосец в сопровождении послушно следующих его курсом гребных лодок. Но также очевидно и то, что прочный мировой порядок невозможен без Америки и ее активного и конструктивного участия. Преодоление своего чувства превосходства и понимание того, что Америка должна терпеливо координировать свои национальные интересы с ключевыми игроками в современном многополярном мире, означает проявлять глобальную ответственность. В противном случае мир никогда не будет безопасным местом, а интересы Америки, по сути, не будут обеспечены.

Однако подобный результат не может быть достигнут без самоограничения, основанного на собственном понимании Америкой того, что мир изменился за последние 50 лет. Вашингтону пока не удалось найти баланс между защитой собственных национальных интересов и действиями с глобальной ответственностью, и это может стать критическим препятствием на пути создания нового мирового порядка в обозримом будущем.

Китай и Индия: грани самоограничения

Китай, вторая самая мощная и влиятельная страна в мире, добилась значительно большего прогресса в этом отношении за последние несколько десятилетий. В 1960–1970-е годы непредсказуемость этой страны и ее идеологическая одержимость вызывали серьезную озабоченность. Когда Китай находился в шаге от конфликта с Советским Союзом или преподавал военный «урок» непреклонному Вьетнаму, он казался серьезно больной страной с разрушенной экономикой, но с глобальными левацкими и безрассудными амбициями.

Заслуга Дэн Сяопина и его коллег состоит в том, что они смогли изменить курс этой большой и исключительно сложной страны, направив его в сторону фундаментальной модернизации, и при этом они согласовывали вековые, многоуровневые культурные и исторические традиции с императивами конца 20 века и начала 21 века.

Внимание было сосредоточено на необходимости упорно и скромно работать для того, чтобы создать новую экономику; для того, чтобы учиться, скорее, самим, а не учить других; а также для того, чтобы сдерживать (по крайней мере, временно) великие амбиции в области внешней политики и направлять их на решение неотложных и острых внутренних проблем. За последние 35 лет Китай не потерял ни свой суверенитет, ни свою независимость, но смог улучшить отношения со всеми теми странами, которые являются исключительно важными для его экономического развития. Даже те вопросы, которые одновременно являются и внутренними, и внешними (Гонконг, Тайвань, пограничный конфликт с Индией), обсуждались не в конфронтационной манере, а спокойно и постепенно с учетом отдаленного будущего. В настоящее время Китай имеет больше возможностей, чем раньше, для реализации своих внешнеполитических проектов, однако он не пытается в критической ситуации с помощью локтей проложить себе путь в первые ряды.

Индия находилась в столь же сложной ситуации в первые годы своей независимости. В отличие от Китая, эта великая древняя цивилизация не имела многовекового опыта существования единого государства, и не обладала компактной культурной и этнической структурой.

Однако международное влияние Индии возросло в огромной мере после обретения независимости, когда она стала лидером Движения неприсоединения, что автоматически сделало ее одним из важнейших игроков «биполярного» мира. Сегодня «биполярного» мира уже нет, а Индия отказалась от своей глобальной активности в рамках движения неприсоединения и начала превращаться в быстро развивающуюся ядерную державу с сильной экономикой, концентрируя свои усилия не столько на глобальных, сколько на скромных региональных дипломатических усилиях. Именно такого рода усилия, включая обсуждение острых территориальных споров с Пакистаном и Китаем, были отодвинуты на второй план, тогда как приоритетным стало решение основных проблем внутреннего развития и создание влиятельного и экономически эффективного «центра силы». Индия смогла найти оптимальный баланс между стратегическими национальными интересами и участием в амбициозных международных проектах. Место Индии в мире сегодня менее заметно, чем раньше, однако она потенциально стала более эффективной и имеет лучшие перспективы в долгосрочном плане.

В течение последних нескольких десятилетий Индия сфокусировала свою политику на постепенной корректировке баланса между романтическим глобализмом и реальными потребностями и возможностями внешней политики. Индия вовремя осознала, что «глобализм на глиняных ногах» и реальная глобальная ответственность — это две совершенно разные вещи, и предприняла разумные меры для того, чтобы найти баланс между глобальной ответственностью и долгосрочными национальными интересами. Индия показала, что разумное и пропорциональное использование не только западных технологий, но и более широкого западного цивилизационного и культурного наследия (английский как общий язык, парламентская демократия вестминстерского типа) не причиняют вреда ее суверенитету, а за счет своих особенностей укрепляют его и помогают сохранять единство страны.

Ставшая популярной группа БРИКС (в нее входят некоторые из упомянутых выше стран) является важным дополнением, а временами и хорошей альтернативой для чрезмерного силового давления. Большинство участников группы БРИКС являются развивающимися странами, и их наиважнейшей задачей является преодоление разрыва в области развития. Они уже добились впечатляющего прогресса и теперь вряд ли соблазняться журавлем в небе, имея уже синицу в руке.

Страны БРИКС считают, что более гибкие и многосторонние партнерские отношения — но не альянсы — внутри их группы могут стать способом демонстрации их глобальной ответственности за относительно невысокую цену. Но вряд ли было бы уместным предаваться иллюзии относительно их возможной полной координации или создания организации, вбирающей в себя их главные стратегические амбиции. Группа БРИКС, в основном, является рамочным образованием, а ее члены пытаются преследовать свои собственные цели. Однако финансовое неравенство участвующих стран (которое только увеличивается) неизбежно будет уменьшать эффективность этой группы в обозримом будущем.

На волне суперидей

Германия прошла поразительный и поучительный путь от национальной катастрофы до великой державы, и, фактически, лидера Европейского Союза. Того, что Германия не смогла добиться с помощью «крови и железа» в 19-ом и 20-ом столетиях, она достигла, в основном, в последнее десятилетие помощью менее драматичных, современных методов. Национальное единство было восстановлено, и при этом не были возрождены исторические опасения соседних государств, что было критически важным. Это единство является естественным следствием ведущей экономической позиции в Европе, которая была достигнута постепенно, но которая открыло политические возможности. В Бонне, а позднее в Берлине поняли, что реализация долгосрочных национальных планов тесно связано с региональной и глобальной ответственностью, и нужно избегать возрождения старых фобий, но при этом в полной мере следует воспользоваться новыми возможностями. Старая Германия потеряла все, пытаясь добиться своего величия. Новая Германия никого не победила, но добилась почти всего, чего хотела добиться в Европе, используя современные методы, предпринимая выверенные шаги и сохраняя баланс на каждом новом политическом повороте.

Что касается России, то она вновь находится на перепутье, которое очень напоминает ту ситуацию, которая сложилась в начале прошлого столетия. Наше социальное недомогание все более ясно себя демонстрирует в том, что значительная часть общества занята поиском новой всеобъемлющей идеи.

В конце 1980-х и в начале 1990-х годов россияне были охвачены идеей Горбачева относительно «нового политического мышления». И, действительно, это была прекрасная, благородная и почти религиозная идея. К сожалению, она была оторвана от реальности.

Попытка реализовать эту идею в реальной действительности вдохновила наших партнеров на решение глобальных проблем в их традиционной односторонней манере и с большой для себя выгодой. Он сделали это за счет принятия в НАТО новых членов и расширения интеграции. Подобные действия вызвали волну антизападных настроений в России, волну изоляционизма и исключительности — это была эмоциональная, но, если честно, обоснованная реакция, однако она не является конструктивной с точки зрения долгосрочных интересов страны.

Эта волна спадет, как это происходило раньше с навязчивыми «суперидеями». Но сегодня представители российской элиты должны найти внутренние ресурсы для того, чтобы двигаться к достижению своих национальных интересов спокойно и последовательно — не жертвуя при этом многосторонней глобальной ответственностью, а укрепляя ее.

К счастью, это еще можно сделать, и подобный подход не обязательно будет непопулярным, если ошибки недавнего прошлого будут исправлены, а иллюзии преодолены.

Один японский политик как-то сказал мне: «Япония пережила катастрофу в середине 20-го столетия, потому что она спутала две важные вещи — мечту и стратегию». Япония извлекла урок из своих ошибок. Перефразируя одного русского поэта, можно сказать: «Ее пример — другим наука».

Владимир Лукин является профессором–исследователем Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» в Москве. Он был послом России в США в период с 1992 по 1994 год, председателем Комитета по международным делам Верховного Совета (1990-1992) и Государственной Думы (1994 — 2000), заместителем председателя Государственной Думы (2000–2004) и уполномоченным по правам человека Российской Федерации (2004–2014).

Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 25 января 2016 > № 1638917 Владимир Лукин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 января 2016 > № 1616145 Владимир Лукин

О мечтах и стратегиях

Национальная специфика и глобальная ответственность: российский опыт

В.П. Лукин – доктор исторических наук, профессор-исследователь факультета мировой экономики и мировой политики НИУ «Высшая школа экономики».

Резюме Реакцией на поглощение нового политического мышления старой вестфальско-версальско-ялтинской практикой стала волна антизападного ожесточения в России. Разрушительная для долгосрочных интересов, активизирующая инстинкты масс.

С недавних пор наши общественно-политические дискуссии постоянно вращаются вокруг двух макропроблем. С одной стороны, мы с каким-то болезненным надрывом пытаемся отыскать в прошлом, а, следовательно, в настоящем и будущем, некую трансцендентальную национальную специфику. Уникальность выводится буквально из всего: от первых ростков российской государственности до масштабных и противоречивых сдвигов ХХ века и начала нынешнего столетия.

За что ни возьмись, отовсюду, по мнению наших «специфистов», хитро подмигивая, выглядывает исконно-посконное Лукоморье: «Там чудеса, там леший бродит». В общем, все не так, как у других, а значительно лучше. А если и не лучше, то это тоже к лучшему.

Собственно, это самоощущение (или его циничная имитация) и является стержнем той самой «национальной идеи», которую давно уже прилежно ищут, но найти не могут. При этом хорошо известно, что акцентирование национальной уникальности и «особости» присуще практически всем национальным (государственным) общностям. И чувство это обостряется, когда метафизический экстаз самолюбования призван отвлечь внимание от серьезных и не поддающихся быстрому решению проблем вполне практического свойства. Экзальтация самобытности – верный симптом того, что дома не все в порядке.

Таким образом, пафосное рекламирование самобытности – это отнюдь не самобытное чувство. Скорее самобытным является полное отсутствие такого чувства. Практически каждая страна ощущает себя в чем-то существенном не такой, как остальные. Как-то в Люксембурге я спросил у одного местного коллеги, в чем он видит основное отличие его страны от соседних государств, например, от Германии. Он после некоторого раздумья ответил: «У них там грязнее». Чего больше в этом суждении – перцепции или реальности, мне неясно до сих пор. С нашего угла зрения весьма чисто и там и там. А значит, суждение сие похоже на перебор, который в этой области не просто смешон, но и опасен.

С другой стороны, мы все в разное время переболели страшным недугом различного рода одномерно глобалистских концепций, где безжалостно стираются различия, не вписывающиеся в магистральную абсолютную идею. И смыслом бытия провозглашается окончательное и бесповоротное торжество этой самой идеи. Такие идеи, овладевая массами, становятся материальной силой, разрушительной, крушащей все на своем пути, в том числе и массы, охваченные этой идеей.

Такими были вожделения всех мировых империй в период их наивысшего расцвета. Как и мечтания французских и германских воинствующих глобалистов соответственно в XIX и XX веках. В России эти грезы воплотились в XX столетии в концепции «мировой социальной революции», становление которой сопровождалось ожесточенными спорами тактического свойства: достигнуть берега, где живут «без Россий и без Латвий», посредством раздувания вселенского мятежа или путем кавалерийско-танкового продвижения Красной армии «от тайги до британских морей».

Сейчас на наших глазах набирает силу еще одна глобальная целеустановка – создание или воссоздание всемирного исламского государства. Уяснить, в какой мере эта конструкция совместима с классическим исламом – дело бесконечное и бесплодное. Вспомним, когда по миру триумфально продвигалась, овладевала массами и становилась материальной силой идея «Коммунистического манифеста» насчет неизбежности всемирной диктатуры пролетариата, трудно было представить, во что она воплотится на просторах гулаговской России или в джунглях полпотовской Камбоджи. Важно, что идея нынешняя, подобно своим предшественницам – свежая, она «зажигает» представителей различных стран и культур, жестко мотивирует их жизнь и самореализацию, включая готовность к самопожертвованию. Так бывало со многими глобальными начинаниями – наваждениями, овладевшими «человеческим материалом» в различные эпохи.

Конечно, как и ее предшественницы, эта новейшая идеологическая пандемия исчезнет с лица земли, и новые исламистские «комиссары в пыльных шлемах» из политического актива перейдут в исторический пассив. Но какой ценой? Особенно учитывая, что приобретение оружия массового уничтожения в наше время становится вполне мыслимым делом для носителей подобных мировоззрений.

На мой взгляд, обе схематично обрисованные выше тенденции: экзальтация специфичности и экзальтация глобализма без границ – являются главными опасностями для позитивного, стабильного развития мировой политики. А это означает, что в повестку дня должны быть включены неспешные, но упорные поиски приемлемых для всех параметров поведения, в рамках которых нащупывается, формируется и постоянно уточняется соотношение между национальным суверенитетом, защитой специфичности каждой страны и принципом глобальной ответственности, четко зафиксированным в базовых международно-правовых документах и реализуемым в практической политике.

Соединенные Штаты: двойной перегиб

Элементы глобальной ответственности могут переместиться из области риторики в сферу реальных международных отношений, только если наиболее влиятельные государства проявят стремление ограничить свои интересы во имя нахождения баланса с интересами других, руководствуясь формулой одного из отцов разрядки конца 60-х–70-х гг. прошлого века Ричарда Никсона: «Живи и жить давай другим». К сожалению, в последние десятилетия эта формула одного из самых успешных и эффективных во внешнеполитической сфере американских президентов была основательно забыта на его родине. США сейчас стали весьма колоритным представителем «двойного перегиба» как по линии глобализации, так и в плане специфичности.

Скажу сразу, я занимался изучением этой великой и замечательной страны значительную часть своей жизни, побывал во многих ее уголках, от Вашингтона до глухой провинции среднего Запада, и отношусь к ней в целом с большой симпатией. Злобные и невежественные антиамериканские вопли по каждому удобному и неудобному случаю мне глубоко безразличны, ибо, как правило, имеют отношение не к Соединенным Штатам, а к психологии авторов: например, к банальному лизоблюдству и карьеризму в сочетании с комплексом неполноценности.

Однако в коллективном массовом подсознательном Америки (и, как следствие, в ее политическом поведении – как во внутреннем, так и во внешнем) есть черты, вызывающие чувство стратегического опасения. Я имею в виду глубоко укорененное, почти религиозное ощущение особости и уникальности, веру в некую глобальную миссию, которую должна реализовать именно эта страна – во что бы то ни стало и невзирая ни на что.

Какая же это глобальная миссия? Ее можно было бы охарактеризовать одним словом – демократия. Именно так скажет любой американец, если ему задать этот вопрос.

Однако не все так просто. Однажды в начале 90-х гг. прошлого века в одном из глубинных районов США я зашел в магазин, чтобы купить сувениры для друзей в Москве. Симпатичная пожилая продавщица поинтересовалась, откуда я родом. Я ответил, что из России. Тут лицо ее озарилось приветливой улыбкой, и она стала говорить, как здорово, что Россия теперь демократическая страна. «У нас есть президент, и у вас теперь тоже есть президент. У нас – первая леди и у вас – первая леди. У нас Конгресс, и у вас – Конгресс. Теперь мы не враги, а друзья».

Так мною был выявлен ген американского мировосприятия. Жить по-демократически – означает жить по-американски. Американцы могут время от времени менять точку зрения насчет того, что значит жить по-демократически. Например, они долгое время были ярыми сторонниками свободы иммиграции, сейчас на границе с Мексикой построена стена, защищающая от прилива мигрантов с юга. Но эти детали остаются за пределами американского самоощущения.

Нормы для человечества должны быть не абсолютно неизменными, а абсолютно – американскими. Другие страны должны понимать, что жить по-американски означает – жить правильно, и в идеале «хорошие парни» во всем мире должны этот образ жизни имитировать.

Одно из последних наглядных проявлений такой генетики – проблемы, связанные с ЛГБТ. Долгое время американский мейнстрим был решительным противником нетрадиционных браков. Но в 2015 г. Верховный суд незначительным большинством голосов (4 против 3) утверждает возможность заключения таких союзов. И тут же американский президент заявляет, что США будут бороться за то, чтобы ЛГБТ-браки были узаконены во всем мире. Иными словами, абсолютная истина найдена, потому что она начала реализовываться на американской территории.

Существует два вида действия в Соединенных Штатах гена глобальной безответственности.

Вариант 1: Мы будем делать все, что считаем нужным, поскольку на то воля Божья, и именно мы призваны ее интерпретировать. Другие пусть присоединяются к нам. Если захотят – хорошо. Нет – хуже для них. Будем действовать в одиночку. Это – современное проявление американского изоляционизма, характерное для президентства младшего Буша.

Вариант 2: Мир должен стать демократическим. Мы – идеальная демократия. А значит демократическая коалиция должна возглавляться Соединенными Штатами и действовать на основе разработанных ими планов и методов. «Союзникам» по мере надобности раздаются отдельные поручения. Любая попытка предложить иное построение коалиции – проявление враждебности к США, а значит к демократии.

Оба постулата серьезно препятствуют формированию глобальной ответственности. Нужны время, терпение и сдержанность для того, чтобы в Америке осознали: в формирующемся глобальном мироустройстве коалиция «хороших парней» невозможна и немыслима в виде авианосца, за которым, беспрекословно выполняя сигналы с его борта, следуют весельные шлюпки. При этом совершенно очевидно, что прочное долговременное мироустройство невозможно без Америки, без ее активного и конструктивного участия. Преодоление комплекса собственной уникальности и совершенства, растущее понимание того, что в современном многополярном мире американские национальные интересы надо терпеливо согласовывать с интересами других важных субъектов мировой политики – это и есть та самая глобальная ответственность, без которой мир не будет надежным и безопасным местом обитания. А значит, и американские интересы не будут надежно обеспечены.

Но это невозможно без разумного самоограничения, основанного на понимании самими американцами изменений, происшедших в мире за последние полвека. Баланс между защитой собственных национальных интересов и глобальной ответственностью в Вашингтоне пока не найден, и это может стать драматической помехой для строительства миропорядка на обозримую перспективу.

Китай и Индия: грани самоограничения

Значительно лучше с этим чувством в последние десятилетия обстоит дело у второй по совокупной мощи и влиянию страны – Китая. Между тем еще в 60-е и 70-е гг. эта великая держава вызывала огромные опасения своей непредсказуемостью и идеологической одержимостью. Ситуация на грани конфликта с СССР, затем военный «урок» непокорному Вьетнаму были симптомами тяжелой болезни страны с разрушенной экономикой и глобальными авантюрными леворадикальными притязаниями.

Величие Дэн Сяопина в том, что он и его коллеги смогли развернуть эту огромную и крайне сложную державу и направить ее на путь коренной модернизации. При этом удалось совместить многовековые и многослойные культурно-исторические традиции с императивами конца ХХ – начала ХХI веков. Во главу угла положен тезис о необходимости упорно и скромно работать над созданием новой экономики, учиться, а не учить, и, главное, обуздать (по крайней мере на серьезный стратегический срок) свои немалые внешнеполитические амбиции. А всю внешнюю политику подчинить решению неотложных, острейших внутренних задач.

За истекшие три с половиной десятилетия Китай, не утеряв ни в коей мере независимости и суверенитета, сумел улучшить отношения со всеми без исключения странами, от которых зависит развитие экономики. Даже вопросы, находящиеся, по мнению Пекина, на стыке внутренней и внешней политики (Гонконг, Тайвань, китайско-индийский пограничный конфликт и т.д.), решались не в режиме конфликтного пиара, а спокойно, поэтапно, в расчете на длительную стратегическую перспективу.

В итоге в настоящее время КНР обладает существенно большими, чем прежде, возможностями для реализации внешнеполитических проектов, хотя до сих пор не спешит в сложных, кризисных ситуациях лезть вперед, расталкивая всех локтями. Так или иначе, в переломный исторический период Дэн и его последователи сумели найти баланс, явно нарушенный в 1960-е гг., между уникальностью Китая и глобальной ответственностью, обеспечивающий в условиях в целом благоприятной международной обстановки рывок из прошлого в будущее. И все это достигнуто при жизни одного поколения.

В не менее сложной ситуации оказалась Индия в первые годы после обретения национальной независимости. С одной стороны, эта великая древняя цивилизация не обладала (в отличие от Китая) ни многовековым опытом единой государственности, ни компактным культурно-этническим стержнем. К тому же, вступая в стадию суверенного развития, она оказалась разделена по религиозному принципу (Пакистан).

Но влияние Дели в мире сразу же после обретения Индией независимости поистине стало огромным в связи с тем, что она оказалась лидером так называемого «движения неприсоединения», что в условиях «биполярного мира» автоматически делало Индию одним из главных мировых игроков. Очень скоро, однако, стало ясно, что влияние в мире прочно и долговременно, только если оно подкреплено по меньшей мере некоторыми серьезными факторами, которые в совокупности предполагают достаточно высокий уровень внутреннего развития.

Путь осознания этого обстоятельства на индийском полуострове был сложным и даже драматическим. Однако он пройден, и Индия, резко ограничив глобальные неприсоединенческие усилия (благо биполярность мира ушла в прошлое), встала на путь строительства экономически быстро развивающейся ядерной державы, ориентирующейся не столько на глобальную, сколько на сугубо конкретную региональную дипломатию. И эта региональная дипломатия, в том числе и острые территориальные проблемы с Пакистаном и Китаем, отодвинуты на второй план и подчинены решению базовых проблем внутреннего развития, созданию мощного и экономически эффективного «центра силы». Так в Дели найден оптимальный баланс между стратегическими национальными интересами и участием в обширных глобальных проектах. Место Индии в мире сейчас менее заметно, чем прежде, но потенциально более весомо, ибо имеет более серьезные, чем прежде, долговременные предпосылки.

Сутью индийской политики последних десятилетий стала плавная корректировка в сторону равновесия между романтическим глобализмом и реальными внешнеполитическими потребностями и возможностями. В Индии вовремя осознали, что «глобализм на глиняных ногах» и реальная глобальная ответственность – вещи разные. И предприняли разумные меры к нахождению баланса между глобальной ответственностью и долгосрочными национальными интересами. При этом Индия демонстрировала, что разумное и соразмерное использование не только западных технологий, но и более широкого культурно-цивилизационного западного достояния (английский язык в качестве общенационального средства общения, парламентская демократия на вестминстерский манер) не только не ущемляет суверенитет, а напротив, в их «специфическом» случае укрепляет его, содействуя сохранению единства страны.

Между прочим, новомодное объединение БРИКС (куда входят некоторые из упомянутых выше стран) является важным дополнением, а иногда неплохой заменой чрезмерного центр-силового активизма. Большинство членов БРИКС – «по происхождению» развивающиеся страны. Их сверхзадача – догоняющее развитие. На этом пути они уже добились впечатляющих результатов и вряд ли чувствуют большое желание выпустить из рук синицу ради эфемерной возможности поймать в небе журавля. Сейчас, когда линия «стратегической передышки» и поглощенности решением серьезных долгосрочных внутренних задач вышла на первый план, члены БРИКС полагают, что, конечно, не союзнические, а более гибкие многосторонние партнерские отношения могут в рамках данной организации стать одним из проявлений глобальной ответственности при относительно малых издержках. При этом вряд ли уместно предаваться иллюзиям относительно возможности тотальной координации действий или поглощения в рамках БРИКС базовых стратегических устремлений стран-участниц. По большей части БРИКС – это форма, с помощью которой каждый участник стремится продвинуть далеко не одинаковые, но наиболее значительные для каждой из стран задачи. При этом чисто материальное неравенство сил участников проекта (имеющее тенденцию не нивелироваться, а, напротив, возрастать) не может не сказаться на эффективности его деятельности в обозримом будущем.

По волнам сверхидей

Знаменательный и поучительный путь проделала Германия – от национальной катастрофы к статусу великой державы, фактического лидера Европейского союза. То, чего не удалось достичь «железом и кровью» в XIX и XX веках, в основном достигнуто в последние десятилетия менее драматическими, но зато более современными методами. Восстановлено единство страны, и – что критически важно – без реанимации исторических страхов соседей. Это единство стало естественным итогом обретенного без лишнего шума ведущего экономического положения в Европе, что почти незаметно, плавно и не вызывающе открыло возможности для реализации политического потенциала. В Бонне, а затем в Берлине тщательно следили, чтобы осуществление долгосрочных национальных задач тесно увязывалось с региональной и глобальной ответственностью, чтобы, реализуя по максимуму новые возможности, не бередить исторические фобии. И эта линия оказалась продуктивной. Старая Германия на традиционных путях борьбы за величие потеряла все. Новая Германия, используя современные методы и строго соблюдая меру и баланс на каждом новом политическом зигзаге, не победила никого, но достигла в Европе почти всего, чего хотела.

Что касается нашей страны, то в настоящее время мы находимся на очередной развилке, во многом напоминающей ту, на которой стояли в начале прошлого века. Наше социальное нездоровье все отчетливее выливается в поиски существенной частью общества какой-то очередной «всепобеждающей» идеи.

На рубеже 1980-х – 1990-х гг. нас захватила горбачёвская идея «нового политического мышления». Слов нет – красивая и благородная. Глобальная и почти религиозная. К сожалению, сильно оторванная от реальностей нашего мира.

В реальном мире попытки реализовать идею нового политического мышления привели к стремлению наших партнеров вполне по-старому, односторонне и в свою пользу разрешить стоящие перед мировым сообществом проблемы. Так было с расширением НАТО. Так было с распространением их, а не общей, Европы. Реакцией на это поглощение нового политического мышления старой вестфальско-версальско-ялтинской дипломатической практикой стала, кроме всего прочего, волна антизападного ожесточения в России. Волна изоляционизма и исключительности. Эмоциональная, но, скажем честно, имеющая основания. И вместе с тем никоим образом не созидательная, а, напротив, разрушительная для долгосрочных интересов, активизирующая зачастую опасные инстинкты широких масс.

Эта волна иссякнет, как и все другие «сверхидейные» наваждения. Проблема, однако, состоит в следующем: наша элита должна найти в себе достаточно ресурсов, чтобы, вовремя и по-хорошему испугавшись, выработать и воплотить курс на спокойное и последовательное отстаивание национальных интересов не за счет, а, напротив, посредством укрепления режима многосторонней глобальной ответственности.

К счастью, это пока возможно, и проведение такой линии в жизнь совсем не обязательно окажется непопулярно, если будут скорректированы ошибки и иллюзии недавнего прошлого.

Как-то в беседе с одним японским политиком я услышал примерно следующее: «Япония потерпела катастрофу в середине ХХ столетия потому, что смешала воедино две разные вещи: мечту и стратегию». Японии удалось извлечь урок из своей ошибки. Как сказал поэт: ее «пример – другим наука».

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 января 2016 > № 1616145 Владимир Лукин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 мая 2015 > № 1363830 Владимир Лукин

Европеизм в эпоху кризиса

Владимир Лукин

Заметки на полях конфликта

В.П. Лукин – доктор исторических наук, профессор-исследователь факультета мировой экономики и мировой политики НИУ «Высшая школа экономики».

Резюме Дискуссия о «европейскости» и «евразийстве» России ведется давно. И на самом деле речь идет о спорах между европейцами в России и за ее пределами о степени общего и особенного в концепции европеизма.

Между Россией и западным (евро-атлантическим) сообществом вновь возник серьезный конфликт. Кризис оказался настолько острым, что вылился в то, что Карл Маркс в свое время остроумно назвал сменой оружия критики на критику оружием.

Ниже я хотел бы коснуться некоторых аспектов темы «Россия–Запад», чтобы яснее осознать, что происходит сегодня. Итак, в самом центре нынешнего конфликта, между залпами орудий (и словесных, и, увы, самых настоящих), можно, если заткнуть уши и пошевелить мозгами, обнаружить по меньшей мере два принципиальных вопроса: о ценностях и о европеизме/антиевропеизме применительно к России.

Вопрос о ценностях

Каков базовый ценностный багаж задействованных в конфликте сторон? Столкнулись ли здесь и сейчас две разные системы ценностей или речь идет о различных интерпретациях одной, общей? В сегодняшней дискуссии о том, находимся ли мы в состоянии новой холодной войны, серьезный ответ приобретает принципиальную важность.

Если мы затеваем очередной «крестовый поход» и наши базовые системы миропонимания противоположны, то иного выхода, кроме тотальной победы одной из сторон конфликта, просто не существует. Речь может идти только о более или менее продолжительном «мирном сосуществовании» как промежутке между фронтальным столкновением.

Именно таким был подход и в Москве, и в Вашингтоне на протяжении значительной части классической холодной войны. Игра с нулевой суммой лучше всего подсвечивалась ярким блеском идеологической непримиримости в наиболее острые моменты политической конфронтации (Берлин 1953 г., Венгрия 1956 г., Куба 1962 г., Чехословакия 1968 г., Афганистан 1982–1986 гг.). Но постепенно и параллельно с гниением советской модели прокладывала себе дорогу сумма идей, направленных сначала на их включение в ареал официального марксистско-ленинского пространства, а затем и вытеснения этого последнего совершенно непривычными для того времени ценностными смыслами.

Более или менее сходный процесс, разумеется, с учетом плюралистического характера евро-атлантического идейного универсума, происходил в стане антагонистов советско-коммунистического блока.

Вскоре эти процессы сконцентрировались вокруг понятия «конвергенция». Речь прежде всего шла о взаимопроникновении и переплетении ценностей и принципов, на которых базировались социально-политические системы капитализма и социализма (в советском его понимании).

В одном стане все чаще стали говорить о том, что единственным способом преодоления хронических экономических проблем может и должна стать рыночная экономика (разумеется, не отменяющая, а укрепляющая социализм). В Китае и Вьетнаме эта идейная занавеска, стыдливо прикрывающая энергичный переход к совершенно иным формам жизни, существует до сих пор.

Одновременно на Западе вспомнили, что система коммунистических идеологических формул является прямой наследницей великих западных возрожденческих идей. Лишь позднее она нашла весьма своеобразное применение в Восточной Европе, а затем и в Азии, будучи приспособленной местными фанатичными радикалами к практическим нуждам обретения, наконец, «последней и решительной» правды сначала в их гавани, а затем и во всемирном океане.

Отсюда признание того, что многие социальные начинания, действительно изменившие к лучшему жизнь миллионов людей на западе Европы и в Америке, были ответом на заразительные лозунги (к сожалению, на 90% именно лозунги, а не дела), доносившиеся из коммунистической части Европы и транслируемые как бескорыстными, так и вполне корыстными «местными очевидцами».

Впрочем, речь сейчас не о рождении, развитии и реальных судьбах конвергенции, а о ее международно-политических последствиях. Совершенно очевидно, что появление на свет «нового политического мышления» было прямым следствием и развитием конвергенции. Более того, оно явилось внешнеполитическим ответвлением данной концепции. Между прочим, все это ярко и выпукло проявилось в наследии нашего выдающегося современника Андрея Сахарова.

Многие считают законным отцом «нового политического мышления» Михаила Горбачёва. Конечно, эта формула была одной из любимейших тем выступлений президента СССР. Но корни такого взгляда на мир уходят в 1970-е гг., когда группа энергичных и талантливых людей из аппарата ЦК КПСС, МИДа и институтов АН СССР «пробила» сквозь высокие начальственные кабинеты идею принципиально нового подхода к европейской идентичности и безопасности. Она нашла воплощение в Хельсинкском процессе. В обобщенном виде он означал принятие некоторого общего понимания базовых приоритетов и ценностей будущего долговременного европейского общественно-политического развития.

В частности, после длительных и очень сложных дискуссий было решено, что оппоненты, они же партнеры, согласны с тем, что:

Европа при всех расколах, нюансах и сложностях – это единая, целостная историческая реальность, и в качестве таковой имеет общие параметры и интересы, экономическое сотрудничество на общеевропейском уровне приоритетно и должно развиваться как можно более энергично;

должен быть создан механизм общеевропейского политического сотрудничества и консультаций, особенно в сфере безопасности;

базовые правозащитные, гуманитарные принципы, характерные для европейского культурного наследия, должны совместно обсуждаться и строго соблюдаться.

Так родились знаменитые «три корзины» и организационная структура, призванная заботиться об их достойном наполнении. Именно в ее рамках, а также в лоне Совета Европы (куда на исходе XX века вступила новая посткоммунистическая Россия), развернулась сложнейшая работа по согласованию традиционных ценностей многих весьма разных и специфических государств Европы (Россия в этом отношении – отнюдь не исключение) и ценностей общеевропейских.

В течение почти 20 лет общие ценности существовали как бы в полуподпольном виде. Но на рубеже 1980-х и 1990-х гг. они были приняты официально на уровне глав государств и зафиксированы в знаменитой Парижской хартии, провозгласившей стратегической задачей создание Европы от Лиссабона до Владивостока. Однако параллельно стало набирать обороты движение в иных ценностных направлениях. Уместно назвать наиболее значимые из них концепцией раскола Европы и концепцией растворения Европы.

За раскол Европы ратовала обширная партия тех, кто «ничего не забыл и ничему не научился». В Европе традиционно существовало мощное русофобское направление мысли. Для его представителей эмоциональный и интеллектуальный негативизм по отношению к России связан прежде всего с тем, что Россия – страна сильная, огромная по размерам, а потому имманентно опасная. В этом смысле различия между царской автократией или коммунистическим тоталитаризмом не имели принципиального значения. Как не имело значения и то, что автократия царизма со временем мягчала и двигалась (пусть даже рывками и с откатами) к конституционности, а значит, и демократизации, а коммунистический тоталитаризм с середины восьмидесятых все более явственно обретал «человеческое лицо».

Значение имело не это. Для представителей данной ориентации важны лишь силовые и геополитические факторы. Россия стала нравиться только тогда, когда после декабря 1991 г. она в своем традиционном историческом облике распалась, и упомянутые выше факторы резко сузились. Именно в этот период европейское общественное мнение (включая и русофобское направление) охотно признало за Россией право на общие ценности с остальной Европой. И это несмотря на то, что осенью 1993 г. применение президентом Борисом Ельциным в Москве на практике «общих ценностей» вызвало серьезное сомнение в весьма широких слоях вполне демократически настроенного российского общества.

Важно было не это. Чем больше возникает малых «Россий», и чем слабее каждая из них, тем они автоматически «демократичнее». Невольно всплывают в памяти слова видного французского писателя, сказавшего в контексте подведения итогов Второй мировой войны: «Я так люблю Германию, что счастлив, что их две». В советском/российском случае радость была прямо пропорциональна количеству возникших новых государств.

По мере того как Россия начала подавать первые признаки жизни (а произошло это в конце 1990-х гг.), споры по поводу общих ценностей приобретали все большую остроту. Нет никакого сомнения в том, что внутриполитическое развитие нашей страны порождало серьезные основания для разговоров по существу о демократических ценностях и их конкретной имплементации. Но уж больно тесно эта дискуссия увязалась с каждодневными политическими реалиями и приоритетами. Особенно сильно это проявилось в период югославского кризиса.

Между тем настоящие дебаты об общих европейских ценностях происходили и происходят не по периметру госграницы между Россией и остальной Европой, а внутри практически каждой страны большой Европы. Например, о культурно-цивилизационных истоках европеизма. Разве они завершились? Конечно, нет, как и дискуссия о роли и месте христианства (в особенности его православной ветви) в истории России. России новой, светской, посткоммунистической. Но эти дискуссии очень сходны (хотя имеют свою специфику), и они обе – ветви одной общеевропейской дискуссии, которая является частью общеевропейского культурного и ценностного феномена. Европеизм высвечивается не в том или ином конкретном содержании, так сказать, номенклатуре ценностей, данных раз и навсегда, а в принципиальном подходе к характеру обсуждения вопроса о ценностях. Стиль содержателен, а содержательность стилистически окрашена. И эта стилистическая окраска значительно более важна для распознания европеизма, чем те или иные статичные формулы и тем более их увязка с геополитическими зигзагами.

Страшные события, связанные с «Шарли Эбдо», и возбуждение вокруг фарса с перформансом «Пусси Райот», при всей трагичности первого и мелкой балаганности второго, – эпизоды одного порядка. Это страницы в одной и той же книге под названием «Формирование европейской идентичности». Самые сложные вопросы в ней начинаются не со слова «что», а со слова «как». И ответы на них – не столько абсолютная заключительная формула, сколько сам культурно-исторический процесс. В этом широком смысле общеевропейскую конституцию, авторы которой по существу так и не смогли прийти к консенсусу относительно ценностной основы Европы, завершить невозможно, но писать необходимо, ибо единый европейский контекст просвечивает сквозь все споры.

Что касается процесса «растворения» Европы, то это продукт американских опасений относительно создания мощного долговременного оппонента не только американскому геополитическому лидерству, но, что не менее важно, и более существенному культурно-цивилизационному.

В Соединенных Штатах многие прекрасно понимают, что при всех материальных богатствах, сосредоточенных в Северной Америке, при всем превосходстве американской науки и образования, объединенная Европа имеет непревзойденно более высокое качество воздействия на умы и сердца людей в силу своего особого историко-культурного багажа. Этот багаж, его содержание и стилистика способны составить эффективную и опасную конкуренцию американской «мягкой силе».

Отсюда линия – «растворить Европу» в необозримом и расплывчатом евро-атлантическом пространстве, простирающемся везде и негде, но руководимом из Вашингтона. И такая линия находит активную поддержку у группировки «новой Европы», которая включает в себя пространство между новой объединенной Германией и новой разъединенной Россией. Тому, кто сочтет эту схему умозрительной, следует напомнить о целой серии противоречий между «старой» и «новой» Европой в последнее время. Именно в последнее. Ибо в самое последнее время эти противоречия пошли на убыль по хорошо известным конъюнктурным причинам.

Ясно, что стремление держать под контролем стержень Евросоюза – доминантный мотив США. Что касается «новой Европы», то с ее стороны преобладают исторические страхи в отношении «имперских генов» России. Страхи, врачевание которых в последнее время не было самой сильной стороной внешней и культурной политики Москвы. Ведь подсознательные страхи, как известно, следует лечить, а не культивировать. Именно это – единственно верный путь решения стратегических задач России ХХI века, для которой фактор величины территории отнюдь не является самым важным. Он значительно уступает по важности выигрышу или проигрышу фактора времени.

Не следует забывать, что Германия (ФРГ) в короткие сроки стала ведущей державой Европы не благодаря воссоединению с ГДР, а в период, предшествовавший этому событию. Территориальное воссоединение при всей его важности стало, помимо иных исторических обстоятельств, следствием, а не причиной. Именно поэтому влияние Германии на европейские процессы, ее включенность в общеевропейский контекст не уменьшились, а, напротив, возросли – главным образом потому, что данный процесс не породил сомнений в кардинальном расхождении между германскими и общеевропейскими ценностями. И в этом – коренное отличие от прошлых исторических попыток германского воссоединения.

Вопрос о «европейскости» России и «евразийстве»

Эта дискуссия уже давно ведется и в нашей стране, и во многих европейских странах. На самом деле речь идет о спорах между европейцами в России и за ее пределами о степени общего и особенного в концепции европеизма. Федор Достоевский, глубоко включенный в этот вопрос, говорил, что «чем более мы будем национальны, тем более мы будем европейцами (всечеловеками)». Русские славянофилы, эти замечательные ученики и наследники немецкого, а следовательно европейского, романтизма занимались преимущественно русской фольклорной культурой, обычаями, русскими историческими навыками самоуправления (между прочим, очень похожими и типом, и временем формирования на соответствующие структуры многих европейских, особенно восточноевропейских социально-государственных образований). И в этой своей содержательной и полезной для российской культуры работе славянофилы были вполне европейскими людьми, исследователями специфики российского социокультурного феномена как части общеевропейского тренда.

Напротив, многие, хотя и не все, русские «западники» более механистично и одномерно трактовали европейскость России. Для них важны были внешние проявления сходства, а различия, своеобразие зачастую трактовались как негативные и даже постыдные свидетельства отсталости и дикости. Иногда это было справедливо (например, применительно к крепостному праву), иногда – ошибочно. Но проблема в том, что даже крепостничество в России было вполне сопоставимо с европейскими феноменами более раннего исторического периода. Между тем некоторые европейские (равно как и российские) мыслители, стремившиеся на собственном (интеллектуальном) уровне воздвигнуть между Россией и Европой «китайскую стену», изобретали различного рода концепции явно одностороннего идеологического свойства, пытающиеся подпереть эту загородку произвольно выбранным или просто вырванным из контекста историческим материалом.

К их числу принадлежала изобретенная Марксом и перенесенная на Россию рядом его последователей гипотеза об «азиатском способе производства». Согласно ей, Россия относится к вечным «азиатским деспотиям», которым якобы присущ особый строй, основанный на государственной собственности на основные естественные ресурсы. Таким образом, решалась искомая идеологическая задача: Россия вопреки всем базовым историческим и социальным показателям принципиально отделялась от Европы. Воздвигалась прочная преграда, обеспечивающая почти метафизическое отъединение «вечно реакционной и статичной» России от «вечно динамичной и прогрессивной» Европы. Для западноевропейского русофобства данная теория открывала широкие возможности. И ими до сей поры пользуются многие политики как правого, так и левого направления.

Как говорил Гераклит: «Расходящееся сходится, и из различных тонов образуется прекраснейшая гармония». В нашем случае она образовалась у сторонников «азиатского способа производства» с такой, казалось бы, расходящейся с ней концепцией, как «евразийство».

Будучи по замыслу антимарксистской, эта концепция сформировалась по преимуществу на российской почве и была направлена на объяснение причин катастрофы, случившейся в 1917 году. Она исходила из неприятия «европейскости» России как бы совершенно с другой стороны. В значительной мере именно эта мифотворческая конструкция в настоящее время полностью или частично заполняет в «протомарксистско-ленинских» мозгах нашего полуобразованного истеблишмента пустоту, образовавшуюся после рассеивания истматовского тумана недавнего прошлого.

Евразийцы восприняли многое из построений славянофилов, начиная с Владимира Одоевского, а позднее – Николая Данилевского и Константина Леонтьева, которые оказали заметное влияние на умы и сердца российской мыслящей элиты в ХIХ и ХХ столетиях. Не будет преувеличением сказать, что исторические схемы Одоевского воспринял и развил Александр Герцен. Он подчеркивал, что Запад (точнее Европа), проделав большой и славный путь, вошел в органическую стадию бесславной старости, и именно поэтому ему не удается осуществить последнюю историческую работу – воплотить наяву социалистическую мечту. Сие под силу только новому племени, молодому, энергичному, обладающему уникальной территорией – славянству вообще и России в частности. Но – России без Европы и, в определенной мере, против Европы.

В целом для евразийцев характерно настойчивое и одностороннее выделение и подчеркивание российского своеобразия и полное игнорирование исторической схожести – как европейского, так и общемирового уровня. Они коллекционировали элементы географических особенностей России, этнического состава населения, живущего на территории Российского государства, подчеркивая его родство с коренным населением азиатской степи и не упуская из виду даже расовых моментов. Приоритет отдается даже не столько народу, сколько территории. Именно из этого базового принципа выводится в качестве абсолюта некое «месторазвитие». Внеместные начала не игнорируются полностью, но как бы подчинены местному магниту и постоянно облекаются в локальные одежды. Магнетизм в обратном направлении практически игнорируется. Местный акцент по существу распространяется и на религиозный аспект. Слияние религии с территорией приводит к противопоставлению православия другим ветвям христианства, а в самом православии особенно положительные эмоции вызывают у евразийцев протоправославные религиозные феномены вплоть до различных форм язычества, якобы готовивших почву для православия… И вообще главным антагонистом «русской религии» видится не язычество и даже не ислам или буддизм, а католичество и иные христианские конфессии.

Если славянофилы не утверждали, что Европа в целом чужда России, и выступали за единство с другими славянскими народами, то евразийцы считают именно так. В их писаниях всегда чувствуется привкус отвращения к Европе и эмоциональное тяготение к Азии. О родстве с Азией – и кровном, и духовном – евразийцы говорят с подъемом и даже с упоением, и в этом чувстве тонут как русские, так и православные факторы. В советской современности за интернационалистской декорацией евразийцы увидели «стихийное национальное своеобразие и неевропейское, полуазиатское лицо России–Евразии», открыли Россию не «славянскую» или «варяжско-славянскую», а настоящую «русско-туранскую Россию–Евразию», преемницу великого наследия Чингисхана. В этом смысле евразийские построения резко противоречат идеям так называемого «русского мира» (если, конечно, не считать «русскими» также и «туранские» народы степи) и тем более «славянского единства».

Такое превращение образа реальной России в прямую наследницу империи Чингисхана сопровождается абсолютизацией государственного начала, имеющего «естественное право» на бесконечное и безграничное насилие над личностью и над любыми социально-культурными и религиозными институтами. По словам Георгия Флоровского, в евразийском толковании «русская судьба снова превращается в историю государства, только не российского, а евразийского, и весь смысл русского исторического бытия сводится к “освоению месторазвития“ и к его государственному оформлению “на все более расширяющей основе“».

Нет сомнения, что государственный максимализм в сочетании с отвержением европейской России и выпячиванием ее «туранско-чингисхановских» псевдокорней как две капли воды похож на позднесталинские агитпроповские установки.

Совершенно очевидно, что в XXI веке нарастающей взаимозависимости морфологические доктрины, вкратце обрисованные выше, обречены. Попытки осуществления проектов создания супергосударственных державных структур, основанных на территориально-этнических фантазиях «месторазвития», на пространстве всего или большей части евразийского массива предпринимались неоднократно.

Это и наполеоновский проект создания единой Европы с французским ядром (с прихватом немалой части Евразии). И гитлеровский Третий рейх с его теориями, пересекающимися с евразийскими. И сталинский проект «социалистической Евразии», закончившийся относительно мирным развалом сверхимперии, по территории удивительно напоминавшей чингисхановские владения. Есть все основания сделать вывод о том, что с дальними потомками Чингисхана дело обстоит и обречено обстоять не лучше, чем с ближними его потомками. И если по большой Европе и в ее окрестностях все еще бродит «призрак евроазиатизма», то шансы на обретение им плоти практически ничтожны.

А вот что касается вопроса о создании общеевропейского «центра силы» в течение следующих десятилетий, то, по моему мнению, размышления на этот счет не столь уж беспочвенны. Конечно, на полях украинского кризиса трудно говорить о серьезных долговременных тенденциях развития Европы. И все же, не забывая о прошлом и думая о будущем, нельзя не вспомнить, что наиболее смелые и успешные шаги в строительстве России в качестве великого и влиятельного фактора сыграли цари-западники, цари-европеисты (Петр I, Екатерина II, Александр I, Александр II), отнюдь не закрывавшие страну от Европы. Что же касается крупных изоляционистских проектов (Николай I, сталинская версия советского строя), они кончались либо военными поражениями, либо саморазложением. Возврат к попыткам реализации грез величия глобального охвата без достаточного рационального ресурса стратегически беспочвенен.

Не менее ущербна (и даже попросту наивна) версия растворения России в безликом и одномерном глобализме. Между растущей взаимозависимостью и растворением в этом процессе крупных государств и культур лежит по меньшей мере целая историческая эпоха. Игнорировать это могут только простодушные провинциалы-неофиты, изобретатели старой как мир концепции «нового политического мышления».

Что же остается? Остается сложная и изменчивая реальность многополюсного мира, в котором различные полюса стремятся с наибольшей для себя пользой разместиться в среде своего естественного исторического обитания. Быстро наращивает силы китайский (восточноазиатский) мир. С ним дружить необходимо, в том числе и потому, что не дружить нельзя. Но этот мир – не наш. Крайне важен и индийский (южноазиатский) мир. Многие уже подзабыли, что именно Индия, освободившаяся в пятидесятые годы прошлого столетия от колониальной зависимости, вскоре стала лидером огромного третьего мира (движения неприсоединения), а Джавахарлал Неру сделался одним из самых влиятельных политиков своего времени. Возможно, концепция неприсоединения – этого «глобализма минус два блока» – была одной из предтеч «нового политического мышления», и ее постигла судьба доктрин, не основанных на реалиях мощи, времени и места. Но фактор Индии, ее запросы и потенциал проявились уже в тот период. Сейчас Индия, как и Китай, сосредотачивается и собирает силы. Мы живем и будем жить в одном доме. Но не в одной квартире.

Этот список можно было бы продлить (исламский мир с арабским ядром, латиноамериканский центр силы). Ясно, что Россия не является частью какого-либо иного мирового центра, кроме Европы. Только с Европой мы сможем составить такой центр, который в середине нынешнего века будет по праву именоваться «центром силы».

В настоящее время видны попытки найти европейский внешнеполитический курс, основанный на сотрудничестве «старой» Европы с США при ослаблении и изоляции России. На мой взгляд, он не имеет стратегической перспективы. Кроме Великобритании такая линия не устроит в Европе никого из серьезных акторов. Ведь подобная конфигурация – рудимент эпохи двух блоков плюс движения неприсоединения, которая уже отошла в прошлое. США были и будут существовать сами по себе, им вполне достаточно НАТО. А НАТО – это единый голос. И акцент у него американский.

Очень важной в связи с этим представляется попытка сыграть собственную роль в решении украинского кризиса, предпринятая руководством Германии и Франции. Визит в Москву лидеров этих стран и дальнейшие контакты фактически на трехстороннем уровне могут при определенном стечении обстоятельств оказаться перспективными. Степень же этого во многом зависит от России, нашего чувства меры и дипломатической гибкости.

На мой взгляд, умелое и грамотное российское содействие начавшемуся процессу имеет шанс привести в будущем к строительству общеевропейского «центра силы», основанного на «трех китах»: Париж–Берлин–Москва. В случае движения в этом направлении (которое, конечно, будет долгим, мучительным и подверженным различного рода зигзагам и перепадам), вхождение Украины в объединяющуюся Европу могло бы происходить в тесной увязке с формированием европейского «центра силы». А следовательно, параллельно с созданием единой Европы от Атлантики до Тихого океана.

На каком-то не очень отдаленном этапе нам придется вернуться к идее дискуссии в формате «Хельсинки-2» по созданию новой «дорожной карты», ведущей к объединенной Европе. Разумеется, это возможность, а не неизбежность. Но возможность значительно более реальная, чем распространяемые ныне прекраснодушные или средневековые неоимперские грезы.

Пока это – лишь линия горизонта. Однако кто знает? Как говорят, «требуй невозможного – получишь максимум». Быть может, на «трех китах» и град Китеж удастся поднять со дна моря.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 мая 2015 > № 1363830 Владимир Лукин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > kremlin.ru, 7 апреля 2014 > № 1048645 Владимир Лукин

Встреча с Владимиром Лукиным.

Владимир Лукин представил Президенту доклад о своей деятельности на посту Уполномоченного по правам человека в России за 2013 год.

В докладе представлены основные правозащитные события в России, их оценка и новые предложения. В.Лукин, в частности, предложил провести в 2014 году очередную амнистию.

С марта 2014 года пост Уполномоченного по правам человека в России занимает Элла Памфилова.

* * *

В.ПУТИН: Владимир Петрович, Вы полномочия сложили, но за Вами отчёт. Да?

В.ЛУКИН: Да, долг платежом красен, поэтому я вручаю Вам доклад Уполномоченного за 2013 год – последний год моей работы. Там, как водится и как обычно, представлены основные правозащитные события года в нашей стране, наша оценка, наши предложения.

В.ПУТИН: А в предложениях что?

В.ЛУКИН: Прежде всего мы хотели бы, чтобы у нас в этом году, в связи с 2014 годом, также была проведена амнистия. Мы отмечаем, что амнистия, которая прошла в прошлом году, была встречена положительно в целом обществом. Вместе с тем констатировали и некоторые оппоненты, и общественность, что она по масштабу была меньше, чем предыдущая амнистия, и я думаю, что это было бы хорошо компенсировать.

Время между 1914-м и 1917 годом – время особое, когда началась великая и страшная война, а кончилось великой, но не менее страшной революцией и гражданской войной. Я думаю, проблемы гуманизма, правозащиты, сбережения народа, как говорил Александр Исаевич Солженицын, должны лежать в основе. Поэтому мы предлагаем, чтобы этот вопрос был рассмотрен снова, и вообще проблема заключённых у нас существует. Я сейчас принёс одно предложение относительно того, чтобы внимательно отнестись к заключённым-инвалидам. Это как бы на стыке моей уже ушедшей работы и той работы, которую я ещё продолжаю, – это паралимпийская, а следовательно, работа с инвалидами. Я Вам позднее, если Вы не возражаете, дам соответствующий документ.

Что касается доклада, я бы сказал, что в этом году поменьше стало острых, обострённых высказываний, о которых в своё время говорил, безусловно, великий человек Карл Маркс. Он говорил о том, что «недопустимо, когда оружие критики превращается в критику оружием». Резкости стало меньше. Этот год был характерен юбилеем Конституции. И когда обсуждался этот вопрос, было много шума, даже новые проекты Конституции предлагалось писать. Потом всё-таки подавляющее большинство нашего общества согласилось, что Конституция наша работает, что она должна работать длительное время, что её правозащитные статьи написаны хорошо. Главная проблема – жить так, чтобы постепенно они всё полнее и полнее выполнялись.

И вторая просьба – это то, что в течение десяти лет моей работы в качестве омбудсмена сложилась очень хорошая традиция, когда итоги работы, запечатлённые в отчётах омбудсмена, передавались лично Президенту, и Президент выражал своё желание и намерение, чтобы основные руководители страны: губернаторы, министры и так далее – смотрели, какие критические замечания там высказаны. С тем, чтобы обсуждать с омбудсменом эти проблемы на предмет их решения, не просто упоминания, а решения. Думаю, что моя преемница Элла Александровна Памфилова может получить эти замечания, и это будет большая часть её новой работы.

В.ПУТИН: Хорошо. Давайте подробнее поговорим по докладу и по Вашим предложениям.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > kremlin.ru, 7 апреля 2014 > № 1048645 Владимир Лукин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter