Всего новостей: 2556800, выбрано 61 за 0.002 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Лукьянов Федор в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольФинансы, банкиЭкологияОбразование, наукаЭлектроэнергетикаАрмия, полициявсе
Россия. Украина. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 8 июня 2018 > № 2634781 Федор Лукьянов

Украинский вопрос для будущего России

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме Украинский конфликт подводит черту под моделями государственного и военно-политического устройства в Европе, какими они сложились в предшествующие эпохи. Возврата к ним уже не будет, но и окончательное размежевание «по берлогам» невозможно. Пришло время задуматься о том, кем Россия и Украина будет друг для друга в предстоящие десятилетия.

Нас осталось мало: мы да наша боль,
Нас немного, и врагов немного.

Булат Окуджава

Двадцать первого ноября 2013 г. глава правительства Украины Николай Азаров подписал распоряжение Кабинета министров приостановить процесс подготовки к заключению соглашения об ассоциации с Европейский союзом. Киевские власти пришли к выводу, что необходимо внимательнее изучить последствия такого шага для экономического развития, в частности для торговых отношений с Россией. Это формальное уведомление касалось сложного и непонятного подавляющему большинству населения юридического документа. Но именно оно спровоцировало самый острый, глубокий и кровопролитный кризис на территории бывшего СССР за два с лишним постсоветских десятилетия. Спор из-за соглашения с ЕС стремительно перерос в конфликт общеевропейского уровня, сотряс основы европейского порядка, сложившегося после холодной войны, который, как считалось, является сердцевиной и глобального устройства.

Дело было, конечно, не в «глубокой всеобъемлющей зоне свободной торговли» как таковой. Просто во многом техническая тема экономической интеграции вдруг стала точкой, в которой сошлось все.

  • Ощущение Москвы, что с 80-х годов прошлого века ее интересы и пожелания сознательно игнорируют, хладнокровно распространяя все дальше на восток структуры, полноправное участие России в которых не предусматривалось.
  • Стремление объединенной Европы вдохнуть новую жизнь в свой зашатавшийся интеграционный проект, высечь искру энтузиазма и уверенности в будущем, аналогичную той, что возбудила на свершения Старый Свет в 1989-1991 годах.
  • Желание обобщенного Запада поставить прочный заслон растущим амбициям России. За почти четверть века она так и не вписалась в отведенные ей расплывчатые рамки – элемент «большой Европы», обязанный приспосабливаться к ее меняющимся правилам, но не допущенный к их выработке. И если до определенного момента (середина 2000-х гг.) Москва честно старалась все-таки угнездиться в отведенной нише, то со второй половины десятилетия начала все громче заявлять о том, что желает большего.
  • Тупик, в который зашла Украина в деле строительства современной дееспособной государственности, тупик настолько беспросветный, что среди «продвинутого» класса сформировался запрос на внешнее управление со стороны «цивилизованного мира».
  • Провал российской политики. С начала 1990-х гг. она неизменно руководствовалась на украинском поле необходимостью решать сиюминутные конъюнктурные задачи, и не добилась ни одной из долгосрочных целей – ни геополитических, ни экономических, ни культурно-гуманитарных.

Постсоветская иллюзия России

На последнем стоит остановиться поподробнее. Москва с самого начала предпочла технократический рецепт в его постсоветском понимании – ложечку профессиональной дипломатии (особенно на первом этапе, когда надо было решать множество практических проблем становления государств после распада общей страны) размешать в большом количестве меркантильных бизнес-интересов и добавить щепотку культурно-национальных пряностей для аромата. Отчасти подобная «деполитизация» темы стала следствием осознанного решения не бередить болезненные язвы национально-государственного и гуманитарного размежевания двух очень близких и тесно переплетенных народов. В том, что они очень болезненные, никто не сомневался. Отчего-то считалось, что со временем чувствительность снизится, тогда и можно будет заняться.

Существовала и другая причина. Отсутствие или крайняя слабость ценностной базы сделали российскую политику в целом и внешнюю – в частности машиной (иногда – ржавой и отвратительно скрипящей, когда-то – смазанной и умело налаженной) оперативного реагирования на текущие обстоятельства. Это свойственно всем «полям», на которых действует Россия, а в современном безумном мире зачастую становится и единственно возможным поведением. Но курс в отношении Украины больше, чем на любом другом направлении, служил еще и отражением внутренних процессов, практик и системы представлений, формировавших (или деформировавших) саму Россию после СССР.

Злую шутку сыграла близость языка и траекторий развития, привычка считать соседнюю республику, а потом страну фольклорной разновидностью того же самого, что у нас. Лучшим олицетворением такого подхода был многолетний посол Российской Федерации в Киеве Виктор Черномырдин. Один из ведущих архитекторов постсоветской России и создатель «Газпрома», он по определению не мог воспринимать Украину иначе, чем обособившееся по какому-то недоразумению подразделение единого народно-хозяйственного комплекса. Благодаря грубоватому юмору и недюжинной харизме советского начальника Виктор Степанович снискал невероятную популярность в Киеве. А отменное знание закулисных экономических ниточек позволяло ему великолепно ориентироваться в мутной взвеси, которую всегда представляла собой украинская политика.

Это, однако, сослужило в итоге нехорошую службу – иллюзия понимания процессов и владения предметом привела Москву к серии катастрофических провалов. (Подчеркну, речь здесь не о вине лично посла Черномырдина, а о системном изъяне отечественной политики, наиболее ярким символом которого он был. Та же линия, только в гораздо менее публичном и обаятельном виде, продолжалась и при его преемнике.)

Украинская политико-экономическая элита переиграла гораздо более могучего «старшего брата», втянув его именно в такую – менее политическую, зато максимально бизнес-ориентированную парадигму отношений. Оказалось, что в полусвете коррупционно-олигархических связей и паутине непрозрачных сделок представители Украины чувствуют себя более органично и естественно, чем даже их весьма искушенные российские визави. Им удавалось выкачивать из России и российско-украинских отношений огромные средства, временами «впаривая» россиянам активы, которым впоследствии невозможно было распоряжаться, а политическая ценность инвестиций (якобы покупка влияния и «мягкая сила») раз за разом оказывалась нулевой. В итоге пресловутая украинская элита матерела и набирала влияние в первую очередь благодаря России. Что совершенно не мешало тем же людям последовательно выстраивать национальный политический проект, полностью ориентированный на то, чего Россия пыталась не допустить, – вхождение Украины в евро-атлантические структуры. Однако, громко возражая, Россия либо бездействовала, либо спохватывалась в моменты очередного нокдауна, но ответные движения, как правило, только еще больше придавали Киеву импульс скольжения по тому пути, с которого Москва хотела его столкнуть.

Разрушительная тактика Украины

Впрочем, оборотной стороной тактических выигрышей украинской элиты стал ее же стратегический проигрыш. Преуспеяние правящего класса не трансформировалось (да и не собиралось) в построение эффективного и успешно развивающегося государства. Недовольство общества и его отчуждение от меркантильной и коррумпированной верхушки вело к росту внутренней напряженности и эрозии главного достижения Украины по сравнению со многими постсоветскими странами – способности избегать фатальных потрясений, топить коллизии в вязкой среде бесконечных махинаций. До поры до времени это работало, но ресурс соглашательства оказался не безграничным. Тем более что реализация национального проекта, ориентированного на Евро-Атлантику, подошла к черте, за которой уже нужно было делать решающий шаг. А это означало бы принятие определенного набора ценностей, точнее говоря – принципов организации государства и общества, которые никак не соответствовали нравам постсоветских элит.

Россия такой шаг делать и не собиралась, так что растущее расхождение отечественной модели с усредненной европейской не считалось недостатком, а постепенно стало подаваться и как преимущество. Украина же не имела альтернативной схемы, но не соответствовала и декларируемой. Символический смысл отказа Виктора Януковича подписать соглашение об ассоциации с ЕС (не умаляя значения российской «убедительности») вполне понятен. Четвертый президент Украины являл собой плоть от плоти постсоветской системы, а сближение с Евросоюзом в идеале должно было эту систему ликвидировать, заменив ее чем-то другим. И хотя система, без сомнения, намеревалась после заключения договоренностей «замотать» невыгодные ей аспекты отношений с Европой, как она годами успешно делала это в отношениях с Россией, внутренний тремор имел место.

Примечательно, что получилось в конечном итоге. Система, по сути, нашла выход из описанной выше дилеммы – олигархическое сообщество пошло на рискованное для него соглашение с Евросоюзом, но, фактически спровоцировав военно-политический кризис, обезопасило себя от слишком настойчивых требований партнера – что вы от нас хотите, война… Так что система пережила майданную революцию и дальнейшие тектонические сдвиги, правда, цена для страны оказалась запредельной.

Взрыв и обвал 2014 г. связан со многими причинами. Прежде всего – с острым разочарованием части населения и обидой Запада, не простившего Януковичу дерзкого «кидалова» в преддверии широко разрекламированного Вильнюсского саммита «Восточного партнерства». Тем более что «перекупил» его уже изрядно демонизированный Владимир Путин. Дальнейший сюжет – начиная с событий в Крыму и далее через обострение на востоке Украины к войне и жесткому политическому клинчу – диктовался в основном логикой противостояния России и Запада. Украинцы, как это не раз уже бывало в их истории, оказались в жерновах большой геополитической игры, что никогда не сулит ни одному народу ничего хорошего.

Конец СССР

Но если рассматривать коллизии четырехлетней давности в историческом контексте, важно обстоятельство, из-за которого дальнейшая фабула представляется в особом свете. Майдан, смена юрисдикции Крыма и междоусобица в Донбассе подвели финальную черту под историей Союза ССР, призрак которого надолго пережил его юридическое упразднение. Признание Россией результатов референдума в Крыму и принятие полуострова в состав Российской Федерации отменило негласное табу на изменение административных границ СССР, которого до того момента придерживались все участники постсоветской политики. Примечательно, что, патронируя, например, Приднестровье и даже признав в 2008 г. независимость Абхазии и Южной Осетии, Москва никогда не поддерживала идею их присоединения к России. То есть контуры прежних административных границ оставались в силе. Крым стал прецедентом. Конечно, надо учитывать специфику, историю именно этой территории и то, как она оказалась в составе Украинской ССР, но все равно качественный сдвиг налицо.

Границы – далеко не единственная, а в каком-то смысле – и не главная тема, связанная с советским наследием. Украинский кризис поднял на поверхность вопрос самоидентификации – «кто мы?», который по-разному и с разной степенью успеха и Россия, и Украина старались обойти на протяжении всего периода государственной независимости друг от друга.

Советский Союз не был просто еще одной империей, как все предыдущие, в том числе Российская. Он опирался на мощный концепт, оперировавший национальными устремлениями различных народов и создававший квазигосударственные образования – но для того, чтобы построить на их основе общую транснациональную идеологически мотивированную идентичность. И хотя распад СССР, вызванный во многом именно обострением национальных противоречий, положил концепту конец, возникшая общность оказалась более живуча, как и те самые контуры административных границ. В частности, попытки уйти от окончательной самоидентификации отличали и российско-украинские отношения. Прежде всего с российской стороны (отсюда бесконечно повторяемая до сих пор официальная мантра об «одном народе»), но и с украинской тоже. В украинском случае воплощением советского культурного шлейфа служит как раз правящая коррупционно-олигархическая система, привыкшая за годы независимости работать на полутонах, извлекать выгоду из нечетко прочерченных границ. 2014 год не случайно реанимировал вопрос о «Русском мире», превратив его и в политический инструмент, и в способ самоидентификации. Само понятие отсылает не к советскому прошлому, скорее это возвращение к дискуссиям XIX – начала ХХ века – «украинский вопрос», осмысление национального, культурно-религиозная тематика. Но сложность и многомерность этой дискуссии, споров о различных вариантах идентичности в рамках империи были уничтожены именно советским временем (см. статью в этом выпуске о судьбе «малоросса»). В итоге исчезновение советского и невозможность вернуться к досоветскому привело к бинарному черно-белому столкновению, гражданской войне даже не на востоке Украины, а в том самом «Русском мире».

Жутковатый апокриф времени кровопролитных и стратегически бессмысленных боев за донецкий аэропорт в 2014 г.: силы ДНР предлагают сдаться окруженным в одном из терминалов «киборгам» из ВСУ, на что слышат в ответ сопровождаемое отборным матом «Русские не сдаются!» Конфликт в Донбассе стал разломом воображаемого сообщества и шоковой терапией в сфере национального строительства и суверенизации.

Украина в ее современных границах – очень удачливый продукт имперской экспансии и последующей внутренней оптимизации империи. Экспансии, что примечательно, не своей, а чужой. (Справедливости ради, замечу, что удачливость в качестве созданного посторонними руками государственного проекта оплачена огромной человеческой ценой. Поскольку сегодняшняя Украина столетиями была не субъектом, а местом действия имперской борьбы, внешние экспансии беспощадным катком прокатывались по этой земле.) Сама Россия в результате распада большого государства потеряла территории и часть статуса, Украина же приобрела и то, и другое, причем исключительно мирным путем. Но не обрела третьего – однородности, ощущения всеобщей сопричастности. Потрясение Майдана, потеря Крыма, война на востоке и острейший антагонизм с Россией вроде бы призваны такую однородность сформировать – создать политическую нацию, которая так и не возникла за 23 мирных года.

Нация строится на резком отмежевании от России, противостоянии ей, и дальше ничего в этом смысле не изменится. Трагическая сторона культурно-цивилизационной близости – максимальная жестокость ее разрыва. Но второй опорой мыслилось ускоренное вхождение в интегрированное европейское пространство, а здесь возникли препоны. Не только из-за состояния Украины, но и из-за того, что сама объединенная Европа вступила в стадию интровертности, ее и без того крайне низкая готовность абсорбировать Украину скукожилась еще больше.

Украина после России

Спустя почти пять лет после начала кризиса и четыре с лишним года после смены власти на Украине предсказывать развитие событий в этой стране и в российско-украинских отношениях – тщетное занятие. Все чрезвычайно зыбко. Правда, есть константы, которые уже определились и не изменятся.

Советской Украины нет и больше никогда не будет. Ее нет даже на географических картах – Крым теперь относится к Российской Федерации. Ее нет в экономическом смысле. Та потенциально очень перспективная экономика с мощным индустриальным компонентом и прочными связями с Россией, которую Украина унаследовала от СССР и теоретически могла бы развивать, не просто исчезает по причинам политико-экономического кризиса, но и целенаправленно ликвидируется за ненадобностью, в том числе директивными способами. Будущая Украина должна (надеется) стать полезной составной частью европейского пространства, то есть ей необходимо адаптироваться к восточноевропейской модели сервисной и отчасти сельскохозяйственной страны, промышленность только мешает. Что бы ни произошло политически, невозможно представить себе возвращения к системному экономическому взаимодействию с Россией, которая и сама стремится обособиться от ненадежного соседа. Газово-трубопроводная составляющая, которая неразрывно связывала две страны, сохранит свою значимость еще какое-то время, явно дольше объявленного 2019 г., но цель обхода Украины – приоритет России (см. обзоры в этом номере).

Культурная близость неизбежно сжимается. Наверное, усердие самых оголтелых культуртрегеров, которые объявляют Булгакова и Цоя агентами врага, со временем угомонится. Но меры по всеобъемлющей украинизации продолжатся, а значит следующие поколения будут смотреть на Россию совершенно иначе, постепенно утрачивая эмоциональную связь с ней, которая была раньше и еще сохраняется теперь.

Политическая элита постсоветского извода безнадежно дискредитировала себя. Ее последним дивертисментом станут, скорее всего, выборы 2019 г. (подробнее в статье Владимира Брутера), затем и внутреннее, и внешнее давление заставит осуществить ротацию. Нет гарантии, что следующую когорту составят более качественные государственные деятели, но их понятийный аппарат и строй мышления сформирован совсем иначе (см. статью Глеба Павловского в этом номере). Возможно, им удастся приблизиться к мечте многих современных украинских интеллектуалов, насколько не доверяющих собственному правящему классу, что готовых согласиться на внешнее управление. Правда, тогда что-то придется делать с националистами, а это не так легко. При этом сохранится высокий уровень милитаризации сознания нации как эффективный инструмент консолидации в условиях неблагополучия. А главное – непонятен уровень готовности Европейского союза, например, всерьез брать на себя ответственность за Украину. Тем более неясно, что будет происходить в этой связи через три-пять-семь лет, Европа явно вступает в период серьезных перемен.

Бросить Киев ни Европа, ни США не смогут, тем более на фоне все более острых противоречий с Россией. Так что некоторый уровень поддержки Украине будет обеспечен долго. Но хватит ли этого для развития? Йельский историк Тимоти Снайдер, большой друг Украины, в новой книге доказывает, что никакие европейские страны, вопреки распространенному мнению, не смогли построить у себя успешные национальные государства (даже гиганты, наподобие Франции, Великобритании и Германии), а на деле могут существовать только в качестве империи (пока они не распались) или в составе Европейского сообщества/союза (исследователь, похоже, сознательно отбрасывает примеры, не укладывающиеся в эту схему, например, скандинавские страны, но относительно Восточной Европы умозаключение кажется более обоснованным).

Применительно к Украине это означает, по его мнению, что она обречена, если останется проектом самостоятельного национального государства, но способна реализовать свои мечты в составе ЕС, куда ее надо обязательно принять. Проблема как раз в том, что судьба Евросоюза под вопросом, и сейчас ему явно не до того. (С этими рассуждениями перекликается опубликованное в этом номере интервью Ивана Крастева, где он, в частности, говорит о том, что наиболее острая проблема современной Европы – преодоление последствий не Второй, а Первой мировой войны, которая и разрушила имперский мир.)

Россия после Украины

Что делать России? Для начала понять, что прежнего уже нет. Постсоветский опыт отношений с Украиной можно рассматривать разве что в качестве негативного примера – как не надо было поступать. Но даже и его критический анализ мало что даст, потому что другим стал объект политики, изменились характеристики Украины – то, что могло бы принести более благоприятный результат в девяностые или нулевые годы (целенаправленная работа по формированию конструктивно настроенных элит, активные усилия по поддержанию и распространению культурного и языкового влияния, формирование устойчивой «прорусской» политической силы, отказ от поощрения коррупции и покупки лояльности сомнительных доброхотов и пр.) не будет работать теперь. Не факт, что достаточно сработало бы и тогда, но в условиях 2020-х гг. уже не стоит и рассуждать.

События середины 2010-х гг. подвели черту не только под периодом конца ХХ – начала XXI века, когда была предпринята попытка радикально переустроить Европу в соответствии с представлениями ее западной части (подробнее на эту тему – в статье Тимоти Колтона и Самуэла Чарапа). Россия эту попытку, можно сказать, отразила (это некоторое упрощение, но отказ России вписаться в «большую Европу» по атлантическим лекалам сыграл решающую роль в ее неудаче), однако сама оказалась в совершенно иной геополитической и культурно-психологической ситуации.

Идея Тима Снайдера о том, что европейские страны не сумели преодолеть травму распада империй, и лишь европейская интеграция стала заменой утраченных идентичностей (стоит, наверное, вспомнить слова бывшего председателя Еврокомиссии Баррозу, который в порыве откровенности как-то назвал ЕС империей нового типа), важна для России. У нее не получится стать национальным государством, хотя многие именно так видели направление развития после распада СССР. Как писал Алексей Миллер, «восприятие нации-государства в качестве нормы можно считать одним из примеров некритического евроцентризма современной русской политической мысли… Особенности… советского наследия, а именно институционализация и территориальное закрепление этничности, делают невозможным построение нации-государства». Возвращение к имперскому прошлому тоже невозможно, хотя понятие империи как формы организации государства и общества сегодня уже не звучит безвозвратным анахронизмом, как казалось на волне эйфории либерального переустройства конца ХХ века. Наконец, эпоха после СССР стала важным экспериментом, результат которого – Россия не укладывается в чужие наднациональные схемы. Значит, как пишет в этом номере Андрей Тесля, ей нужно новое понимание имперского проекта – как предпосылка развития уже в новых условиях. Концепция «Русского мира», пережившая потрясение в связи с событиями на Украине, может стать составной частью такого проекта, если очистить его от ирредентизма и реваншизма. (См. подборку мнений о его будущем.)

Вечная российская одержимость «стратегической глубиной», необходимостью отгораживаться от внешних угроз «буферными зонами» – даже если удалось бы восполнить потери предыдущего периода – больше не отвечает на главные вызовы. «Стратегическая глубина» теперь включает в себя такие понятия, как «ёмкость рынка», «взаимосвязанность» (не синоним взаимозависимости, скорее – талант быть нужным многим), умение всеми способами приумножать человеческий капитал (в том числе и за счет уже упомянутого «Русского мира»), способность проекции собственного нарратива (что не равно культурному или языковому влиянию), готовность применять правильный вид силы в нужный момент.

«Украинский вопрос» для России XXI века: насколько страна будет способна реализовать свои возможности и потребности в мире, кардинально отличном от того, что существовал в предыдущие столетия. И вопрос этот – открытый. Как в плане перспектив России, так собственно и в части Украины. Все перечисленные выше вероятные характеристики соседней страны не означают предопределенности по одной причине – они сами во многом являются производной от внешних политических обстоятельств, над которыми Украина не властна и которые имеют обыкновения меняться. В истории это уже бывало, ее судьба как территории, находящейся на стыке крупных культурно-исторических и геополитических общностей, поворачивается в ту или иную сторону по мере складывания новых конфигураций вокруг. И сами жители этой территории в разные эпохи демонстрировали высокую степень адаптивности к меняющимся обстоятельствам и способность принимать патронат наиболее сильного игрока.

Какие конфигурации могут сложиться в Европе и Евразии через пять, двенадцать, двадцать лет – гадать сейчас бесполезно. Снова, а это случается, как минимум, раз в столетие, все пришло в движение, происходит перекройка экономического и политического ландшафта. Подъем Азии и перспектива превращения Китая в глобальную экономическую державу номер один чреваты изменениями геоэкономической, а значит и геополитической карты планеты. Европа на этой карте перестает быть сердцевиной, хотя и остается важным «довеском» любого глобального процесса. Особенно важным для России – по культурным и экономическим причинам, которые сохранятся еще очень долго. А Украина оказывается уже не эпицентром основной борьбы, но фактором, опосредованно влияющим на возможности ее участников, прежде всего России. И России придется искать способ, чтобы этот фактор, как минимум, не работал против нее, а в идеале был бы на ее стороне.

Хроника Украины – это повторение одних и тех же сюжетов из века в век. Трагизм булгаковской «Белой гвардии» соседствует с залихватским абсурдом «Свадьбы в Малиновке», уютный колорит Диканьки – с героическим пафосом «Тараса Бульбы». Специфика этой страны оказалась после распада СССР не по зубам России, которая так и не нашла ключа к отношениям с Киевом. Но она стала неприятным сюрпризом и для западных держав. Те полагали, что в украинском случае имеют дело с большой и проблемной «Польшей номер два», однако столкнулись с чем-то совершенно особенным. Тем, что, может быть, имело шансы на некую общеевропейскую унификацию, если бы ЕС оставался в лучшем своем состоянии и мог посвятить много сил и энергии украинскому проекту. А поскольку это теперь уже маловероятно, финал снова открыт, что бы ни происходило сейчас, история продолжает свое движение по спирали.

Россия. Украина. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 8 июня 2018 > № 2634781 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 20 апреля 2018 > № 2579564 Федор Лукьянов

После гнева и пристрастия

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме Этот номер журнала совсем необычный – он сдвоенный (такого мы еще не делали) и посвящен одной теме – Украине. Впрочем, тема такова, что в ней сосредоточилась едва ли не вся международная повестка последних десятилетий.

Этот номер журнала совсем необычный – он сдвоенный (такого мы еще не делали) и посвящен одной теме – Украине. Впрочем, тема такова, что в ней сосредоточилась едва ли не вся международная повестка последних десятилетий. А она столь многообразна, что, надеемся, читателю не наскучит массив статей, посвященных проблемам, которые выявил украинский кризис.

Мы с самого начала поставили перед собой почти безнадежную задачу – попытаться уйти от текущей дискуссии, которая ведется вокруг Украины и российско-украинских отношений. Она а) конъюнктурна, привязана к информационным поводам каждого дня, б) изобилует пропагандистскими штампами и приемами информационной войны со всех сторон, в) заведомо избегает желания заглянуть вперед, соответственно, исключает размышления над хотя бы среднесрочными вариантами.

Мы, конечно, отдавали себе отчет в том, что ни один серьезный специалист не возьмется сегодня рассуждать об отдаленном будущем Украины, российско-украинских связей, да и всей Европы. Момент в международных отношениях поистине переломный, предугадать ход событий почти невозможно. А в украинском случае не просто переплелись последствия событий и решений новейшего времени и огрехи попыток явочным порядком соорудить «новый мировой порядок». Они усугубляются запутанным, временами мучительным наследием минувших веков. Строить прогнозы готовы разве что неисправимые фантазеры или эксперты с пониженной социальной ответственностью.

И все же мы выбрали в качестве условного временного горизонта 2030 год. Исходим из того, что наиболее острые конфликты сегодняшнего дня получат тогда некое разрешение, а ситуация в мире обретет какие-то новые контуры. Атмосфера же между Россией и Украиной будет определяться не только и не столько глобальными обстоятельствами «места и времени», а прежде всего фундаментальными особенностями двух стран, – геополитическими, культурными, психологическими. Все они – продукт долгой истории. Но распад СССР послужил катализатором, а кризис 2010-х гг. – своеобразным реактивом-проявителем, благодаря которому проступила реальная картина российско-украинских отношений, избавленная от ретуши и лакировки.

Наш тематический номер состоит из двух взаимосвязанных книжек, организованных по следующей логике. В первой акцент делается на культурно-исторические и гуманитарные аспекты – национальное строительство, вопросы осмысления прошлого, идентичности, религии, перспективы «Русского мира». Вторая часть – более прикладная: военно-политическая обстановка, роль внешних акторов – Соединенных Штатов и Европейского союза, шансы урегулирования территориальных конфликтов, возможные модели обустройства отношений с Россией (примеры Грузии и Белоруссии), экономическое и политическое развитие самой Украины. Вторая книжка завершается попыткой резюмировать все, изложенное в обеих частях, чтобы сформулировать не прогноз, но задачу на будущее. Читать обе составляющие номера рекомендуется в один заход, дабы получить полное впечатление, хотя книжки сами по себе, да и отдельные статьи, надеемся, небезынтересны.

Хотелось бы на сей раз специально выразить благодарность авторам, согласившихся высказаться на жгучую и скользкую тему. В царящей повсюду атмосфере экзальтации трудно сохранить сдержанность и объективность, тем ценнее материалы российских, украинских, европейских и американских коллег, где это соблюдается. Редакция также благодарит Марию Липман и Алексея Миллера за ценные советы, благодаря которым нам удалось значительно обогатить содержание этого выпуска.

Мы ни в коей мере не претендуем на то, чтобы указать путь к решению острейших проблем, связанных с украинским кризисом. Но рано или поздно гнев и пристрастие должны уступать место чему-то еще. Надеемся, что, по крайней мере, удастся внести новую – здравую и сбалансированную – тональность в дискуссию, которая ведется сейчас по этой теме, пригласить к дальнейшему разговору по существу. Разговору о будущем, который не состоял бы по большей части из воспроизводства мифов, умножения шаблонов и разжигания полемического задора, а был посвящен их анализу и по возможности преодолению.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 20 апреля 2018 > № 2579564 Федор Лукьянов


Великобритания. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция. Химпром > bfm.ru, 14 марта 2018 > № 2531616 Федор Лукьянов

Новые санкции против России

После обвинения в адрес России Британия готова приступить к санкциям: высылка дипломатов, заморозка госактивов, возможность задержания потенциальных шпионов и расширение «списка Магнитского»

Великобритания напрямую обвинила Москву в отравлении Сергея Скрипаля. На сегодняшнем заседании парламента премьер Тереза Мэй заявила, что за минувшие сутки Россия продемонстрировала презрение к серьезности обвинений и не предоставила объяснений, как нервно-паралитическое вещество российского производства под названием «Новичок» оказалось на территории Соединенного Королевства.

Никаких доказательств причастности Москвы к отравлению Скрипаля при этом продемонстрировано не было. К материалам дела Россию не допустили, Москве даже не дали ознакомиться с самим веществом, попадание которого на территорию Британии нам нужно было объяснить в течение суток. «Других вариантов нет — Москва виновата», — заявила Мэй.

Председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике, главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» Федор Лукьянов больше не удивляется такому подходу:

Федор Лукьянов: О чем речь? Какие доказательства? Это вообще давно пора прекратить требовать доказательств, потому что сейчас по-другому все это функционирует, как мы видим. Выдвигается некое обвинение, оно немедленно, очень мощно тиражируется, повторяется и становится буквально через шаг как бы аксиомой. Ну, и все. Какие доказательства аксиомы? Аксиома же не нуждается в доказательствах. Поэтому все уже, как бы решение принято относительно того, что случилось.

Еще она сказала, что, поскольку Россия не дала исчерпывающий, удовлетворяющий Великобританию ответ на ее вопрос в течение суток, значит, она и виновата. На ваш взгляд, в принципе, Россия могла как-то ответить так, чтобы это удовлетворило Великобританию?

Федор Лукьянов: На ультиматум такие страны, как Россия, не отвечают. Ультиматум выдвигается для того, чтобы на него не отвечали. Ну, потому что, ну, надо быть либо наивным, либо идиотом, чтобы считать, что страны калибра России — не только Россия к ним относится, чтобы они вообще реагировали на ультимативные требования. Конечно, такого не может быть.

И все-таки представитель заявил Британии о том, что все-таки страна намерена обратиться в Организацию по запрещению химического оружия за расследованием инцидента. Если все-таки такое обращение поступит, то вот это дает нам шанс доказать свою непричастность? В глазах, по крайней мере, Лондона или международного сообщества?

Федор Лукьянов: Нет. Я думаю, что, во-первых, это очень длинная канитель. Ну, такого рода организации, они, собственно, так устроены, что они должны серьезно подходить к любому вопросу, устраивать сложную процедуру. Все это затянется. И зачастую, когда уже заканчивается работа, даже, если она идет, проходит много времени. И, вообще говоря, это уже не производит никакого впечатления. Но это в том случае, если что-то делается. Я не убежден, что вообще что-то будет происходить. От того, что они заявили, это же не значит, что будет, действительно, обращение. Или, что это обращение будет такое, которое предусматривает, действительно, начало рутинной работы этой организации. Скорее, это обращение, если оно будет, будет чисто формальным для того, чтобы показать, что они и здесь нас не уважают. А вообще, ну, какая уже разница? Уже все политические меры принимаются и будут приниматься дальше. А все имиджевые снаряды выпущены. И это уже не развернешь. Уже, собственно говоря, неважно, что выяснят эксперты через год или полгода.

Среди мер, которые Британия вводит против России, — высылка 23 российских дипломатов, заморозка российских госактивов, если будет доказано их использование против безопасности Великобритании, возможность задержания потенциальных шпионов прямо в аэропорту, расширение «списка Магнитского», закон, который, кстати, еще не принят британским парламентом, а также заморозка сомнительных счетов россиян и так далее.

Тереза Мэй также отметила, что некоторые меры в отношении Москвы останутся секретными, а к действиям Лондона присоединятся Берлин, Париж и Вашингтон. Заявления британского премьера и список санкций Business FM обсудила с политологом Георгием Бовтом:

Снова ни слова о доказательствах. Как вам кажется, почему Мэй не ответила Лаврову, заявившему о готовности сотрудничать. Мол, покажите, формулы этого «Новичка», нервно-паралитического вещества, чтобы мы понимали, что комментировать. Эта логика была понятна. Лондон не отреагировал на такой призыв Лаврова.

Георгий Бовт: Потому что изначально Лондон взял очень высокую ноту и теперь не хочет отступать. И даже, если не будет доказательств в ближайшее время, они будут настаивать на своей версии и говорить, что это мы виноваты. Это, может быть, единственная удобная для нее политическая позиция, потому что, в любом случае, ее бы стали обвинять опять в мягкотелости, что она прошляпила преступление, такое как химическую атаку на территории Великобритании и так далее. Мало ей обвинений в том, что она «Брекзит» не может провести толком.

То есть в ближайшее время Лондон не будет предоставлять Москве формулы этого непонятного отравляющего вещества, чтобы мы понимали, что нам вменяют?

Георгий Бовт: Они постараются этого не делать. И под обвинение, что, дескать, русские все равно виноваты, что им еще предоставлять, еще отчитываться перед ними как преступниками. И попробуют сейчас протащить в Совете Безопасности какую-нибудь резолюцию, но там шансов у них, прямо скажем, мало, поскольку это Россией и гарантировано в этом случае. Будет интересно посмотреть, как поведет себя Китай. Наложит ли он вето или воздержится. За он голосовать, конечно, не будет.

Франция уже, кстати, поспешила заявить, что хотят дождаться все-таки результатов расследования, а потом уже какие-либо меры предпринимать. Еще одно странное заявление Мэй: Лондон будет замораживать российские госактивы, если будет доказано, что их использовали против безопасности Британии. Опять же выглядит очень декларативно. Как собирается это доказывать Тереза Мэй вместе с правительством? И вообще все санкции выглядят больше символическими, чем реальными.

Георгий Бовт: Все санкции выглядят так, что они сделаны с оговоркой, что, если что-то чему-то противоречит. Будут гадить, будут обыскивать самолеты «Аэрофлота» в таком усиленном режиме. Будут русских третировать на границе и при получении виз. Но это будет сделано с таким исключительно английским изящным фарисейством и лицемерием. С большими улыбками, так сказать, широкими, но вот, мол, так вот и так. Поэтому вот эти издевательства, они никак не будут формализованы, но их будет превеликое множество, конечно же. Что касается госактивов, ну, пусть попробуют.

Подводя итог, чего все-таки она добивается в результате? Побольнее уколоть Россию, найти новые причины для санкций? Или это в угоду собственным внутренним политическим интересам? Показать британцам, какая она сильная, решительная.

Георгий Бовт: Она добивается, прежде всего, того, что она покажет, что она не хуже Маргарет Тэтчер. Но вот уже получилось, что хуже, потому что в 1985 году Маргарет Тэтчер выслала все-таки 31 советского дипломата тогда, а она, видите, не дотянула до этого числа. Ну, и до Эдварда Хита не дотянула. Он в 1971 году аж все 105 выслал. Так, что слаба пока. На третьем месте идет.

Лондон приостанавливает все контакты с Москвой на высоком уровне, а у Сергея Лаврова отзовут приглашение посетить с визитом столицу Великобритании. Кроме того, члены королевской семьи и высокопоставленные британские чиновники не поедут на чемпионат мира в России.

Великобритания. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция. Химпром > bfm.ru, 14 марта 2018 > № 2531616 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 28 февраля 2018 > № 2513566 Федор Лукьянов

О мудрёной цифири

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме: Человек вступает в другой мир, а вероятнее всего уже и живет в нем – том, где все не так, как раньше. Прежде «в начале было Слово», сиречь буква, а теперь в основании всего Число, то есть цифра.

Человек вступает в другой мир, а вероятнее всего уже и живет в нем – том, где все не так, как раньше. Прежде «в начале было Слово», сиречь буква, а теперь в основании всего Число, то есть цифра. Про цифровизацию говорят все. И ее адепты, для наиболее истовых из которых процесс обретает почти сакральный смысл, и алармисты, зачастую склонные как раз вспоминать, что именно за Число упоминается в Писании…

Мы в нашем скромном общественно-политическом издании до таких материй, конечно, не доросли, признаем честно, но и совсем уж обойти эту тему применительно к международным процессам неправильно. Так что не обходим.

Чез Фриман, убежденный сторонник школы политического реализма, придерживается здорового скепсиса. Технологии крайне важны, но, во-первых, они не более чем инструмент, во-вторых, человеку прежде надо найти способы снижения рисков, потому что новые технологии неизменно превращаются в орудие уничтожения. Анна-Мари Слотер, напротив, демонстрирует бурный энтузиазм –

цифровой и сетевой мир несет невероятные возможности. Правда, прежде всего Соединенным Штатам как флагману открытого общества. А вот Найл Фергюсон, напротив, уговаривает не поддаваться иллюзиям по поводу сетей и цифр – они меняют форму, но не содержание международных отношений. Александр Соловьёв оценивает воздействие беспрецедентной прозрачности и доступности, ставших продуктом коммуникационного прорыва, на стиль межгосударственного общения – результат повергает в тяжкие раздумья.

Два наших постоянных автора – Александр Лосев и Евгений Кузнецов – полемизируют о готовности России работать в условиях меняющейся технологической реальности. А главное – необходимости к ней приспосабливаться. Судите сами, кто убедительнее – скептик или энтузиаст.

Впрочем, это все из категории общих рассуждений о переменах. Игорь Пичугин рассматривает, что именно цифровизация меняет в быту и производстве. И как это может сказаться на роли государств. Кирилл Молодыко адресуется к самому, наверное, модному понятию из актуального вокабуляра – блокчейн. Автор уверен, что за этим явлением огромное будущее, а государствам, прежде всего России, следует всерьез заняться тем, чтобы максимально воспользоваться преимуществами. В нашем случае это перекликается и с другим излюбленным заклинанием – санкциями и как их обходить.

О санкциях пишет Эдвард Фишман, полагая их важным и эффективным инструментом внешней политики США. В отличие от ряда других комментаторов он уверен, что меры против России, например, оказались очень действенными. В этом контексте рекомендуем обратить внимание на материал Сюзан Хеннесси, которая, рецензируя книги по кибербезопасности, высказывает мнение об ответе американской администрации на так называемое российское вмешательство в выборы. Ответ, по ее мнению, глубоко неудовлетворительный. Кстати, санкции – это, по сути, единственный внешнеполитический рычаг, находящийся в распоряжении Конгресса. А в выработке курса Вашингтона на российском направлении непривычно значимую роль стал по стечению обстоятельств играть именно он. Любопытную тему затрагивает Анатоль Ливен, привлекая внимание к особенностям политической модели Соединенных Штатов – уникальной, во многом архаичной и, уверен автор, недемократической в либеральном понимании. То есть риторика не подтверждается политической практикой.

Андрей Безруков обращает внимание на то, что опубликованные за последние два месяца программные документы американской внешней политики и политики безопасности неопровержимо свидетельствуют – Вашингтон меняет курс, считавшийся безальтернативным несколько десятилетий, и дело тут не в фигуре Дональда Трампа. Он не причина, а оператор тенденций. Сергей Караганов ставит вопрос шире: весь мир трансформируется необратимо и фундаментально, России требуется понять характер сдвигов и быть готовой корректировать свою политическую линию.

Алексей Миллер подводит итог году столетия революции – насколько эта дата и связанные с ней события повлияли на учёных, с одной стороны, и политические процессы, с другой. А Василий Кашин обращается к теме стран, прежде всего Северной Кореи, которые пережили повсеместный крах общественно-экономического строя, ставшего продуктом Русской революции. Вопреки существующей точке зрения, что режимы советского типа обречены, он приводит аргументы в пользу устойчивости некоторых вариаций социалистических государств.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 28 февраля 2018 > № 2513566 Федор Лукьянов


США. Россия > Армия, полиция > inosmi.ru, 24 января 2018 > № 2470322 Федор Лукьянов

Оборонная стратегия Трампа идеальна для России

Федор Лукьянов, The Washington Post, США

Москва. — Новая стратегия национальной обороны США, о которой в пятницу объявил министр обороны Джеймс Мэттис, официально ставит Пентагон в конфронтацию с Россией и Китаем. Как это ни странно, в Москве она многим понравилась: такая ситуация напоминает времена холодной войны, когда все было ясно, и каждый знал, как надо себя вести. Но время не повернешь вспять. И хотя возродить прежнюю милитаризацию возможно, сделать ее организованной и упорядоченной, как раньше, никак нельзя.

В представленной Пентагоном стратегии нашло точное отражение то мировоззрение, которое олицетворяет президент Дональд Трамп. Эпоха после окончания холодной войны, когда Америка неожиданно стала мировым гегемоном, подошла к концу. «На протяжении десятилетий Соединенные Штаты обладали неоспоримым и доминирующим превосходством во всех сферах, — говорится в новой оборонной стратегии. — В целом мы могли использовать свои войска, когда хотели, направлять их туда, куда хотели, и действовать так, как хотели. Сегодня наше господство оспаривается во всех сферах — в воздухе, на земле, на море, в космосе и в киберпространстве».

Те вызовы, с которыми сегодня сталкиваются США, происходят в основном от соперничества с ведущими державами, а не с какими-то изгоями из числа террористов, против которых была нацелена предыдущая военная стратегия. Кроме того, она вызвана глобальными процессами, такими как климат и демография. «Сегодня основная проблема для национальной безопасности США — не терроризм, а межгосударственное стратегическое соперничество, — говорится в оборонной стратегии. — Американская армия не обладает предопределенным ей правом на победу на поле боя». А это значит, что мы возвращаемся к классической модели международных отношений и к традиционным целям прагматичной политики.

Что все это означает для России, которая вместе с Китаем официально названа стратегическим противником США? Во-первых, добро пожаловать в клуб. Москва никогда не воспринимала всерьез рассуждения о либеральном мировом порядке, как называют беспроигрышную игру, в которой вместо соперничества присутствует взаимозависимость, а экономика стоит выше безопасности. Идея о «балансе сил», являющаяся основополагающей концепцией реальной политики (realpolitik), несколько раз звучит в новой оборонной стратегии США. В России она всегда являлась составной частью политического мышления и риторики, а вот Западу в какой-то момент она начала казаться анахронизмом. Теперь же Россия и США снова заговорили на одном концептуальном языке.

Во-вторых, многие в Москве со вздохом облегчения воспримут тот факт, что Россию недвусмысленно назвали соперницей, поскольку она никогда не думала иначе (за исключением непродолжительного периода в конце 1980-х и начале 1990-х годов) и считала лицемерными заявления об обратном. Теперь риторика соответствует реальности.

В-третьих, положение новой оборонной стратегии о том, что сотрудничество возможно только «с позиции силы и на основе наших национальных интересов» по всей видимости вполне устраивает Россию, поскольку оно укрепляет подходы самой Москвы. Тот упор, который в американской стратегии сделан на развитие технологий, позволит российским генералам требовать больше денег на аналогичные цели. Здесь Трамп вполне последователен — он говорил о необходимости наращивать военную мощь и тридцать лет, и три года назад.

Прежние лестные высказывания Трампа в адрес президента Владимира Путина и постоянные нападки на Трампа с обвинениями в сговоре с Россией в какой-то момент создали иллюзию того, что он хочет улучшить отношения между двумя странами. Но результаты первого года его президентства едва не стали катастрофой для российско-американских отношений. И неважно, произошло это случайно или было сделано преднамеренно.

Возможно, Трамп надеялся на какое-то тактическое соглашение с Москвой, в основном по Ближнему Востоку. Но этого не произошло. На то есть несколько причин, но самая очевидная заключается во внутриполитической борьбе и распрях внутри США из-за обвинений по поводу российского вмешательства в американские выборы. Столкнувшись с такой ситуацией, Трамп с легкостью отказался от своих намерений — просто в силу того, что Россия для него не очень-то и важна.

Его главная цель состоит в том, чтобы изменить экономические отношения с остальными миром, в основном с Китаем, с азиатскими «тиграми» и с Европой. Россия играет незначительную роль в мировой экономике, и Трамп не будет предпринимать никаких серьезных усилий на российском направлении. Он рассчитывал на быстрые и легкие дивиденды от своих шагов навстречу Кремлю, и немедленно остановился, когда почувствовал, что политические издержки становятся серьезнее, чем он ожидал.

По своей форме российско-американские отношения вернулись к модели холодной войны: это военное соперничество, потенциальная гонка вооружений и сдерживание. Но в действительности ситуация совершенно иная. Почему?

Во-первых, столкновение между Москвой и Вашингтоном не является главным для международной системы, которая полицентрична, хаотична и разнообразна. Общее концептуальное мировоззрение (баланс сил, национальные интересы и так далее) не в состоянии возродить механизмы обеспечения глобальной стабильности, которые действовали 40 лет назад. Рецепты холодной войны сегодня уже неэффективны, потому что на сцене появилось множество других действующих лиц, которые не прислушиваются ни к России, ни к Америке.

Во-вторых, в глобальном мире все границы пористые и проходимые, и никто не знает, как регулировать внешнее влияние на государства. Россия обычно обвиняла Соединенные Штаты во вмешательстве в свои внутренние дела: в открытой поддержке антиправительственных протестов, в финансировании оппозиционных неправительственных организаций и средств массовой информации, а также в критике принимаемых внутри страны решений, в том числе, правовых. В свою очередь, сегодня США обвиняют Россию в масштабном вмешательстве в выборы и во враждебном настрое СМИ. Две страны никак не могут договориться о взаимном невмешательстве, потому что понимают его по-разному. То, что одна сторона называет «мягкой силой», другая воспринимает как попытку ослабления ее государства, и наоборот.

Многие в Москве считают, что Америка Трампа приспосабливается к новой ситуации в мире и проводит корректировку своих позиций. Соединенным Штатам пора отказаться от глобального лидерства и глобального регулирования, перейдя к внешней политике, направленной на обеспечение более конкретных национальных интересов. Так случилось, что Трамп возглавил этот переход, что сделал бы любой президент, хотя скорее всего, в более мягкой форме.

Ключевым элементом такого перехода является упор на силу как на средство, обеспечивающее не глобальное лидерство Америки, а ее глобальное превосходство и способность отстаивать американские интересы всеми возможными способами. Прежде всего сила означает классическую военную мощь, о чем открыто заявлено в новой стратегии национальной безопасности США (опубликована в декабре) и в новой оборонной стратегии. А для этого требуются четко обозначенные враги. Таким образом, Москва становится идеальной мишенью как с психологической точки зрения (инерция холодной войны очень сильна), так и с практической, поскольку усиление военной мощи России делает ее серьезной угрозой. Следовательно, соперничество с Россией предопределено.

Америка не готова мириться с тем обстоятельством, что Запад сегодня — не единственный игрок, пытающийся влиять на перемены в других странах. Образ России как универсальной опасности — это сублимация нового взгляда на мир, который якобы полон угроз, а не благоприятных возможностей. Такая точка зрения вновь находит отражение как в новой оборонной стратегии, так и в новой стратегии безопасности. Что интересно, Россия разделяет эту точку зрения — просто в силу того, что она для нее не нова.

Как будет поступать Москва? Она будет стремиться к перевооружению, к минимизации рисков, к асимметричным ответам и попытается воспользоваться тем обстоятельством, что мир сегодня видит в США главный источник нестабильности. Уже много раз говорили и писали, что Путин — опытный дзюдоист. А в этом виде спорта сила соперника оборачивается против него. Похоже, что американская стратегия национальной обороны, уделяющая главное внимание силе, пришлась как нельзя кстати.

Федор Лукьянов — главный редактор журнала «Россия в глобальной политике».

США. Россия > Армия, полиция > inosmi.ru, 24 января 2018 > № 2470322 Федор Лукьянов


США. Россия > Армия, полиция > inopressa.ru, 24 января 2018 > № 2470275 Федор Лукьянов

Оборонная стратегия Трампа идеальна для России

Федор Лукьянов | The Washington Post

"Новая Стратегия национальной обороны США, обнародованная министром обороны Джеймсом Мэттисом в минувшую пятницу, официально толкает Пентагон к конфронтации с Россией и Китаем", - пишет в своей статье, опубликованной в The Washington Post, редактор журнала "Россия в глобальной политике" Федор Лукьянов. По мнению автора, стратегия понравилась в Москве многим, так как напомнила о ясности времен холодной войны. Однако Лукьянов уверен: милитаризацию можно возродить, но невозможно придать ей былую упорядоченность.

"Вызовы, с которыми США сталкиваются сегодня, порождаются прежде всего конкуренцией с крупными державами", - пишет Лукьянов. Он считает, что налицо возвращение к realpolitic, и перечисляет несколько последствий этого для России.

1. В стратегии США несколько раз упоминается понятие "баланс силы". "В России он всегда был элементом политического мышления и риторики страны, а Запад в определенный момент счел его анахронизмом. Теперь же Россия и США снова заговорили на одном понятийном языке", - пишет автор.

2. "Тот факт, что Россию четко назвали конкурентом, многие в Москве воспримут с облегчением, поскольку Москва всегда (кроме недолгого периода в конце 80-х и начале 90-х) считала, что это так и есть, а уверения в обратном считала лицемерными. Теперь же риторика совпала с реальностью", - пишет автор.

3. По мнению Лукьянова, тезис США, что сотрудничество возможно только "с позиции силы и на основе наших национальных интересов", вполне устраивает Россию, так как подкрепляет ее подход к ситуации.

Формально российско-американские отношения вернулись к модели холодной войны, но в реальности ситуация иная, пишет Лукьянов. По его словам, столкновение Москвы и Вашингтона теперь не играет центральной роли для международной системы. "В глобальном мире любые границы негерметичны, и никто не знает, как регулировать внешнее влияние на государства", - пишет также автор.

Лукьянов также полагает: "Соединенным Штатам пора перейти от глобального лидерства и глобального регулирования к внешней политике, призванной отстаивать более конкретные национальные интересы". Ключевой элемент этого перехода - упор на силу, под которой прежде всего подразумевается классическая военная сила.

"Для этого все более необходимы четко обозначенные противники, а значит, Россия становится идеальной мишенью как в психологическом плане (инерция холодной войны весьма сильна), так и на практике, поскольку растущая военная мощь России делает ее убедительной угрозой. Итак, соперничество с Россией предопределено", - говорится в статье.

"Что будет делать Москва? Она будет стремиться к перевооружению, минимизирует риски, ответит асимметрично и попытается извлечь выгоду из факта, что мир считает Америку основным источником нестабильности. Как много говорили и писали, Путин - опытный мастер дзюдо: искусства, которое использует силу противника против него. Похоже, американская Стратегия национальной обороны, сфокусированная на силе, появилась в самый идеальный момент", - заключает автор.

США. Россия > Армия, полиция > inopressa.ru, 24 января 2018 > № 2470275 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 5 ноября 2017 > № 2392111 Федор Лукьянов

Век-волкодав

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме В преддверии даты «семнадцатый год» многие вспоминали магию чисел и предвкушали какое-то метафизическое эхо событий столетней давности. К счастью, катаклизмов того рода не случилось, однако круглая годовщина заставила обсуждать не только историю, но и современность. Тем более что масштаб сегодняшних социально-политических перемен многие сопоставляют с тем, что привел к кардинальным сдвигам в первые десятилетия ХХ века.

В преддверии даты «семнадцатый год» многие вспоминали магию чисел и предвкушали какое-то метафизическое эхо событий столетней давности. К счастью, катаклизмов того рода не случилось, однако круглая годовщина заставила обсуждать не только историю, но и современность. Тем более что масштаб сегодняшних социально-политических перемен многие сопоставляют с тем, что привел к кардинальным сдвигам в первые десятилетия ХХ века.

Наши авторы не могли обойти тему своим вниманием. Сергей Дубинин рассматривает революцию 1917 г. как логичную веху международного и национального развития нескольких веков – звено между прошлым и будущим. При всей русской специфике этот общественно-политический сдвиг вполне вписывался в мировой контекст. В целом, автор полагает, что при любом исходе драматических коллизий 1917-1922 гг. траектория развития страны принципиально не отличалась бы от фактической. С этим согласен Доминик Ливен – в том, что касается сущности политического строя. Но он делает важную оговорку – сумей Россия удержаться в Антанте и войди она в число держав-победительниц Первой мировой войны, многих катастроф минувшего века удалось бы избежать. Юрий Слёзкин, напротив, не считает сценарий того времени неизбежным, сложись обстоятельства иначе, развитие могло свернуть на другую дорогу.

Любителям погорячее – интервью с живым классиком неомарксизма Йоханом Гальтунгом. Для него революция продолжается, потому что с капитализмом до сих пор справиться не удалось. Но 87-летний норвежский коммунист не унывает. Виктор Сумский вспоминает такое понятие, как «мировой революционный процесс», который, как он уверен, не прекратится, несмотря не достижения контрреволюции.

Революционная тема пронизывает весь номер. Дарья Казаринова приложила к кризису в Каталонии лекала «цветной революции», обнаружив множество совпадений, правда, без явного внешнего фактора. Дмитрий Тренин пытается разобраться с результатами самой громкой революции последнего времени – Евромайдана. В центре внимания – осознание необратимости перемен, хотя результат далек от того, к которому стремились. Александр Воронович и Дмитрий Ефременко рассматривают перемены в историческом самоописании Украины после 2014 года. А Алексей Миллер отвечает на вопрос, что украинские потрясения означали для «русского мира». Потрясения, многим напоминающие как раз эпоху примерно столетней давности.

Мир пытается осмыслить грандиозные сдвиги, ставшие очевидными благодаря Дональду Трампу, но начавшиеся намного раньше. Эндрю Басевич предлагает цивилизовать американский национализм, обращаясь к истокам – времени, когда США вступали в Первую, а потом Вторую мировую войну, преодолевая изоляционистские инстинкты. Рассел Берман тоже уходит в историю – еще более давнюю. Он ищет корни нынешних хитросплетений западной политики в различии политических традиций Старого и Нового Света, Германии и Америки, которые тоже рождались из революционных вех – Реформации и войны за независимость. Дмитрий Шляпентох обращается к отдаленному следствию потрясений первых десятилетий ХХ века – эпохе постмодернизма в политике и к чему она привела. Александр Баунов разбирается, является ли современная Россия и ее лидер – бунтарями-революционерами, либо это определенная ирония исторического процесса. Кацусигэ Кобаяси доказывает, что обвинения Москвы в ревизионизме и разрушении либерального мирового порядка несправедливы, ибо этого порядка так и не сложилось. А Павел Салин моделирует следующее устройство мира на основе модной схемы блокчейна, что само по себе революционно.

Наконец, отдельный раздел посвящен трем великим державам, отношения между которыми запутаны и многослойны – США, Китаю и России. В иные времена, те же сто лет назад, их соперничество уже привело бы к мировой войне, но пока действуют предохранители, главный из которых – ядерное оружие. Правда, оно есть не только у грандов, и казус Северной Кореи способен спровоцировать конфликт не только с ней, но и между «большими». Об этом – Константин Асмолов. Грэм Эллисон призывает избежать «ловушки Фукидида» во все более напряженных отношениях Вашингтона и Пекина – не поддаться логике военной эскалации. А Константин Худолей констатирует глубину кризиса между Россией и Соединенными Штатами, пытаясь разглядеть хоть какой-то свет впереди.

Следующий наш номер – юбилейный. Журналу исполняется

15 лет, и мы оглянемся на пройденный путь, вспомним его наиболее интересные вехи. Не пропустите.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 5 ноября 2017 > № 2392111 Федор Лукьянов


Германия. Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inopressa.ru, 18 сентября 2017 > № 2314496 Федор Лукьянов

Что действительно интересует Россию на выборах в немецкий Бундестаг

Федор Лукьянов | Frankfurter Allgemeine

Если верить определенным людям в Германии, то "Россия (...) собирается участвовать в предвыборной кампании в Германии. Целая армия хакеров только и ждет команды "фас" от Владимира Путина, чтобы наконец-то вмешаться и сделать Александра Гауланда канцлером Германии, а Сару Вагенкнехт - главой немецкого МИДа", пишет главный редактор журнала "Россия в глобальной политике" Федор Лукьянов в статье для немецкой газеты Frankfurter Allgemeine.

"Возможно, я плохой патриот, но я, как, впрочем, и подавляющее большинство россиян, не в состоянии поверить в подобную мощь моей страны, - отмечает автор. - Да, на Западе уже более года считают аксиомой, будто Путин фальсифицирует выборы во всем мире и хочет подорвать западную демократию. Но в самой России эта версия вызывает отчуждение и вопрос: "А можем ли мы действительно все это сделать?" "Так, если у нас и вправду есть такие высококвалифицированные специалисты, то почему мы не видим никаких следов их таланта внутри самой России, где ничего не работает так, как должно, и где чиновники ставят рекорды в бумажных войнах и неэффективности?" - подчеркивает Лукьянов.

"Тем не менее, выборы в Германии все же представляют огромный интерес для России", - продолжает Лукьянов. Во-первых, в России верят в то, что "Европейский союз - это, по большей части, Германия. (...) Отсюда и убеждение, что вопрос санкций зависит от позиции канцлера или ее преемника". Во-вторых, для многих русских сама по себе интересна роль Ангелы Меркель: "В России, как известно, смена политиков происходит довольно проблематично. И потому тот факт, что Меркель, которая и так находится у власти почти 12 лет, останется еще на четыре года, сыграет на руку тем, кто полагает, что России не нужна смена власти". "И, разумеется, многих в России интересует, продолжится ли после выборов отход Германии от США", - отмечает Лукьянов.

Германия. Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inopressa.ru, 18 сентября 2017 > № 2314496 Федор Лукьянов


Евросоюз. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 6 сентября 2017 > № 2298750 Федор Лукьянов

Атлантический дрейф. Что означает для России отдаление Европы от США

Федор Лукьянов

Что такое «стратегическая автономия» Европы, четко никто сформулировать не может. Энтузиасты говорят о наращивании возможностей реагировать на кризисы в непосредственной близости. Но кризисы по периметру Евросоюза – это не локальные заварушки, их масштаб таков, что они вовлекают крупнейшие военные державы региона и даже мира

В отношениях России и Европейского союза всегда присутствовал – когда-то более, когда-то менее зримо – третий участник – Соединенные Штаты. Роль Вашингтона могла меняться, но неизменно оставалась существенной. И сейчас от него зависит много, ведь под вопросом характер грядущих отношений между двумя берегами Атлантики.

Политические рамки отношений России и евроатлантического сообщества зафиксированы двадцать лет назад – в мае и ноябре 1997-го. Формально они в силе по сей день, хотя фактически являются наследием ушедшей эпохи: Основополагающий акт Россия – НАТО, Соглашение о партнерстве и сотрудничестве с Европейским союзом, пакет договоренностей с Украиной – соглашение по базированию Черноморского флота (кстати, в соответствии с изначальным текстом он должен был покинуть Крым 28 мая 2017 года) и «большой» договор – о дружбе, сотрудничестве и партнерстве (ратифицированы в конце 1998-го).

Формально Североатлантический блок и Евросоюз всегда подчеркивали принципиальную разницу между ними. На деле обе организации с 1950-х годов служили опорами атлантической системы сдерживания и безопасности, которой после упразднения СССР попробовали охватить весь континент.

Двадцать лет назад в Европе сложилась модель отношений России с ведущими западными державами, которая должна была прийти на смену разделу Старого Света эпохи холодной войны. В ее основе лежало признание Москвой факта, что центр новой Европы – в Брюсселе, а Россия станет аффилированным участником этой НАТО/ЕС-центричной «большой Европы», сохраняя некоторые особые привилегии в отношениях с соседними странами.

Фатальной оказалась тема соседей – украинский сюжет взорвал всю конструкцию, которая, правда, зашаталась намного раньше. Логика «большой Европы» привилегий не предусматривала, она исходила из постепенного распространения единой нормативной базы на восток, будь то в виде полноценного или ассоциативного членства (России не предлагалось ни того ни другого, но имелось в виду, что она как-то впишется в «Европу Брюсселя»). Тут, правда, возникло противоречие между политико-экономическим (Евросоюз) и военно-политическим (НАТО) компонентами. Расширение ЕС могло быть латентным, без формального изменения статуса (на что и было нацелено Восточное партнерство), в то время как Североатлантический альянс паллиативов не предусматривал – либо полноправный участник с гарантиями, либо нечто непонятное.

И Грузия-2008, и тем более Украина-2014 возникли из клубка противоречий, но детонатором послужил вопрос расширения евроатлантических институтов. Характерно, что если в грузинском случае ключевую роль сыграло стремление в НАТО, то на Украине еще более разрушительный эффект имело сближение с Европейским союзом, теоретически вопросами безопасности не занимающимся. Однако восприятие «атлантического мира» как единого конгломерата, меняющего обличие для различных оказий, укоренилось прочно.

Экскурс в историю важен для понимания того, что может происходить дальше между Россией и ЕС. Одним из главных факторов будет то, что случится в трансатлантических отношениях. А там явные сдвиги.

Взгляд Трампа на Европу не прихоть, а продолжение (в присущей ему утрированной форме) логики, которая проявлялась с начала ХХI столетия. Примечательна статья «Европе пора платить. Почему Дональд Трамп прав по поводу НАТО» в свежем номере Foreign Affairs профессора-международника Майкла Мандельбаума, никак не относящегося к единомышленникам президента. Упреки в адрес европейских союзников, скупых на оборонные расходы, разочарование в способности Евросоюза решать политические проблемы прилегающего периметра, малый интерес США к приоритетам европейской политики, перенос внимания на Азию – все это было при обоих предшественниках Трампа. При Буше в явной, при Обаме в завуалированной форме.

Экс-магнат, конечно, добавил своего. Европа, особенно Германия, воспринимается прежде всего не как союзник, а как рыночный конкурент. Знаменитая статья 5 Устава НАТО о коллективной обороне – не ценностная близость, а услуга, предоставляемая на определенных условиях и имеющая цену.

За 30 лет Старый Свет миновал несколько стадий. Европа «западная» (не в географическом, а в политическом смысле) была частью разделенной Европы, североатлантического сообщества и строилась на противостоянии Москве. Последнее служило скрепляющим веществом Запада в целом. Европа «большая» («общеевропейский дом» и прочее) предполагала менее плотный патронат Вашингтона и участие Москвы на второстепенных ролях. С начала 2010-х наступила Европа «кризисная» – сначала кризис валюты евро со всеми вытекающими, потом Украина, беженцы и так далее. Такая Европа погрузилась в решение внутренних проблем, уперлась в пределы экспансионистских устремлений, а российская реакция на события в Киеве позволила вернуться к «западной» схеме – Москва как внешняя опасность и способ консолидации.

Итак, «большая» Европа не состоялась, потому что Москва в нее не вписалась. Но «западная» непрочна, поскольку Россия по объективным параметрам не годится на роль системного противника, как бы ее угрозу ни надували оппоненты. Главное же – в упадке классический атлантизм. Даже самые убежденные его приверженцы не отрицают, что возвращения к status quo ante не будет и после Трампа.

Характеристику для новой Европы еще не придумали. Ее можно назвать «малой» или, если сформулировать более позитивно, «сплоченной», такой, которая вместо расширения впервые сокращается – и буквально (выход одного из государств-членов), и концептуально (аппетит к экспансии резко умерился). Но это и Европа, которая задумывается о внутреннем переустройстве и «стратегической автономии». Слова Ангелы Меркель «прошли те времена, когда мы могли полностью положиться на других» и «европейцы должны взять свою судьбу в свои руки», сказанные после июньской «большой семерки», беспрецедентны. Тем более что прозвучали они из уст в высшей степени атлантического канцлера.

Кстати, настойчивые призывы американских президентов (не только Трампа) раскошелиться на НАТО могут иметь неожиданный эффект. Если немцы за что-то платят, то хотят понимать, на что и как расходуются деньги. Отсюда большая требовательность и к старшему союзнику, которая едва ли его порадует.

Что это означает для России? Сразу можно сказать, чего не будет, – антиамериканской Европы, которая, освободившись от диктата из-за океана, захотела бы объединить континентальные возможности с Москвой. Подобие альянса с Россией могли попробовать только в тесном взаимодействии с США, отдельно Европа видит Россию как опасность и – сознательно либо интуитивно – воспринимает ее как конституирующего Иного. И уж точно не рассматривается модель, с которой аж с горбачевских времен обращается Кремль: давайте строить Европу на равноправных основаниях, как совместное предприятие. Это немедленно приравнивается к зонам влияния, и все.

Однако и поддерживать санкционное единство, как пока удается с 2014 года, будет все сложнее. В Европе все чаще считают, что Соединенные Штаты используют политические инструменты для получения экономических выгод, то есть нерыночного воздействия на конкурентов. Это уже произошло с законом о санкциях в отношении противников США. Многие усмотрели в нем желание переделить европейский газовый рынок в пользу коммерчески неконкурентоспособного американского СПГ, и этот закон, кстати, был инициирован не Трампом, а как раз его противниками.

Подобный курс США приветствуется в Восточной Европе и стимулирует противоречия между частями ЕС. Едва ли Вашингтон сознательно раскалывает Европу, скорее он действует из эгоистических побуждений, не беспокоясь о долгосрочных последствиях. Но эффект налицо. НАТО остается связующим звеном, однако спор о целях и средствах (в том числе финансовых) будет обостряться, останется Трамп или нет.

Что такое «стратегическая автономия» Европы, четко никто сформулировать не может. Энтузиасты говорят о наращивании возможностей реагировать на кризисы в непосредственной близости. В качестве образца приводится французский Иностранный легион, решающий текущие задачи Парижа в Африке. Но неслучайно генеральный секретарь НАТО Йенс Столтенберг тут довольно резко объяснил, что Европа сама не в состоянии обеспечить свою безопасность, потому что альянс гарантирует ее не только тем, что размещено в Старом Свете, но и всей своей глобальной мощью.

Кризисы по периметру Евросоюза – это не локальные заварушки, их масштаб таков, что они вовлекают крупнейшие военные державы региона и даже мира. Во всех конкретных точках, интересующих Европу, она наталкивается на интересы и присутствие России (Украина, Сирия, Ливия, теперь еще и Катар) и, естественно, на интересы и присутствие США, хотя они сейчас и размытые.

После завершения проекта «большой Европы» все три его основных компонента пребывают в странном настроении. Ни Россия, ни континентальная Европа, ни Соединенные Штаты не могут, да и не хотят сохранять то, что было. Однако новая концептуальная рамка не возникла, а попытка возродить парадигму холодной войны не работает. Это межеумочное состояние продлится как минимум до тех пор, пока каждый из углов треугольника не обретет внутренний баланс, в первую очередь это касается США, но напрямую относится к России и ЕС накануне неизбежных перемен. В эту комбинацию теперь уже необходимо добавлять обязательного джокера – Китай, он становится точкой отсчета не только в азиатской, но и в евразийской политике. И это окончательный знак, что эра холодной/постхолодной войны завершилась.

Публикация подготовлена в рамках проекта «Европейская безопасность», реализуемого при финансовой поддержке Министерства иностранных дел и по делам Содружества (Великобритания).

Евросоюз. США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 6 сентября 2017 > № 2298750 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 августа 2017 > № 2300074 Алексей Миллер, Федор Лукьянов

Сдержанность вместо напористости

Россия и новая мировая эпоха

Алексей Миллер – профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге, профессор Центрально-Европейского университета (Будапешт).

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме Правовое государство, политический плюрализм и права человека были частью российского движения в Европу. Оно потерпело неудачу. Способны ли мы работать для решения этих задач как самодостаточная социально-политическая общность, а не следовать в чужом фарватере? Ответ предопределит будущее страны, и искать его придется без надежды «прислониться к надежному плечу друга».

Год назад на этих страницах авторы констатировали завершение 70-летнего периода международных отношений, который состоял из двух стадий – холодная война 1940-х – 1980-х гг. и переходное время после распада Советского Союза («Отстраненность вместо конфронтации» // «Россия в глобальной политике», №6, 2016 г.). Мир – на пороге новой парадигмы. Фигура нового президента США Дональда Трампа, который одержал сенсационную победу на выборах в ноябре 2016 г., стала даже визуальным воплощением конца прежней эпохи – у Соединенных Штатов никогда не было такого главы. Вне зависимости от того, чего ему удастся добиться на посту и сколь долго он на нем задержится, американская, а значит и мировая, политика уже не будет такой, как до катаклизмов-2016. И «виноват» в этом, конечно, не Трамп – он не более чем симптом, продукт назревших перемен.

России это несет новые вызовы, но главное – требует переосмысления подходов. Четверть века со времени окончания холодной войны и распада СССР страна действовала в парадигме восстановления (в отдельных эпизодах применимо и более резкое понятие «реванш») – государственности, экономики, политической системы, международных позиций. Допуская некоторое упрощение, можно сказать, что все это время российское общество и государство развивались в шлейфе событий 1991 г. (и того, что к ним привело). Пройденный путь можно оценивать по-разному. Он сочетал в себе исторически неизбежное и конъюнктурно необязательное, вынужденное и надуманное, героические усилия и фатальные просчеты. Как бы то ни было, эпоха завершилась. В первую очередь потому, что она завершилась и на мировой арене в целом.

В режиме «после холодной войны» существовала не одна Россия, но и Запад, и, как следствие, международная политика вообще. Только Россия – с чувством поражения и желания наверстать упущенное, Запад – с ощущением эйфории и самолюбования. В период между 2008 и 2016 гг. (от мирового финансового кризиса до «Брекзита» и Трампа) упоение собой на Западе постепенно сменялось тревогой, в конце концов стало понятно, что все пошло не так, как предполагалось в конце прошлого столетия. И очень многое, если не почти все, надо начинать заново, исходя уже из других перспектив.

Общее и для Москвы, и для западных столиц обстоятельство состоит в следующем: ссылаться на то, что происходило в конце 1980-х – начале 1990-х гг., для легитимации собственных действий (неважно, идет ли речь об удержании возникшей тогда расстановки сил или о стремлении ее изменить) не имеет смысла. Это больше не служит действенным аргументом. Нужны доводы совсем нового качества.

«Жесткая» трансформация Запада

Источником наибольшей неопределенности для мира выступает сейчас его наиболее продвинутая и привилегированная часть – Запад.

В Соединенных Штатах у власти администрация, которая рассматривает международные отношения и внешнюю политику как сферу, подчиненную внутренним задачам. Во время избирательной кампании Дональд Трамп выступал с позиций неоизоляционизма, а это заставляло предположить, что активность Вашингтона на международной арене снизится. На деле реализация лозунга «Америка прежде всего» оказалась иной.

С одной стороны, внешняя политика утилитарно используется для создания нужной президенту и его команде внутренней атмосферы, то есть в целом носит инструментальный характер. Иными словами, ареной внутриполитической борьбы в США стал весь мир. С другой – американское руководство уверено в праве своей страны быть не мировым лидером (державой, которая возлагает на себя миссию решения каких-то проблем), а мировым боссом (самой сильной страной, способной принудить кого угодно следовать ее линии). Ради этого может применяться сила, меняются установленные правила, игнорируются институты.

Политика Трампа по существу является продолжением подхода предыдущей республиканской администрации Джорджа Буша, но за вычетом идеологической мессианской составляющей («продвижение демократии»). Готовность действовать на грани фола, поднимать ставки присуща самому Трампу и его соратникам, однако непонятно, точно ли они чувствуют эту грань и оценивают связанные с ней риски. Острейшая борьба за власть, развернувшаяся в Вашингтоне весной 2017 г., риски только усугубляет. Оппоненты Трампа сейчас тоже считают, что достичь внутриполитических целей (в идеале – импичмента) настолько важно, что внешнеполитическими издержками этой схватки можно пренебречь. Более того, несмотря на зашкаливающую неприязнь друг к другу команды Трампа и большей части истеблишмента, принимаемые решения, по сути, вполне консенсусны. Так, закон о санкциях против России, Ирана и КНДР, направленный на ограничение полномочий президента, в остальном полностью соответствует его философии международных отношений – создать максимальное количество рычагов давления на другие страны, чтобы проводить в жизнь американские коммерческие интересы.

Европа погружена в свой многосоставный внутренний кризис, и его разрешение останется безоговорочным приоритетом на предстоящие годы. Трансформация Европейского союза, его расслоение на «центр» и «периферию» грозят подорвать способность интеграционного объединения служить механизмом обеспечения стабильности Старого Света. Как не раз бывало в истории, основные угрозы (причины которых кроются в нестабильности «ядра») связаны с будущим европейских окраин. Неуклонное расширение Евросоюза предполагалось в качестве средства преобразования некогда проблемных стран на Балканах и в Восточной Европе, преодоления порочного круга конфликтов и противостояний, в которые они были вовлечены веками. «Плана Б» не предусматривалось. Теперь дальнейшее расширение ЕС – крайне маловероятный сценарий, а патронат без членства чреват противоположным эффектом – несбывшиеся ожидания стимулируют подъем националистических сил, что, в свою очередь, разбередит все исторические язвы. Назревание новой серии конфликтов на Балканах вместе с событиями на Ближнем Востоке способны создать обширную зону нестабильности. Взрывоопасный потенциал таких стран, как Македония или Босния, трудно переоценить. Как и соблазн для внешних сил, исторически присутствовавших в этом регионе (Россия, Турция, Германия) или недавно вышедших на политическую арену (исламизм), принять участие в кризисе.

Другой опасностью чревато развитие в ведущих европейских странах процессов, вызванных притоком беженцев. Феномен «обратной колонизации», который раньше служил не вполне политкорректной метафорой, превращается в описание существующего положения вещей. Беженцев будет все больше, и они продолжат существенно менять общества тех стран, куда неудержимо стремятся. С одной стороны, это рост напряженности внутри обществ, столкновение культур с деструктивными политическими последствиями, радикализацией партийно-политического ландшафта. С другой – «израилизация Европы», превращение терроризма в каждодневную реальность Старого Света, что тоже провоцирует политическую поляризацию.

Некоторые комментаторы склонны описывать кризис как краткосрочный политический – от «Брекзита» и Трампа до череды выборов в ведущих странах ЕС. В действительности политические метания электората отражают глубинные и нарастающие социально-экономические проблемы. «Мы не знаем, что с нами происходит» – это утверждение, которое всё чаще встречается у рефлексирующих западных политиков, отражает ряд очевидных социально-экономических проблем. В их числе – крайне высокая степень задолженности и неясность в вопросе о том, как она отразится на перспективах финансового кризиса, роботизация и «работа как привилегия», ревизионизм в отношении глобализации с того момента, когда стало ясно, что Запад перестал быть ее главным бенефициаром. Целый комплекс проблем связан с биотехнологиями, постепенным стиранием грани между человеческим организмом и машиной и связанными с этим новыми этическими и юридическими проблемами. В развитых обществах это проблемы уже не завтрашнего, но сегодняшнего дня. Четких моральных норм для регулирования этих процессов нет, как нет и понимания всех социальных последствий.

Даже благополучные западные экономики не в состоянии поддерживать ту систему социального государства, что была создана в эпоху холодной войны для противодействия коммунистической угрозе. Переустройство системы в условиях демократического политического порядка пока не выглядит возможным, потому что никто из западных политиков не обладает доверием избирателей в той степени, чтобы они позволили поднять руку на базовые социальные гарантии. В результате пересмотр происходит в скрытых формах, без социального контракта и легитимности. Впервые за долгие годы представление о будущем лишено оптимизма, оно размыто и порождает тревогу.

Россия – снова «враг у ворот»

Вероятность того, что выход из своего кризиса Запад будет искать на путях взаимодействия с Россией, стараясь сформулировать совместные решения накопившихся и вновь обозначившихся проблем, весьма мала. Явная неудача попыток встроить Россию в ЕС/НАТО-центричный проект ведет не к стремлению переосмыслить модель в пользу большего учета российской специфики и отказа от аксиоматичности брюссельских норм и правил, а к антагонизации России, немедленному зачислению в традиционную ипостась «враг у ворот». Надежды на расширение «дискурсивного репертуара» Европы в отношении Москвы, которые мы высказывали год назад, вовсе не оправдываются. Не реализуются и ожидания того, что рост влияния сил, противостоящих правящему истеблишменту в Европе, будет способствовать сближению России со Старым Светом. Да, евроскептические и традиционалистские движения влияют на общую атмосферу в ЕС. Но они не обладают потенциалом, прежде всего интеллектуальным, для формулирования стратегии, которая активировала бы не только чисто протестный электорат, но и тех, кто ищет альтернативную политико-экономическую модель.

Европейский истеблишмент, скорее всего, извлечет уроки из потрясений 2016 г., постарается «абсорбировать» часть протестных сил и взять на вооружение их лозунги, дабы «растворить» бунт по тому же сценарию, что и после волнений конца 1960-х годов. Внутренней консолидации на скорректированных основах полезно наличие внешнего врага, и пока эта роль однозначно делегирована России. Подчеркнуто меркантилистская американская риторика Европу смущает и даже возмущает, но не ослабляет ее попытки найти почву для согласия с Вашингтоном.

В прошлом году мы подробно анализировали причины упадка проекта, согласно которому Россия должна была стать частью «Большой Европы», фактическим центром которой являлся бы Брюссель. Сейчас эта неудача уже признана всеми, но оказалось, что другой модели выстраивания отношений с Россией у Европы и Запада нет. Россия не согласилась быть частью не ею спланированного дизайна и потребовала его ревизии. Однако пересматривать «чертеж» с учетом мнения Москвы никто не готов, поскольку считается, что у России нет прав этого требовать, ведь в долгосрочном плане она видится как несостоятельный и угасающий политико-экономический субъект. Всплески же восстановленных военно-политических возможностей – не более чем временное явление.

В условиях внутреннего политического разнобоя российская тема была использована и по-прежнему вовсю используется в качестве «конституирующего Иного» в США и, пусть с чуть меньшей интенсивностью, в ЕС в целом и в отдельных европейских странах. Во всех кризисных ситуациях в Европе пытались раскрутить «русский фактор». Интенсивность использования «российской угрозы» как инструмента идентификации и средства борьбы с диссентом сравнима разве что со временами холодной войны. Причем с ее наиболее нервозными периодами, наподобие эпохи маккартизма, когда международные отношения напрямую задействовались во внутриполитической борьбе. Причина накала – общая неуверенность западных политических элит в их способности управлять общественно-политическими процессами.

Современная демонизация Путина и России в целом уже в сравнительно небольшой степени зависит от конкретных разногласий в сфере международных отношений. Они превратились в идеологический фактор внутриполитической борьбы в политиях Запада. Путин в этой картине мира выполняет роль идейного, координирующего и финансирующего центра для тех сил в США и странах ЕС, которые определяются как «нелиберальные» или антилиберальные. Такая коллизия представлена не в качестве рутинной партийной борьбы за власть или конфликта интересов внутри западных обществ, но как бескомпромиссный бой за единственно правильную идеологию и систему ценностей.

Для России это означает серьезное ухудшение общего климата международных отношений. Прагматика в ее отношении решительно принесена в жертву идеологическим соображениям. В этом плане ситуация хуже, чем в период холодной войны, когда на Западе присутствовал довольно влиятельный и обширный контингент «сторонников разрядки», призывавших к конструктивному сотрудничеству с СССР поверх линии идеологического фронта. Тогдашнее чередование обострений и смягчений опиралось на вполне рациональное сочетание методов «кнута и пряника» с обеих сторон, на понимание того, что системное противостояние нужно структурировать и им управлять. Сейчас этого нет, элемент иррациональности и непредсказуемости усугубляется, поскольку определяющими для всех становятся внутренние обстоятельства.

Беспрецедентная инструментализация России

Хотя мотивы и образы восприятия России остались теми же, что и на протяжении истории, следует осознать качественно иной, куда более высокий уровень инструментализации российского вопроса. Это свидетельствует, что Россия значит для Запада меньше, чем когда-либо за последние как минимум два века. Достаточно сравнить дискурс о России с дискурсом о Китае, который намного более последовательно отвергает либеральные ценности и наверняка не менее активен на киберфронтах.

Случай с Трампом особенно показателен. Он начинал с позитивных высказываний о России, прежде всего они были связаны с его желанием максимально противопоставить себя Обаме. Но по существу Россия малоинтересна Трампу и его единомышленникам. Их приоритет – переустройство глобальных торгово-финансовых отношений так, чтобы они соответствовали меркантилистски понятым американским интересам. В этом контексте Россия с ее весьма скромной долей в мировой экономике – игрок второго, а то и третьего ряда, большого внимания уделять ей необязательно. И тем более идти на риски ради выстраивания отношений с ней.

Жесткость «отсечения» России отчасти объясняется задиристостью российской внешней политики в последние годы. Москва сознательно бросала вызов Западу не только в конкретных конфликтах, но и в ценностной сфере. Причем не тем, что предлагала иной набор ценностей, а тем, что обнажала и высмеивала непоследовательность и лицемерие Запада. Свое поведение Россия очень часто легитимировала ссылкой на то, что нарушения формальных или неформальных конвенций она совершает не первой, но в качестве реакции на подобные действия Запада. Этот «зеркальный» подход имел меньшее воздействие, чем казалось, во всяком случае, многие действия России «повисали в воздухе» с точки зрения их признания внешним миром, но создавался определенный пропагандистский эффект и уважение к «лихости» поведения. Теперь же, с приходом в Соединенных Штатах администрации Дональда Трампа, «зеркалка» перестает работать, поскольку Вашингтон совершенно невосприимчив к упрекам и обличениям, руководствуется сугубо эгоистичным подходом.

Администрация Трампа настроена на применение силы, но не для достижения каких-то конкретных результатов, а с целью ее демонстрации. Как показал ракетный удар США по военной базе сирийской армии в апреле, такой подход вполне может оказаться эффективным. Во всяком случае, реакция Европы, Турции и монархий Персидского залива продемонстрировала, что они готовы принять и поддержать любую линию Соединенных Штатов, если это возвращает их к комфортной ситуации американского лидерства и возможности следовать за Вашингтоном. Даже если у последнего нет линии, которой можно было бы следовать.

Политический кризис американской верхушки чреват почти любыми внешнеполитическими последствиями. Минимизация международных рисков, возникающих из-за борьбы за власть в США, становится насущной задачей.

Отчуждение как императив

В этих условиях линия на отчуждение без конфронтации, предложенная нами в прошлом году, остается единственно разумной. Россия не в состоянии повлиять на дискурс, который превратил ее в едва ли не главную угрозу западным либеральным ценностям, однако легитимным оппонентом, с которым нужно договариваться о правилах игры (как это было с Советским Союзом), не сделал.

Добиться хоть какого-то прогресса в отношениях с Соединенными Штатами в обозримом будущем не удастся. При любом сценарии политической борьбы в Вашингтоне Россия останется в центре деструктивного процесса. России ни в коем случае нельзя втягиваться во внутриамериканскую борьбу, это заведомо проигранная партия – всякое участие будет немедленно использовано против нее обеими сторонами.

Расчеты на «большую сделку» или даже соглашение по Украине или Сирии следует признать крайне маловероятными. Русская угроза стала более важным инструментом решения проблем внутри США и проблемы единства ЕС, чем сотрудничество с реальной Россией.

Это означает, что российские усилия, направленные на то, чтобы повлиять на стратегическую ориентацию Европейского союза, не принесут желаемых результатов. Максимум, чего можно добиться, – это дать Европе дополнительный инструмент в борьбе за внимание Соединенных Штатов. Что, естественно, произведет эффект, обратный тому, на который рассчитывают в Москве. В Кремле должны понимать, что России не удастся обыграть Америку на европейском поле. У США остается большой кредит, унаследованный ими со времен плана Маршалла и холодной войны, подкрепленный многими десятилетиями кропотливой работы по воспитанию атлантически настроенных элит в Старом Свете. А у России нет сколько-нибудь сопоставимых ресурсов, притягательной и убедительной модели развития. Что же касается тех частей Европы, где у России имеется значительный символический капитал (прежде всего Балканы), то история демонстрирует исключительно негативные результаты попыток его использовать.

Вышесказанное не означает, что от Европы нужно целенаправленно отгораживаться. Исходить следует из того, что между Россией и Европейским союзом, что бы он собой ни представлял в ближайшие годы, не возникнет совместного политического проекта, и к нему не нужно стремиться. Трансформация ЕС продолжится в рамках той же атлантической парадигмы, которая составляла его основу с самого начала европейской интеграции. Россия в эти рамки не укладывается. Однако неочевидно, что гипотетический крах Евросоюза и атлантического проекта был бы выгоден Москве.

Все-таки главным успехом европейской интеграции стало прекращение смертоносного соперничества на континенте, а оно не только несло беды самим европейским державам, но и посылало во все стороны разрушительные импульсы. История свидетельствует, что России никогда не удавалось остаться в стороне от потрясений, причиной которых была политика великодержавного соперничества в Европе и всплески националистических помрачений в разных ее частях. (Даже в тех нечастых случаях, когда в России амбиции и престиж уступали осторожности, в Европе, как правило, находились силы, которым удавалось втянуть Россию в европейские конфликты в своих интересах.) И если ЕС и НАТО служат способами удержания европейских стран от возвращения к прежним нравам, не стоит желать их провала. Особенно с учетом того, что, по всей вероятности, экспансионистский задор в обеих организациях явно поубавился.

Европа как важнейший экономический партнер и один из источников культурно-исторической самоидентификации России никуда не денется. В частности, она необходима как элемент баланса в формирующейся новой конфигурации Евразии, что является объективным процессом. В условиях отсутствия единой политической рамки особенно важным становится укрепление и развитие связей с теми группами интересов, кругами и политическими силами Европы, которые настроены на конструктивное взаимодействие с Москвой. В краткосрочной перспективе они, как сказано выше, не имеют шансов изменить европейское восприятие России. Однако далее, через шаг, когда Европа обретет какой-то новый внутренний баланс, наличие позитивно относящегося к России «фермента» в Евросоюзе, пусть и остающегося стопроцентно атлантическим, создаст опору для формулирования новой повестки дня. Сроки этого определить пока невозможно по причине неопределенности развития самого ЕС, однако такая фаза, несомненно, наступит. Поэтому российская работа должна носить системный и долговременный характер, быть нацелена не на достижение немедленного результата, а на создание опорных точек на будущее.

Китай и США – попытка избежать конфронтации

При всей важности Европы для России основные мировые события происходят не там, европейский кризис имеет не глобальное, а региональное воздействие. Наиболее трудные и драматические решения предстоит принять китайскому руководству.

КНР оказалась в ситуации, которой всегда пыталась избежать. Стратегической линией Пекина с конца ХХ века было наращивание (по возможности незаметное) сил и влияния, дабы «врастать» в западо-центричный международный порядок и постепенно менять его изнутри в собственных интересах. Делал это Китай довольно успешно, хотя неизменно и высказывал недовольство нежеланием Запада делиться контролем в глобальных институтах. Тем не менее КНР твердо придерживалась курса на эволюционные и ни в коем случае не революционные перемены в мировой архитектуре.

Вызов брошен с двух направлений. С одной стороны, Китай достиг такого экономического и политического масштаба, что держаться в тени органически невозможно. Во-вторых, эрозия порядка, в который аккуратно и расчетливо вливался Пекин, началась изнутри, импульс к отказу от открытой глобальной системы возник в ведущих странах Запада, прежде всего в Соединенных Штатах. В результате Китай оказался перед необходимостью брать на себя флагманскую роль – либо по ускоренному демонтажу прежней модели, либо, напротив, по ее сохранению. Речь Си Цзиньпина в Давосе в январе 2017 г. часто интерпретируют как выбор Пекином второго варианта, то есть стать новым лидером глобализации. Однако ее более вдумчивое прочтение доказывает, что никакого выбора председатель КНР не делает, а продолжает попытки маневрирования. К тому же, если отвлечься от лозунгов, оглашаемых на мировой арене, китайская экономика является в высшей степени протекционистской, и позиция главного радетеля открытости для Пекина совсем неорганична. Как бы то ни было, Китаю предстоит приспосабливаться к новой ситуации в мире в условиях, далеких от благоприятных.

Изменение характера торгово-экономических отношений с Китаем является приоритетом Дональда Трампа. И хотя первоначальный «наезд» (намек на признание Тайваня, угрозы провозгласить Пекин валютным манипулятором и обложить его продукцию гигантскими пошлинами) сменился гораздо более умеренным подходом, установка остается прежней, о чем свидетельствует общая эскалация напряженности в Восточной Азии. Как далеко готов пойти Китай в уступках Соединенным Штатам ради того, чтобы избежать торговой войны и конфронтации с ними? Выбор решения в этом вопросе связан не только с традиционной линией Пекина на то, чтобы избегать острой и открытой конфронтации, но и с опасением сдувания пузырей в китайской экономике и ее возможного резкого торможения. Может оказаться, что карты Трампа в торге с Китаем сильнее, чем казалось на первый взгляд.

Непосредственной причиной стратегических трений в регионе служит провокационное поведение Пхеньяна, которое становится поводом для наращивания военно-политической активности и давления со стороны Вашингтона. Обе стороны рискованно блефуют, и если для КНДР опасный блеф является привычной формой поведения, то для Соединенных Штатов это новый стиль. Американская администрация использует корейский ядерный вопрос для укрепления позиций на Тихом океане, и здесь Трамп следует в русле своего предшественника Барака Обамы. Отличие Трампа заключается в том, что он легко готов увязывать совершенно разные вопросы – например, региональную стратегическую стабильность и безопасность – с торговыми темами. И давление на Китай с целью принудить его занять более жесткую позицию в отношении КНДР связано и с основной задачей переформатирования торгово-экономических отношений.

Как бы то ни было, американо-китайские связи развиваются по своей логике, повлиять на которую Россия не может. И, напротив, любые изменения в отношениях между Пекином и Вашингтоном значительно воздействуют на контекст, в котором придется действовать Москве. Та же самая северокорейская проблема для Москвы весьма важна. Во-первых, она не может не беспокоить Россию как таковая, как угроза стабильности Дальнего Востока. Во-вторых, является поводом для размещения американской ПРО и активности ВМФ США. В-третьих, создает дискомфорт в отношениях с Пекином, который ждет от России поддержки своей еще не сформулированной позиции. Зависимость России от решений двух более мощных держав становится наглядной.

Россия перед лицом новых трансформаций

При всем различии проблем, с которыми имеют дело западные страны и Россия, есть парадоксальные сближения и сходства. В 2012–2013 гг. Россия столкнулась с кризисом легитимности власти и с неизбежностью наступления в скором времени экономической стагнации и даже рецессии. В 2013–2015 гг. Владимиру Путину во многом пришлось решать задачи своей легитимации через внешнюю политику. В 2011–2013 гг. наиболее острая критика правящей группы исходила от русских националистов разного толка, которые обвиняли власть в сдаче национальных интересов. Согласно этой критике, люди во власти держали за границей свои капиталы, семьи, недвижимость, и потому на конфликт с Западом не были способны ни при каких обстоятельствах. Безропотная «потеря» Украины была бы наиболее ярким и убедительным доказательством справедливости этого тезиса.

Эскалация ставок в конфликте вокруг Украины и присоединение Крыма стали во многом вынужденной мерой, дабы избежать углубления кризиса легитимности. Попутно была решена и задача определить ответственных за экономическую стагнацию, фундаментальные причины которой кроются в структурных ограничениях сложившейся системы. В условиях конфронтации с Западом кризис официально связали с санкциями и падением цен на нефть, и население в основном отреагировало сплочением вокруг флага и готовностью затянуть пояса. Легитимность Путина как национального лидера, готового многим рискнуть ради достоинства страны, была утверждена. Знаменитые 86% поддержки были аутентичными.

Однако уже к 2016 г. эффект Крыма, даже получивший подпитку в рамках операций России в Сирии, истощился. Ожидания россиян направлены прежде всего на внутренние проблемы. Запрос на проект развития становится все более артикулированным и широким. Внешняя политика перестала быть главным театром, сколько бы телевидение ни старалось сохранить этот фокус. Чтобы избирательный марафон в 2018 г. был успешным, это должна быть кампания, основанная на внутриполитической повестке дня, на представлении стратегического проекта будущего. Но сколько-нибудь отчетливого видения не предъявлено ни в сфере экономического развития, ни в плане политической эволюции. Избирательная кампания 2017–2018 гг., результат которой, если называть вещи своими именами, очевиден и предрешен, будет иметь реальное значение. Она должна продемонстрировать наличие живого политического «драйва», способность системы реагировать на динамику общественных изменений, меняющиеся запросы населения.

Между российской и западной повесткой есть еще одна параллель. Во всех ведущих странах наиболее острой проблемой считается подъем так называемого популизма – протестных сил, растущих на отторжении гражданами непопулярного истеблишмента. Россия находится в особенном положении в силу специфики своей политической системы, однако она не изолирована от глобальных тенденций. Доверие россиян к политическим институтам и большинству представителей правящего класса весьма невысоко, так же как и доверие европейцев к Брюсселю или американцев к Капитолийскому холму. Однако фактор Путина компенсирует этот отрыв. В силу ряда обстоятельств президент не воспринимается как часть правящего класса.

Зимой 2011–2012 гг., когда российские столицы пережили всплеск протестной активности «продвинутой» части общества, Путин отошел от своей предшествующей позиции «президента всех россиян», выступив на стороне большинства против недовольного столичного меньшинства. Тем самым он заполнил нишу, которую в ином случае могли бы использовать те самые «популистские силы», стал своеобразным «Трампом по совместительству». Это консолидировало властные позиции, но имело серьезные последствия для российской политической системы, которые отчасти и привели к нынешнему положению. Однако способность одного-единственного лидера компенсировать недостаток легитимности большинства институтов заведомо ограничена – как минимум во времени. И диверсификация легитимности является острой задачей избирательной кампании и вероятного следующего срока Владимира Путина.

Таким образом, Россия испытывает те же проблемы «неясности и тревожности будущего», что и большинство стран мира. Страна довольно успешно справилась с шоками 2013–2016 гг., доказала наличие у нее запаса прочности. Но сейчас она вновь вступает в ситуацию уязвимости в связи с необходимостью проведения серьезных социально-экономических преобразований, причем таких, которые потребуют и корректировок политической системы. В этих условиях максимальная осторожность во внешней политике, отказ от резких движений, даже когда они провоцируются извне, становится императивом.

Сдержанность как императив

Ситуация в мире стала опаснее, поворот Запада к более эгоистичной политике, которая идет на смену фазе глобальной экспансии, на практике означает не снижение внешнеполитической активности, а ее инструментализацию, использование для решения внутренних задач. Особенно ярко это проявляется в случае с администрацией Трампа, однако признаки можно обнаружить и в Европе. Задача урегулирования региональных конфликтов, которая хотя бы провозглашалась на предыдущем этапе, сейчас, по сути, вообще не стоит на повестке дня. Зато намного острее вопросы глобальной стратегической стабильности. Курс американской администрации на ремилитаризацию и перевооружение, в том числе в ядерной сфере, который воплощается в жизнь в условиях исчерпания прежних форматов контроля над вооружениями и скорого истечения срока действия основных договоров, повышает уровень неопределенности.

Год назад мы писали о том, что «фирменным знаком российской политики последнего времени стала ее способность заставать всех остальных врасплох, позволяющая компенсировать ограниченность ресурсов. Неожиданные ходы Путина не раз давали существенное тактическое преимущество». Сегодня потенциал данного стиля практически исчерпан. Во-первых, эстафетную палочку «лидера» по непредсказуемости перехватил президент Соединенных Штатов, его ответы на резкие шаги могут быть еще более резкими, чего нельзя не учитывать во имя избегания рисков. Во-вторых, сворачивание прежнего типа глобализации, торгово-экономические приоритеты той же американской администрации переводят взаимоотношения великих держав в сферу еще более острой конкуренции экономических возможностей, а это никогда не было сильной стороной России. Наконец, в мире растет запрос на порядок, стабильность, условия для развития. Это касается как глобального уровня, так и отдельных регионов. В мировом масштабе очевидна необходимость формулирования новых правил взаимодействия государств.

Место экспортера стабильности вакантно, а спрос на его услуги возрастает. И, напротив, будет накапливаться раздражение действиями тех стран, которые раскачивают ситуацию в собственных конъюнктурных интересах, особенно не заботясь об остальных. Понятие «общего блага», вероятнее всего, будет играть заметную роль в политическом и идеологическом переустройстве мира.

Эпоха деконструкции прежнего порядка, начавшаяся с крахом СССР, фактически завершилась, наступает следующий этап, главным содержанием которого станут попытки строительства чего-то нового и устойчивого. Успех их не гарантирован, и уж точно произойдет это не быстро и не без потрясений. Но логика этого этапа будет все больше направлена на поиск решений, минимизацию рисков, если, конечно, человечество не сорвется в безумие глобального конфликта.

России необходимо изменить свой сложившийся образ и сделать упор на то, что страна способна дать мировому сообществу, важным партнерам, соседям. Объективно Россия может выступать едва ли не единственным и практически незаменимым гарантом стабильности в Евразии, особенно в Центральной Азии, где количество внутренних проблем неизбежно перейдет в качество. Обращенность в будущее и необходимость ответов на новые вызовы должны составить основу нарратива, и чем меньше апеллирования к прошлому он будет содержать, тем лучше. Это, кстати, укрепит позиции России в отношениях с незападными странами – Китаем, Индией, Ираном и т.д., которым малоинтересна российская зацикленность на собственной повестке, связанной с концом холодной войны.

Сдержанность и ее основания

Подчеркнем еще раз: мир входит в новую фазу развития, когда протекционистские настроения становятся нормой, а решение внутренних проблем государств и обществ превращается в абсолютный приоритет и залог стабильности. Внешняя активность ведущих стран будет направлена прежде всего на решение внутренних задач.

Ограниченность экономического потенциала становится, в свою очередь, ограничением для развития внешних отношений, приходит время политическое сближение подкреплять углублением экономического сотрудничества. Именно недостаточный экономический ресурс России сдерживает развитие кооперации в рамках Евразийского экономического союза, в отношениях с Китаем и другими ведущими странами Азии. Россия может сегодня быть поставщиком энергоресурсов, вооружений, даже защиты как таковой, но этого недостаточно, если она не в состоянии предложить достаточной емкости рынка и диверсифицированной экономики.

Сдержанная внешняя политика должна опираться на ядерное сдерживание как ключевой элемент безопасности. Неуклонное сохранение за Россией способности нанесения потенциальному агрессору неприемлемого ущерба останется ключевым элементом оборонной стратегии. Вместе с тем следует приложить все усилия, чтобы сохранить еще действующие договоры об ограничении в ядерной сфере. То, что осталось в современных США от тех сил и структур, которые были вовлечены в работу по нераспространению ядерного оружия и в переговоры по ограничению и сокращению ядерных вооружений, представляет собой один из немногих островков, на которых сотрудничество с Россией воспринимается как норма и необходимость. Эта работа всегда велась в контакте с Россией, и Москва должна сделать все от нее зависящее для возобновления диалога.

Вообще стратегическая стабильность, обеспечение предсказуемого управления отношениями в ядерной сфере – пожалуй, одна тема, по которой необходимо проявлять инициативу. Это единственная сфера, которая при безответственном отношении гипотетически обещает уничтожение человечества. И ее нужно как можно надежнее вынести за скобки любых сиюминутных разбирательств – внутренних или внешних.

В остальном же уникальная ситуация, сложившаяся в США и российско-американских отношениях, может иметь для России одну положительную сторону – помочь избавиться от болезненного америкоцентризма мышления. Москва не повлияет на то, что происходит в Соединенных Штатах, не может извлечь из этого дивиденды, едва ли в состоянии кого-то сплотить вокруг себя на противостояние США. Самое время заняться тем, что нужно делать вне зависимости от позиции и роли Вашингтона. Естественно, было бы странно делать вид, что Америки не существует, в любом своем состоянии Соединенные Штаты остаются самым сильным государством планеты, способным вмешаться во что угодно. Но период вероятного внутреннего паралича, связанного с политической борьбой, России надо использовать для продвижения собственных приоритетов – в Евразии, в отношениях с Ираном, Японией, Южной Кореей, странами-соседями.

Конечно, особое внимание и повышенные усилия следует приложить к созданию модели сбалансированных и долгосрочных отношений с Китаем. Изложенные выше сложные обстоятельства, в которые попал Пекин, открывают возможности для России, однако это требует очень продуманных и самостоятельных действий в сфере безопасности (Центральная Евразия, Восточная Азия, АТР), экономической активности, предложений совместных шагов по снижению рисков от перемен в политике западных держав. Никакие простые и линейные схемы в отношениях с Китаем не сработают, равно как пока бесполезно пытаться оперировать понятием треугольника Россия–Китай–США, о котором в последнее время много говорят. Никто из его потенциальных участников, и в наименьшей степени Соединенные Штаты, не готов к серьезному стратегическому разговору об общих усилиях по установлению мирового баланса. Возможно, к этому придут, но неизвестно когда.

Ряд крупных стран испытывает сегодня проблемы с определением своей роли и своего «масштаба», своей «меры». Россия в этом ряду не исключение. Военный и внешнеполитический потенциал, унаследованный от СССР, неизбежно делает ее глобальным игроком. Но страна должна создать механизм экономического роста, который соответствовал бы ее внешнеполитическому потенциалу и требованиям крайне конкурентной экономической среды. В противном случае разрыв будет возрастать, провоцируя все больше опасных кризисов. России также предстоит укрепить функциональность и легитимность институтов, чтобы повысить устойчивость своей политической системы к кризисным ситуациям.

Правовое государство, политический плюрализм и права человека были частью российского движения в Европу. Это движение потерпело неудачу. Значит ли это, что мы готовы отказаться от таких целей, признав, что без европейской перспективы они не имеют для нас самостоятельной ценности? Способны ли мы работать для решения этих задач как самодостаточная социально-политическая общность, а не следовать в чужом фарватере? Ответы на эти вопросы определят будущее страны, и искать их нам придется без надежды «прислониться к надежному плечу друга». Внешняя политика России в этих условиях должна быть основана на сдержанности и стремлении к созданию благоприятных условий для внутренней трансформации нашего общества.

Данная статья представляет собой сокращенную версию доклада, подготовленного авторами, полный текст можно прочитать http://svop.ru/wp-content/uploads/2017/07/report_miller_lukyanov_rus_2.pdf

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 августа 2017 > № 2300074 Алексей Миллер, Федор Лукьянов


Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 августа 2017 > № 2300065 Федор Лукьянов

«Знать, что правда не одна»

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме Все признают, что мир пребывает в состоянии беспорядка, и одна из основных причин тому – кризис международной политической коммуникации. Кажется, что все сейчас поступают ровно наоборот – прошлое активно перекраивается под текущие задачи, а право собеседника на собственную трактовку происходящего просто отрицается.

Адамишин А.Л. В разные годы. Внешнеполитические очерки. – М.: Издательство «Весь Мир», 2016. – 448 с. + вкл. ил. ISBN 978-5-7777-0651-5

Воспоминания дипломатов, которые в своей профессиональной карьере были причастны к закулисной стороне международных событий, неизменно привлекают внимание. Всем интересно заглянуть за закрытые двери, где вершится судьба мировой политики, определяются ее направления. Зачастую, правда, обыватель остается разочарован. Вместо изощренной игры ума и состязания стратегических замыслов дипломатическая работа представляет собой тяжелую бюрократическую рутину, необходимость выбирать меньшее из зол, смесь не всегда оправданных амбиций, человеческого тщеславия, а порой, что греха таить, и глупости. Однако недостаток зрелищности не означает отсутствия интриги, и задача хорошего мемуариста – открыть читателю как раз это: как «из сора» рождается, не побоюсь громкого слова, мировая история.

Анатолий Адамишин – активный участник отечественной внешней политики второй половины ХХ века, он обладает замечательным талантом представить ее интересным и понятным образом. «Преимущество мемуаров в том и состоит, что пишешь о событиях давних лет, опираясь на знания, накопленные всею жизнью. Важно лишь не подгонять прошлое под нынешние представления и, по Киплингу, веря своей правде, знать, что правда не одна», – пишет он во вступлении к своей книге, и это звучит крайне актуально именно сегодня (с.17).

Все признают, что мир пребывает в состоянии беспорядка, и одна из основных причин тому – кризис международной политической коммуникации. Кажется, что все сейчас поступают ровно наоборот – прошлое активно перекраивается под текущие задачи, а право собеседника на собственную трактовку происходящего просто отрицается. Вместо трезвого признания, что «правда не одна», и это надо учитывать при принятии решений, все торопятся провозгласить, что ее нет вовсе. Понятие post-truth politics (политика после правды), обозначающее феномен, когда эмоции и интерпретации важнее фактов, стало общепринятым описанием текущего состояния умов.

Книга Адамишина охватывает сорокалетний период. Повествование начинается в ранние 1960-е годы. Автор работал в советском посольстве в Риме и был свидетелем одного из наиболее интересных моментов в истории холодной войны – времени рефлексии после того, как две ядерные сверхдержавы чуть было не сошлись в последней схватке без победителей (Карибский кризис между СССР и США в 1962 г.). Как раз тогда противостоящие стороны окончательно поняли, что есть грань, которую нельзя переходить, а значит надо искать формы и способы сосуществования. Не партнерства в подлинном смысле слова, об этом тогда и речи не шло, а сосуществования, избегания непоправимого в условиях продолжения острейшего соперничества по всей «доске».

К урокам того времени полезно вернуться теперь, когда взаимопонимание Москвы и Вашингтона на нуле, а способность «agree to disagree» («согласиться о несогласии») так, чтобы не крушить мебель вокруг, на глазах утрачивается.

Из череды эпизодов, которые описывает Анатолий Адамишин – иногда забавных, иногда поучительных, а временами удручающих – выстраивается дипломатическая история сверхдержавы в период нараставшего перенапряжения, попыток преодолеть его проявления, а потом краха и мучительного возрождения. Книга удобно структурирована – три главы отражают три эпохи, которые довелось переживать автору вместе со страной. «Как это делалось в годы…» Брежнева и Громыко, Горбачёва и Шеварднадзе, Ельцина и Козырева. Три очень разных периода складываются в единую картину. Картину во многом, как кажется в ретроспективе, безальтернативную, хотя дипломат не раз упоминает возможности, упущенные, на его взгляд, почти на каждом этапе.

Анатолий Адамишин останавливается на наиболее важных вехах советской и российской внешней политики. Совещание по безопасности и сотрудничеству в Хельсинки. Война в Афганистане – от принятия решения, ставшего шоком для многих в МИДе до осознания необходимости выбираться из этой западни. Переговоры о ядерном паритете с Соединенными Штатами и стремление обуздать гонку вооружений. Попытки урегулировать запутанный конфликт на Юго-Западе Африки (гражданские войны с внешним вмешательством в Анголе и Мозамбике, последнее крупное региональное противостояние холодной войны). Перестройка и окончание противостояния (ну или, если угодно, его приостановка – сейчас скорее напрашивается такая характеристика). Упразднение Советского Союза и коллизии уже «однополярной» эры, главной из которых стала Югославия. Последнюю автор разбирает особенно подробно, справедливо считая этот кризис не только источником, но и моделью многого, происходившего потом.

Читать все эти сюжеты увлекательно – Анатолий Адамишин сохраняет баланс между серьезной оценкой важнейших исторических реалий и легким, иногда ироничным стилем изложения. А рассыпанные по тексту культурные маркеры советской эпохи – мимолетные аллюзии и цитаты – прекрасно передают атмосферу. Множество интересных деталей, в том числе личностного характера, позволяют гораздо лучше понять контекст и подоплёку событий.

Мне в воспоминаниях Анатолия Леонидовича показалась самой примечательной его способность вписать дипломатическую работу в канву всеобщего общественно-политического развития. Он не мистифицирует дипломатический цех и не стремится преувеличить его роль в истории человечества, но ни в коем случае и не принижает значение этой сферы деятельности. В центре повествования – люди с их достоинствами и недостатками, сильными и слабыми сторонами, которые в конечном итоге и определяют происходящее. Особенно примечательно описание того, как работал МИД и вся государственная машина, частью которой он был, в советское время. Среди мифов, охотно тиражируемых сегодня, – представление о сверхдержавном Левиафане, который мы потеряли – пугающем, но целостном и несгибаемом. Адамишин показывает, что советский аппарат был многослойным, часто весьма противоречивым и колеблющимся «вместе с линией партии» субъектом, отнюдь не настолько могучими и решительным, как некоторые представляют сегодня.

Автор дает емкие характеристики действующим лицам – всегда корректные, но не оставляющие сомнений в том, как он относится к тому или иному персонажу. Выделяется фигура Андрея Громыко, которая интересует Адамишина не только потому что он с ним работал, а сам Андрей Андреевич на протяжении десятилетий играл ключевую роль в советской политике, но и как крайне интересная личность. Человек сильный и незаурядный, выдающийся дипломат, он был порождением и ярким представителем системы. Принадлежность к касте, нежелание противоречить «высшей воле» вступали в противоречие с профессиональным подходом. И последний уступал. Так, во всяком случае, полагает автор. Не менее интересны характеры двух других министров, с которыми работал мемуарист – Эдуарда Шеварднадзе и Андрея Козырева. Отдавая должное деловым качествам обоих, Адамишин оценивает их трезво и местами весьма критично, особенно первого постсоветского главу МИДа. Впрочем, стоит подчеркнуть еще раз, Анатолий Адамишин не помещает дипломатов в башню из слоновой кости: их работа – часть развития страны, важная, но не решающая.

Автор мемуаров не скрывает собственных взглядов. Он убежден, что будущее России – в тесном взаимодействии с Западом, принадлежности к сообществу высокоразвитых государств. Поэтому посвящает заключительный раздел книги объяснению того, почему перестройка, окончание холодной войны были неизбежны и необходимы стране. Явно выражена поддержка Михаилу Горбачёву, кстати, Адамишин, вопреки распространенному ныне мнению, высоко отзывается от первом и последнем президенте СССР как о политике, умевшем добиваться своего. Эта оценка и времени, и фигуры, явно, вызовет немало обоснованных возражений. Однако важно, чтобы тот судьбоносный период стал предметом серьезной и глубокой дискуссии, а не поводом для пропагандистских штампов, как это, к сожалению, в основном происходит сегодня. К первому президенту России дипломат, напротив, относится без симпатии, хотя и признает объективные обстоятельства, благодаря которым он возглавил государство.

Уверенность в правильности «западнического» пути России не мешает Анатолию Адамишину трезво и очень реалистично смотреть на политику Запада – и в советское, и особенно в постсоветское время. Иллюзий относительно того, в чем состояли интересы США и их союзников, у автора нет, униженное положение, в котором оказалась Россия после распада Советского Союза вызывает горечь. Адамишин не понаслышке знает, как жестко выкручивали Москве руки и как с ней не считали нужным всерьез считаться в период слабости 1990-х годов. «Если Ельцину давалась индульгенция на действия внутри России… то в международных делах он должен был “отрабатывать”. Здесь ни Буш-старший, ни сменивший его Клинтон, ни их госсекретарь особенно не церемонились» (с.231). Адамишин как и другие представители имперской, великодержавной школы отечественной дипломатии, конечно, не мог не испытывать глубокого разочарования тем, в каком положении оказалась страна после 1991 года.

Здесь, наверное, кроется принципиальный вопрос, ответа на который так и не удалось найти за десятилетия, прошедшие после перестройки. Как сочетать современное развитие, требующее конструктивного, делового взаимодействия с наиболее продвинутыми странами мира, а это еще долго будет Запад, с проведением самостоятельной политики и отстаиванием национальных интересов? Как не превращать жесткую конкуренцию в неизбежную конфронтацию? И возможно ли это вообще? Просвещенный патриотизм, свободный от крайностей прозападного идеализма и самобытной реакционности, пока остается недостигнутой целью (на ту же тему см. статью Владимира Лукина в этом номере). Книга мемуаров Анатолия Адамишина «В разные годы. Внешнеполитические очерки» в очередной раз предлагает задуматься на эту тему. Тем более что окружающий мир последовательно лишает нас возможности полагаться на простые и понятные решения.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 августа 2017 > № 2300065 Федор Лукьянов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 31 июля 2017 > № 2260449 Федор Лукьянов

Россия панически боится слабости

О чем думает Россия? Общественное мнение начинает сомневаться в том, что одной лишь внешней политики Владимира Путина будет достаточно, чтобы позволить стране вернуть прежний статус, считает эксперт Федор Лукьянов.

Федор Лукьянов, Le Monde, Франция

Главный герой популярнейшего российского фильма «Брат 2», ветеран войны в Чечне, обращается в главной сцене фильма к коррумпированному американскому магнату с такими словами: «Вот скажи мне, американец, в чем сила? Разве в деньгах? Вот и брат говорит, что в деньгах. У тебя много денег, и чего? Я вот думаю, что сила — в правде. У кого правда, тот и сильней». Тогда на дворе был 2000 год. Двумя годами ранее Россия объявила дефолт, а раздувшийся в 1990-е годы экономический пузырь лопнул. Россия возобновила кровопролитие в Чечне, начав вторую войну после фактического проигрыша первой.

Годом ранее НАТО напала на Югославию, что стало настоящим шоком для российской общественности. Даже у хорошо настроенных по отношению к Западу людей начали появляться сомнения по поводу либеральных принципов, которые позволяют бомбить столицу европейского государства в мирное время. Мало кто поверил западным утверждениям о том, что единственной целью войны было предотвращение гуманитарной катастрофы в Косове.

Сила — в правде, потому что ничего другого у нас не осталось — именно так можно интерпретировать эту знаменитую фразу из фильма. Во время съемок «Брата 2» Россия находилась на дне: существовали опасения, что она развалится, как Советский Союз. Запад же так по-настоящему и не понял хаос, который царил в России в 1990-х годах и только начал уступать место относительной стабилизации. В США и Европе по большей части считали, что принесший россиянам множество страданий и лишений распад СССР был неизбежным, и что страна встала на правильный путь, путь формирования современного демократического государства.

Изнутри же все ощущалось совершенно иначе. По сути, путинский вираж стал возможным прежде всего потому, что общество устало от постсоветских реалий: безалаберность власти, беззаконие, постоянные экономические потрясения, ощущение, что страна сдает позиции и в конечном итоге окажется в третьем мире, как по уровню жизни, так и по международному влиянию. Накануне ухода Бориса Ельцина 31 декабря 1999 года Путин обнародовал на сайте правительства свою программу, в которой содержался призыв первоочередного значения: вернуть России причитающееся ей место среди первых стран мира. Все это в полной мере отвечало ожиданиям населения.

2003 — переломный год

Как бы то ни было, для достижения поставленной цели были нужны средства. Ельцин с подчиненными тоже хотели вернуть России престиж и место в мире. Они стремились вернуть страну в клуб грандов на основе равенства и общего согласия. Путин же всегда верил лишь в силу, однако продолжил политику интеграции в первую фазу своей власти.

2003 год стал переломным, как для духа, так и политики России. Прежде всего, американское вторжение в Ирак показало российскому руководству, что США намереваются действовать исключительно по собственному усмотрению. Кроме того, Путин поддержал Париж и Берлин против Вашингтона в расчете на подвижки в отношениях с Европейским Союзом, которые всегда были для него приоритетом. Как бы то ни было, прогресса не случилось: политический фронт против иракской авантюры никак не отразился на принципах работы ЕС, который уделял куда больше внимания бюрократическим процедурам, чем политике.

Далее, «цветные революции» в Грузии и на Украине стали для Кремля доказательством того, что Запад окончательно встал на путь экспансионизма, и станет считаться с интересами России, лишь когда сам того захочет. Раз договориться стало невозможно, оставалось отстаивать права с помощью силы.

«В общем, нужно признать, что мы не проявили понимания сложности и опасности процессов, происходящих в своей собственной стране и в мире в целом. Во всяком случае, не смогли на них адекватно среагировать. Проявили слабость. А слабых — бьют». Путин произнес эти слова в сентябре 2004 года во время захвата заложников в Беслане, но они были обращены не только к террористам. Он имел в виду всех тех, кто были против возвращения России в первые ряды на международной арене. С этого момента Путин стал говорить о России как о проигравшей стране. Она стала проигравшей в холодной войне. До того момента события 1990-х годов воспринимались иначе: Россия вместе с другими странами положила конец коммунистической системе. Она была в лагере победителей. Сказать, что большая часть населения воспринимала такое утверждение всерьез, конечно, было бы преувеличением, однако на Западе Россия повсеместно (пусть и не официально) считалась проигравшей стороной, страной без средств и права претендовать на первые роли.

Жажда реванша

Путин стал играть на направлявшей российское общество жажде реванша. Причем речь шла не о территориальном реванше (до 2014 года никто всерьез о таком даже не думал), а о возвращении прежнего статуса страны на международной арене, о стремлении вернуть былую силу, чтобы играть ключевую роль в мире и добиться уважения к себе. Эта тактика оказалась более эффективной, чем рассуждения об интеграции в глобальную экономику и «цивилизованное сообщество».

В период с 2007 по 2017 год (то есть, с мюнхенской речи по настоящий момент) Россия копила силы, чтобы показать, что вновь способна играть ключевую роль в мире. Военно-политические и дипломатические власти России, где царит классический подход к проблемам международной политики, так и не смогли принять новые и новаторские концепции вроде «мягкой силы». Сила должна быть «грубой». Герой «Брата 2», который вроде бы говорил о правде как о мягкой силе, на самом деле хотел сказать, что единственный способ добиться торжества правды — пустить в ход обычную физическую силу. Без нее правде не видать победы.

За последние десять лет Россия проявила не ностальгию по силе, а, скорее, панический страх слабости. На протяжение всей своей истории она жила в страхе того, что может столкнуться с внезапным вторжением, позволить врагу подорвать страну изнутри, потерять волю и способность к сопротивлению. Именно этот страх лежит у истоков территориальной экспансии, постоянного стремления расширить буферную зону, оттеснить потенциального агрессора все дальше от центра. В такой перспективе геополитический распад СССР, быстрое расширение НАТО и смещение линии соприкосновения на восток стали настоящим кошмаром для России.

Но и этот этап завершился. В течение четверти века с окончания холодной войны и распада СССР страна упорно стремилась восстановить (в духе реваншизма) свои государственные структуры, экономику, политическую систему, роль в мире. Несколько упрощая, можно сказать, что российское общество и государство развивались в русле событий 1991 года и того, что вызвало их к жизни. Пройденный путь можно оценивать по-разному. В нем нашлось место одновременно для окончательного и ситуативного, героических усилий и роковых ошибок. В любом случае, эти времена в прошлом.

Чувство поражения

Россия — не единственная страна, которая жила в тени холодной войны после ее окончания. То же самое касается Запада и, как следствие, всей международной политики. Тем не менее у России сформировалось ощущение собственного поражения и стремление наверстать упущенное время. Запад же погрузился в эйфорию и нарциссизм. С 2008 по 2016 год (с мирового экономического кризиса до избрания Трампа) самодовольство Запада постепенно уступило место тревоге, потому что события явно принимали совсем не тот оборот, какой можно было представить себе в конце прошлого века.

Ссылаться на события конца 1980-х — начала 1990-х годов для оправдания своих действий (как для стабилизации расстановки сил, так и ее изменения) совершенно бессмысленно и для Москвы, и для западных столиц. Сегодня все ждут аргументы совершенно иного характера. Бесполезно объяснять Дональду Трампу, что Запад не по-джентльменски вел себя с Россией по окончанию холодной войны. Он все равно не поймет, в чем была ошибка. Ведь это нормальное поведение среди магнатов. Запад погружается в собственные проблемы, и период расширения сменяется уходом в себя. Россия же начинает понимать, что все ее усилия для самоутверждения во внешней политике не могут скомпенсировать экономическую и социальную слабость.

Для успеха требуется что-то еще, помимо военной и политической силы. Наверное, другая правда. Современное общество уже назвали «обществом пост-правды». Считается, что в этой сфере Россия стала настоящим мастером манипуляций. Как бы то ни было, ее шаги являются в некотором роде вынужденными: они призваны скрыть тот факт, что сама идея развития, не говоря о ее задачах, ей полностью чужда. Это становится все более очевидным и представляет собой доказательство той самой слабости, которой так боялись все российские лидеры во все времена.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 31 июля 2017 > № 2260449 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258205 Федор Лукьянов

В лунном сиянии

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме Три года назад, когда все вспоминали столетие начала Первой мировой войны, мировым бестселлером стала книга Кристофера Кларка «Лунатики». Описание того, как лидеры великих держав, снедаемые тщеславием и амбициями, но, в принципе, не стремившиеся к столкновению, ввергли Европу в бессмысленную бойню. Она уничтожила мировой порядок и спровоцировала три с лишним десятилетия нестабильности, включавшие еще одну мировую войну.

Три года назад, когда все вспоминали столетие начала Первой мировой войны, мировым бестселлером стала книга Кристофера Кларка «Лунатики». Описание того, как лидеры великих держав, снедаемые тщеславием и амбициями, но, в принципе, не стремившиеся к столкновению, ввергли Европу в бессмысленную бойню. Она уничтожила мировой порядок и спровоцировала три с лишним десятилетия нестабильности, включавшие еще одну мировую войну.

Луна по-прежнему светит. Считается, что человечество извлекло уроки из тогдашней трагедии, и во второй половине века демонстрировало в целом более ответственное поведение. Вероятно, так и есть. Несмотря на острые коллизии и системное противостояние нового глобального конфликта не случилось. А окончание той конфронтации оказалось и вовсе неожиданно гладким – просто одна из сторон самоустранилась, оставив вторую в состоянии приятной эйфории. Но это и сыграло злую шутку. «Привычка к миру», да еще и замешанная на уверенности в том, что находишься на «правильной стороне истории», привела к накоплению противоречий, которые не разрешались, а затушевывались.

Наши авторы смотрят в будущее без излишнего оптимизма. Филип Гордон попросту моделирует войны, в которые может, того не желая, ввязаться Дональд Трамп. Тимофей Бордачёв пишет о «стратегической фривольности», которая отличает сейчас нравы крупнейших государств и чревата тяжелыми последствиями, вплоть до запуска маховика, приведшего к августу четырнадцатого. Александр Лосев предвидит эпоху нового меркантилизма с воспроизводством наиболее жестких и эгоистичных форм межгосударственного соперничества. Иван Сафранчук и Артур Брукс анализируют причины перемен во внутренней американской политике, которые сказываются на всей мировой ситуации.

Алексей Арбатов подробно разбирает ключевую проблему международной безопасности – контроль над ядерными вооружениями. По его мнению, высок риск распада системы мер, гарантировавших стабильность в этой сфере до начала XXI века, и последствия могут быть непредсказуемыми. Александр Колбин размышляет о том, как концептуальным подходам к проблеме стратегической стабильности учесть радикальные перемены на международной арене после конца холодной войны. Андрей Ланьков описывает наиболее буйного “плохиша” ядерной области – Северную Корею, пытаясь понять, реально ли вообще как-то решить эту проблему.

Станислав Белень призывает к реализму Североатлантический блок – пора переосмыслить сущность своей деятельности, а не держаться за модель холодной войны. Андрей Сушенцов и Николай Силаев обращают внимание на то, что сам характер альянсов значительно изменился со второй половины прошлого века и уже не вернется к прежней схеме.

Дмитрий Ефременко рассматривает положение вещей на Ближнем Востоке – в зоне, где великие державы первой четверти нынешнего столетия ведут себя наиболее активно, в том числе и применяя военную силу. Он полагает, что Россия уже не может позволить себе просто покинуть регион – это ударит и по ее интересам, и по перспективам хоть какой-то стабилизации. Руслан Халиков рассматривает большие проекты, формирующиеся на Ближнем Востоке и претендующие на большее, чем просто региональная повестка дня.

Последний раздел – о вечном, но оно имеет самое прямое отношение к текущему. Чем более бурные внешние условия, тем важнее обеспечить внутреннюю устойчивость обществ, особенно таких сложных и многосоставных, как российское. Алексей Юдин беседует с нашим журналом о сложностях межконфессионального диалога. Сергей Перевезенцев задается вопросом, какой подход к истории необходим для развития общества и государства. А Дмитрий Андреев пишет о консерватизме и традиции – как они работают в российском случае и что это означает.

Последнее время все сильнее ощущение ускоряющегося обратного отсчета – к еще более резким переменам. Мир движется куда-то по блистающей дорожке лунного света

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 июля 2017 > № 2258205 Федор Лукьянов


Россия. СНГ > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 1 марта 2017 > № 2093592 Федор Лукьянов

Трансформация постсоветского пространства

В новой Концепции внешней политики Российской Федерации, принятой в конце 2016 г., в качестве приоритетного направления выделяется сотрудничество с ближайшими соседями России — государствами СНГ. О том, какими могут быть основные тренды на постсоветском пространстве в 2017 г., редакции РСМД рассказал Фёдор Лукьянов, главный редактор журнала «Россия в глобальной политике», член Президиума РСМД.

Какими могут быть основные направления деятельности России на постсоветском пространстве?

Приоритетом, формальным и неформальным будет развитие евразийской интеграции в рамках ЕАЭС, но и шире, потому что с активным приходом Китая в регион, поворотом Китая на Запад меняется контекст. Это не отменяет российской инициативы, но придает ей совершенно другую глубину и возможности. Сопряжение — процесс, который еще предстоит «обкатывать», но нет сомнения, что развитие этого направления продолжится, и было бы неправильно и недальновидно от него отказываться. Идея расширения ЕАЭС присутствует, но она сейчас не очень актуальна. Есть страны, у которых есть интерес к членству в ЕАЭС (Таджикистан), есть государства, которые изучают возможности и обстоятельства (Азербайджан), но это не вопрос немедленного принятия решения. По крайней мере в этом году расширения ЕАЭС ожидать не стоит.

Если трактовать постсоветское пространство в старом понимании, то важным направлением российской внешней политики будет Украина. Однако на мой взгляд, украинский кризис не стоит рассматривать в контексте постсоветского пространства, т.к. это проблема совсем иного масштаба и уровня, международный кризис высокой интенсивности.

Важно следить и за ситуацией в Молдове, где происходят политические изменения, связанные с избранием нового главы государства. Однако я не уверен, что смена официально декларируемого вектора означает качественное изменение характера и эффективности молдавской политики.

Есть еще одно направление на постсоветском пространстве, на которое следует обратить внимание: недавно произошел кризис в отношениях между Россией и Беларусью. Как Вы оцениваете текущий уровень отношений между двумя партнерами?

Шероховатости в отношениях между Россией и Беларусью периодически возникают с начала 2000-х гг. Эта определенная модель отношений — создание шероховатостей, а затем их преодоление — вполне сознательная тактика А. Лукашенко, по-своему рациональная, ведь он решает свои задачи достаточно успешно.

Однако модель отношений, которая когда-то была названа «Союзным государством», придумывалась и развивалась совершенно в другом международном контексте. Сегодня, если несколько огрубить, схема геополитической лояльности в ответ на экономические преференции, довольно долго устраивавшая стороны, не отвечает интересам ни тех, ни других. Лояльность хочется диверсифицировать в соответствии с мировым трендом, а преференции хочется сократить. Кризис в отношениях с Беларусью будет урегулирован, как и все предыдущие. Но бесконечно так продолжаться не может, рано или поздно должно произойти качественное изменение.

Каким оно будет — это вопрос к руководству обеих стран, чего мы хотим, хотим ли мы растворить российско-белорусские отношения в общеевразийском процессе или подчеркнуть их особость, но тогда Союзное государство надо дополнять гораздо более практическими свойствами.

Многие эксперты уже не оперируют понятием «постсоветское пространство». Существует ли, на Ваш взгляд, постсоветское пространство сейчас?

Я стараюсь не использовать это словосочетание. На мой взгляд, постсоветское пространство в том понимании, как оно было, уже не существует. Дело не в том, распался СССР или не распался, дело в том, от какого момента вести отсчет. Если отсчитывать от того, что было когда-то, от фазы единого государства, тогда мы продолжаем распадаться. Если рассматривать регион как нечто новое, то это огромная территория, которая в разные исторические эпохи была устроена по-разному, и сейчас она перестраивается. В таком случае евразийская концепция возникает в совершенно новом контексте и должна быть наполнена новым содержанием.

«Постсоветское пространство» существует в нынешнем виде не потому, что раньше эти государства входили в СССР. Фактор прихода Китая, фактор серьезного расхождения стран по моделям развития — то, что внутри СССР каким-то образом можно было склеить воедино, в условиях диверсифицированного мира собрать вместе нереально.

Надо уходить от этого термина и говорить о новой организации Большой Евразии, которая включает в себя все государства региона. Сейчас должен обсуждаться понятийный аппарат Большой Евразии, совершенно новой ее организации. Постсоветское пространство — уже историческое понятие.

Многие эксперты говорят, что сейчас так неспокойно на постсоветском пространстве потому, что СССР фактически приступил к фазе распада недавно, до этого отношения между странами выстраивались на инерции, на образцах советских годов.

Я бы так не сказал. Да, инерция от распада СССР была мощной. СНГ было необходимо как переходная фаза, и оно свою функцию выполнило. С момента, как был упразднен СССР, начался одномоментный его распад.

Определенной серьезной вехой стали события 2014 г., когда было снято табу на пересмотр административных границ СССР. Когда Россия приняла решение провести такую политику по отношению к Украине, произошел очень серьезный сдвиг в сторону дезинтеграции. Контур границ в целом оставался неизменным с 1991 г. до февраля 2014 г., даже несмотря на Абхазию и Южную Осетию, хотя многим было понятно, что границы несправедливы и не соответствуют определенным историческим реалиям. Дезинтеграция продолжилась, но не произошло перечерчивание границ.

Мы сейчас находимся на продвинутой фазе очень длительного этапа деконструкции «постсоветского пространства», которая параллельно сопровождается созданием чего-то нового, что напрямую не связано с историческим прошлым региона.

Беседовала Дарья Хаспекова, шеф-редактор сайта РСМД

Россия. СНГ > Внешэкономсвязи, политика > russiancouncil.ru, 1 марта 2017 > № 2093592 Федор Лукьянов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > gazeta.ru, 23 февраля 2017 > № 2083492 Федор Лукьянов

Возвращение к норме

Федор Лукьянов о том, почему не стоит надеяться на «сделку» между Россией и США

Официальный представитель Белого дома Шон Спайсер в очередной раз объяснил намерения президента Трампа в отношении Москвы. «Если он сможет добиться сделки с Россией, что пытались сделать несколько последних администраций, то он так и поступит, а если не сможет — то не поступит. Но он попытается… Его успех как бизнесмена и переговорщика нужно рассматривать как позитивный знак, что он способен это сделать».

Ключевые слова здесь: «Что пытались сделать несколько последних администраций». То есть речь идет не о новых подходах, а о том, что Дональд Трамп обладает более высокой квалификацией, чем предшественники, и справится с тем, что им оказалось не под силу.

Соответственно, преемственности в политике на российском направлении будет существенно больше, чем инноваций.

Ничего удивительного. Ожидания, что Трамп качественно изменит отношения Вашингтона и Москвы, — производная от двух явлений. Во-первых, позитивных высказываний претендента на номинацию, а потом кандидата республиканцев о качествах Путина как лидера. Во-вторых, мощной медийно-политической кампании с обвинениями Трампа в пророссийских взглядах, а потом и в прямых связях с Кремлем и даже российскими спецслужбами.

Первое явно не стоит преувеличивать — Трамп всегда представлял Путина как антитезу Бараку Обаме: вот, мол, сильный лидер, защищающий национальные интересы, не то что наш рохля.

Миллиардер-республиканец строил стратегию на отрицании всего, связанного с Обамой. Второе — придумка демократических политтехнологов, которые в какой-то момент сделали ставку на запугивание избирателей призраком путинизма. На выборах это, как известно, сработало мало, но оказалось более перспективным после выборов и инаугурации, когда объектом воздействия стали уже не граждане США, а вашингтонское политическое сообщество. Вероятнее всего, накат продолжится, и он будет неизбежно ограничивать пространство для маневра Белого дома на российском направлении.

Как бы то ни было, это конъюнктурные обстоятельства, а между тем российско-американская стратегическая рамка определяется гораздо более солидной основой — наличием у двух стран самых больших на планете ядерных арсеналов и способности физически уничтожить друг друга.

Траектория развития отношений Москвы и Вашингтона по существу не меняется с пятидесятых годов прошлого века, когда установилась модель ядерного сдерживания, и циклы обострений и разрядок напряженности ритмично сменяются. Конец идеологической конфронтации не изменил cхему, хотя уменьшил (во всяком случае, так долго казалось) риск столкновения. Снижение порога страха, правда, произвело и расхолаживающее воздействие — угроза стала восприниматься как менее реальная, хотя арсеналов осталось более чем достаточно.

Сегодня военизированная риторика возвращается, и механизмы «холодной войны», призванные обеспечивать взаимную сдержанность, снова востребованы.

Неслучайно Дональд Трамп уже не раз упоминал ядерные потенциалы и разоружение в контексте России. Он это, правда, делает скорее инстинктивно, чем осознанно, но инстинкт не подводит — пока арсеналы существуют, они будут диктовать парадигму отношений.

Однако использовать тему для нового раунда дипломатической активности не получится — с российской стороны ясно сказано, что дальнейшие сокращения нецелесообразны, да и сам Трамп, если верить утечкам, жалуется Путину на невыгодность СНВ для Америки. Между тем последняя сделка под названием «перезагрузка» нанизывалась именно на стержень сокращения вооружений. Что еще может сыграть стержневую роль, непонятно.

Из заявлений, которые за последнюю неделю сделали высокопоставленные представители администрации США (прежде всего вице-президент Пенс и госсекретарь Тиллерсон), можно сделать один вывод: Вашингтон при Трампе не собирается включать Украину в пресловутую сделку с Москвой, скорее разрешение восточноукраинского конфликта выдвигается в качестве предварительного условия для дальнейшего торга. В этом есть своя логика. К Украине слишком много внимания, именно она стала детонатором обрушения отношений России и Запада три года назад.

Попытка обойти Киев или сделать его предметом размена создаст идеальный повод для атаки на Белый дом и будет использована как подтверждение всех обвинений в сговоре с русскими.

Однако исключение украинской темы из гипотетического «пакета» резко снижает его привлекательность для России. В прошлом году Сэм Чарап и Джереми Шапиро верно писали о том, что причиной неудачи российской политики Обамы стало нежелание обсуждать в рамках пакетного подхода сюжеты, которые Москва считает для себя жизненно важными, а Вашингтон — не первоочередными, но идеологически принципиальными. Прежде всего процессы на постсоветском пространстве. Стремление попросту обходить наиболее болезненные вопросы, сконцентрировавшись на тех, где в принципе можно договориться, привело к растущему раздражению России и ощущению «разводки».

Трамп отвергает все, что связано с Обамой, но воспроизводит тот же подход.

Принцип «избирательного вовлечения» России, объявленный когда-то еще Кондолизой Райс, не работал с самого начала. И тем более сейчас, когда отдельно взятые «сферы кооперации» соседствуют не с «зонами безучастия», то есть отсутствия сотрудничества, а с прямым подавлением через санкции и другие ограничительные меры.

В российско-американских отношениях не происходит ничего драматического, мы наблюдаем возвращение к норме.

Это норма доперестроечного периода, то есть времени, когда руководители Соединенных Штатов не считали задачей изменить своего собеседника, как это стало происходить после распада СССР. В этом, собственно, и заключается отличие Трампа от трех его предшественников. И Билл Клинтон, и Джордж Буш-младший, и Барак Обама, ведя дела с Россией, имели в виду (и говорили об этом публично), что она «неправильная», должна меняться. Используя выражение той же Кондолизы Райс, Соединенные Штаты практиковали «трансформативную дипломатию», то есть содействие преображению партнера в ходе взаимодействия. С точки зрения классических отношений великих держав это нонсенс, чреватый подрывом доверия, необходимого для достижения договоренностей. Что и произошло.

Трамп никого трансформировать не собирается — ни мир, ни отдельные страны. Поэтому его намерения будут более понятны Москве, чем то, что делали хозяева Белого дома с начала девяностых. Но стоит ли рассуждать о сделках? Ведь в период «холодной войны» «сделок» СССР и США не заключали, хотя и были равновесными сверхдержавами. Речь шла тогда о поддержании баланса, установившегося по итогам Второй мировой и цементированного угрозой гарантированного взаимного уничтожения. Периодически та или другая сторона пыталась сместить его в свою пользу, случалось обострение, после чего баланс восстанавливался, иногда действительно путем разменов.

Можно, например, вспомнить самый опасный эпизод «холодной войны» — Карибский кризис, после которого Советский Союз отказался от размещения ядерного оружия на Кубе, а Соединенные Штаты убрали ракеты из Турции. Но такая «сделка» была достигнута не только ценой острейшего военно-политического кризиса, а и в условиях полномасштабного противостояния.

Теоретически можно представить себе нечто схожее с Трампом. Его администрация состоит из людей (силовики и представители крупного и очень жесткого бизнеса), психология которых вполне допускает игру в эскалацию на грани фола.

Однако международный контекст все-таки качественно другой, никакого баланса нет, российско-американские клинчи отнюдь не исчерпывают глобальную повестку дня.

Норма отношений двух стран, учитывая культурно-исторические различия, геополитические устремления, заложенную традицией ХХ века конкурентность, — это регулируемое соперничество с постоянным элементом идейного противостояния, которое, однако, допускает возможность взаимовыгодной кооперации и взаимодействия по жизненно важным проблемам. В условиях глобальной среды последнее становится более востребованным.

Вообще, внимательно следить надо не за отношением Трампа к России, которое в итоге может оказаться гораздо более «обычным» подходом республиканца-консерватора, а за эволюцией того, как Америка смотрит на мир и понимает в нем свою роль. Начинает складываться новое устройство, и от позиции США во многом зависит пространство возможностей для других — что становится доступным, а чего надо добиваться (или не надо).

Рассуждать же о сделках, тем более «новых Ялтах» и прочих схемах раздела мира, не только бессмысленно, но и вредно.

Мир стал намного более демократичным и разнообразным, и мысль о том, что «крупняк» договорится о судьбе всех остальных, популярностью пользоваться не будет. Время сверхдержав уходит в прошлое, что тоже норма международных отношений, если смотреть на всю историю, а не только на прошлый век.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > gazeta.ru, 23 февраля 2017 > № 2083492 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 января 2017 > № 2067885 Федор Лукьянов

Президент нашей мечты

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме Словосочетание «президент Трамп» становится одним из самых главных в мировой политике. А мир начинает понимать, что он – не случайность и не некто, десантировавшийся с Альфа-центавры. Как замечает в интервью нашему журналу Эдвард Люттвак, на 90 процентов Дональд Трамп – неизбежность.

Словосочетание «президент Трамп» становится одним из самых главных в мировой политике. А мир начинает понимать, что он – не случайность и не некто, десантировавшийся с Альфа-центавры. Как замечает в интервью нашему журналу Эдвард Люттвак, на 90 процентов Дональд Трамп – неизбежность.

Когда проходит первый шок у одних и эйфория у других, выясняется, что Трамп – фигура, может быть, и нестандартная, но совершенно не чуждая национальной политической традиции. Его инаугурационная речь стала предельно четким и внятным изложением консервативного мировоззрения, которое не только всегда присутствовало в американской политике, но и доминировало на протяжении большей части ее истории. Борьба между желанием выходить на мировой простор в качестве важного игрока и стремлением сконцентрироваться на внутренних задачах, а от окружающего мира по возможности отгородиться составляла содержание споров о курсе Соединенных Штатов с момента их основания.

До Первой мировой войны позиции изоляционистов (разной степени) были заведомо прочнее. Президенту Вудро Вильсону удалось убедить соотечественников, что США обязаны вмешаться в европейскую заваруху (против этого предупреждали еще отцы-основатели), однако затем его постигла тяжкая неудача – собственный Конгресс отказался поддержать либеральный мировой порядок под американской эгидой. Придуманная Вильсоном Лига наций собралась без Америки. Настроения изменились после Второй мировой, в которой Соединенные Штаты участвовали уже не из соображений мировой роли, а отвечая на нападение Японии. Идеи Вильсона легли в основу американской политики после 1945 г., но и тогда противодействие не прекращалось. Активистам помогало наличие Советского Союза, как писал историк идей Уолтер Рассел Мид, СССР был идеальным врагом и для либерально настроенных интервенционистов, поскольку стремился к доминированию на мировой арене, и для изоляционистов, ведь он олицетворял угрозу навязывания другой общественной модели и образа жизни самим Соединенным Штатам.

Распад коммунистического лагеря вытолкнул Америку на позицию глобального гегемона, что было воспринято как естественная победа сторонников внешнеполитического активизма. Впрочем, и тогда далеко не всем это было очевидно. Выступая с ежегодным обращением к нации в январе 1992-го президент США Джордж Буш-старший подчеркивал:

«Некоторые говорят, что теперь мы можем отвернуться от мира, что у нас нет никакой особой роли. Но мы – Соединенные Штаты Америки, лидер Запада, который стал лидером всего мира. Пока я президент, я буду и дальше предпринимать усилия в поддержу свободы повсеместно, не из высокомерия, не по причине альтруизма, а во имя покоя и безопасности наших детей… Сила на службе мира – не порок, изоляционизм на службе безопасности – не доблесть».

Он обращался к тем, кто считал, что с крушением Советов миссия выполнена и Америке пора «вернуться домой». И хотя Билл Клинтон, сменивший Буша в январе 1993-го, был адептом глобального лидерства США, уже в 1994-м на выборах в Конгресс сокрушительную победу одержали республиканцы под водительством твердокаменного Ньюта Гингрича. Он сейчас – один из идеологов и ближайших соратников Трампа.

Период с 1993 г. стал кошмаром для тех, кто хотел бы, чтобы Америка сосредоточилась на своих делах. В попытке «правильно» переустроить мир Соединенные Штаты брали на себя все больше обязательств. «Редко благие намерения приводят к бедам бóльшим, чем случилось в этот раз» – пишет Эндрю Басевич. Он имеет в виду военный компонент политики – итогом эйфории стало не просто частое применение силы, а использование ее по странным и ненужным поводам с сокрушительно неэффективным итогом.

Однако помимо военно-политического был и другой аспект – растущее непонимание «простым американцем» того, зачем ему вся эта экономическая глобализация, которой постепенно стали приписывать уже все беды. Это и стало последней каплей.

Трамп – это, выражаясь биржевым языком, циклическая коррекция рынка. Величие в его понимании – ни в коем случае не глобальная ответственность, а способность показать всем пример успеха (очень в духе отцов-основателей), никому ничего не навязывая, а также демонстрация силы на случай, если этого требуют национальные интересы США. Стоит повторить – это давняя, укорененная в истории и национальной психологии традиция американской политики, которая по стечению обстоятельств отошла далеко в тень после холодной войны. Однако тотальное доминирование либерально-глобалистского подхода было не нормой, а исключением, продуктом уникальной и в общем случайно возникшей ситуации конца ХХ века.

Страсти вокруг Трампа, вероятно, утихнут, хотя прежде будет предпринята попытка все-таки от него избавиться – попытки «накопать» основания для импичмента очевидны. Но скорее всего истеблишмент смирится с ним (что не означает отказа от острой политической борьбы), а значит мир ожидает поворот к намного более консервативной и жесткой Америке. Трамп – американский националист, склонный к меркантилизму в экономике и силовому подходу в политике. Россия, в принципе, хотела такого президента США – не его лично, а подобный типаж, понятный и не склонный к лишней политкорректности. Мечта сбылась. Будем наблюдать, что она значит на самом деле.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 января 2017 > № 2067885 Федор Лукьянов


Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 ноября 2016 > № 1998989 Федор Лукьянов

Отстраненность вместо конфронтации

Постевропейская Россия в поисках самодостаточности

Алексей Миллер – профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге, профессор Центрально-Европейского университета (Будапешт).

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме После холодной войны российское общество повторило в ускоренном темпе стадии, которые русская мысль проходила в XIX веке. От готовности к роли ученика и надежды на скорое вхождение в «гильдию» к поиску партнеров по многополярному миру, надеждам на экономический симбиоз ЕС и России, и наконец, пониманию того, что стать частью Европы не получится.

Статья представляет собой краткое изложение доклада, полностью опубликованного на сайте www.globalaffairs.ru.

2016 год знаменовал исчерпание 70-летнего периода международных отношений, который состоял из двух стадий – холодная война 1940-х – 1980-х гг. и переходное время после распада Советского Союза. Мир стоит на пороге новой парадигмы. Провозглашена она была на рубеже восьмидесятых и девяностых годов, но на деле так и не наступила. Минувшие четверть века – не созидание нового устройства, а попытка адаптировать институты, пережившие эпоху идеологической конфронтации (в основном те, что во время противостояния обслуживали западный мир), к совершенно другому международному контексту. Сделать это не удалось. Сейчас неудача такого подхода если и не признана де-юре, то де-факто осознается все большим числом политиков, а главное – обществами ведущих стран, которые не поддерживают собственные элиты, ответственные за курс прошедших лет.

Уходящий мир

Завершающийся этап состоял из двух фаз, каждая из которых по-своему уникальна. На стадии холодной войны – не имеющая аналогов прочная стратегическая стабильность, основанная на военно-политическом равновесии двух сверхдержав. Затем, на стадии выхода из противостояния – нетрадиционный порыв распространить идейно-ценностные принципы одной группы стран на весь мир в качестве универсальных. После холодной войны, по сути, была предпринята попытка сохранить ту же модель власти над миром, что практиковалась раньше. Но теперь с опорой не на две уравновешивающих друг друга сверхдержавы, а на одну «гипердержаву».

Объединяющая черта всего периода, которая имеет определяющее значение для России, – существование Запада как единого политического понятия и даже, по сути, института. Запад как идея, конечно, появился много раньше, но до середины ХХ века он представлял собой пространство остро соперничающих между собой великих держав. Итоги Второй мировой войны и, прежде всего, появление СССР в качестве сверхдержавы впервые консолидировали Запад как идейно-политическую, военную и экономическую общность. С концом холодной войны она не только сохранилась, но и превратилась в институциональное ядро мировой системы.

Позиционирование Советского Союза в отношении Запада было очевидным – системный оппонент. Россия же оказалась перед двойной дилеммой. С одной стороны, принятие или непринятие западной идейной и ценностной базы (эта тема присутствовала в российском дискурсе не менее 200 лет). С другой – участие или неучастие в управляемых Западом политических институтах, чего никогда раньше не предполагалось. То есть Россия просто не могла не определиться со своим местом относительно Запада – и по своим внутренним причинам, и со структурной точки зрения. Смешение этих двух измерений, прежде отдельных друг от друга, усугубило мучительную траекторию отношений, начиная с девяностых годов.

Мировое устройство, возникшее по итогам идеологического противостояния второй половины прошлого века, вступило в финальную фазу своего кризиса в 2014 году. Намерение Евросоюза/НАТО институционально привязать Украину к своей сфере и отказ обсуждать это с Россией спровоцировали крайне жесткую реакцию. Москва заявила о нежелании соблюдать правила, сложившиеся в период ее слабости и неспособности добиться приемлемых договоренностей. С точки зрения России, порядок, установившийся после 1991 г., не был естественным продолжением соглашений, которые обеспечивали мир и стабильность в Европе на последней стадии холодной войны. Соответственно, Россия не признавала незыблемыми реалии, возникшие после распада СССР, и не считала свои действия в отношении соседних стран (они были созданы уже после согласованных решений 1970-х – 1980-х гг.) нарушением договоров, достигнутых раньше. Иными словами, страна так никогда в полной мере и не согласилась с существованием «нового мирового порядка», который Запад считал само собой разумеющимся, хотя до середины 2000-х гг. мирилась с ним как с данностью.

Как победитель в противостоянии второй половины прошлого века Запад, по сути, получил возможность выбирать, как обустроить мир на исходе ХХ века. В отношении России вариантов было два. Первый – логика Венского конгресса, когда побежденную Францию включили в клуб пяти великих держав, ставший основой европейского Концерта. Второй – логика Потсдама, когда была поставлена задача не допустить, чтобы Германия в ХХ веке могла вновь стать великой державой.

В итоге ни одна из двух логик не была воплощена в полной мере. Запад не проявил интереса к тому, чтобы включить Россию в свои структуры (институционально, а не на словах) и приложить по-настоящему серьезные усилия для содействия ее внутренней трансформации (впрочем, масштаб усилий, которые потребовались бы для достижения такой цели, даже трудно себе представить). И, с другой стороны, не «добил» Россию, вероятно посчитав, вслед за Збигневом Бжезинским, что потеряв Украину и другие имперские окраины, Россия уже не имеет ресурсов вернуться на роль великой державы. К тому же российский кризис 1990-х гг. был настолько глубок, что мало кто на Западе мог предположить скорое восстановление политико-экономического потенциала до сколько-нибудь значимого уровня.

В результате Россия сохранила прежнюю ментальность великой державы, однако она сочеталась с неясным ограничением по ресурсам и накопленным грузом мнимых и реальных обид, унижений и претензий по поводу невыполненных гарантий (бесконечная полемика об обещании не расширять НАТО на восток). Тот факт, что на каком-то этапе Россия искренне верила в возможность доверительных отношений с ЕС и США, только усугубил нынешний крах доверия.

Ситуация опасна тем, что Россия, вернув геополитическую дееспособность и действуя умело в тактическом плане, обижена, отчуждена и нервна, и понимает, что если она снова даст слабину, то ее «добьют». Но истеричность в международной политике и в обсуждении будущего (Артемий Магун метко обозначил современную атмосферу как триумф «истерического маккиавелизма») свойственна, увы, не только России. Глубокая неуверенность сквозит и в европейских дискуссиях о будущем, и в американских дебатах периода избирательной кампании, где мотивы экзистенциальной угрозы играют центральную роль. Есть горькая ирония в том, что на Западе публичным олицетворением коварного могущества выступают Путин и Россия (небывалого уровня достигло присутствие «русского вопроса» в американской президентской кампании 2016 г.), в то время как сама Россия страдает синдромом «осажденной крепости» и уверена во всевластии и повсеместном присутствии «руки Вашингтона».

Россия и Европа: взаимное самоопределение

Завершающаяся эпоха (середина 1940-х – середина 2010-х) была, вероятно, исторической кульминацией непосредственной российской включенности в дела Европы. Во время холодной войны часть Европы просто контролировалась из Москвы, и судьба Старого Света в значительной степени зависела от решений, принимавшихся в Кремле. А после ее окончания Россия предприняла попытку стать частью новой Европы, полностью идентифицировать себя с ней. Но сейчас такая перспектива больше не стоит на повестке дня.

Кризис в отношениях с Западом, резко обострившийся в 2013–2014 гг., ускорил и сделал более «читаемыми» важные процессы переформатирования коллективной идентичности. Эти изменения вызревали давно, и будут иметь далеко идущие последствия для всех сторон жизни России, в том числе и для ее внешнеполитического позиционирования.

Значительная часть элит, и большинство населения перестали думать о будущем страны в западо-ориентированной перспективе. Резкий рост в 2015 г. (до 75% общего числа опрошенных) тех, кто считал Запад врагом России, следует, конечно, отнести к воздействию средств массовой информации. Некоторое уменьшение интенсивности конфронтационной телепропаганды в 2016 г. сразу дало ощутимый эффект – число считающих Запад врагом снизилось до 60–65%. Но и дружественно настроенных к Западу людей больше почти не стало. То есть «демобилизация» враждебности ведет не к возрастанию позитивного отношения, а к увеличению числа тех, кто настроен безразлично, а если и доброжелательно, то отстраненно.

Дружественное отношение россиян к Западу было основано на представлении о возможности некоего совместного проекта будущего. Вера в него неуклонно сокращалась в течение всего постсоветского периода, став сегодня достоянием немногочисленных групп. Заметный в 2016 г. рост позитивных ожиданий в настроениях россиян (11 %) связан с ощущением, что страна научилась жить в условиях санкций и не рухнула в конфронтации с Западом.

Социологические данные не противоречат, а дискурсивный анализ современной полемики о будущем России прямо указывает на то, что Запад в целом, и Европа в частности перестали играть ключевую роль в русских представлениях о будущем. Это не значит, что новые представления кристаллизовались. Напротив, дебаты только разворачиваются. Но отход от евроцентризма уже можно констатировать.

Для понимания природы и масштаба этих изменений важно увидеть их сквозь призму длительных исторических процессов. В течение нескольких веков Россия, наряду с Османами, играла роль конституирующего Иного в формировании европейской идентичности. Наиболее подробно эту тему исследовал норвежец Ивер Нойманн в книге «Использование "Другого". Образы Востока в формировании европейских идентичностей». В течение более чем трех веков Россия выступала в европейском дискурсе в двух ролях. Первая – «варвар у ворот» – понятна и не нуждается в пояснении. Сегодня мы видим ее очередное издание.

Вторая роль, предписанная России в европейских дискурсах идентичности, – «вечный подмастерье». В средневековой Европе ученик-подмастерье был в полной зависимости от мастера, у которого находился «в обучении». Некоторым давали возможность создать и представить на суд гильдии свое творение, и стать членом корпорации в случае одобрения. Но применительно к России европейские дискурсы неизменно настаивали на том, что «ученик не готов». Роль вечного подмастерья представляла (и представляет) собой ловушку, в которой «Европа» неизменно выступает в качестве учителя и постоянно меняет критерии оценки, фиксируя Россию в ученической роли.

Когда Николай Карамзин в конце XVIII – начале XIX века, в частности, в своих «Письмах русского путешественника», говорил об учебе у Европы, в его рассуждениях сквозила уверенность отличника, который справляется с курсом и скоро получит аттестат зрелости. Роль обучающегося принималась без психологического надрыва, с благодарностью и почтением к европейским достижениям, но только до тех пор, пока это сопровождалось убежденностью в скором и успешном выпуске из школы.

Уверенный в себе молодой европеизм Карамзина был поколеблен Французской революцией с ее ужасами террора, а затем и вторжением Наполеона в Россию, которое впервые познакомило русских с «просвещенной» Европой как источником смертельной угрозы. Но все равно в первой половине XIX века западники и славянофилы спорили о том, какие «европейские ценности» – либеральные или консервативные – близки России, приходит ли с Запада «прогресс» или Запад, как писал славянофил Алексей Хомяков, является «страной святых чудес» (сегодня их назвали бы традиционными ценностями). Так или иначе, Запад был доминантой русских дискурсов о прошлом и будущем, то есть об идентичности.

В XIX веке некоторые скептические умы постепенно начинали трезво представлять структуру европейских дискурсов о России, а также осознавать неспособность русских изменить их, поскольку не они эти дискурсы формировали. Однако Николай Яковлевич Данилевский, который в 1869 г. впервые сформулировал тезис о том, что Россия и Европа представляют собой две разные и враждебные цивилизации, оставался поначалу фигурой экзотической, во многом маргинальной.

Представление о Западе как об источнике угрозы суверенитету в России присутствовало, что объединяло ее, например, с Японией того же времени. Однако в отличие от Японии большинство российских элит понимали задачу не как защиту суверенитета и идентичности от агрессии Запада, но как утверждение России в роли неотъемлемой и полноправной участницы европейского концерта держав, европейской цивилизации и европейской цивилизаторской миссии.

В 1881 г. Достоевский уже писал в «Дневнике писателя» о «еврофиксации» как о психологическом недуге: «Этот стыд, что нас Европа сочтет азиатами, преследует нас уж чуть не два века. Но особенно этот стыд усилился в нас в нынешнем девятнадцатом веке и дошел почти до чего-то панического… Этот ошибочный стыд наш, этот ошибочный наш взгляд на себя единственно как только на европейцев, а не азиатов (каковыми мы никогда не переставали пребывать), – этот стыд и этот ошибочный взгляд дорого, очень дорого стоили нам в эти два века, и мы поплатились за него и утратою духовной самостоятельности нашей, и неудачной европейской политикой нашей, и, наконец, деньгами, деньгами, которых бог знает сколько ушло у нас на то, чтобы доказать Европе, что мы только европейцы, а не азиаты». («Геок-тепе. Что такое для нас Азия?»)

В начале XX века ряд виднейших русских политических деятелей настаивали, что будущее России – в Азии. В их числе были Сергей Витте и Петр Столыпин, Петр Дурново и Роман Розен. Когда Столыпин мечтал о двадцати спокойных годах для России, он имел в виду не только угрозу внутренней революции, но и необходимость дистанцироваться от назревавшей в Европе войны. (Очевидно, что одно с другим теснейшим образом связано.) Колоссальная переселенческая программа Столыпина была направлена на то, чтобы сдвинуть центр тяжести России ближе к тихоокеанскому региону. Россия ХХ века виделась этим людям, часто разделенным между собой политическими противоречиями и личными амбициями, как империя континентального масштаба с населением более 400 миллионов человек, единственный соперник США, обладавших сравнимыми ресурсами.

После Первой мировой войны, в которой Россия отстаивала свою роль великой европейской державы, и революции, которая уничтожила империю и старое общество как таковое, Советская Россия смотрела на Европу как на арену продвижения мировой революции, а затем, в 1930-е гг., как на зреющую опасность. Европа перестала служить образцом для подражания и источником вдохновения. Точкой соотнесения стали Соединенные Штаты – и как основной союзник во Второй мировой войне, и как главный противник в войне холодной. СССР поделил Европу с США, и уже рассматривал континент как площадку соревнования двух сверхдержав.

Ренессанс и апогей русского европеизма пришлись на конец XX века, когда Михаил Горбачёв и поддержавшее его в этом общество отказались от холодной войны и вдохновлялись идеей не просто сближения с Европой, но создания общих структур, способных объединить континент «от Лиссабона до Владивостока» общими пространствами безопасности, гуманитарного и экономического сотрудничества. В понимании Горбачёва и его соратников «общеевропейский дом», как и вырастающий из него «новый мировой порядок» (этот термин в 1986 г. впервые ввел в оборот именно советский генсек), должен был стать совместным предприятием бывших соперников. СССР и Запад взаимодействовали бы «на паях», по сути руководствуясь идеей конвергенции социализма и капитализма. Иными словами, перестроечные власти позднего Советского Союза предполагали равноправное участие в созидании нового мира, а не подчинение какой-либо «правильной» системе. Крушение сверхдержавы перечеркнуло эту модель.

Тем не менее, после развала СССР ельцинское руководство все еще надеялось на объединение с Западом. В конце ХХ столетия Россия впервые в истории жила в ситуации полной духовной и даже политической победы «западников», хотя интеллектуальные и моральные характеристики нового издания «западничества» зачастую оставляли желать много лучшего. Прискорбной чертой стало полное забвение того опыта «евроскептицизма», точнее – трезвого отношения к Европе, который русская мысль постепенно вырабатывала в конце XIX и начале ХХ века.

Россия – не Европа?

Правомерность полностью западо-центричного курса стала ставиться под сомнение в России уже с середины 1990-х гг. на фоне все более бесцеремонной политики Запада по переустройству Европы и мира. И все же надежда, что Европа откроет объятия для равноправного стратегического взаимодействия, умирала долго и болезненно. Готовность к роли ученика, продемонстрированная в начале 1990-х гг., сменилась в 2000-е гг. надеждой найти в Европе партнеров для ограничения американской гегемонии. В 2003 г., накануне вторжения США в Ирак, ненадолго показалось, что такое возможно. Но это была иллюзия. Расширение НАТО и Европейского союза в 2004 г. привело к серьезным последствиям в отношениях ЕС и России. Внутри Евросоюза сформировалась устойчивая антироссийская коалиция «новых» и части «старых» стран, имевшая, как показали последующие годы, поддержку влиятельных сил в европейском ядре и, естественно, в Соединенных Штатах.

Стремление к стратегическому сотрудничеству с Европой в экономической сфере также выявило наличие серьезных ограничений. Истории с попытками купить акции Airbus и Opel, неудачным участием российской частной компании в сделке по металлургическому концерну Arcelor и др. послужили ясным указанием, что доступ к технологиям будет по-прежнему строго контролироваться и ограничиваться либо самими европейцами, либо американцами. Ведущая роль России как поставщика энергоресурсов все более рассматривалась в ЕС сквозь призму безопасности. Впрочем, справедливости ради стоит заметить, что весомый вклад в деградацию энергетического диалога России и Евросоюза внесли транзитные страны бывшего СССР и неспособность Москвы выстроить с ними ровные деловые отношения.

Евросоюз полагал, что вправе диктовать нормативно-правовые рамки экономических связей с Россией, а политические отношения строить по принципу обусловленности (conditionality) – практически любой шаг со стороны Европейского союза Россия должна была «заслужить». В итоге позитивная повестка дня «высохла». Программа «Восточного партнерства» превратилась в инструмент геополитической борьбы между Западом и Россией. Конфронтация 2014 г. стала логическим завершением этих процессов.

За 25 лет после холодной войны и отказа от Советской власти российское общество повторило в ускоренном темпе те стадии, которые русская мысль проходила в XIX веке. От готовности к роли ученика и надежды на скорое вхождение в общие структуры к поиску в Старом Свете партнеров для осуществления концепции многополярного мира, надеждам на партнерство для модернизации российской экономики, которое должно было перерасти в экономический симбиоз ЕС и России, и наконец, пониманию того, что стратегия стать частью Европы неосуществима.

Современный взгляд России на Европу выражается в публичном пространстве тремя формулами. «Западники», превратившиеся в маргинальную силу с точки зрения общественной поддержки, сохраняют влиятельные позиции в средствах массовой информации и в экономическом блоке правительства. Для них нынешнее состояние дел – срыв с верного «европейского» пути. Предполагается, что исчерпанность положительной повестки в отношениях с Западом будет как-то преодолена, и Россия вернется на траекторию интеграции во все еще западо-центричную глобальную экономику. Однако в большинстве случаев авторы даже не пытаются предположить, как и когда.

Другая формула, которую используют для описания отношений с Европой, предлагает считать Россию «иной Европой». До украинского кризиса этот дискурс фактически был официальным. Во всех программных выступлениях Владимира Путина с 1999 до 2013 гг. подчеркивалось, что Россия – неотъемлемая культурно-историческая и политическая часть Европы, хотя постепенно все больше акцентировалось, что в рамках единой европейской цивилизации есть разные традиции и недопустима унификация.

Среди тех, кто отстаивает идею «другой Европы», немало людей, полагающих, что отказ от «европейской ориентации» чреват укреплением авторитарных тенденций. Однако вряд ли настаивание на европейской принадлежности России существенно повысит шансы на демократическое развитие ее политических институтов. Между тем, все проблемы евроцентричности дискурсов об идентичности в этом случае остаются – претензию на статус «иной Европы» все равно нужно отстаивать перед «главной» Европой. Эта позиция оставляет неизменными все психологические ловушки и комплексы евроцентризма, которые уже столько лет служат источником русского ресентимента в отношении Запада.

Настроения, которые можно выразить формулой «Россия – не Европа», возобладали, пожалуй, впервые в отечественной истории. Есть основания полагать, что это – устойчивая тенденция, а не кратковременная реакция на ухудшение отношений с Западом.

Европа всегда была для России источником заимствования технологий, ориентиром при построении системы науки и образования. Кризис коммунистического проекта сделал актуальным взгляд на Европу и как на социальный и политический образец, который справедливо признавался достойным подражания, а именно – верховенство права, модель представительной демократии и социального государства. К сегодняшнему дню в России утвердился взгляд, что Запад перестал быть единственно возможным источником заимствований в научно-технической сфере, к тому же он нередко ограничивает возможности заимствования по политическим соображениям. Социальное государство демонтируется на наших глазах, и российские элиты можно обвинить разве что в том, что они выступают лучшими учениками в этом классе. А опыт развития посткоммунистических обществ показал, что стабилизация демократического устройства возможна только в тех странах, которые были приняты в «западный клуб», «демократизация» же периферийных по отношению к Западу обществ нередко становится инструментом их дестабилизации или подчинения.

Века русского евроцентризма, конечно, оставили след не только в виде ресентимента и разочарования. Россия усвоила и даже творчески развила многие элементы европейской цивилизации. Европа и Россия могут быть добрыми соседями, и сформировать новую позитивную повестку взаимоотношений. Но Европе при этом необходимо признать, что структуру диалога с Россией придется изменить. Не потому, что подмастерье выучился (или не выучился). Это уже не важно. Просто подмастерье исчезает в этом качестве из-за того, что уже не стремится быть членом гильдии и добиться ее признания. При этом не собирается претендовать на роль «учителя», как в советское время. После того, как Европа подустанет от доминирующего сегодня дискурса «варвара у ворот», ей придется расширять свой дискурсивный репертуар в отношении России.

Великодержавность и «русский вопрос»

Как выяснилось в 2014 г., убеждение, что Россия должна быть великой державой, объединило правящий слой и большинство населения. Готовность вступить в конфронтацию с Западом, продемонстрированная Путиным и его окружением, стала, помимо прочего, ответом на магистральную линию критики Кремля со стороны националистов, обвинявших верхушку в дегенерации до уровня компрадорской элиты, полностью зависимой от «западных хозяев». Выяснилось, насколько существенна тема «достоинства» и способности жестко противостоять Западу, когда он на это достоинство посягает.

Но вопрос о том, что значит быть «великой державой» сегодня, нуждается в прояснении. Вернуться в XIX век к концерту великих держав невозможно. Попытка интегрироваться в Запад с сохранением особого статуса нереалистична. Также потерпели неудачу планы России стать самостоятельным центром интеграции постсоветского пространства.

Возможным драйвером экспансии мог бы стать русский ирредентизм, «спасение» русских соотечественников за пределами современных границ России. Этот мотив отчетливо прозвучал в 2014–2015 годах. Потом Кремль перестал им оперировать не в последнюю очередь потому, что осознал, насколько трудно контролировать этнический национализм, по сути, последний невыработанный идеологический ресурс. Экспансия и ревизионизм ни в форме возрождения империи, ни в форме русской ирреденты не являются движущими силами российской политики, и не поддерживаются подавляющей частью населения. Хотя настойчивые усилия разных игроков, пытающихся сделать русский ирредентистский национализм влиятельным фактором, отчетливо прослеживаются на протяжении последних 10 лет. Нужно иметь в виду, что эмоциональные и интеллектуальные корни русского ирредентизма глубоки, они уходят в XIX век. Советская национальная политика строилась на отрицании представления о русской национальной территории, которое выстраивалось во второй половине XIX – начале ХХ века. Тогда шел процесс формирования внутри Российской империи «большой русской нации», которая включала бы всех восточных славян. Закат советского проекта реанимировал тогдашние идеи. Когда Александр Солженицын в трактате «Как нам обустроить Россию» (1990) попытался определить границы ядра, которое должно было остаться нетронутым в процессе распада СССР, в его концепции практически без изменений «проступил» тот образ русской национальной территории, что доминировал накануне Первой мировой войны.

Задача избегания рисков, связанных с новыми попытками реализации ирредентистской идеи, становится одной из ключевых как для самой России, так и для государств постсоветского пространства. Пример Украины показал, что стремление порвать политико-экономические связи с Россией, кардинально переориентироваться на другие центры влияния резко повышают опасность русского ирредентизма в странах, где имеется значительное русское население. Например, для Казахстана участие в проекте Евразийского экономического союза и предотвращение перехода власти к этническим националистам – залог территориальной целостности и сохранения северных областей, где проживает русское население. Напротив, дестабилизация Казахстана, создающая риски для этнических русских, может иметь крайне опасные политические последствия не только для него, но и для России, поставив ее перед необходимостью реагировать в ирредентистском русле.

Одним из существенных российских интеллектуальных течений ХХ века являлось евразийство, и оно неизбежно будет присутствовать в предстоящих дискуссиях. Ведь Евразия действительно становится авансценой глобальной политики, мощным центром экономического и политического развития. К сожалению, нынешний извод евразийской идеи – смесь примитивного понимания имперскости, элементов ирредентизма, агрессивного антизападничества и реакционного толкования геополитики. Между тем стране нужно нечто совсем другое – концепция созидательного действия, прежде всего геоэкономического, нацеленного на придание нового динамизма огромной территории от Европы до Юго-Восточной Азии в сотрудничестве прежде всего с Китаем, но и с другими странами региона. Такой подход может стать свежим импульсом к подъему России, и уберечь ее от соблазна заведомо ущербного реваншистского курса в Восточной Европе.

Дмитрий Тренин полагает, что Россия является великой державой «не потому, что способна контролировать других и навязывать им свои нормы, правила и решения, а благодаря высокому уровню самодостаточности и собственной устойчивости к внешнему воздействию, а также, что очень важно, благодаря принципиальной способности производить глобальные публичные блага, такие как обеспечение международной безопасности, международного правосудия и миротворческого посредничества». Подобная интерпретация показывает верное направление – отход от любой «обреченности», будь то неизбывная имперскость и, стало быть, нацеленность на бесконечный реванш и конфликт с соседями, или неизбежное встраивание в чей-то проект. Исходя из объективных параметров сегодняшнего мира, роль дееспособного «свободного агента» может оказаться привлекательной.

Дмитрий Тренин (и не только он) считает, что в России настало время для «собственно российского национального проекта XXI века»:

«Россия испытывает острую потребность в созидательном национализме, вписанном в глобальный контекст… национализме просвещенного действия, сосредоточенного на развитии России… и отвергающего самоизоляцию страны, ее противопоставление другим странам и высокомерное или враждебное отношение к другим нациям».

В этом много здравого. Прежде всего, перенос фокуса с национализма «воинского подвига», который насаждался в ХХ веке, на патриотическую мотивацию созидания в различных сферах жизни: местном самоуправлении, среднем и мелком предпринимательстве, науке, здравоохранении, образовании, охране природы. И, конечно, в утверждении правового государства как ключевой предпосылки, без которой нельзя надеяться на успех ни в какой сфере. Провал России на этом направлении – ее главная неудача за весь посткоммунистический период развития.

Но ключевой тезис – представление о «российском национальном государстве» как цели развития – вызывает возражения. Восприятие нации-государства в качестве нормы можно считать одним из примеров некритического евроцентризма современной русской политической мысли. Модель нации-государства, где лишь одна этническая группа воспринимает государство как собственное, а остальным гарантирует защиту прав меньшинств, в России неприменима. Особенности доставшегося нам советского наследия, а именно институционализация и территориальное закрепление этничности, делают невозможным построение нации-государства. Русские составляют более 80% населения, что превышает численность титульных групп во многих нациях-государствах, и русский национализм является силой, которую нельзя «растворить» в общероссийском проекте, как в рамках проекта советского. В то же время у нас есть политически мобилизованные нерусские группы, которые обладают ясно сформулированными представлениями о своем статусе как нации и о своей национальной территории, а также собственной республиканской автономией, и для них неприемлемо национальное государство, построенное исключительно вокруг русской идентичности.

Попытки создать нацию-государство в таких условиях ведут к тяжким последствиям. Политическая наука разрабатывала в последние годы модель государства-нации, в которой дизайн государственных структур должен соответствовать ситуации с двумя или более политически мобилизованными сообществами, сознающими себя как нации. Некоторые элементы этой модели могут быть применимы в России. Речь, вероятно, должна идти об ассиметричной федеративной структуре, способной сочетать русскость и российскость как два взаимодополняющих принципа.

Устойчивую модель государственного устройства России, в которой проблемы политического и гражданского участия и равенства эффективно регулируются в правовом поле, а не решаются, по преимуществу, сочетанием взаимного шантажа центра и периферии и мер ad hoc, еще предстоит создать. И здесь лишь одна из многих составляющих большого уравнения, которое должно описать отсутствующую сегодня стратегию успешного социально-экономического развития страны. Это сложная задача, и трудно предсказать, где мы найдем ответы на эти вопросы. Однако ясно, что фиксация на европейском опыте, равно как и на евроцентричном дискурсе идентичности, лишь затрудняет поиск решений.

Европа находится сегодня в таком же положении, что и Россия – и одна, и другая выступают уже не как гегемоны, но как периферийные центры силы. Прежние рецепты не работают, будущее предстоит вообразить и построить заново. Россия не стала частью Европы, современное состояние России и Европы, проблемы, перед ними стоящие, существенно различаются. Рецепты будущего развития они будут искать независимо друг от друга, и рецепты эти будут разными.

Не спешить на поезд

В ближайшие годы России предстоит решить ряд взаимосвязанных задач как внутри страны, так и в контексте позиционирования в мире. Поиск решений должен опираться на три ключевых принципа.

Во-первых, их следует вырабатывать без спешки и синдрома «уходящего поезда». Все равно не угадать, куда, собственно, «поезд» сейчас идет. Россия стоит перед серьезными вызовами, но ей не привыкать – в таком положении она оказывалась многократно и справлялась с ним.

Гегель говорил, что величие страны определяется ее способностью верно определить для себя меру. Для России это значит не только понимание ограниченности собственных возможностей (как представляется, этот урок усвоен после распада СССР), но и обратное. Противоестественно, когда держава, обладающая способностью уничтожить планету, становится жертвой панического алармизма и психологии «осажденной крепости». Важно освободиться от экзистенциальных фобий, свойственных малым восточноевропейским странам, нервозности реакций, вызываемой страхами, и начать выстраивать длительные, рассчитанные на десятилетия, стратегии самостоятельного развития.

Во-вторых, стратегии должны быть принципиально новыми. России нужно воспользоваться наметившейся тенденцией преодоления евроцентризма своей общественной мысли и воображения будущего, который доминировал со времени перестройки. Решение этой задачи предполагает достижение широкого общественного консенсуса по вопросу о базовых ценностях. Страна находится в точке, когда ни хищнический индивидуализм первых постсоветских годов, ни ненасытный потребительский раж «жирных лет» уже не доминируют в обществе. Есть запрос на восстановление общественной ткани, стабильность, и социальную защищенность. Это необходимое, хотя и недостаточное условие для того, чтобы выстроить стратегию длительного устойчивого развития. Развития, мерилом которого будет не сравнение с воображаемым европейским уровнем и образом жизни, саркастическим символом которого стал печально известный «евроремонт», но скромный достаток, дополненный доступностью сферы образования, здравоохранения и уверенностью в возможности найти работу. Нужно понять, что идейная палитра меняется повсеместно, и России пора перестать бродить в трех соснах, раз за разом воспроизводя конфликт одних и тех же догм – монетаризм против дирижизма, эффективность против справедливости и пр. Успеха в современном мире добьется тот, что предложит сбалансированный вариант конвергенции всех этих понятий.

В-третьих, принципиально важно, чтобы момент преодоления евроцентризма не превратился в «момент Данилевского», иначе говоря, не перешел в восприятие Европы как врага. Россия по своей культуре и истории не перестанет быть во многом европейской страной, без достижений европейской цивилизации, как правовое государство, уважение к правам личности, успеха добиться невозможно. Экономическое взаимодействие с Европой останется важнейшим условием развития на долгие годы вперед. К тому же Россия заинтересована в дружественном и предсказуемом соседе.

Однако тенденция к эмоциональному отчуждению присутствует в общественном пространстве, и враждебное отношение многих европейских политических сил к России или к путинскому режиму ее подпитывают. Это часть общего мотива «осажденной крепости», у которого своя богатая традиция/инерция. И многое в современных отношениях России и Запада ее усугубляет.

Отчуждение, только не эмоциональное, импульсивное, а осознанное, инструментальное, необходимо России и Европе для того, чтобы выбраться из трясины обид, ревности, необоснованных ожиданий и обманутых надежд, накопившихся за годы после холодной войны. Связям, как ни странно, требуется рационализация, невозможная без способности отстраненно взглянуть друг на друга. Разумная отстраненность способна остановить опасное скатывание к новой конфронтации.

Принципиально важно сделать все зависящее от Москвы, чтобы преодолеть истеричность атмосферы в отношениях с Западом. Следует отказаться от систематического передразнивания, троллинга Евросоюза и США, подчеркивания всеми возможными способами их неискренности и двойных стандартов. На адресатов это все равно не действует, а практика Пекина показывает, что все то же самое можно сказать намного спокойнее, демонстрируя не ревнивую психопатическую неприязнь, а уверенное в себе безразличие.

Россия должна жестко зафиксировать «красные линии», которые будут вызывать неотвратимую реакцию. Как представляется, те на Западе, кто в состоянии сделать анализ собственных ошибок, поняли, что практика 2013–2014 гг., когда Москве фактически было указано, что отношения Украины и ЕС – «не ее дело», и есть переход «красной черты».

Фирменным знаком российской политики последнего времени стала ее способность заставать всех остальных врасплох, позволяющая компенсировать ограниченность ресурсов. Неожиданные ходы Путина не раз давали существенное тактическое преимущество. Однако репутация России как непредсказуемого игрока, которая в отдельных случаях полезна, приносит и заметные издержки не только в отношениях с Западом (прежде всего США), но и на других направлениях. Так, собеседники Москвы на востоке и юге привыкли считать ее чересчур импульсивным актором, склонным к резким зигзагам, импровизациям и не любящим системной работы. При этом и в Китае, и в Индии, и особенно в Иране многие убеждены, что все азиатские направления вторичны для Москвы, а то и – хуже – не самоценны, несерьезны, инструментальны и подчинены главной цели – борьбе за благосклонность Запада.

Заработать репутацию надежного, конструктивного и долгосрочного партнера не-западного мира – насущная необходимость. В первую очередь требуется новое качество политики в Азии, где страна традиционно прежде всего искала подтверждения своей принадлежности к Европе. Задача на предстоящие годы – обрести собственную идентичность в этой части мира, понятную азиатским партнерам и независимую от состояния связей со Старым и Новым Светом. Также надо отдавать себе отчет в том, что отношения с Соединенными Штатами на обозримый период будут колебаться в диапазоне от откровенного противостояния до умеренного взаимного сдерживания. Это обусловлено и общей логикой развития, и тем, что и Россия, и США переживают сложные внутренние трансформации, а это наименее благоприятное время для выстраивания новых позитивных связей.

Азиатский вектор российской политики не должен и не будет исчерпываться Китаем, однако именно Пекин в силу растущего веса и влияния является опорным партнером к востоку от Урала. По мере нарастания взаимодействия неизбежны трения и повышение конфликтности – интересы великих держав никогда не совпадают в полной мере, а глубокое понимание друг друга и, соответственно, умение преодолевать противоречия (в том числе и возникающие в процессе неизбежной экономической конкуренции) с минимальными потерями еще только предстоит наработать. Подготовке и совершенствованию кадров, которые обеспечивали бы процесс взаимной «притирки», следует уделить особое внимание и ресурсы.

Умение правильно понимать Азию и эффективно с ней работать становится важным преимуществом в глобальной конкуренции. Это же будет способствовать формированию сбалансированной самоидентификации самой России, преодолению упомянутой выше психологической зацикленности на Западе, убеждения, что адекватное взаимопонимания возможно только при наличии общих культурных корней. Пока получается наоборот – побеги от одного корня проросли в столь разных направлениях, что наличие совместной предыстории скорее сбивает с толку, чем помогает понять друг друга.

В условиях глобальной непредсказуемости мало что ценится столь же высоко, как свобода маневра. Как самая большая страна мира, расположенная на стыке большинства судьбоносных процессов, Россия сталкивается с многочисленными вызовами по всему периметру границ. И заинтересована во взаимодействии с самыми разными партнерами по противодействию этим вызовам. Уход от евроцентризма, минимизация конфликтов с соседями, поиск оптимальной комбинации отношений для каждой конкретной проблемы – это если и не модель развития на XXI век, то способ с наименьшими потерями пережить предстоящие катаклизмы и приготовиться к более упорядоченной фазе мировой истории, которая обязательно наступит после начинающегося переходного периода.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 ноября 2016 > № 1998989 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > ria.ru, 24 ноября 2016 > № 1982546 Федор Лукьянов

В последнее время религиозная тематика присутствует на лентах мировых информационных агентств ежедневно. Означает ли это, что западный секулярный проект вытеснения религии из общественного пространства в сферу частной жизни терпит фиаско под напором политического ислама? Почему на фоне глобализации все больше стран сталкиваются с проблемой этнорелигиозной самоидентификации? На эти и другие вопросы, связанные с ролью религиозного фактора в современной мировой политике, РИА Новости ответил председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике, главный редактор журнала "Россия в глобальной политике" Федор Лукьянов. Беседовала Марина Борисова.

- Федор Александрович, как получилось, что в XXI веке именно ислам стал фактором, определяющим глобальную политическую повестку дня?

— Выход политического ислама на международную арену связывают с исламской революцией в Иране и советским вторжением в Афганистан, которое катализировало этот процесс. А его влияние резко усилилось после окончания холодной войны. Пока она шла, национально-освободительные движения, как правило, брали на вооружение антиимпериалистические и левые лозунги. Когда же коммунистический лагерь вместе с Советским Союзом рухнул в пропасть, они зависли, а потом постепенно все больше стали принимать религиозную и в первую очередь исламскую форму.

Тут дело даже не в отторжении секулярных проектов — не думаю, что в Африке режимы каких-нибудь Мобуту были секулярными: они были просто бандитскими, неэффективными, грабительскими, но до поры до времени опирались кто на Запад, кто на Советский Союз. А когда идеологического противостояния не стало, естественной альтернативой показалось объявить, что до сих пор их угнетали безбожники — не важно, коммунисты или империалисты. Ответ должен был быть, во-первых, массовым, во-вторых, морально чистым — отсюда и идея возвращения к "золотой ветви ислама".

А вот будет ли рост активности политического и неполитического ислама стимулом к тому, что этот ответ будет действительно религиозным, пока не ясно.

- Кажется, в Европе, где стремительно разрастаются мусульманские анклавы, логично было бы противопоставить этой религиозно окрашенной силе свою, тоже религиозно окрашенную силу. Почему же Европа предпочитает отказываться от своей христианской самоидентификации?

— Они просто мыслят в совершенно другой парадигме. На рубеже 1980-90-х годов там появилось что-то вроде "светской религии", вдохновляемой красивой идеей перехода Европы на следующий уровень интеграции. Это очень либеральная картина, в которой экономика, безусловно, важнее политики, а общегуманитарные ценности заведомо превалируют над национальными и религиозными. Именно на базе этих идей и образовался в феврале 1992 года Европейский союз как следующая фаза Европейского экономического сообщества.

Все это и создало картину некоего нового мира, где все различия не принципиальны: с устранением границ государств и экономических барьеров мир и культурно будет выравниваться, становясь все более однородным. Отсюда идея мультикультурализма, с которой ничего не вышло, потому что никто не знал, как на практике создать так называемую европейскую идентичность, для которой "нет ни эллина, ни иудея", ни немца, а есть европейцы, которыми могут стать и марокканец, родившийся в Голландии, и этнический турок, живущий в Германии, и вообще кто угодно. Зато началось нечто прямо противоположное: в условиях наступающей — отчасти навязываемой — глобализации люди стали пытаться хоть за что-то зацепиться.

Но идея, что на религиозно окрашенное движение может быть только религиозно окрашенный ответ в современных европейских условиях, — катастрофа. Это крах всего. Это внутригосударственные войны. Как иначе можно религиозно ответить в Бельгии или во Франции при нынешней доле мусульманского населения и его нынешнем позиционировании там? Крестными ходами? Даже если представить себе, что христианская часть населения вдруг поймет, что в этом спасение – это путь к острейшему внутреннему конфликту, к которому никто не готов. Не говоря уже о том, что секуляризация в Европе зашла очень далеко и "светская либеральная религия" там сильно укоренилась.

- Как говорят богословы, Европа — единственное место, где эта "религия" победила.

— Помните первый скандал из-за карикатур на пророка в датской газете? В 2004 году, слава богу, обошлось без смертоубийства, но именно тогда обозначились стороны противостояния: с одной стороны люди, которые говорят, что это недопустимо, потому что это — святыня, которую нельзя оскорблять, с другой стороны — европейцы, заявляющие: а для нас свято право издеваться там над чем угодно, потому что это тоже часть нашей идентичности. Тогда обошлись митингами и сжиганием флагов у датских посольств. В 2015-м году это вылилось в расправу над Charlie Hebdo.

И хотя сегодня в той же Германии уже есть христианско-фундаменталистское движение Pegida, призывающее к освобождению засилья "бусурман", в целом Европа не готова к религиозному ответу.

А между тем в разных европейских странах появились мусульманские анклавы, где уже проще узаконить шариат, чем пытаться навязать местное право. В Англии, где их особенно много, даже архиепископ Кентерберийский как-то написал большую статью о том, что, мол, пусть они уже там живут как хотят. И это, конечно, мина, которая неизвестно, когда взорвется в силу неуправляемости этих процессов.

Надо иметь в виду, что политический ландшафт Европы может измениться, причем весьма серьезно. Идея универсализма, на которой строилась вся политика после холодной войны, в самых разных сферах отступает под напором того, как на проблемы, связанные с глобализацией, реагирует растущая часть населения. Крен в сторону суверенизации явный — и в экономике, и в политике. А это влечет за собой и идеологические изменения, неизбежный подъем национальных чувств, а значит и более высокий интерес к религиям как традиционной части национальной идентичности. Если нынешняя тенденция (Брекзит, Трамп и т.д.) сохранится, а она, похоже, весьма стабильна, то года через два Старый Свет будет выглядеть иначе.

- Разве Еврокомиссия не видит проблем?

— Еврокомиссия вполне способна предписывать кривизну огурцов и размер яблок, но ей никогда не удавалось сформулировать единые принципы миграционной политики — хотя, казалось бы, это жизненно необходимо.

Сейчас от того, каким образом будет дальше решаться миграционный вопрос в Европе, зависит вообще судьба интеграции. Тут два пути: или все-таки какой-то мощный общеевропейский прорыв в сторону общей политики — как принимать беженцев, как их депортировать и так далее – может послужить катализатором некоего переустройства Евросоюза на новых принципах, или европейцы решат: нет, мы ничего вместе сделать не можем, поэтому австрийцы пусть решают сами, венгры – сами… Вы стену строите? А вы автоматчиков ставите? Ну что ж… И это может экстраполироваться на все остальное. Потому что если здесь мы отвечаем сами, то чего ради по другим вопросам делегировать решения кому-то еще?

К религии это имеет прямое отношение, потому что — хоть это и неполиткорректно — проблема исходит от мусульман. В той же Франции с выходцами из черной Африки гораздо меньше головной боли, они-то как раз интегрируются гораздо лучше, чем носители ислама, причем не только в первом поколении – среди них есть люди, родившиеся во Франции, имеющие французский паспорт, и при этом не соотносящие себя с французским обществом.

- Но западный мир — не только Европа, это еще и США, где 40% населения идентифицируют себя по религиозному признаку. Судя по американской блогосфере, там за последний год сильно активизировались христиане, хотя блогосфера — не всегда достоверный индикатор.

— Да, действительно, Америка — страна, построенная с самого начала на религиозных ценностях. Собственно, туда и ехали люди, которых за их веру притесняли в Европе, и они ехали в Новый Свет, чтобы строить новый мир на основе своих идеалов. Но это не просто религиозная страна, а именно страна религиозной свободы. И американские христиане — совсем не то, что христиане в России или во Франции. Потому что там множество конгрегаций и совершенно разные церкви. Помните, несколько лет назад какой-то безумный пастор из Флориды сжег Коран в знак протеста? Представители государства тогда говорили: "Это полный идиотизм, но мы ничего не можем сделать — это его право". Потом выяснилось, что у этого пастора человек 17 последователей, но тем не менее он — официальный представитель своей "церкви".

То есть Америка, с одной стороны, государство, в которое изначально внедрен религиозный компонент, а с другой — абсолютно секулярное: там религий сколько хочешь и все они на равных: нет не то что государственной церкви, но даже такой, которая просто доминировала бы.

То, что там сейчас происходит христианский подъем, связано прежде всего с тем, что объясняет "феномен Трампа". Белые англосаксы, которые пока еще в большинстве, начинают чувствовать себя угнетаемыми в этом новом мире, где разных меньшинств становится все больше и в совокупности они уже перевешивают, потому что принципы политкорректности требуют, чтобы их интересы учитывались в первую очередь. Вот они и голосуют за людей типа Трампа, который говорит: "А какого черта? Почему нас забыли? Это все ваша хваленая глобализация…" Сенсационный результат выборов в Америке показал, что тех, кто считает себя забытыми, гораздо больше, чем думали.

С этим, думаю, связано и религиозное оживление. Люди, которые чувствуют свою реальную или мнимую уязвимость перед лицом всех этих меньшинств, хватаются в том числе и за религиозную идентичность, тем более что в Америке, в силу ее религиозной свободы, гораздо больше, чем в Европе или России, воинственных радикальных христианских течений.

Можно ли ожидать, что эта риторическая воинственность перейдет в воинственность практическую, не знаю. Пока трудно сказать.

- А чем объяснить то, что руководство Украины в последнее время активно разыгрывает тему церковного раскола в своих внешнеполитических играх?

— Ну здесь как раз все понятно. Cейчас Украина второй раз после 1991-го года предпринимает попытку мощным рывком создать дееспособное национальное государство. В начале 90-х из этого мало что получилось, и все как-то притихло. И, может быть, если бы удалось удерживать статус-кво, со временем привыкание к украинской государственности произошло бы даже у тех, кто первоначально не очень ее приветствовал.

Но само качество управления государством оказалось крайне низким — запустить саморазвитие не удалось, поэтому была предпринята попытка все-таки попытаться рывком поставить страну на те рельсы, которые до этого вроде бы успешно привели Польшу, Чехию, Словению и даже Болгарию в Европейский союз. В этих условиях раз государство проводит сознательную антироссийскую политику, то и православной церкви на Украине противоестественно быть частью российской церкви. В этом смысле попытка создать национальную автокефальную церковь политически понятна.

- То есть официальный Киев будет продолжать эксплуатировать эту тему?

— На мой взгляд, Русской православной церкви на Украине предстоят очень тяжелые катаклизмы. Постепенная утрата там позиций Московского патриархата, по-видимому, весьма вероятна.

Ведь в отличие от католической церкви, которая не привязана ни к какому конкретному государству, Русская православная церковь как раз привязана к государству, которое — хотим мы этого или нет, справедливо или нет — всегда будет восприниматься на этой территории как носитель имперских амбиций.

- Получается, Украину подталкивают к своеобразной религиозной войне?

— Ну, к счастью, Украина все-таки светское государство, и это скорее политические игры, а не движение масс. Так что я бы все-таки не называл это религиозной войной в классическом понимании. Но то, что это становится одним из компонентов политической борьбы, бесспорно. И при определенных обстоятельствах он вполне может выйти на первый план. Ведь и в Югославии в начале 90-х война уж никак не была религиозной. Но очень быстро религиозный фактор стал определяющим маркером: воюющие разделились на мусульман, католиков и православных. Хотя начиналось все совершенно по другим причинам.

- А может, все демарши властей против УПЦ МП связаны с тем, что другие раздражители, настраивающие украинцев против "москалей", уже приелись и не работают?

— Украинская политика — это вообще особый случай. Там хватаются за все рычажки, которые, как они считают, могут содействовать достижению их цели. И раз в их интересах представлять Русскую православную церковь инструментом политической экспансии Москвы, они будут продолжать это делать. И на Западе это с удовольствием примут. Но тут снова стоит сделать оговорку. Происходящие в США и Европе изменения не способствуют тому, чтобы интерес к Украине там рос, скорее наоборот. А без внешней подпитки, не только материальной, но и своего рода духовной, идейной, подогревающей надежду на светлое европейское будущее, украинское государство, и так весьма проблемное, может начать испытывать фатальные трудности с целеполаганием. Если нет ясной и четкой перспективы вхождения в европейский мир, а он сейчас сам в ступоре, скомкивается все направление движения.

- В последнее время патриарх Кирилл заметно активизировался на международной арене. Влияют ли такие события, как его встреча с папой или попытки собрать Всеправославный собор, на международную политическую повестку дня?

— Ну патриарх не сейчас активизировался. Вскоре после того, как он возглавил церковь, последовал его визит в Киев — очень яркий и многообещающий, хотя было это во времена Ющенко и межгосударственные отношения были отвратительные. Он тогда очень умело нашел способ, не ставя под сомнение и даже подчеркивая политическую суверенность Украины, сделать акцент на религиозной общности. Тогда казалось, что как раз он может сыграть ту роль, с которой государство не очень справляется. Не получилось.

Сейчас, я думаю, переоценивать роль церковных контактов не стоит. Хотя они, безусловно, могут быть инструментом международной политики. И встреча папы с патриархом — очень важный шаг.

И хотя католическая церковь, особенно при нынешнем папе, явно больше готова адаптироваться к современным либеральным реалиям, чем православная, все-таки и та и другая стоят на классических консервативных позициях, и в этом плане опора на отношения с католической церковью важна. Но я бы не сказал, что сегодня это является приоритетным направлением.

- Почему?

— Не нужно забывать, что огромная часть мира — и в первую очередь Китай, Япония и Корея — страны, если так можно сказать, арелигиозные, религии там не более чем красивые церемонии и аксессуары. Хотя ислам — в частности, в проблеме уйгурского сепаратизма — и там присутствует как политический фактор.

Так что в общепланетарном масштабе не думаю, что мы имеем дело с возрождением политической роли религий. Хотя если брать точки наибольшего напряжения, такие как Ближний Восток или Европа, там да.

- Насколько вообще личные религиозные убеждения политиков первого эшелона оказывают влияние на принятие ими решений?

— Пока ярко выраженных крупных лидеров, руководствующихся религиозными убеждениями, не видно. И хотя в Америке принято каждую речь завершать словами God bless you, это вовсе не означает, что тем или иным американским президентом движет вера. В Европе тоже явно нет таких людей. Да и у нашего президента я пока тоже не вижу, чтобы его религиозные убеждения определяли принимаемые им решения.

- А Эрдоган?

— Вот разве что Эрдоган. Как говорят, он считает, что его взлет и успехи – все это по воле Аллаха. Может, он и не сверяет все свои решения с Кораном, но то, что он черпает уверенность в себе именно в религиозности, это да. С такими лидерами трудно иметь дело: не знаешь, что ему в следующий раз покажется волей Божией.

Но если поскрести, скажем, теократический Иран, где правит верховный религиозный лидер, политика окажется предельно прагматичной. Она там скорее националистическая, чем религиозная.

Так что в политике религиозный фактор пока, на мой взгляд, не является определяющим нигде в мире, хотя и присутствует во все большей степени.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > ria.ru, 24 ноября 2016 > № 1982546 Федор Лукьянов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 3 ноября 2016 > № 1955952 Федор Лукьянов

И не друг, и не враг

Федор Лукьянов о российско-американских отношениях после президентских выборов

Шоу завершается. Через шесть дней мир, скорее всего, будет уже знать имя нового президента Соединенных Штатов Америки. Конечно, после свистопляски-2016, которая опровергла все мыслимые прогнозы и сохраняла напряжение до последних дней, исключать не приходится уже ничего. Ни повторения бесконечных пересчетов а ля Буш-Гор 2000 года, ни, прости Господи, «майдана» на вашингтонской Пенсильвания-авеню.

Но все-таки вероятнее штатное завершение выборов, которое, правда, принесет Америке главу государства, оплеванного за время кампании с ног до головы и отвергаемого едва ли не половиной населения (если посмотреть на антирейтинги). Так что политический кризис с подведением итогов не завершится, а перейдет в следующую фазу, ведь ни один из претендентов не имеет представления, что с ним делать.

Россия нежданно оказалась в центре этой кампании, что по-своему закономерно. Выборы-2016 завершают целый этап американской политической истории, который начался в 1992-м, после распада СССР. Тогда исчезновение системного оппонента в Кремле открыло путь к доминированию США в мире, что имело очень обширные последствия для внешне- и внутриполитического курса Соединенных Штатов, эти два направления не только изменились, но и больше, чем когда-либо, переплелись.

В глобальной международной системе, получившей мощный импульс после краха Советского Союза, действия страны на международной арене и положение внутри нее неразрывно связаны. И это наглядно проявилось как раз на данных выборах, где хаос в обеих партиях связан с подъемом сил, недовольных воздействием глобальной экономики. Символично, что смена парадигмы совпадает с возвращением фактора Москвы, пусть и совсем иначе, чем три десятилетия назад.

Мировая ситуация меняется не из-за того, что Россия ведет себя иначе, но поведение России – катализатор и яркая примета изменений.

Минувшая кампания встряхнула российско-американские связи. Гадать, какими они будут впредь, – бессмысленно, тем более пока неизвестно имя главы государства. Но вне зависимости от фамилии будущего «капитана», отношения довольно парадоксальны. С одной стороны – они крайне персонифицированы, степень перехода на личности беспрецедентна. С другой – траектория отношений на самом деле мало зависит от личностей, поскольку на разных исторических стадиях они постоянно воспроизводят одни и те же повторяющиеся циклы.

Нынешний конфликт между Россией и Западом – логическое продолжение попытки резкого сближения, исторически беспрецедентного по своей глубине, что была предпринята после холодной войны.

Тогда предполагалось, что Россия тем или иным образом станет частью некоего западного, американо-центричного проекта, хотя четкой схемы этой интеграции никогда не было. Такая попытка не удалась (о причинах написаны уже километры текстов и будет написано никак не меньше), и маятник пошел в противоположном направлении – столь же далеко, как он до этого зашел в сторону кооперации. Неизбежно и обратное движение, вероятно, с уменьшающейся амплитудой.

Вообще, Москва и Вашингтон примерно с пятидесятых годов следуют одним маршрутом, фазы обострений и разрядок последовательно сменяют друг друга. В ходе этого размеренного раскачивания произошел идеологический слом, прекратилось соперничество идейных моделей, однако цикличность не сбилась. Соответственно, резонно предположить, что связана она с некими постоянными системными обстоятельствами, стратегическими параметрами России и Америки. Не хочется без нужды рассуждать насчет континентальных и морских держав, Евразии и Океании, однако без геополитической классики не обойдешься.

Ну и, конечно, фактор ядерного оружия, наличие у России и США возможности физически уничтожить друг друга и весь мир фиксируют особый тип конфронтации. Сколько ни говорили за 25 лет о том, что ядерное сдерживание устарело и уже не играет прежней роли, сама сущность огромных ядерных арсеналов вернула к тому же набору проблем, что в пятидесятые – восьмидесятые.

Так же, как предыдущая фаза и попытка сближения (после холодной войны) были связаны с определенным устройством мира (моноцентричным), куда Россия предполагала встроиться, теперь перспективы отношений куда больше, чем от личности президента, зависят от того, каким станет общее распределение влияния и возможностей в мире. Иными словами, кто бы ни работал в Кремле и Белом доме, российско-американские отношения в значительной степени определяются не факторами двустороннего характера, а тем, как пойдет формирование нового мирового порядка.

Роль Китая и динамика изменений в АТР, события внутри Европейского союза, ситуация на Ближнем Востоке – все это для России и США не просто контекст, а решающие обстоятельства. Они могут резко усугубить взаимную подозрительность и соперничество (например, дальнейшая эрозия европейского проекта с новым нарастанием конфликтов на европейской периферии), еще более ярко подчеркнуть наличие общих источников опасности (продолжение обвала Ближнего Востока) или вообще сдвинуть центр противостояния (эскалация между Соединенными Штатами и КНР на Тихом океане).

В каждом из этих случаев Москве и Вашингтону придется формулировать, кем они друг друга считают, причем универсальное отношение – или друг, или враг – работать не будет. В том мире, который возникает, тесное партнерство едва ли не неизбежно сочетается с острым отторжением, и этим клубком чувств и намерений как-то надо управлять.

Само по себе негативное взаимное восприятие Москвы и Вашингтона, резко усугубившееся в последние месяцы, вполне способно при этом «застрять» в фазе, которая воспроизводит тип холодной войны. Но по сути это будет либо непреодоленная инерция, либо желание закамуфлировать неспособность найти ответы на реальные проблемы обозначением привычного противника.

Характер международной среды сегодня настолько иной, чем в предшествующие десятилетия, что модели второй половины ХХ века, включая и практические способы снижения рисков противостояния, действовать не будут. И это несет дополнительные угрозы необязательного и непреднамеренного срыва в конфликт.

Ни при каком исходе выборов в Соединенных Штатах качественных изменений в отношениях с Москвой не предвидится. Разве что возможен эффект неоправдавшихся ожиданий – позитивный или негативный.

В случае успеха Хиллари Клинтон – в положительную сторону. Ее считают настолько антироссийской, что некоторая умеренность станет большим приятным сюрпризом. Исключать этого не надо, ведь помимо всего прочего Хиллари всей своей биографией доказала способность к оппортунистическому подходу, если она видит выгоду для себя. «Химии» между ней и Владимиром Путиным мы не дождемся, но многообразный опыт последних лет не подтверждает решающую роль личных симпатий для успеха межгосударственных отношений. Важнее способность к откровенности.

В случае Трампа – напротив, станет понятно, что реализовать желание улучшить отношения с Кремлем ему не удастся по причинам как раз таки системного характера. Трамп постоянно повторяет, что он умеет «заключать более выгодные сделки», чем Обама и вообще кто бы то ни было, мол, у него огромный опыт бизнесмена. Как раз это и может стать ловушкой, ибо миллиардер быстро обнаружит, что между рынком недвижимости и политическими коллизиями есть немалая разница.

Во-первых, не все может стать предметом деловых переговоров. Во-вторых, в бизнесе после неудачной попытки договориться партнеры просто теряют интерес друг к другу и обращаются каждый к другим темам, либо предпринимается, например, попытка недружественного слияния/поглощения. В политике не получится ни то, ни другое, первый вариант просто невозможен, второй означает войну.

Ну и любому президенту стоит пожелать хладнокровия и сдержанности в риторике, что стало теперь в американской политике настоящей редкостью. Трансформация модели мироустройства только начинается, пока что, и кампания-2016 это наглядно продемонстрировала, мир успешно доказал дисфункцию прежней модели, какой будет новая – предстоит узнать уже при других лидерах.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 3 ноября 2016 > № 1955952 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 сентября 2016 > № 1892028 Федор Лукьянов

Классическая комедия в декорациях постмодерна

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме: Избирательная кампания в Соединенных Штатах – это всегда представление, за которым следит весь мир. Но такого спектакля, как в этом году, не было давно.

Избирательная кампания в Соединенных Штатах – это всегда представление, за которым следит весь мир. Но такого спектакля, как в этом году, не было давно. Во-первых, сами типажи – как будто бы кто-то решил вернуть амплуа классической комедии, но в духе времени превратил их в гибриды. В результате простак с чертами злодея сражается с резонером, который (в нашем случае – которая) пытается изобразить инженю. И все это не в респектабельном театре, а в веселом, но малоуправляемом балагане. Во-вторых, сюжет пьесы отличается от тех, к которым привыкли за прежние годы. И интрига лихо закручена, и финал вдруг кажется куда более открытым, чем прежде.

Выбирают не просто очередного хозяина Белого дома, нынешние выборы – по сути референдум об отношении к консенсусу относительно места США в мире, который царил с середины прошлого века. Так полагает Дмитрий Суслов и подчеркивает: кто бы ни победил, возврата к прежнему нет. Нынешнее голосование открывает новую эпоху. Иван Сафранчук нашел неожиданный образ для современной Америки – Сизиф, который сам обрек себя не бесконечное вкатывание в гору гигантской глыбы. Максим Сучков размышляет, каким может стать президентство Хиллари Клинтон и приходит к выводу: граду и миру предложат квинтэссенцию всего того, что Америка делала после холодной войны. О взглядах Дональда Трампа говорит он сам – с любезного разрешения издателей мы публикуем отрывок из книги кандидата.

Фрэнсис Фукуяма, который в последние годы был довольно мрачно настроен относительно состояния своей страны, считает политический кризис очистительным. Абсурд кампании-2016 показал, говорит он, что американское общество намного более живое и заинтересованное, чем его элита. Значит элита неизбежно сменится. Результаты недавнего опроса, согласно которым около 60% американцев вообще не хотят делать выбор из предлагаемой им пары, подтверждают ожидания автора.

Джон Миршаймер и Стивен Уолт фактически излагают те принципы внешней политики, которые мог бы провозгласить Трамп, будь он сведущ в теории международных отношений. Видные ученые призывают Соединенные Штаты прекратить повсеместно вмешиваться, позволив остальным странам соперничать и тем самым уравновешивать друг друга. Чез Фриман советует американцам открыть глаза на реальность и понять, что силой держать мир в подчинении больше не получится. Сэм Чарап и Джереми Шапиро указывают на главный изъян политики Обамы в отношении России. Не желая идти на конфронтацию, он в то же время уклонялся от предметного обсуждения главного вопроса – об устройстве Европы и Евразии, который является судьбоносным для Москвы.

Международный уклон нетипичен для американских президентских гонок, но сейчас он несомненен. В кампании вдруг обнаружился «кандидат Кремля», а Китай всплывает регулярно по разным темам. Василий Кашин полагает, что американо-китайские отношения обречены на обострение – цифры товарооборота и накопленных прямых иностранных инвестиций не должны вводить в заблуждение. Виталий Воробьёв считает, что США будут стараться втянуть КНР в разнообразные конфликты в Тихоокеанском регионе, и тем важнее для Пекина евразийское направление. Кевин Радд широкими мазками набрасывает картину новой региональной системы в АТР, которая включала бы всех. А Лоуренс Саммерс и Кишоре Мабубани и вовсе считают, что, вопреки мрачным пророчествам, мир переживает не конфликт, а слияние цивилизаций, и Азия – в центре этого процесса.

Министр энергетики России Александр Новак описывает приоритеты и возможности нашей страны в сфере международного энергетического сотрудничества, одного из неизбежных приоритетов. Александр Горелик предваряет финальный забег претендентов на должность генерального секретаря ООН, рассуждая, что может, а чего не может сегодня самая большая глобальная организация. Тома Флиши де Ла Невилль копает глубже. Он предвидит скорую смену даже не элит, а базового подхода к мироустройству – технократический взгляд себя дискредитировал.

В следующем номере мы намерены обратиться к важной дате – 25 лет после распада СССР. Впрочем, нас будет интересовать не прошлое, а будущее, ведь процессы, запущенные тогда, далеки от завершения.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 сентября 2016 > № 1892028 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 июля 2016 > № 1850850 Федор Лукьянов

Старые угрозы на новый лад

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме: Жизнь не дает скучать. Почти никем не ожидавшийся результат референдума в Великобритании еще раз напомнил, что на Земле не осталось зон, где политика предсказуема. Теперь все затаив дыхание ждут исхода президентских выборов в США, где, как все полагают, Дональд Трамп просто не может выиграть. Полагают, но теперь уже не очень доверяют собственной уверенности…

Жизнь не дает скучать. Почти никем не ожидавшийся результат референдума в Великобритании еще раз напомнил, что на Земле не осталось зон, где политика предсказуема. Теперь все затаив дыхание ждут исхода президентских выборов в США, где, как все полагают, Дональд Трамп просто не может выиграть. Полагают, но теперь уже не очень доверяют собственной уверенности…

Мир вступил в период перекройки привычного ландшафта. А это значит, что не только появляются новые риски, но и возвращаются старые, казалось, уже преодоленные. Майкл Кофман и Андрей Сушенцов пишут о том, что опасность военного столкновения крупных держав, а она считалась еще недавно практически исключенной, вновь стоит воспринимать всерьез. Сергей Караганов вспоминает события последней четверти прошлого века и выражает тревогу, что сегодня у многих есть желание еще раз разыграть сценарий системной военно-политической конфронтации в Европе. Павел Гудев разбирает нашумевший случай с пролетом российского самолета над американским эсминцем Donald Cook и видит угрозу неконтролируемой эскалации подобных инцидентов. Стивен Коткин считает, что Россия является заложником проклятия собственной геополитики – она все время пытается воспроизвести одну и ту же парадигму, в результате ходит по кругу, постепенно слабея.

Стивен Брукс и Уильям Уолфорт обращаются к другому очагу напряженности – американо-китайскому соперничеству. Авторы не сомневаются, что у Китая нет шансов по-настоящему бросить вызов США, во всяком случае – в обозримой перспективе. Они призывают американское руководство не нервничать и вести себя сдержанно, понимая свое стратегическое превосходство. Тимофей Бордачёв рассуждает о перспективах тесного союза между Россией и КНР. Он приходит к выводу, что альянс практически невозможен на антиамериканской основе, однако не исключает отношений нового типа – на почве необходимости решать острую совместную проблему.

В эпохи неопределенности стабильность зависит от того, насколько широка и прочна признанная всеми правовая база. Теме современного состояния международного права посвящен большой блок этого номера. Александр Филиппов поднимает вопрос о легитимности – как ее понимают в России и на Западе. Рейн Мюллерсон напоминает, что право работает только тогда, когда в международных отношениях есть баланс или хотя бы желание к нему идти. Кира Сазонова отвечает критикам системы международного права – его слабости обличали всегда, но оно пережило все нападки и остается единственным солидным фундаментом взаимоотношений. Алексей Клишин затрагивает деликатный вопрос равновесия национального и наднационального в правовых системах и практиках. А Хосе Кабранес осуждает Соединенные Штаты за попытки использовать собственную систему правосудия для решения внешнеполитических задач.

Помимо сдвигов политических и правовых, завершается долгий цикл мирового экономического развития, считает Александр Лосев. Главное в этой ситуации – не пытаться догнать уходящую модель, а сразу перестроиться на возникающую новую. Ольга Борох и Александр Ломанов описывают политэкономические изыскания китайского лидера Си Цзиньпина и отмечают необычные пересечения. Самобытная оболочка экономической политики сочетается с элементами, которые напоминают наиболее решительные меры Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер.

Анастасия Лихачёва обращается к специфической, но весьма перспективной теме – роль воды в экономическом развитии, прежде всего в дальневосточном и восточноазиатском регионе. Здесь содержится потенциал, пока неиспользуемый Россией. А Алексей Малашенко и Алексей Старостин затрагивают другой редко обсуждаемый аспект ситуации на российском Дальнем Востоке – процессы в растущем там мусульманском сообществе.

В следующем номере – американские выборы, новые течения в Центральной и Восточной Евразии, Арктика и много всего другого.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 июля 2016 > № 1850850 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 июля 2016 > № 1850836 Федор Лукьянов

Требуется созидательный национализм

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Россия и мир в XXI веке / Дмитрий Тренин. – Москва: Издательство «Э», 2015. – 384 с. – (Русский путь). ISBN 978-5-699-84586-6.

В современном мире политика становится все более публичной и открытой, а успех в гораздо большей степени, чем раньше, зависит от адекватности восприятия ее обществом и, соответственно, способности четко и понятно объяснять аудитории, что происходит. Дается это нелегко и получается не всегда – и у собственно действующих лиц, и у экспертов, которые занимаются международными делами и восстанавливают логику событий. Тем ценнее исключения.

Директор Московского Центра Карнеги Дмитрий Тренин – не просто один из российских специалистов-международников, анализ которых интересен точностью и компетентностью, но и просветитель, умеющий кратко и доступно изложить, «что было, что будет, и чем сердце успокоится». Книга «Россия и мир в XXI веке» – не академическая монография, но и не чисто публицистическая брошюра, как можно подумать, глядя на название серии, в которой она вышла, – «Русский путь». Хотя это действительно своего рода путеводитель, описание маршрута, по которому в последние четверть века двигались страна и мир. А главное – предлагается возможная (по мнению автора – единственно возможная) «дорожная карта» дальнейшего движения.

Изложение спокойное, держащее дистанцию к предмету, но никак не безучастное. По сегодняшним экзальтированным меркам Тренину удается почти немыслимое: сохранить объективность, не впасть в пафос адвоката или прокурора той или иной стороны. Однако при этом выразить свою позицию – неравнодушного россиянина, который надеется, что после всех потрясений, бурь и зигзагов конца ХХ – начала XXI века Россия найдет, наконец, внутренний баланс и понимание реальных задач развития.

Дмитрий Тренин сразу обозначает своего читателя – «критическим патриотам России адресована эта книга». И продолжает: «Некритическая всенародная поддержка действий властей – своего рода догражданский патриотизм – может затем обернуться горькими разочарованиями. Патриотизм без гражданственности способен на подвиги и свершения, но по самой природе своей он не устойчив и не может стать основанием для стабильного государства» (с. 11). Идея о том, что национальный интерес не может быть осознан и сформулирован только усилиями государства без активного гражданского общества и учета, а то и столкновения интересов различных групп и социальных слоев – лейтмотив книги. Автор убежден, что 2014 год стал историческим поворотным моментом: «То, что произошло в тот год, может в будущем оказаться губительным для страны, но может обернуться и спасительным» (сс. 21–22). Все зависит от того, как поведут себя общество и те, кого принято называть элитой.

Исходная позиция автора неутешительна. «Обе центральные внешнеполитические идеи, которым страна следовала на международной арене на протяжении предыдущей четверти века (1989–2014 гг.): основная, “европейского выбора”, и альтернативная, “евразийского пути”, в 2014 году доказали свою несостоятельность» (с. 22).

Тренин довольно подробно описывает причины неудачи «основного» проекта, который стремились реализовать все постсоветские лидеры в самых разных обстоятельствах. Функциональный сбой, по сути, состоял в том, что Москва пыталась «найти не только modus vivendi, но и модель интеграции между Россией и Западом» (с. 37). Между тем, для интеграции в понимании, которое укоренилось после холодной войны, России, с точки зрения Запада, было необходимо отречься от предшествующего периода по той же модели, как это после Второй мировой войны сделали Япония и особенно Германия, принять на себя неизбывную вину за деяния советского государства. Россия сделать это не была готова даже на самом раннем и наиболее прозападном этапе своего постсоветского становления, тем более нежелание вставать в позицию «вечного грешника» укреплялось по мере восстановления возможностей и уверенности в себе. Компромиссные же варианты интеграции без полного смирения и покаяния, которые в разных формах предлагали Европе и США все президенты страны вплоть до начала 2010-х гг., Запад в качестве серьезной совместной базы не принимал. Что привело к постепенному охлаждению отношений, кульминацией которого стал украинский кризис.

Не привел к успеху и второй проект. «Евразийская альтернатива евроатлантической интеграции …не была реализована не из-за противодействия извне и не из-за сопротивления внутри России такому проекту, а из-за отсутствия необходимых предпосылок в странах СНГ» (с. 90). Москва сначала долгое время не уделяла постсоветскому пространству должного внимания. А затем, когда тема резко «загорелась», обнаружила, что сформировавшиеся там правящие слои, которые далеко не всегда способны обеспечить достойное развитие своих стран, тем не менее привержены сохранению своих суверенные прерогатив и не уступят их России. Они в полной мере оценили преимущества существования в качестве независимых государств.

Особой проблемой стало то, что в центр запоздалой попытки запустить крупный интеграционный проект (Евразийский союз) поставили Украину – страну, наиболее трудную по своей политической культуре и наименее заинтересованную в полноценном институциональном сближении. И если бы ее все-таки удалось привлечь, «цена для Москвы оказалась бы непомерно высокой. России пришлось бы оказать Украине огромную финансовую помощь, дать Киеву большие права в интеграционных органах, которыми он мог бы злоупотреблять, сознавая при этом, что в конце концов украинская элита, получив российскую помощь, рано или поздно повернет на Запад» (с. 90). (От себя замечу, что недавняя история, случившаяся с Великобританией в Евросоюзе, в очередной раз демонстрирует, насколько серьезные проблемы объединению, даже такому мощному и еще недавно успешному, как ЕС, может создать страна, которая не разделяет в полной мере принципов и установок союза и про себя уверена в собственной исключительности.) Тренин опасается, что Украина превратилась в хроническую проблему для России – страна надолго останется самой антироссийски настроенной на всем постсоветском пространстве, центром притяжения всех противников Кремля как вовне, так и внутри России.

Как бы то ни было, Дмитрий Тренин констатирует, что Россия исчерпала повестку дня, которой руководствовалась в течении всего постсоветского времени. «Современная российская дипломатия высокопрофессиональна, чрезвычайно опытна и временами блестяща, но стратегия внешней политики страны нуждается в новом целеполагании… Очевидный провал евроатлантического и постсоветского интеграционных проектов развязывает руки для собственно российского национального проекта XXI века» (с. 92).

Самая интересная часть книги – анализ того, в чем мог бы состоять этот самый «российский национальный проект». Автор рассматривает ключевые понятия, вокруг которых испокон веку (как минимум, несколько столетий) вращается дискуссия о политической идентичности нашей страны – «великая держава», «суверенитет», «безопасность». Тренин не сомневается в том, что естественная и устойчивая идентичность взрастает только на основе собственной традиции, и ни в коей мере не может быть навязана извне. Он, правда, предостерегает от опасности вместо консерватизма и даже традиционализма впасть в обскурантизм и «выставить себя на посмешище» (с. 125). Сила традиции – не в следовании догмам прошлого, а в способности наполнить базовые категории современным пониманием.

Для Тренина Россия – без сомнения, великая держава. Но является она таковой «не потому, что способна контролировать других и навязывать им свои нормы, правила и решения, а благодаря высокому уровню самодостаточности и собственной устойчивости к внешнему воздействию, а также, что очень важно, благодаря принципиальной способности производить глобальные публичные блага, такие как обеспечение международной безопасности, международного правосудия и миротворческого посредничества» (с. 94).

Важнейшая мысль книги, которая, наверняка, воспринята читателями неоднозначно, следующая: «Россия испытывает острую потребность в созидательном национализме, вписанном в глобальный контекст …национализме просвещенного действия, сосредоточенного на развитии России …и отвергающего самоизоляцию страны, ее противопоставление другим странам и высокомерное или враждебное отношение к другим нациям» (с. 130). Серьезное обсуждение темы национализма у нас еще предстоит. Как верно замечает Тренин, «Россия едва ли не последней из всех бывших советских республик сделала упор на национальное» (с. 150). И спокойного, взвешенного отношения к этому явлению пока не сформировалось, дискуссия шарахается из одной крайности в другую – от догматического отрицания права на «национальное», которое заявляют либералы, до местечковой, подчас карикатурной, но от этого не менее разрушительной ксенофобии.

Тренин пытается сформулировать концепцию конструктивного национализма для эпохи целостного и взаимосвязанного мира. Глобальная среда «стимулирует поиск уникальных преимуществ, которые присутствуют в национальной идентичности… и сильные национальные идентичности могут процветать» (с. 123). «Россия должна оставаться собою, или ее не будет вовсе» (с. 143), – такой несколько пафосный лозунг выдвигает автор. Он отвергает идею унификации, выравнивания по одной модели, а вместо этого говорит о контактности (connectivity), способности гибко использовать любые открывающиеся возможности, как самом востребованном качестве для сегодняшней международной системы. Это, по существу, и есть тот самый «третий путь», по которому нужно последовать после завершения упомянутых выше двух первых.

Дмитрий Тренин отмечает, что иллюзии конца ХХ века о том, что понятие «суверенитет» уйдет в прошлое по мере глобализации экономики и политики, не оправдались. Но содержание этого явления не может оставаться неизменным в изменившемся мире. «Для того, чтобы быть реальным, суверенитет в условиях глобализации обязан быть активным. Он, следовательно, не только не предполагает изоляции, но, напротив, требует максимальной контактности, глубокой вовлеченности в мировые процессы» (с. 183).

Еще одна идея, которая понравится не всем в российском экспертном сообществе: «Россия стоит перед необходимостью отказаться от исторического стремления следовать за Европой, Западом, в надежде “стать как Запад”, и определиться как самостоятельный самодостаточный игрок в глобальном пространстве» (с. 119). Дмитрий Тренин предлагает выйти из парадигмы «догоняющего развития», которая определяла российское общественно-политическое сознание на протяжении пары веков. За болезненной одержимостью Западом (это касается и про- и антизападных настроений, двух сторон одной медали) скрывается комплекс неполноценности, удивительная неспособность поставить себя самих в центр собственной политики. Отсюда же и совершенно бесплодный диспут о выборе – куда повернуть. (Бесконечный и беспредметный, выдуманный выбор между «Россией» и «Европой», о котором почти четверть века спекулировала политическая элита соседней Украины и который привел страну к трагедии, должен послужить грозным предупреждением всем.) «Постановка России в центр всех рассуждений о внешней политике делает неактуальным традиционный спор о том, какая из голов российского орла главнее: та, которая обращена на запад, или та, что повернута на восток» (с. 311). Преодоление вечной и ведущей по замкнутому кругу дихотомии имеет, с точки зрения Дмитрия Тренина, принципиальный характер, даже сами формулировки должны благоприятствовать другому взгляду на мир, отвечающему новым реалиям: «Геополитический “адрес” России – “Северная Евразия”. Понятия Запад и Восток к началу XXI века оказались довольно размыты» (с. 369). Автор считает, что Россия может «выступить не в качестве пресловутого моста между Европой и Азией или форпоста/плацдарма Китая у ворот ЕС, но сыграть важную самостоятельную роль». (с. 123). Принципиальный вывод: «Россия не может интегрироваться иначе, чем в целый мир. Она не может войти в сложившуюся уже Европу, также как не может раствориться в Азии. В XXI столетии можно говорить только о глобальной и одновременно национальной России» (с. 311).

Наконец, еще одно ключевое положение книги – становление российской политической нации и соответствующего запросам времени политического класса. Тренин крайне критически отзывается об элите нынешней России, у которой «совершенно отсутствует главная черта имперской и советской элит – примат служения государству, и не выработалась еще социальная ответственность. Такие качества, как национальное сознание и ответственность за страну также практически отсутствуют. Наверху пирамиды власти доминирует охранительный мотив» (с. 261). После распада СССР привилегированные слои освободились «не только от государства, но и в значительной степени от общества и страны» (с. 129). Сегодня стоит задача создания «подлинно национальной элиты, основанной на принципах общественного служения и меритократии, но не замыкающейся в национальной скорлупе, а открытой глобальному миру» (сс. 129–130).

Ответы на самые острые вопросы будущего России, по убеждению Тренина, в трансформации политико-экономической модели, модернизации общества и государства. «Россия попала в ловушку персоналистского политического режима, в котором важнейшим институтом является даже не должность президента РФ с широкими конституционными полномочиями и еще более широким традиционным влиянием, а личность нынешнего главы государства» (с. 246). Сильное и авторитетное государство России необходимо, это неотъемлемая часть исторической традиции и просто способ управления огромной территорией, особенно в условиях все новых внешних и внутренних вызовов. Однако сильным оно может быть только в том случае, если все институты будут наполняться реальным содержанием и полномочиями. «Замена персоналистской субъектности суверена на национальную зависит от скорости становления российской гражданской нации» (с. 161). Автор убежден и повторяет это неоднократно, что приоритетом России в предстоящие годы и десятилетия будет «не приобретение новых территорий, а сбережение и умножение собственного человеческого капитала» (с. 312), полное раскрытие потенциала общества, экономики, культуры и политической системы.

Дмитрий Тренин полагает, что кризис, возникший в 2014 году, способен стать катализатором необходимых реформ. «Конфронтация с наиболее сильным государством мира и его многочисленными союзниками может послужить неотразимым аргументом для проведения преобразований, которые в “мирное” время практически невозможны» (с. 260). Но если этот шанс не будет использован для качественного обновления страны по всем векторам, прежде всего в сфере экономического и технологического развития, рассчитывать на сохранение мировых позиций практически бессмысленно. Россия может просто утратить статус великой державы.

Практической задачей внешней политики в условиях конфликта с Западом, который продлится долго, автор считает избегание «лобового столкновения с США, в котором не может быть победителей, гонки вооружений со странами НАТО, которую Россия непременно проиграет, и, наконец, окончательного разрыва с Европой, который лишит Россию важнейшего потенциального партнера» (с. 356). Однако главным направлением развития Дмитрий Тренин видит Большую Евразию, которая вместит в себя многообразные проекты и отношения, частью те, что уже существуют (Евразийский экономический союз, ШОС, сопряжением с Экономическим поясом Шелкового пути), частью только формирующиеся. «Германия наряду с Китаем, Индией и самой Россией – одна из опор будущей Большой Евразии» (с. 267).

Книга Тренина – едва ли не первая прикладная попытка начертить контуры целостной философии даже не российской внешней политики, а российского самоощущения в XXI столетии. В работе можно найти недостатки, так практическая часть, которая содержит рекомендации, кажется излишне схематичной, особенно по сравнению с объемной картиной, созданной до этого. Однако с автором нельзя не согласиться в том, что Россия стоит на пороге совершенно нового этапа своего развития, который потребует мобилизации всех интеллектуальных возможностей. И заслуга Дмитрия Тренина в том, что он открыл дискуссию, которую обязательно надо продолжить, причем незамедлительно.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 30 июля 2016 > № 1850836 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 16 июня 2016 > № 1804147 Федор Лукьянов

Не самая обаятельная и привлекательная

Федор Лукьянов о том, почему Россия попала в рейтинг «мягкой силы»

Одна из наиболее активно обсуждаемых новостей последних дней — Россия вошла в тридцатку стран мира (26-е место), обладающих, по мнению британского пиар-агентства Portland, наибольшими ресурсами «мягкой силы».

Авторы рейтинга сами выражают удивление по этому поводу.

Они спешат отметить, что работа «включает в себя не чисто западный взгляд, но и отражает восприятие остального мира». Дежурно упоминается богатое культурное наследие, но в качестве возможных причин выдвигается «(относительно) более спокойная ситуация на востоке Украины» и попытка представить Россию в качестве лидера в борьбе против ИГ (террористическая организация, запрещенная в ряде стран, в том числе в России). Опять же подчеркивается, что на Западе такой взгляд не пользуется поддержкой.

«Мягкая сила» — одна из наиболее знаковых концепций времен после «холодной войны». Ее сформулировал в 1990 году американский дипломат и ученый Джозеф Най. «Государства могут достигать собственных целей в мировой политике за счет того, что другие страны хотят того же или согласны с ситуацией, приводящей к желаемому исходу», — писал Най. «Мягкую силу» он характеризовал как «способность добиваться желаемых результатов в отношениях с другими государствами за счет привлекательности, а не принуждения или подкупа».

Само по себе воздействие при помощи факторов, не относящихся к военно-политической сфере, существовало, конечно, задолго до статьи профессора Ная, можно даже сказать — всегда. Однако ученый впервые недвусмысленно причислил его к категории «силы», а это базовое понятие теории международных отношений. Привлекательность объявили политическим инструментом, что предполагало неизбежную реакцию — попытки закрыться от этого инструмента или применить его (либо что-то еще) в ответ.

Но это проявилось позже. А в момент триумфа Запада на рубеже 1990-х годов создалось впечатление, будто «мягкая сила» хороша именно тем, что не вызывает противодействия, речь ведь не о давлении, значит, нечему сопротивляться. К тому же победа в «холодной войне» одержана уж очень впечатляющая: противник попросту ликвидировал сам себя, проиграв вчистую. Так что никому и в голову не приходило, что в конкурсе на «самого обаятельного и привлекательного» у Запада вообще могут быть соперники. Опора же на грубую силу воспринималась как удел более отсталых сообществ и заведомо проигрышный выбор.

За четверть века многое изменилось.

Самое главное — стерлась некогда четкая грань между «мягкой» и «жесткой» силой. Пример такого рода — пресловутые «цветные революции».

Их движущей силой, без сомнения, стала привлекательность западной социально-политической модели, о которой говорил Най. Однако то, что в одних случаях стало толчком к мирной трансформации, в других превратилось в источник хаоса, кровопролития и гражданских войн.

С одной стороны, период неограниченного господства западных идей оказался кратким. По мере возникновения противоречий в евро-атлантическом глобальном устройстве остальной мир начал искать альтернативы, многие государства и правительства перестали некритически принимать предлагаемые «представления о прекрасном». С другой — западные страны показали, что готовы не просто вести за собой силой примера и обаяния, но и ускорять желательные процессы целенаправленным напором, вплоть до военного.

Как справедливо замечает российский международник Алексей Фененко, «мягкая сила» действует только там и тогда, где и когда другая сторона желает ее принимать».

Когда эффективность «мягкой силы» (включая способность ослаблять режим вплоть до его смены) была осознана, в ход пошло систематическое противодействие, сокращение возможностей для ее применения, а в крайнем случае — ответ тем видом силы (не «мягкой»), которая имеется на вооружении.

Украина — экстремальное проявление подобной коллизии в Европе. На Ближнем Востоке таковым стала Сирия, где идея «мягкой силы», актуальная на раннем этапе «арабской весны» (морально-политическое поощрение Западом «законных демократических устремлений» народов), обернулась своей противоположностью — военной поддержкой одной из сторон кровавой внутренней междоусобицы.

Примечательно, что подозрительное отношение к инструментам «мягкой силы» свойственно сегодня не только странам с сомнительной демократической репутацией. Политика по искоренению иностранного влияния в сфере гражданского общества мало кого удивляет, когда речь заходит о России или Китае. Но аналогичные тенденции наблюдаются в Индии (особенно в отношении НКО, занимающихся острой экологической темой), Европейском союзе (обнаружение все более многочисленных «путинских агентов») и США, где начали задавать вопросы, например, о назначении денег из монархий Персидского залива, жертвуемых американским аналитическим центрам.

Сами по себе такие дискуссии подрывают действенность «мягкой силы», поскольку превращают ее в еще один инструмент противостояния.

Казус России показателен. Если оперировать определениями Джозефа Ная, стране вообще не светит попасть хоть в какие-то рейтинги.

В сегодняшней России можно найти преимущества, но привлекательность — явно не сильная ее сторона, пока и в помине нет модели, которую хотелось бы брать за образец.

Попадание России в тридцатку лидеров по «мягкой силе» парадоксальным образом связано с ее способностью и готовностью применять военную силу и таким образом менять повестку дня.

Пользуясь словами Ная, «другие страны хотят того же», но не в том смысле, какой вкладывал в это автор. Так, феномен высочайшей популярности Владимира Путина в китайских социальных сетях — не желание общества следовать российским путем, а бытовое восхищение смелыми «фартовыми пацанами» как антиподами собственного слишком осмотрительного руководства. Этот тип одобрения описал Владимир Жириновский, который объяснил попадание России в рейтинг «мягкой силы» тем, что «жизнь наша гораздо разнообразнее, чем на Западе, где людям скучно из-за отсутствия перемен годами, десятилетиями».

Россию давно упрекают в недостатке «мягкой силы», неумении ее использовать и избыточной опоре на силу грубую. Критика справедлива: максимум, на что хватает Москвы, — это контрпропаганда.

Но возникает куда более общий вопрос: сохраняет ли вообще «мягкая сила» действенность, которую от нее ожидали в конце ХХ века? Само понятие появилось после завершения острой конфронтации и на волне крепнущей целостности и взаимозависимости — «железный занавес» рухнул, и мир стал единым.

В новых условиях Джозеф Най делал вывод о падении эффективности традиционной силы, в первую очередь военной. Сегодня все вновь изменилось. Былого типа противостояния нет (российско-натовские перепалки в духе «ты меня уважаешь?» напоминают карикатуру на подлинную «холодную войну»), однако мир дробится по разнообразным линиям. Выясняется, что взаимозависимость не панацея и что из средства сглаживания противоречий она может превращаться в способ нанесения друг другу максимального ущерба.

«Мягкая сила» отражала очень особый момент в развитии международной системы. Запад, обретший глобальное доминирование, попробовал представить его не как следствие обычного силового преимущества, а как проявление исторической справедливости (см. любимые американцами рассуждения о «правильной стороне истории»). И методы воздействия предлагались такие, чтобы они соответствовали подобной картине (непреодолимая сила примера и пр.).

Момент миновал, а в мире классической конкурентной борьбы, тем более «всех против всех», на что все больше похоже, «мягкая сила» теряет роль ключевого рычага, она становится одним из прочих инструментов. Им тоже надо уметь пользоваться, но ждать чудодейственного эффекта не стоит.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 16 июня 2016 > № 1804147 Федор Лукьянов


Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 мая 2016 > № 1754104 Федор Лукьянов

От ВМФ до МВФ

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме После окончания активной российской военной кампании на Ближнем Востоке наступила другая фаза, пока, правда, непонятно, какая. Тем не менее, некоторые предварительные итоги бурного сезона 2015-2016 можно подводить.

После окончания активной российской военной кампании на Ближнем Востоке наступила другая фаза, пока, правда, непонятно, какая. Тем не менее, некоторые предварительные итоги бурного сезона 2015-2016 можно подводить. С тем, что сирийская коллизия много глубже и обширнее, чем просто еще один региональный конфликт, никто не спорит.

Дмитрий Евстафьев выделяет пять стратегических тенденций развития региона и мира, которые проявились в Сирии и, вероятнее всего, будут усугубляться. В частности, он ставит под сомнение распространенную идею о неизбежной победе полицентризма над монополярностью, подчеркивая, что обе модели имеют влиятельных сторонников среди значимых держав. Интересное ответвление ближневосточной темы затрагивает Владимир Чернега – как приток мусульман влияет на изменение государственного строя европейских стран.

Прохор Тебин анализирует действия российского Военно-морского флота в Сирии – первую крупную операцию за долгие годы. Николай Кожанов рассматривает отношения России и Ирана в контексте событий последних месяцев и приходит к выводу, что даже тесное взаимодействие не означает союзничества. Сергей Маркедонов связывает ближневосточные события с Южным Кавказом, где недавно тоже произошло резкое обострение.

Специальный раздел посвящен Евразии – континент находится в центре всеобщего внимания, в том числе и из-за угрозы распространения радикального исламизма с Ближнего Востока. Впрочем, более серьезные вопросы связаны с самим евразийским устройством, как будет организовано это огромное пространство. Весьма характерна статья Роберта Каплана – идеальный пример, мягко говоря, небесстрастного подхода. Автор воспроизводит все имеющиеся клише и выбирает в качестве базовых самые негативные из всех мыслимых сценариев развития России и Китая, делая на этой основе вывод о неизбежном скором превращении Евразии в зону бедствия. Сергей Ткачук, напротив, оптимистичен – он видит в Евразийском экономическом союзе эффективный инструмент сопряжения самых разнообразных интересов от Европы до Юго-Восточной Азии. Георгий Толорая бросает взгляд на самую восточную оконечность Евразии – Корейский полуостров, разбирая причины, по которым случилось очередное резкое обострение вокруг КНДР.

Китай переживает не самое простое время, однако мало кто оспаривает, что именно от этой страны прежде всего зависит сегодня динамика изменений в мире. Во всяком случае, от Пекина ждут, что он будет играть решающую роль. Готов ли он к этому? Впервые за долгое время очевидны признаки того, что КНР наращивает потенциал проекции силы далеко за пределами прилегающих территорий, утверждает Василий Кашин. Владимир Портяков спорит с китайскими специалистами, которые сообщают, что Китай уже догнал Соединенные Штаты по совокупной мощи. Впрочем, в наличии у Пекина таких амбиций он не сомневается. Панкаж Жемават и Томас Хоут указывают на относительную слабость китайских корпораций, глобальная активность которых должна быть неотъемлемой частью мировой роли страны. Фэн Шаолэй рассуждает о преемственности китайской внешней политики, которая, конечно же, не стремится ни к какой доминирующей роли, боже упаси. Фу Ин, демонстрируя идеально сбалансированный подход, объясняет, почему китайско-российские отношения имеют стратегический характер, но никогда не станут полноценным альянсом.

Мартин Гилман задается вопросом, может ли Международный валютный фонд сохранить свое влияние и роль в ситуации, когда мировой баланс сдвигается в сторону незападных стран, а идея универсализма уступает место фрагментации. Николай Новичков обращает внимание на связь политических процессов с развитием туризма. А Илья Косых пишет о возможностях, которые открывает кризис в отношениях России и Запада для внутреннего туризма.

В следующем номере мы обратимся к горячей теме международного права – что с ним происходит и как восстановить доверие. Мы продолжим следить за развитием Китая и не оставим в стороне военные угрозы. Ну и, наверняка, случится что-то еще, достойное нашего внимания.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 мая 2016 > № 1754104 Федор Лукьянов


США. Россия. Весь мир > Армия, полиция > portal-kultura.ru, 13 апреля 2016 > № 1725586 Федор Лукьянов

Федор Лукьянов: «В Кремле хорошо помнят уроки последней стадии Советского Союза»

Глеб ИВАНОВ

В минувшие выходные в Подмосковье собирался на ассамблею Совет по внешней и оборонной политике (СВОП) — клуб ведущих отечественных политологов. Именно здесь глава МИД Сергей Лавров сделал важнейшее заявление: готовится новая редакция Концепции внешней политики России. По итогам мероприятия председатель президиума СВОП Федор Лукьянов рассказал «Культуре», с какими вызовами наша страна столкнется в ближайшие годы.

культура: На ассамблее, в том числе в рамках обсуждения новой концепции, звучал такой тезис: страх перед применением ядерного оружия в мире слабеет — ведь уходит поколение, заставшее «холодную войну»…

Лукьянов: Действительно, порог снижается, опасения тоже. В этом плане, как ни странно, напоминание о том, что Россия в состоянии превратить США в «радиоактивный пепел», прозвучавшее два года назад по нашему телевидению, может быть и полезно. Обсуждаемое с пропагандистской точки зрения, оно служит заодно предупреждением и политическим элитам, и рядовым гражданам. Месседж, что риск тотального уничтожения сохраняется, — это, так сказать, не повредит.

Нашумевшее в феврале телешоу Би-би-си «Третья мировая война: в командном пункте», пошагово рассказывающее, как мог бы начаться ядерный конфликт с Россией, при всей провокационности сценария — в целом из той же категории. Нельзя забывать, как постепенно может раскручиваться спираль эскалации и насколько это опасно.

культура: В США генералы спокойно обсуждают применение маленьких ядерных зарядов для точечных операций, например для нейтрализации «топ-террористов». Скажем, в таких случаях, как охота на Усаму бен Ладена в пещерах Тора-Бора. Мол, оттуда радиация все равно никуда не выйдет. Или в каких-то ограниченных дозах правда можно?..

Лукьянов: Ни в коем случае. Падение табу чревато полной потерей контроля, это будет только начало. Если «оружие Судного дня» перейдет в категорию «обычное средство ведения войны», на планете сможет произойти все что угодно. Однако, я думаю, никакое правительство, включая Пакистан или Северную Корею, на это не отважится. Риск слишком велик. На ассамблее не случайно много рассуждали о необходимости оживления переговоров по контролю над арсеналами, о разоружении.

культура: Зато пресса постоянно нагнетает, что террористы становятся изобретательнее, число ядерных стран растет, радиоактивные материалы все более доступны и уж чего, а «грязную бомбу» в центре какого-нибудь мегаполиса смертники сумеют взорвать…

Лукьянов: Мне думается, это все-таки алармизм. Так пишут с 90-х под лозунгом «не если, а когда». Но в реальности контроль за ядерными арсеналами даже в проблемных странах, вроде Пакистана, весьма жесткий. Плюс у них, как правило, есть «внешний контур»: Соединенные Штаты подготовили планы на случай, если вдруг в Пакистане произойдет переворот и у власти окажутся «бородатые зайцы». Речь идет о немедленном захвате ядерных объектов, чтобы не допустить попадания оружия массового поражения в руки радикалов.

культура: Один из академиков на ассамблее заявил, что Россия втянулась в разорительную гонку. Он считает, нам достаточно поддерживать имеющийся ядерный щит, а мы пытаемся конкурировать с американцами по всему спектру вооружений, которые развивают за океаном. Хотя это слишком дорогое удовольствие: наступательные ядерные системы, ракеты, способные пробивать штатовскую ПРО, гиперзвуковое и высокоточное оружие…

Лукьянов: Это некоторое преувеличение. То, что он перечислил, правда. Но пока все лишь на этапе научных исследований, НИОКР, а главное, я не вижу признаков того, что российское руководство упускает из виду такую опасность. Наоборот, много говорится об этом, всегда изыскиваются возможности, чтобы давать минимально необходимые ответы на реальные угрозы. А на угрозы гипотетические? Следить за ними, однако, опять же, не втягиваться в симметричный обмен действиями. Все-таки выучены и уроки последней стадии Советского Союза, когда шла уже совершенно бессмысленная гонка вооружений, абсурдное наращивание средств уничтожения, которые оказывались заведомо не нужны, — из чисто спортивного интереса. Это существенно подорвало экономику, мы прекрасно помним.

культура: На ассамблее было сказано и о том, что агрессивность Запада может возрасти, поскольку средний класс, обычно заинтересованный в стабильности, там начинает сжиматься. Соответственно, меняются политические предпочтения общества, растет популярность политиков, предлагающих крайние средства.

Лукьянов: Средний класс на Западе понемногу раскалывается. Верхняя часть удерживается, но не растет, а нижняя — просто выбывает совсем на дно. Благодаря этому на подъеме сегодня в Евросоюзе ультраправые или ультралевые. В Америке, с одной стороны, Дональд Трамп, с другой, фантастического успеха добился Берни Сандерс, который, видимо, не выиграет номинацию от Демократической партии, однако до сих пор активно борется. Очевидное, в общем, свидетельство недовольства именно средних американцев — людей, привыкших думать, что их благосостояние гарантировано, но вдруг осознавших — это далеко не так. Плюс в развивающихся государствах «не-Запада», к которым с натяжкой можно отнести и Россию, наблюдается вроде как численное прибавление среднего класса. Однако и тут начинаются разного рода кризисы: мы видим это почти во всех странах БРИКС — Китае, Бразилии, Индии.

И снова: какова роль среднего класса? Мы всегда полагали, исходя из либеральных теорий: чем его больше, тем серьезнее запрос на демократию, гражданские и политические свободы. Это само собой трансформирует общество. Данная парадигма еще глубже укоренилась после «холодной войны», когда возникло много государств в транзитном состоянии. Сейчас вопрос, который особенно касается «незападного» мира: а так ли это? Действительно ли рост доходов среднего класса означает и повышение запроса на демократическую форму правления? Ответа пока нет. Я бы предположил, что и в России, и в Китае все может развиваться несколько иначе, не настолько линейно.

Вот в Поднебесной весьма озабочены проблемой, как, не имея западной электоральной системы, обеспечить меритократическое продвижение и обратную связь между партией и обществом? У нас в определенном смысле — тоже. В России процесс все более опирается на какие-то коммуникационные и политические технологии, в том числе соцопросы. Учет происходит, но он все время тактического плана. В Китае же с переменным успехом пытаются выстроить постоянно действующую систему такого оборота, однако без западных выборов.

культура: В России регулярно проходят гражданские волеизъявления. А как обратная связь работает в Поднебесной?

Лукьянов: Прежде всего с помощью постоянной ротации. Чтобы пробиться наверх, ты не можешь долго сидеть на одном месте. Если хочешь сделать большую карьеру, должен пройти все известные ступени — сперва потрудиться в мелком муниципалитете, затем на уровне города и так далее. Вот только из этих людей отбирают высшее руководство.

культура: Но то, что чиновник перемещается по кабинетам, еще не означает, что он своей деятельностью отражает чаяния обычных жителей.

Лукьянов: У него очень сильно расширяется горизонт, он учится понимать проблемы разного уровня. Китайцы считают такой опыт крайне важным. Если ты не прошел все ступени с самого низа, ты не сможешь быть наверху. Конфуцианские еще правила. В КНР исключен резкий рост карьеры.

А что касается обратной связи, то мощнейший идеологический аппарат спецслужб анализирует социальные сети и выявляет точки недовольства. Не доводить до того, чтобы ропот выплескивался в политическую сферу. Проще наказать конкретного чиновника на месте и доказать, что государство заботится о гражданах, чем ждать, когда недовольные, как говорится, начнут обобщать и делать выводы. Нынешняя масштабная кампания по борьбе с коррупцией, весьма обширная и репрессивная, — из этой категории. То есть партия показывает, что не ждет, пока поступят сигналы снизу, а начинает обновление сверху. Сработает или нет, второй вопрос, но в любом случае они сейчас здорово озабочены.

Нигде так глубоко и внимательно не изучали причины стремительного распада СССР, как в Китае. Если для Запада здесь имеет место академический интерес, то для КНР — это вопрос выживания. Наша катастрофа сильнее всего потрясла китайцев и до сих пор вызывает у них волнение: как вышло, что в КПСС, где было 19 миллионов членов, с наступлением кризиса никто почти не встал на защиту? Что прервалось и сломалось внутри? Почему не сработала обратная связь?..

культура: А насколько хорошо у нас теперь действует обратная связь в промежутках между выборами? Кроме пары-тройки партий в стране, все остальные — на самом деле карликовые. После Крыма общество заметно политизировалось. Однако при этом большинство россиян, в том числе средний класс, вовсе не спешат массово объединяться «по горизонтали»: с друзьями, соседями, единомышленниками и единоверцами. Никто массово никуда не вступает, не возникают новые профсоюзы. В храмах тоже народу больше не стало.

Лукьянов: Очевидно, что среднего класса в стране сейчас прибывает, например, за счет работников ВПК. Они долго были в загоне, а теперь с приходом политических изменений явно поднимаются и по доходам, и по статусу, и по самоощущению. Но это совсем другие люди. Вопреки либеральной догме, они не из тех, кто должен стремиться к большим свободам, к гражданскому обществу в их западном понимании. Они как раз попадают в средний класс благодаря государству. Так что тут интересный теоретический вопрос: как подобный рост будет влиять на политическую систему.

культура: Но возможно ли модернизировать страну без активности рядовых россиян?

Лукьянов: Невозможно. Взять все на себя и волочить — государство не в силах. Оно иногда в истории пыталось и даже достигало каких-то результатов, однако потом отстроенное начинало осыпаться без альтернативы. Мы и так ходим по одному кругу. Поэтому, думаю, активность населения совершенно необходима. Нужна и конкурентная — даже не политическая, а гражданская и предпринимательская — среда. Тенденция на огосударствление, взявшая у нас верх сколько-то лет назад, тоже имеет пределы. Главное, не перегнуть в сторону зацементированного «бюрократического рынка».

культура: После воссоединения с Крымом россияне остаются в некоем напряжении и готовности. Но при этом будто бы настроены ожидать инициативы только сверху…

Лукьянов: У нас создалась странная модель. Общество мобилизовано, это факт, — но оно никуда не движется. То есть люди встали на поддержку власти. А теперь от нее же и ждут: «Ну и? Дальше-то что?» Власть пока ничего не формулирует, потому что, скорее всего, сама не знает. Это не критика, просто в современном мире действительно трудно понять, куда двигаться. Но и нынешняя замороженная мобилизация достаточно противоестественна. Должен быть сформулирован наконец-то призыв и направление. Бесконечно держать массы «под ружьем» ради поддержки текущей политики, какая бы она ни была? Это очень исчерпаемо.

культура: Если ничего не изменится, начнется ползучая демобилизация?

Лукьянов: Да. Либо придется находить все новые поводы — хорошо, если не искусственные. Украину же не выдумали, это естественный кризис, который внезапно взорвался у нас под боком. Однако и ехать вперед на одних только поводах нельзя, нужна хоть какая-то цель.

США. Россия. Весь мир > Армия, полиция > portal-kultura.ru, 13 апреля 2016 > № 1725586 Федор Лукьянов


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 1 марта 2016 > № 1670564 Федор Лукьянов

Умный дауншифтинг: как России догнать промышленную революцию

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике», профессор-исследователь НИУ ВШЭ, научный директор Международного дискуссионного клуба "Валдай"

Хлесткое слово «дауншифтер», которым Герман Греф охарактеризовал на Гайдаровском форуме Россию, вызвало бурю. Что имел в виду глава Сбербанка, все поняли — растущее отставание от вызовов глобальной экономики, неспособность ответить на требования конкуренции. Понятие при этом использовано некорректно. «Дауншифтинг», о котором на Западе заговорили с начала 1990-х годов, — сознательное снижение амбиций, что-то вроде толстовского «опрощения» из-за просветления по поводу истинных ценностей и тщетности суеты. В России, правда, термин привился в тучные 2000-е и обрел дополнительный оттенок — праздное существование на ренту. Но и в нашем лексиконе он предусматривает отказ от избыточных устремлений, расслабленность.

В случае России как государства это не так. С момента обвального падения в международной иерархии после исчезновения СССР российское руководство (еще до Путина) стремилось восстановить позиции, вернуться в высший эшелон. Наиболее четко эта цель проявилась в 2000-е годы, когда Москва по-разному добивалась признания своего национального престижа. Сначала за счет встраивания в глобальную (читай: западную) систему, потом, напротив, противопоставляя себя ей. Сейчас эта тенденция дошла до предельных проявлений — резкими внешнеполитическими движениями Россия пытается закрепиться на одном из лидерских мест в формирующейся расстановке сил. Относиться к этому можно по-разному, но это не дауншифтинг, а наоборот.

Если обратиться к экономике, то и тут не очень клеится. Опора на сырье как на конкурентное преимущество фактически провозглашена в 2000-е годы, тогда появился даже лозунг «энергетическая сверхдержава». Задачей было не почить на лаврах, а достигнуть энергетическими инструментами новых высот в политике и экономике. Такое целеполагание было, очевидно, ошибочным, но его никак не назовешь осознанным «схождением вниз».

Если не быть буквоедом, а обратиться к сути претензий, интересен вопрос: какую внешнюю политику следовало бы проводить, чтобы избежать отставания? Греф ведь еще сказал о «технологическом порабощении» России, то есть о критической зависимости от развитых держав. Обычно предлагается такой рецепт — сближаться вплоть до интеграции с этими самыми державами. Однако опыт стран, которые пошли таким путем (Центральная и Восточная Европа, западная часть бывшего СССР), как раз и можно характеризовать как сознательный дауншифтинг.

Свежий и наглядный пример — Украина. Соглашение о расширенной и углубленной зоне свободной торговли с Евросоюзом — символ, знаменующий политический и идеологический выбор Киева в пользу Европы. С экономической точки зрения это односторонняя адаптация Украины к единому европейскому рынку. Производственной ценности Украина для ЕС не представляет, страна важна как пространство сбыта и зона предоставления отдельных услуг. В большей или меньшей степени это относится ко всем государствам, присоединившимся или стремящимся к европейской интеграции с конца прошлого столетия. Выбор, заведомо обрекающий на второ- или третьестепенное положение и крайне слабую дееспособность на случай неудачи общего проекта.

Четвертая промышленная революция, главная тема Всемирного экономического форума в Давосе в 2016 году, означает дальнейший отрыв лидеров от аутсайдеров, и тут Греф совершенно прав. Но что делать, чтобы догонять?

В существующие системы можно встроиться на условиях обслуживания запросов их лидеров. Сейчас под вопросом и вариант застолбить скромное, но гарантированное место на обочине какого-то сообщества. Пример ЕС показывает, что в кризис продвинутое «ядро» готово укреплять свои позиции за счет периферии вплоть до «сбрасывания балласта». Автаркическое протекционистское развитие ведет в тупик — у России не хватит ни человеческого капитала, ни емкости рынка, чтобы в достаточном количестве разрабатывать проекты, конкурентоспособные на глобальной арене.

Остается вариант гибкого подхода к формированию технологических альянсов с теми, кто заинтересован в развитии какого-то конкретного направления и способен содействовать как интеллектуально, так и за счет расширения рынка. Это могут быть (по разным проектам) и страны БРИКС, и европейские государства, и Иран, и государства Евразии, вероятно, кто-то еще.

От внешней политики же требуется баланс между неконфронтационностью и дистанцированием от интеграционных, обязывающих отношений с кем-либо из партнеров. Ну и, конечно, активность в поиске и предложении экономических возможностей как задача из области безопасности. По сравнению с нынешней установкой на престиж и высокое место в иерархии — явный дауншифтинг. Назад к реальности.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 1 марта 2016 > № 1670564 Федор Лукьянов


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 9 февраля 2016 > № 1646200 Федор Лукьянов

Потерянное общество: средний класс стал главной жертвой кризиса

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике», профессор-исследователь НИУ ВШЭ, научный директор Международного дискуссионного клуба "Валдай"

Феномен Дональда Трампа, который несколько месяцев держится на лидирующих позициях в гонке за президентскую номинацию, отражает дух времени.

И малой доли того, что позволяет себе миллиардер, прежде хватило бы, чтобы похоронить кампанию раз и навсегда. Чего стоит одно только требование запретить въезд мусульман в Америку. Это идет вразрез с аксиомами открытости и религиозной свободы, на которых испокон веку стоит национальная идентичность США. И вдруг выясняется, что большинство республиканских избирателей солидарны с такой идеей.

Герой нашего времени — обычный гражданин, который перестает понимать, что происходит, а поэтому испытывает растущее раздражение.

Ему надоедают одни и те же политики, которые, сменяя друг друга по кругу, не приносят ни свежих идей, ни новых подходов. Обыватель инстинктивно опасается доверить кошелек оппонентам мейнстрима, но душой тянется к их откровенным лозунгам и простым решениям.

Ситуация в ведущих странах напоминает ту, что сложилась в посткоммунистическом мире в начале 1990-х. Сломом жизненного устройства и растерянностью пользовались мастера эпатажа. Сегодня нечто подобное происходит на мировом уровне.

Масштаб экономических, социальных, политических сдвигов не позволяет рассчитывать на то, что прежний жизненный уклад уцелеет, но общества пока это скорее ощущают, чем понимают. Идеальная почва для утешительного популизма, который не предлагает рецепты, а обнародует страхи и неуверенность значительной части граждан. В том числе и среднего класса — казалось бы, гаранта стабильности и умеренности.

То, что именно средний класс — главная жертва социально-экономических катаклизмов, понятно с начала финансового кризиса второй половины 2000-х.

Фрэнсис Фукуяма в статье 2012 года опасался концептуального вакуума — нет идеологии, которая предлагала бы решения на фоне так и не воспрянувших левых и проседающих неолибералов.

В Германии, наиболее устойчивой стране Евросоюза, говорят о расширяющемся потерянном слое. Это соскальзывающий еще ниже нижний сегмент среднего класса, те, кто недавно относил себя к благополучному сословию, но не способен удерживать свои позиции. С этими людьми (по оценкам, уже не менее 15% населения) всерьез не работает ни одна из партий, поскольку в обществе всеобщего благосостояния электоральная активность всегда была направлена на успешных середняков. Беднеющая прослойка и составляет группу поддержки протестных движений. Тем более что проблемы визуализировались. Это приезжие — беженцы, террористы…

В незападных странах не успела сформироваться привычка к благосостоянию и велико расслоение. Популизм имеет более привычное левое обличье — запрос на социальную справедливость в духе покойного Уго Чавеса. Там много лозунгов, но дефицит практических программ. В Китае «новая норма» — более низкие темпы роста — требует публичной компенсации за счет внешней экономической экспансии и управляемого национализма.

На постсоветском пространстве свои ответы. Реакция на запрос населения — апеллирование к внешним факторам. На Украине, например, или в Молдавии спасительной панацеей объявлена европеизация. (В последнем случае, правда, опереточный характер политики обессмысливает все что угодно.)

В России чувство исчерпания модели развития, присутствовавшее в обществе в 2011–2012 годах, было задавлено украинским кризисом. Общественная мобилизация вокруг противостояния брошенным вызовам канализирует сомнения в патриотический подъем. При этом суть процессов схожа именно с западным миром — конец общества потребления, сокращение среднего класса и отсутствие понятных схем развития помимо текущего выживания экономики.

От всплеска недовольства удерживает тип правления — харизма лидера основана на восприятии его как «одного из нас», человека с понятными массам инстинктами. В этом, кстати, и секрет популярности российского президента в мире — имидж надежного и понятного мужика, который реагирует как нормальный человек. То, что вызывает откровенное неприятие у интеллектуалов и мейнстримных политиков, является выигрышным в глазах обывателя.

Такой тип поддержки руководителя защищает политическое поле от успеха демагогов, но связывает руки. Принимать «непопулярные» меры, которые не вписываются в сложившийся образ, опасно, потому что подтачивает саму основу восприятия. Так что есть риск (как, кстати, и у правящего истеблишмента во всех других странах, который гонится за радикализацией публики) так увлечься борьбой с популистами, что превратиться в одного из них. Победитель дракона, как известно, сам рискует стать им.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 9 февраля 2016 > № 1646200 Федор Лукьянов


Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 28 января 2016 > № 1626893 Федор Лукьянов

После санкций

Федор Лукьянов о том, как будут развиваться отношения России и Европы

Разговоры о том, что санкции с России, возможно, снимут в этом году, звучат в Европе все громче. К традиционно благожелательным странам, как Италия или Австрия, вроде бы готова присоединиться Франция. На экспертном уровне начинается обсуждение вопроса, как могли бы в дальнейшем выглядеть отношения с Москвой. Задача, ответа на которую пока нет, но хотя бы можно строить предположения исходя из объективных показателей.

Итак, дано: юридические отношения России и ЕС базируются на Соглашении о партнерстве и сотрудничестве (СПС), которое подписано в 1994 году и ратифицировано тремя годами спустя. Это всеобъемлющий и очень подробный документ, который регламентирует разные аспекты сотрудничества, а в качестве политической цели ставит отношения «стратегического партнерства». В развитие СПС принимались другие нормативные и декларативные акты, в том числе о намерении создать четыре «общих пространства — в сферах экономики, права, культуры и пр.

Идеологическая основа СПС — идея «Большой Европы», некоего сообщества единых правил и ценностных установок, формирующихся вокруг Европейского союза. Так после распада СССР преобразилась идея Общеевропейского дома, которую активно поддерживал Михаил Горбачев и которая нашла отражение в Парижской хартии для новой Европы 1990 года. Тогда, впрочем, предполагалось паритетное участие в строительстве этой самой новой Европы, что утратило актуальность с исчезновением Советского Союза.

Россия воспринималась (и на тот момент готова была воспринимать себя сама) как реципиент регулятивной базы, а не равноправный создатель новой.

В середине 2000-х начался разговор о подготовке базового договора вместо СПС, которое первоначально истекало в 2007 году. Имелось в виду, что следующее соглашение впитает в себя опыт взаимодействия, накопленный к тому моменту, и заложит основы дальнейшего качественного сближения. Правда, к тому времени политическая обстановка начала меняться, СПС пролонгировали, переговоры о новом документе шли все с меньшим энтузиазмом, а потом и прекратились.

Отношения, действительно, вышли на новый уровень, но только не вверх, а вниз.

Их итогом стало введение взаимных санкций после начала и быстрого углубления украинского кризиса. Эра декларированного «стратегического партнерства» закончилась, оставив неприятный осадок у обеих сторон.

До некоторой степени это вызвало у участников чувство облегчения. Грубо говоря, надоело притворяться и выдумывать прогресс в развитии связей, за который бюрократам надо было постоянно отчитываться. Куда меньше перемены обрадовали бизнес, который хорошо приспособился делать дела в благоприятной политической оболочке. Но события 2014–2015 годов продемонстрировали, что в сегодняшнем мире столкновение политики и экономики заканчивается поражением последней.

Возврата к прежней модели, даже если представить себе крайне маловероятный сценарий гладкого умиротворения Украины, не будет.

И Россия, и Европейский союз сегодня — совсем другие, чем в начале 1990-х, когда закладывалась предыдущая основа. Упрощая: Россия больше не хочет стать частью единой Европы, а единая Европа устала от экспансии и стремится уйти в себя для урегулирования многочисленных внутренних противоречий.

Стоит обозначить несколько основных параметров, в которых имеет смысл обсуждать будущую схему.

Во-первых, невозможно восстановить «стратегическое партнерство» по образцу 1990–2000-х годов. Логика «Большой Европы» больше неприменима. Переговоры по новому базовому соглашению, которые вяло велись с конца 2000-х годов, в прежнем виде не продолжатся.

Отношения после нынешнего кризиса не будут носить всеобъемлющего характера, а станут, скорее всего, фокусироваться на отдельных прикладных областях. Собственно, Россия начала предлагать такой вариант еще задолго до украинского кризиса, когда Москва выдвинула идею короткого декларативного договора взамен СПС, которое сопровождалось бы секторальными (по сути отраслевыми) и очень прикладными соглашениями.

Вопрос об «общих ценностях», скорее всего, уйдет из обихода. И по причине того, что их оспаривает Россия, и потому, что в Евросоюзе вполне вероятен ценностный сдвиг в связи с необходимостью пересмотра модели интеграции. Проблема беженцев уже служит катализатором этого процесса.

Во-вторых, есть практические аспекты, от которых в рамках отношений Россия — ЕС невозможно абстрагироваться вне зависимости от политической атмосферы. Это энергетика (как минимум на пару десятилетий взаимозависимость неразрывна), передвижение людей (теперь намного острее в связи с проблемой беженцев), развитие сопредельных территорий (приграничное сотрудничество, необходимость решения общих проблем). По каждому из направлений не исключено интенсивное взаимодействие, однако увязывать все это в единую программу и подводить под нее общую базу не нужно. Тем более что в Европе собственный нормативный фундамент может начать меняться и под воздействием внутренних перемен, и по причине заключения Трансатлантического торгового и инвестиционного партнерства под эгидой США.

В-третьих, вопрос о перспективах экономического развития теперь гораздо более актуален в масштабе не «Большой Европы», которая не сложилась, а теперь уже «Большой Евразии». Главная причина тому — внешняя: Китай повернулся в западном направлении и весьма серьезно намерен строить пути в Европу и Средиземноморье. И этот фактор будет в перспективе все больше влиять не только на Россию, которая сама пытается (вяло) поворачиваться на восток, но и на Старый Свет.

Для обустройства «Большой Евразии» формат Россия — ЕС бесполезен, он требует многопланового диалога: Евросоюз — Евразийский экономический союз, Россия/ЕАЭС — Китай, ЕС — Китай, наконец, Китай — ЕАЭС — Евросоюз.

Именно в последней комбинации имеет смысл обсуждать то, о чем прежде говорили Москва и Брюссель, — общее экономическое пространство, гармонизацию норм и правил. Возможное преимущество — в этом многоугольнике есть шанс на решение проблем стран, которые зависли между интеграционными проектами и превращаются то в поле бессмысленной конкуренции, то в никому не нужную обузу. Речь о некоторых бывших союзных республиках, которые так и не обрели устойчивую основу для развития.

В-четвертых, принципиально изменилось содержание понятия «европейская безопасность». И дело не только и не столько в Украине и других странах, где Россия и ЕС/НАТО вступают в реальное или воображаемое соперничество (хотя украинский пример показывает, как легко скатиться в военное противостояние, пусть и странного, опосредованного типа).

Европа в целом перестает быть пространством гарантированной стабильности. С одной стороны, это связано с тем, что ЕС не может и не сможет отгородиться от все более фатальных провалов Ближнего Востока. С другой — накопившиеся внутренние дисбалансы проекта ведут к демонтажу объединяющих режимов (Шенген, похоже, не имеет шансов в сегодняшнем виде) и углублению противоречий между странами-членами.

Наиболее опасная зона — юго-восток Европы, Балканы, где кризис европейской идеи может привести к возобновлению вроде бы притушенных конфликтов недавнего прошлого.

Беженцы и тут мощный катализатор. Центральная Европа, все более дружно выступающая против Берлина и требующая от него решить вопрос с беженцами фактически за всю Европу, из главного апологета европейского проекта грозит превратиться в его основного критика. Ну а сочетание шаткой ситуации в странах «Восточного партнерства» с брожением в ЦВЕ при наихудшем сценарии воссоздает новую версию конкуренции за «промежуточную Европу», которая в ХХ веке дважды приводила к большим войнам.

И укрепление ОБСЕ, о чем сейчас много говорят, здесь не поможет. Организация наследует Хельсинкскому процессу, который был весьма важен для обеспечения европейской безопасности в годы «холодной войны», а после нее предполагался лишь как инструмент продвижения той самой «Большой Европы». Когда нет ни того ни другого, смысла в ОБСЕ мало.

Все эти опасные обстоятельства должны в идеале подвигнуть всех засучить рукава и взяться за совместную работу по минимизации растущих рисков для того, что раньше хотели назвать «Большой Европой». Но вместо этого — минский процесс непонятно о чем и еще несколько месяцев маневров вокруг санкций…

Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > gazeta.ru, 28 января 2016 > № 1626893 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 января 2016 > № 1616161 Федор Лукьянов

Распад или переустройство?

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме Мировые события развиваются так, что от каждого начинающегося года впору ожидать очередного революционного слома или переворота в расстановке сил. 2016-й не станет исключением. Точнее – процесс глобального переустройства, вступивший в решающую фазу в начале десятилетия, продолжится с нарастающей скоростью и во все большем масштабе.

Мировые события развиваются так, что от каждого начинающегося года впору ожидать очередного революционного слома или переворота в расстановке сил. 2016-й не станет исключением. Точнее – процесс глобального переустройства, вступивший в решающую фазу в начале десятилетия, продолжится с нарастающей скоростью и во все большем масштабе.

Все внимание по понятным причинам привлечено к Ближнему Востоку, и наши авторы продолжают изучать последствия бурных событий в регионе. Мустафа Эль-Лаббад рассматривает перспективы российской военной операции в Сирии, выражая сомнения в способности достичь явного успеха. Станислав Притчин обращает внимание на резко возросшую, благодаря активности российской флотилии, роль Каспийского моря. Для этого водоема 2016 г. может стать решающим в долгой эпопее урегулирования его юридического статуса. Дэнил Домби анализирует особенности политики турецкого лидера Реджепа Тайипа Эрдогана, отмечая его сильные и слабые стороны.

Ближний Восток, конечно, поражает остротой и драматизмом происходящего. Но, с точки зрения долгосрочного воздействия на мировую ситуацию, более существенными представляются другие процессы. Подписание соглашения о Транстихоокеанском партнерстве открывает следующую главу в выработке правил мировой торговли и экономического взаимодействия. Как подчеркивают специалисты, ТПП и подобные ему структуры не отменяют ВТО, но отодвигают ее на второй план, что будет иметь серьезное воздействие на отношения между крупными странами. Алексей Портанский призывает внимательно проанализировать меняющиеся принципы глобального управления, инициатором которых выступают США. Сергей Афонцев предлагает спокойно относиться к переменам, однако готовиться к очередному раунду переустройства экономических реалий. Игорь Макаров отмечает изменения в подходе к установлению экологических норм, которые проявились в ходе подготовки и проведения Парижского саммита. По мнению автора, доминирование в этой сфере перешло от Евросоюза к Соединенным Штатам.

Чем крупные незападные страны ответят на то, что США подтверждают лидерство в сфере установления глобальных норм? Вань Цинсун полагает, что китайский проект Экономического пояса Шелкового пути способен стать прообразом формата на будущее – гибкого и направленного не на конкуренцию, а на совместное развитие. Виталий Воробьёв раздумывает над тем, как укрепить Шанхайскую организацию сотрудничества, чтобы она соответствовала изменившимся обстоятельствам и способствовала развитию России.

Москва в последние два года ворвалась в «большую игру» последовательно повышая ставки. Насколько страна готова к этому? Яков Миркин полагает, что амбиции России уже явно превысили ее реальные возможности. Все сценарии дальнейшего развития, предполагаемые автором, ведут к той или иной форме «жесткой посадки» и в экономическом, и в политическом смысле. Андрей Иванов пишет о незавершенной трансформации России и ожидает усугубления кризиса в ближайшие годы, прежде чем страна перейдет к новой фазе развития. Владимир Лукин ставит вопрос о том, в какой степени национальный интерес России может быть реализован в отрыве от задач глобальной ответственности страны как части мирового сообщества. Андрей Фролов прогнозирует возможные военные угрозы России до 2030-х – 2040-х годов, констатируя проблемы с ответом на них в условиях нарастающего политического и экономического «огораживания» со стороны Запада.

Эмма Эшфорд скептически оценивает эффект американских санкций против России, полагая, что в нынешнем виде их надо отменить, а упор сделать на системное давление в энергетической и военной сфере прежде всего. Дмитрий Тулупов вспоминает, что существование в условиях санкций всегда было нормой для СССР/России, и размышляет, насколько способы обхода ограничений, включая промышленный шпионаж, могут компенсировать внешний нажим. Николай Кожанов изучает опыт Ирана, который сумел выстоять в условиях очень жестких и всеобъемлющих мер воздействия со стороны США и их союзников. А Алексей Иванов обращается к специфической форме ограничения развития конкурентов – международному законодательству об интеллектуальной собственности. Оно отвечает интересам стран Запада, но никак не способствует прогрессу остальных, в том числе и России.

В следующем номере мы продолжим попытки (скорее всего – безнадежные) заглянуть в будущее, обратимся к теме «юридических войн», продолжим анализ ближневосточного и украинского кризиса.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 января 2016 > № 1616161 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 декабря 2015 > № 1601031 Федор Лукьянов

По реке времени: можно ли исправить ошибки прошлого

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике», профессор-исследователь НИУ ВШЭ, научный директор Международного дискуссионного клуба "Валдай"

Герой фильма «Бойфренд из будущего» британского режиссера Ричарда Кёртиса (автор множества ромкомов, включая знаменитую «Бриджет Джонс») обнаруживает у себя удивительную способность. Он может путешествовать в собственное прошлое и «ремонтировать» неудачные эпизоды. Ужасающее первое свидание с девушкой своей мечты он переигрывает так, что она становится его женой, излечивает сестру-наркоманку, не позволив ей встретиться однажды с «плохим» парнем, и т. д.

Жаль, что такое невозможно в мировой политике… Бурные события 2015 года в Европе, Восточной Азии, на Ближнем Востоке — приметы системных сдвигов. Мир ХХ века с его институтами и системами отношений уходит в историю. Каким станет международное устройство, пока можно только гадать, хотя постепенно гадание обретает предметные очертания. Чем меньше остается от надежд и иллюзий 1990-х годов, времени, когда многие поверили в торжество одной модели и одной идеи, тем чаще звучит вопрос: почему все пошло не так, где ошиблись?

Путешествие назад во времени — занятие полезное, особенно если искать причины неудач, а не доводы для самооправдания.

Тогда окажется, что Запад сбило с пути интеллектуальное высокомерие, уверенность в собственной окончательной и бесповоротной правоте. А Россия запуталась в чувстве неполноценности, которое сначала заставило подобострастно устремиться на поклон к «цивилизованному миру», а потом обратилось готовностью, напротив, перечить по любому поводу. И будь все ключевые участники мировой политики тоньше, тактичнее, хитрее, образованнее, в конце концов (хотя бы в плане знания истории и ее закономерностей), многих кризисов удалось бы избежать.

Но положа руку на сердце: могло ли быть иначе? Простой пример. Часто говорят, что первопричиной нынешних проблем стала геополитическая жадность Запада и, в частности, расширение НАТО на восток. Не без того.

Но представим себе другой сценарий — Центральная и Восточная Европа остались бы за рамками альянса, будучи связаны с ним ни к чему не обязывающими декларациями вроде «Партнерства ради мира». Вероятнее всего, геополитический конфликт России, пришедшей в себя от шока девяностых, и уверенного в своем праве Запада произошел бы все равно, но не на территории Украины, а западнее, в той самой «промежуточной Европе», которая не раз порождала европейские и даже мировые войны. И если всерьез воевать за Украину никто не готов, будь на ее месте Польша, риск фронтального столкновения был бы много выше. Вообще любой геополитический вакуум — вещь провокационная, поскольку крупные соседи никогда не преодолеют инстинктивную тягу его заполнить.

На это, конечно, можно возразить, что существовал и другой вариант — пригласить саму Россию в НАТО. Теоретически да, но представить такое на практике почти невозможно.

При всей масштабности слома, который постиг страну в 1991 году, Россия не освободилась от исторической традиции и психологии великой державы.

И подчинить себя блоковой дисциплине под американским командованием могла только путем жестокого насилия над собой, что никогда не приводит ни к чему хорошему.

Герой фильма Кёртиса выясняет неожиданную вещь. «Точка отсечения» для возвращения в прошлое — рождение детей. Если менять что-либо в том, что было до этого момента, появившийся затем на свет ребенок либо исчезает, либо оказывается совсем другим. И это естественный ограничитель, делающий прошлое необратимым. Забавно, что киношный вымысел недавно воспроизвелся наяву. Много шума наделало высказывание претендента на президентскую номинацию от республиканцев Джеба Буша: мол, имей он возможность отправиться в прошлое — не задумываясь убил бы младенца Гитлера. Один из комментаторов в Твиттере развил идею: «Джеб путешествует во времени. Убивает маленького Гитлера. Вторая мировая война предотвращена. Барбара никогда не влюбляется в военного пилота Джорджа Буша. Джеб никогда не рождается». Добавим: Джордж Буш — младший тоже, стало быть, и Ирака не было бы? И «арабской весны»?

Игра в альтернативы — захватывающая. Но минувшее на самом деле стоит изучать не для того, чтобы выяснить, что надо было изменить. Главное — понять, что есть исторические закономерности и социально-политические законы, которые не меняются никогда. И перемены в декорациях не повернут ход развития, хотя могут его скорректировать.

Это все не к тому, чтобы опустить руки и плыть по течению. Но путешествовать по реке времени имеет смысл только вперед. Грести назад тяжело и по большому счету бесполезно.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 30 декабря 2015 > № 1601031 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 28 декабря 2015 > № 1597902 Федор Лукьянов

О внешнеполитических итогах уходящего года в интервью "Росбалту" рассуждает главный редактор журнала "Россия в глобальной политике" Федор Лукьянов.

— В 2015 году внутренняя политика России оказалась в тени политики внешней. Что означает для страны такая тенденция?

— Эта тенденция сформировалась по двум причинам. Одна из них — объективная. Она связана с тем, что произошла резкая активизация международных конфликтов и событий вокруг России, требующих постоянных и нерутинных ответов. Это свойство переходного периода, в котором находится вся международная система. Россия в силу своего положения в международных делах, конечно, никак не может быть в стороне и вынуждена всячески реагировать.

Вторая причина — субъективная. Она обусловлена тем, что у нас традиционно большое значение придавалось даже не столько внешней политике, сколько месту и статусу страны в мире. И когда возникают кризисные обстоятельства, связанные и с внешним контекстом, и с различными внутренними процессами, то государство начинает выбирать приоритеты. Наше государство своим приоритетом явно выбрало внешние успехи и старается за их счет компенсировать нарастающие внутренние сложности, в первую очередь экономические.

Думаю, что такая тенденция будет только усугубляться, поскольку мы вступаем в избирательный период. Для правящего истеблишмента крайне важно представить товар лицом. А наиболее яркий товар – это внешнеполитическая активность России. К сожалению, на мой взгляд, иногда она становится самоцелью и идет в ущерб развитию. Но пока ничего другого, видимо, ожидать не приходится.

— То есть, на ваш взгляд, это долгосрочный курс?

— В современном мире трудно понять, что есть долгосрочное. Наш главный горизонт планирования – это 2018 год. И на этот период, судя по всему, никаких качественных сдвигов в приоритетах не ожидается.

— Чем может обернуться такая диспропорция в приоритетах?

— Всегда нужен баланс. Нельзя перекашивать конструкцию государственного управления в ту или иную сторону. Пренебрегать внешними обстоятельствами, особенно сейчас, недопустимо. Но никакие внешние обстоятельства без внутреннего развития не спасут. Более того, сейчас международная нестабильность открывает для России возможности вернуться в нишу более значимых государств. Но эти возможности ограничиваются из-за нехватки внутреннего ресурса. Сейчас, как ни странно, внешних ограничителей гораздо меньше. В такой бурной хаотичной ситуации возможно все. Если четко и расчетливо играть на международной арене, то можно далеко продвинуться. Но важно при этом не отрываться от фундамента. Иначе может получиться пузырь наподобие биржевого.

— А уходящий год можно считать успешным для отечественной дипломатии?

— Безусловно, дипломатических успехов было много: и с Ираном, и с Сирией, и даже с Минским процессом — несмотря на то, что он очень странный и сложный. Но речь идет именно о дипломатии как о некоем инструментальном мастерстве.

Если говорить о внешней политике в широком понимании, вопросов гораздо больше. Как известно, внешнеполитическая концепция и все доктринальные документы справедливо утверждают, что главная задача внешней политики – создание благоприятных возможностей для внутреннего развития. В этом смысле итоги достаточно неоднозначные. К концу 2015 года условия для внутреннего развития страны стали более проблемными. Возможно, такая ситуация будет преодолена. Но пока по результатам последних двух лет нельзя сказать, что мы сильно облегчили свое внутреннее развитие за счет успехов внешней политики. Однако возлагать всю ответственность за это на дипломатов не стоит. Они всего лишь выполняют задачи, которые формулирует высшее руководство.

— Что, по вашему мнению, стало главным достижением российской внешней политики в прошедшем году?

— Участие в иранском дипломатическом процессе – безусловный успех. Это новая веха, которая свидетельствует о возвращении настоящей полноценной дипломатии, когда с помощью именно дипломатических приемов решаются конфликтные вопросы и определяется результат. Просто в годы после холодной войны дипломатия оказалась в довольно странном положении. На протяжении долгого периода результат был предначертан заранее, а дипломаты просто должны были его оформлять. Сейчас такая модель уходит в прошлое. И в этом отношении то, что Россия участвует в иранском процессе, стратегически абсолютно верно.

Что касается других результатов, то, конечно, назвать успехом Минский процесс язык не поворачивается. Да, войну прекратили, но все очень зыбко, двусмысленно и непонятно.

Сирийскую тему Россия радикально изменила, и можно сказать, что скорее в рациональную сторону. Но вместе с тем ситуация не стала более многообещающей. Мы изменили контекст и повестку, но как из этой операции выходить, пока непонятно. Россия сделала довольно серьезную ставку на участие в сложнейшем внутреннем конфликте, результат которого непредсказуем. Поэтому говорить о том, успех это или нет, еще слишком рано. Предпосылки для успеха имеются, но не более того.

— А что тогда следует считать главной внешнеполитической неудачей?

— Я бы сказал, что главной неудачей стала пробуксовка и кризисные явления в евразийской интеграции. Ни у кого на этот счет с самого начала не было эйфории, но сейчас ситуация очень сильно запуталась, прежде всего в силу политических обстоятельств. Поэтому некоторую деградацию и откат назад определенных процессов можно считать достаточно серьезной проблемой. Особенно на фоне того, что на евразийском пространстве значительно активизировалась международная деятельность Китая. Сейчас очень важно, чтобы в данной ситуации Россия выступала не сама по себе, а как представитель союзников по ЕАЭС. Я не пессимист. Но то, что до сих пор происходило, показывает: на этом направлении пока было много мелких, но существенных просчетов.

— Вы видите какие-либо предпосылки к тому, что в 2016 году будет все-таки достигнут прогресс на этом направлении?

— На самотек процесс евразийской интеграции, конечно, пускать ни в коем случае нельзя, иначе все утечет совсем не в том направлении, в котором нам надо. Об этом приоритете постоянно говорят, его никто не отменял. Я думаю, вопрос сейчас заключается в том, кто возьмет инициативу в свои руки. Российский экономический ресурс несопоставимо меньше китайского. И Россия может выровнять эту ситуацию только за счет своей политической активности — в первую очередь, работая вместе со своими ближайшими партнерами.

— Год назад все с воодушевлением говорили о большом повороте на Восток. Он произошел? Или мы до сих пор стоим к Востоку вполоборота?

— Поворот, конечно, постепенно происходит. И евразийская инициатива – это неотъемлемая его часть. Но нам необходимо все делать гораздо активнее и быстрее. Например, сопряжение ЕАЭС и Шелкового пути – стратегически очень правильное направление. Но оно пока увязло во всевозможных ведомствах, и большого сдвига мы все еще не наблюдаем.

Еще одна проблема заключается в том, что когда мы что-то делаем на международной арене, особенно в этой части мира, то иногда забываем активно согласовывать и координировать наши действия с союзниками. Россия привыкла к свободе рук. Она считает, что сначала можно что-то сделать, а потом договориться. Такой подход вызывает лишние трения.

Но от восточного направления нам деваться некуда. Если мы и его провалим, тогда вообще непонятно, что останется. Пока нет оснований рассчитывать на серьезные улучшения отношений с Западом.

— На чем будет сосредоточена российская внешняя политика в 2016 году?

— Понятно, что сирийское направление будет забирать очень много внимания. Хотя это уже вопрос будущего всего Ближнего Востока, а не только Сирии. Россия, с одной стороны, значительно укрепила свои позиции в этом регионе. Но она сделала замах, который надо чем-то подкреплять. А здесь опять все упирается в наличие внутреннего ресурса.

Второе очевидное направление – активизация усилий, направленных на то, чтобы ЕС начал отказываться от антироссийских санкций. Это процесс неодномоментный, он будет происходить постепенно. Но того единодушия, которое было недавно в Европе по этому вопросу, сейчас уже нет. Пространство для работы существует. Проблема в том, что здесь ключ ко всему — украинская ситуация, а она далека от позитива. В этом отношении Россия является главным получателем всех издержек, но при этом она не контролирует все происходящее. Ситуация на Востоке Украины – далеко не полностью продукт российского желания, а политика Киева тем более нами никоим образом не управляется.

Беседовала Татьяна Хрулева

Россия > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 28 декабря 2015 > № 1597902 Федор Лукьянов


Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 23 ноября 2015 > № 1582320 Федор Лукьянов

О неизбежности драк

Фёдор Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме Самая яркая цитата минувшей осени принадлежит Владимиру Путину. «Ещё пятьдесят лет назад ленинградская улица меня научила одному правилу: если драка неизбежна – бить надо первым». Высказывание президента России на валдайской дискуссии исчерпывающе характеризует внешнеполитическое кредо России-2015.

Самая яркая цитата минувшей осени принадлежит Владимиру Путину. «Ещё пятьдесят лет назад ленинградская улица меня научила одному правилу: если драка неизбежна – бить надо первым». Высказывание президента России на валдайской дискуссии исчерпывающе характеризует внешнеполитическое кредо России-2015. Как замечает в этом номере журнала Сергей Минасян, второй раз за короткий промежуток времени Кремль застал всех врасплох резкими и масштабными военно-политическими шагами. На следующий период, возможно, достаточно длительный, главным направлением российской активности станет Ближний Восток.

Именно весь регион в целом, ведь сирийский кризис вобрал в себя и кристаллизовал множество острейших и очень запутанных противоречий этой части мира. И, вступив в сирийскую коллизию, невозможно остаться в стороне от прочих наслаивающихся друг на друга сюжетов. Неожиданное и стремительное втягивание в «поле напряженности» Египта из-за происшествия на Синае – лишь один пример. Потрясшая воображение трагедия в Париже – очередной шаг к разрастанию трясины нестабильности. «Неизбежная драка» настигла и Европу.

Участники дискуссии в Совете по внешней и оборонной политике подробно обсуждают «стратегию выхода» – каким образом Россия сможет эффективно и благополучно завершить операцию и что считать успехом. Американские авторы доказывают, что пассивность и кажущаяся нерешительность Вашингтона – мудрая стратегия. Стивен Саймон и Джонатан Стивенсон считают аномалией прежний курс США на активное вовлечение в ближневосточные процессы и приветствуют возвращение к дистанционному регулированию. А Стивен Уолт предлагает успокоиться по поводу Исламского государства (террористическая организация, которая запрещена на территории России, и это предупреждение относится ко всем ее упоминаниям в номере). Мол, не первые и не последние революционеры шокируют мир радикализмом и жестокостью. Надо просто выждать, когда они или сами сломают себе шею, или цивилизуются. Евгений Сатановский не сомневается, что роль Запада на Востоке будет и далее снижаться, но в условиях все более драматических потрясений.

Впрочем, если на Ближнем Востоке можно говорить об «отползании» Соединенных Штатов, то Восток Дальний скорее показывает пример растущего напора Вашингтона. Ярослав Лисоволик анализирует только что подписанное соглашение о Транстихоокеанском партнерстве и приходит к выводу, что оно несет заявку на другой тип организации мировой экономики – естественно с американским лидерством. Эндрю Бишоп подтверждает: власть сегодня – это прежде всего способность устанавливать стандарты регулирования в мировом масштабе. Василиса Кулакова рассматривает это на примере политики Федеральной резервной системы США. А Томоо Кикучи полагает, что конкурирующие нормативные проекты все равно будут переплетаться и сливаться в единое экономическое пространство. Например, это произойдет с инициативами Вашингтона и Пекина в АТР.

Мэттью Берроуз и Роберт Мэннинг критикуют американскую политику за то, что она, того не желая, толкает Россию и Китай друг к другу. Игорь Денисов размышляет о политических и международных последствиях решения КПК отказаться от политики одного ребенка. А Нандан Унникришнан и Ума Пурушотхаман описывают политику Индии, которая стремится сохранить позитивные, но равноудаленные отношения с наиболее важными центрами силы.

Специальный раздел этого выпуска посвящен феномену «Воинственной России». Это проект Бирмингемского университета, осуществленный под руководством профессора Сильваны Малле и любезно предложенный нам к публикации. Британские ученые (также это Джулиан Купер, Эндрю Монаган и Ричард Коннолли), полагают, что в российской политике произошел качественный перелом, и рассматривают разные его аспекты. Это любопытный взгляд извне – попытка непредвзято оценить перемены, которые случились в российском государстве и обществе за последние годы, особенно в 2014–2015-м. Со стороны часто виднее то, чего мы не замечаем, находясь внутри процесса. Отечественным комментатором «Воинственной России» выступил Андрей Яковлев. А наш журнал внес свою лепту – размышления Ларисы Паутовой (на основе массовых опросов) о том, насколько современное российское общество боится войны. То есть является ли оно вправду воинственным.

Не пропустите следующий номер. Попробуем заглянуть в недалекое будущее и понять, какую внешнюю политику может позволить себе Россия, а также с какими методами противодействия она столкнется.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 23 ноября 2015 > № 1582320 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 октября 2015 > № 1522503 Федор Лукьянов

Воспоминания о будущем

Федор Лукьянов

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме Осень 2015-го – еще одна веха российской политической истории. Впервые за более чем четверть века страна официально осуществляет масштабную военную акцию за рубежом. Мотив – не «политкорректное» миротворчество или необходимость «принуждения к миру», а причины стратегического характера.

Осень 2015-го – еще одна веха российской политической истории. Впервые за более чем четверть века страна официально осуществляет масштабную военную акцию за рубежом. Мотив – не «политкорректное» миротворчество или необходимость «принуждения к миру», а причины стратегического характера. «Афганский синдром» – в прошлом. Москва призывает к международной коалиции против террора, но дает понять, что готова при необходимости действовать и самостоятельно.

Для нас происходящее особенно примечательно. «Россия в глобальной политике» впервые вышла в свет в самом конце 2002 года. Еще свежи были воспоминания о всеобщем «боевом братстве» после 11 сентября, об операции против талибов, которая объединила практически всех. Одновременно полным ходом шла подготовка к вторжению в Ирак, которое открыло новую драматическую главу и в мировой политике, и в судьбе Ближнего Востока. Следующие несколько лет мы много писали о событиях в этом регионе – о разворошенном муравейнике многообразных конфликтов, разгорающейся внутри мусульманского мира религиозной войне, беспомощности внешних сил перед лицом разбуженных ими процессов, пагубности непродуманного вмешательства.

Перечитывать эти статьи поучительно, особенно теперь, когда Россия решила напрямую включиться в ближневосточную политику, устремилась в самый центр водоворота, возникшего вокруг Сирии и Исламского государства. Организации, как известно, террористической и запрещенной в нашей стране, о чем я спешу напомнить в связи с этим ее упоминанием и остальными, которые встречаются в нынешнем номере журнала.

Мотивы, которые побудили Кремль принять решение о военной операции далеко за пределами национальных границ, понятны. ИГ – без сомнения, враг России, ослабление, а в идеале уничтожение его в любом случае необходимо для нашей безопасности. Помимо этого сработало политическое чутье Владимира Путина. На фоне украинского кризиса, превратившегося в зыбучие пески и сковавшего российские дипломатические и политические возможности, президент уловил возможность сломать ситуацию. Он заставил других реагировать на свою инициативу, а не наоборот. Демонстрация значительно расширившихся военных возможностей России – также немаловажный фактор. Как и формирование круга важных партнеров в регионе от Тегерана до Бейрута.

Но Москва вступила в жестокую гражданскую войну на одной из сторон – Башара Асада и его сторонников. И рискует оказаться участником войны еще и религиозной – шиитское меньшинство мусульманского мира против суннитского большинства. Отдельная сложность – позиция Запада. Помощь России может значительно укрепить позиции Асада, а с этим не готовы смириться ни в США, ни в Европе. Так что прямое противодействие Москве вероятно и в том случае, если главной мишенью действительно будет ИГ. На широкую коалицию рассчитывать не приходится, в лучшем случае ведущие игроки будут держать нейтралитет.

Перелистав наши публикации, вспоминаем о главной дилемме войн, которые сейчас ведут крупные страны, – в них нет понятия «победа». Военные кампании велись почти исключительно с целью смены режима, и она неизменно достигалась – в Афганистане, Ираке, Ливии. Открыто объявлять это победой стеснялись, к тому же уничтожение нежеланной власти таковой никогда и не становилось. Военный успех заставлял победителя либо заниматься государственным строительством (Афганистан, Ирак) – дорого и безрезультатно, либо немедленно ретироваться (Ливия), оставив позади руины государственности. Как бы то ни было, целью любой кампании в итоге становился поиск «стратегии ухода».

Российское участие в Сирии, конечно, имеет, как минимум, одно принципиальное отличие от действий США и НАТО с начала 2000-х гг. – Москва стремится не сменить действующую власть, а сохранить и укрепить ее. Что бы ни говорили об утраченной Асадом легитимности и отсутствии эффективного контроля над большей частью территории, взаимодействие с регулярной армией и административным аппаратом, пусть и значительно ослабленными, обеспечивает больше возможностей, чем помощь повстанцам.

Это, однако, не снимает вопроса о «стратегии ухода», особенно если дела пойдут не так, как планируется. В конце концов, американцы наносят удары по ИГ с авиабазы Инджерлик в Турции, где и останутся на случай неблагоприятного разворота дел на театре военных действий, а российские летчики базируются прямо в Сирии. Сообщения об огромных суммах, которые исламистские вожди обещают за каждого захваченного российского военнослужащего, заставляют думать и о самых мрачных сценариях.

Всякая война имеет свою логику, которая в какой-то момент пересиливает политическую целесообразность. И выскочить из воронки трудно, ближневосточный опыт едва ли не всех держав, которые пытались разыгрывать там большие партии, тому подтверждение.

В прошлом десятилетии, когда Соединенные Штаты увязли на Ближнем Востоке, российские комментаторы не без легкого злорадства замечали, что у нас есть, как минимум, одно преимущество. Россия может позволить себе не вмешиваться в конфликты, непосредственно ее не касающиеся, США же как мировой лидер – обязаны. С тех пор американский аппетит умерился, в ход идут другие формы воздействия, чтобы избежать прямого вовлечения. Зато Россия, восстановив военные возможности, вернула и вкус к действию. Это лучше, чем депрессивное осознание бессилия, которое периодически испытывали российские власть и общество в предшествующие годы торжества однополярности, но азарт возвращения и порождаемая им общественная мобилизация, повестка дня замещают все остальное. Например, необходимость выработки новой модели социально-экономического развития взамен той, что исчерпала себя еще до кризиса, а теперь и вовсе не соответствует резко изменившейся обстановке. Но пока геополитические достижения, похоже, стали самоценными.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 октября 2015 > № 1522503 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 24 августа 2015 > № 1542749 Федор Лукьянов

Даты и жизнь

Федор Лукьянов

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» с момента его основания в 2002 году. Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России с 2012 года. Профессор-исследователь НИУ ВШЭ. Научный директор Международного дискуссионного клуба «Валдай». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник.

Резюме На август 2015 года выпали две важные годовщины, которые напоминают о крупных дипломатических достижениях – 70-летие основания Организации Объединенных Наций и 40-летие подписания Заключительного акта Совещания по безопасности и развитию в Европе.

На август 2015 года выпали две важные годовщины, которые напоминают о крупных дипломатических достижениях – 70-летие основания Организации Объединенных Наций и 40-летие подписания Заключительного акта Совещания по безопасности и развитию в Европе. Первое событие заложило основу послевоенного мирового порядка, второе зафиксировало порядок европейский, который, впрочем, тогда был сердцевиной мирового.

Исторические даты – повод не только вспомнить, но и сравнить. Что происходит с наследием той эпохи? Актуально ли оно вообще теперь, когда мировая расстановка сил радикально изменилась?

Андрей Безруков и Андрей Сушенцов уверены, что мир стоит на грани крупного политического переустройства, которое связано и с относительным отставанием Запада, и с появлением других центров влияния, и с технологической революцией, и – главное – с исчерпанием какой бы то ни было идейной базы прежнего развития. Россия, сама того не желая, оказалась одним из важнейших факторов этого переустройства, что несет и возможности, и риски. Уильям Уолфорт признает масштаб перемен, однако предостерегает от ожиданий быстрого упадка Запада и особенно США. По его мнению, происходящее – естественная коррекция, не более того. Фора Соединенных Штатов очень велика.

Изменение глобальной среды – от климата и демографии до последствий необдуманных политических вмешательств – ставит под угрозу не просто какие-то конкретные страны, а жизнеспособность института государства в целом. Так полагает Ричард Лачманн. Сергей Павленко тоже настроен безрадостно – события в Европе породили новое явление: безвыходный кризис, когда государство (яркий пример – Греция) не имеет ресурсов для его преодоления ни при каких обстоятельствах. На этом фоне радует оптимизм Марианы Мадзукато. Она верит, что инициатива государства способна становиться двигателем преобразующих мир инноваций как на национальном, так и на глобальном уровне.

Авторы отмечают эрозию безопасности во многих сферах. Павел Золотарёв удивляется, что, несмотря на отсутствие острых объективных противоречий, Россия и США стремительно скатились к уровню взаимного восприятия, свойственного худшим периодам холодной войны. Во избежание рисков стоит вспомнить меры предосторожности, которые тогда принимали Москва и Вашингтон. На ту же тему рассуждают участники круглого стола Совета по внешней и оборонной политики, мы публикуем выдержки из дискуссии.

Владимир Орлов описывает ход недавней Обзорной конференции по ДНЯО и приходит к неутешительным выводам – режим нераспространения переживает опасные времена, эта важнейшая основа глобальной стабильности под угрозой. Олег Демидов и Елена Черненко размышляют о том, как остановить скатывание к конфронтации в новой, но очень актуальной сфере – в киберпространстве.

Сдвиг глобального баланса в сторону Азии диктует России необходимость глубокого переосмысления курса. Сергей Караганов уверен, что европейский «якорь» нужен стране для укрепления собственной идентичности, но все усилия должны быть направлены в сторону Евразии, новой площадки мировых событий. Еще дальше идет Салваторе Бабонес – Европа никогда не принимала и не примет Россию как равную и желанную державу, ее будущее – в Азии. Виктор Ларин сомневается в осмысленности поворота на Восток – слишком много общего, слишком мало конкретного. А Константин Ильковский как раз поднимает сугубо прикладной вопрос – необходимость создания новой школы китаеведения, ориентированной на качественно иное взаимодействие России и Китая.

О мучительных и бесплодных метаниях России между стремлением доказать Европе свою к ней принадлежность и противопоставить себя Старому Свету пишет Глеб Павловский. Причина – в утрате внутреннего целеполагания, бесконечном реагировании на внешние раздражители. Александр Филиппов ставит вопрос шире – о том, как Россия воспринимает сегодня свое место в мироздании в связи с развернувшейся дискуссией о верховенстве международного права над российскими законами. Владимир Чернега призывает сделать серьезные выводы из кризиса на Украине, который он считает крупнейшим международным поражением России за все годы ее постсоветского существования.

Годовщины полезны, чтобы задуматься о пройденном пути. Но сейчас намного важнее попытаться понять, что предстоит на следующем отрезке дистанции, и прежде всего – куда ведет этот самый путь. Но об этом – уже в следующих номерах.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 24 августа 2015 > № 1542749 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 6 июня 2015 > № 1395220 Федор Лукьянов

Государство – это кто?

Федор Лукьянов

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Резюме Чем больше страстей по поводу тех или иных политических кризисов, тем отчетливее чувство, что сбой носит фундаментальный характер. Дело не только и, возможно, не столько в обострении различных конкретных противоречий между странами, религиями, партиями, а в дисфункции на базовом уровне. В частности, неспособности современного государства эффективно выполнять свои обязанности и перед собственными гражданами, и на международной арене.

Чем больше страстей по поводу тех или иных политических кризисов, тем отчетливее чувство, что сбой носит фундаментальный характер. Дело не только и, возможно, не столько в обострении различных конкретных противоречий между странами, религиями, партиями, а в дисфункции на базовом уровне. В частности, неспособности современного государства эффективно выполнять свои обязанности и перед собственными гражданами, и на международной арене.

Самые опасные локальные конфликты вспыхивают в последнее время по схожему сценарию. Внутренний взрыв как реакция общества на безответственность собственного правительства. А потом вмешательство других государств, которые либо самонадеянно считают себя в силах «поправить» ситуацию, либо просто преследуют свои цели, объявляя их «общим благом». Судьба государства в ХХI веке – тема необъятная, но попробуем ее хотя бы начать.

Андрей Цыганков рассматривает различные типы государства, моделируя его российскую разновидность. Автор уверен, что успех любой страны в XXI веке обеспечат только целенаправленные и долговременные вложения в человеческий капитал. Лейн Кенвези продолжает эту тему, полагая, что даже такое далекое от социал-демократических устремлений государство, как Соединенные Штаты, неизбежно будет смещаться в социальную сторону, в направлении большей ответственности правительства перед гражданами, отхода от сугубого индивидуализма. Борис Кагарлицкий поднимает проблему марксизма как идеологии развития. По его мнению, кризис неолиберальных государственных моделей уже необратим, и для левых идей появляется новый исторический шанс. Особые надежды автор возлагает на БРИКС.

Андрей Скриба развивает дискуссию, начатую в прошлом номере: как государство формулирует свой интерес и какова роль общества в данном процессе – прежде и теперь. Михаил Троицкий замечает в этой связи, что основная функция госаппарата – быть фильтром амбиций, прежде всего исходить из необходимости умеренности и самоограничения.

Анатолий Адамишин вспоминает горбачёвскую перестройку – период, когда государство в нашей стране предприняло попытку идейного обновления. Главное, полагает он, заключалось в том, что власть в кои-то веки поставила интересы человека выше собственных, открыла возможности для общества и гражданина. И этот аспект тогдашней политики по-прежнему актуален. Как справедливо отмечено в статье, «мы до сих пор живем в шлейфе тогдашних событий, возвращаемся к одним и тем же вопросам, ответов на которые так и не дано, ведем все те же споры, казалось, завершившиеся еще в то время».

Александр Лукин вносит свою лепту в эти споры, описывая идеологию, которая, по его мнению, возобладала на Западе после неудачи перестройки. Догматическое понимание демократии и уверенность в праве навязывать его остальным породило особый феномен, который на деле работает не на усиление, а на ослабление позиций западного мира в глобальном масштабе. Тома Гомар смотрит на события «с другого берега» и видит в подходе России глубинный ревизионизм, который ставит под сомнение основополагающие положения мирового устройства, Запад же растерян и не знает, как на это реагировать. Начавшееся расхождение может стать фатальным для обеих сторон, опасается он. Андрей Ионин, напротив, исходит из того, что отдаление от Запада способно открыть перед Россией новые перспективы. Он видит в БРИКС огромный рынок технологий, масштаб которого позволит преодолеть критическую зависимость от развитых стран.

Еще один блок материалов – как государство формулирует свои интересы в отношении других участников международных отношений, в частности с точки зрения способности и готовности применять силу. Андрей Фролов затрагивает конкретный аспект – насколько российское военно-техническое обеспечение позволяет проецировать национальные интересы за рубежом. По его мнению, состояние отечественной материальной базы заведомо ограничивает сферу реализации интересов сопредельными странами.

Дмитрий Новиков размышляет о нише, которую может занять Россия в системе все более запутанных связей США и КНР. С его точки зрения, выработка позиции в отношении этого международного «узла» – едва ли не самое главное для Москвы в ближайшие десятилетия. И военно-политический компонент на Дальнем Востоке играет в этом заметную роль. Эндрю Крепиневич иллюстрирует суть нарастающего американо-китайского противостояния, подробно описывая способы военно-морского сдерживания Пекина.

Ху Аньган полемизирует с теми, кто полагает, что Китай достиг потолка своего развития и начинает сталкиваться с проблемами, нерешаемыми в рамках действующей модели. Автор считает, что замедление пойдет на пользу Пекину и позволит адаптировать систему к новым задачам. Валерий Денисов описывает уникальное государство, которое существует вопреки всем глобальным тенденциями. Северная Корея, страна чучхе с наследственным правлением и жестким подавлением любых альтернатив поразительна своей способностью к выживанию.

Наконец, Светлана Мельникова и Евгения Геллер предупреждают о будущих переменах на глобальных газовых рынках. На смену сланцевой революции, которая взбаламутила мир энергоресурсов в 2000-е и начале 2010-х, в следующие десятилетия могут прийти газогидраты.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 6 июня 2015 > № 1395220 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 мая 2015 > № 1363826 Федор Лукьянов

Спокойствие, только спокойствие…

Федор Лукьянов

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Резюме «Надежда – мой компас земной», – утверждалось в шлягере семидесятых, и, кажется, эта цитата достойна стать лозунгом современной мировой политики. Просто потому что другого компаса, по которому можно было бы ориентироваться в бушующей стихии международных отношений, сейчас нет. Блуждания в поисках верного пути становятся всеобщими, хотя государственные мужи, как правило, отказываются признать, что занимаются именно этим.

«Надежда – мой компас земной», – утверждалось в шлягере семидесятых, и, кажется, эта цитата достойна стать лозунгом современной мировой политики. Просто потому что другого компаса, по которому можно было бы ориентироваться в бушующей стихии международных отношений, сейчас нет. Блуждания в поисках верного пути становятся всеобщими, хотя государственные мужи, как правило, отказываются признать, что занимаются именно этим.

Елена Черненко анализирует доктринальные документы российской внешней политики, которые призваны предначертать курс, и делает неутешительный вывод. То ли реальность их обгоняет, то ли чисто бюрократический подход в принципе не способен отвечать на вызовы столь быстро бегущего времени. Кристофер Феттвайс сравнивает эпоху холодной войны с теперешней и демонстрирует, насколько американскому стратегическому сообществу необходим враг, чтобы чувствовать себя уверенно и понимать направление собственного движения.

Владимир Лукин и Владимир Чернега размышляют о России и Европе – извечной теме споров отечественных интеллектуалов. Авторы приходят к схожим заключениям – эти отношения являются элементом взаимного культурно-психологического самоопределения. Что и делает их запутанными, но неизбежными. Но исторические декорации, в которых разыгрывается сегодня эта пьеса, меняются. Теперь подмостками является вся большая Евразия, некогда периферийная по отношению к своей западной оконечности, а теперь выходящая на авансцену и оттесняющая собственно Европу все глубже к кулисам. Об этом подробно размышляют составители доклада Валдайского клуба, сжатую версию которого мы публикуем.

Наши авторы ищут для России и более глобальную альтернативу, пристально вглядываясь в БРИКС. По мнению Михаила Коростикова, это сообщество – способ сохранить глобальный горизонт, который сужается по мере погружения Москвы в мучительные постсоветские проблемы. Оливер Стункель поддерживает точку зрения о значимости объединения, однако предупреждает, что от него не надо ждать консолидированной антизападной позиции, и поддержка России в этом будет очень скромной.

Будущее Украины волнует и российское общество, и истеблишмент. Появляется понимание того, что отношения двух стран никогда не будут такими, как прежде, но и степень обоюдного расхождения неясна. Эдуард Понарин и Борис Соколов предсказывают, что на фоне социально-экономического провала западного и националистического проекта на Украине у России есть шанс значительно укрепить там позиции. Владимир Брутер полагает перемены необратимыми и считает, что через некоторое время острота восприятия их в России начнет снижаться. Лариса Паутова приводит результаты опросов общественного мнения, из которых следует, что между абстрактными пожеланиями россиян насчет политики Москвы на Украине и их конкретными ожиданиями существует очевидное расхождение.

Ближний Восток – самое яркое свидетельство непредсказуемости. Одри Курт Кронин анализирует феномен Исламского государства и подчеркивает, что к нему не стоит относиться как к очередному экстремистскому и террористическому движению. Все намного серьезнее. Алан Куперман вспоминает ливийскую кампанию Барака Обамы и констатирует, что она была основана на ошибочных предпосылках и ложной информации, привела к распаду страны и совершенно не соответствовала американским целям. Руслан Волков и Александр Высоцкий возвращаются к российскому поведению того периода. Авторы считают, что решение Москвы не блокировать военное вмешательство в Ливии противоречило интересам государства, механизм которого не сработал на разумную оценку ситуации.

Андрей Коробков и Кенан Малик с разных сторон подходят к одному из главных процессов современного мира и одновременно мощному фактору неопределенности для очень многих стран – масштабным перемещениям масс людей, которые меняют экономику, политику и самовосприятие наций. Миграция неостановима, однако государства, принимающие потоки, так и не выработали эффективного ответа на вызов меняющихся в культурно-этническом смысле обществ.

Процитированная в начале песня содержит совет лирического героя, как вести себя в описываемых непростых обстоятельствах – «надо быть спокойным и упрямым». Вероятно, его тоже можно взять на вооружение.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 4 мая 2015 > № 1363826 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2015 > № 1363808 Федор Лукьянов

В прошлое и обратно

Федор Лукьянов

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Резюме За год политика как будто бы вернулась в прошлое, только непонятно в какое. То ли в холодную войну с ее идеологической непримиримостью. То ли в XIX век, когда одни разжигали пламя революций, другие же стремились его потушить. То ли вообще в эпоху, когда боролись не за национальные интересы, а за торжество истинной веры.

За год политика как будто бы вернулась в прошлое, только непонятно в какое. То ли в холодную войну с ее идеологической непримиримостью. То ли в XIX век, когда одни разжигали пламя революций, другие же стремились его потушить. То ли вообще в эпоху, когда боролись не за национальные интересы, а за торжество истинной веры.

Примечательно, что этот «обратный отсчет» происходит прежде всего в Старом Свете – в Европе и на Ближнем Востоке, – который несколько столетий был источником прогресса. А вот Азия, где более чем достаточно политических противоречий и куда меньше механизмов их урегулирования, прежде всего озабочена развитием и благосостоянием.

Об этом размышляют Тимофей Бордачёв, Анастасия Лихачёва и Чжан Синь, которые анализируют богатый потенциал совместного роста, накопленный в Азии от Индии до Японии и от Китая до Индонезии. Правда, Элизабет Экономи считает, что курс китайского лидера Си Цзинпиня, нацеленный на внутреннее обновление КНР, опасен подъемом национализма и более напористым поведением в отношении соседей. Александр Ломанов полагает, что между прежним прагматизмом Пекина на мировой арене и сегодняшним усилением великодержавных настроений нет противоречия – это последовательные фазы одного цикла.

Игорь Денисов рассматривает в контексте превращения Китая из «большого государства в сильное» проект Экономического пояса Шелкового пути, предложенный председателем КНР полтора года назад. Расплывчатая пока инициатива призвана совместить интересы экономического процветания, особенно западных областей страны, и «мягкого» завоевания пространства Центральной Евразии. Александр Воронцов добавляет к этой картине видение Сеула, который стремится преодолеть свое «островное» положение за счет масштабного проекта в западном направлении.

Георгий Толорая ставит вопрос в более широком контексте: как превратить БРИКС, еще один форум, где Россия и Китай тесно работают вместе, в платформу выработки новых принципов мироустройства.

Александр Габуев обращает внимание на противоречия, которые возникают между Россией и Китаем в рамках Шанхайской организации сотрудничества. Москве следует признать экономическое превосходство Пекина и сосредоточиться на регуляторной функции, чтобы Россия и страны Центральной Азии могли извлечь максимальную выгоду из финансовой экспансии Китая, предлагает автор.

Тема Ивана Сафранчука – отношение к различным евразийским проектам самой Центральной Азии, которая предполагается как часть любого из них. Чем позже странам региона предложат интеграционную повестку дня, тем сложнее им будет ее принять, поскольку различная самостоятельная ориентация каждой оформляется уже давно.

Чем Россия может заинтересовать Центральную Азию в энергетике, излагает Станислав Притчин. Автор полагает, что объявленное «Газпромом» изменение модели работы на европейском рынке должно сопровождаться пересмотром отношений с центральноазиатскими государствами, которые до сих пор рассматривались только как конкуренты. Пётр Стегний видит обширные перспективы, которые открывает решение Москвы сделать главным партнером по транспортировке газа Турцию. Он, однако, признает, что укрепление российско-турецких связей, в том числе в энергетике, требует неустанной работы, иначе объективные противоречия выйдут на первый план.

Сергей Караганов обращается к наиболее актуальной проблеме – почему отношения России и Европы/Запада дошли до такой острой фазы. Стороны шли в противоположном направлении, делая при этом вид, что стремятся к общей цели. Шанс на совместный проект по-прежнему есть, но нужно признать различия и непредвзято искать точки соприкосновения, делает вывод автор.

Много дискуссий вызывает позиция Германии, которая за прошедший год далеко ушла от традиционно благожелательного взгляда на Россию. О том, что случилось с Берлином, размышляют четыре исследователя. Ханс-Йоахим Шпангер видит в переменах не отказ от прошлого, а адаптацию прежней Восточной политики к новым условиям. Штефан Майстер, напротив, полагает, что курс, заложенный Вилли Брандтом почти полвека назад, себя исчерпал, былого желания «понимать Россию» больше не будет. Ханс Кунднани усматривает фундаментальные сдвиги в германской политике, однако предвидит как раз отдаление Берлина от Запада. Алан Кафруни связывает метаморфозы германской политики с глубоким кризисом европейской интеграции. Он допускает, что возобладать могут разные векторы, но уверен – германской политике не избежать встрясок.

Мартин Гилман обращается к кризису российскому – экономическому. Сравнивая его с потрясениями 1998 г., автор уверяет, что ситуация сегодня отнюдь не столь удручающая, как тогда. Отечественная экономика прежде всего сталкивается с последствиями не санкций и даже не падения нефтяных цен, а отсутствием структурных реформ на протяжении долгого времени. Владимир Евтушенков призывает использовать нынешнее положение для активного импортозамещения, которое не должно превратиться в самоизоляцию. Автаркия в современном мире ведет в никуда.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 19 февраля 2015 > № 1363808 Федор Лукьянов


США. Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 29 сентября 2014 > № 1185514 Федор Лукьянов

Ядерная весна: как пережить новую конфронтацию

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Украинский кризис вернул в повестку дня не только неприязнь между Москвой и западными столицами, но и вопрос о ядерном оружии

Фаталисты считают, что в мировой политике по сути ничего не меняется — что было, то и будет на новом историческом витке. Сейчас впору им поверить. Понятия и подходы, вроде бы канувшие в Лету с холодной войной, возвращаются.

Еще год назад многие полагали, что тема ядерного оружия — безнадежный анахронизм. О ядерной угрозе вспоминали в контексте распространения — как остановить его обретение Ираном, другими амбициозными державами и экстремистскими организациями. В отношениях же великих держав соперничество вроде переместилось в другие сферы — экономику, коммуникации, «мягкую силу». Договор СНВ, ратифицированный Россией и США в 2010 году, считали последним большим соглашением по сокращению вооружений. Сохранение паритета в логике гарантированного взаимного уничтожения (а смысл разоруженческого процесса заключался в этом) казалось реликтом прошлого. 

Украинский кризис вернул в повестку дня не только неприязнь между Москвой и западными столицами, но и вопрос о ядерном оружии. То ли специально, то ли по совпадению, но именно сейчас США официально обвинили Россию в нарушении Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности (РСМД). Россия это отрицает, но она не раз за последние годы давала понять, что может вообще выйти из соглашения.

РСМД, подписанный Рейганом и Горбачевым в 1987 году, — документ символический. Не только потому, что в первый (и пока последний) раз уничтожен целый класс ядерных носителей (баллистические и крылатые ракеты наземного базирования дальностью от 500 до 5500 км). Их ликвидация завершила финальный этап острого ядерного противостояния СССР и США, допускавшего возможность победы в ограниченной ядерной войне. Именно с этим периодом связаны самые мрачные кошмары Западной Европы и волна протестов против планов размещения там американских «першингов» и крылатых ракет. С отказом от носителей средней и меньшей дальности Советский Союз и Соединенные Штаты перешли к модели чистого сдерживания — межконтинентальные ракеты, гарантирующие неотвратимое возмездие.

Россия недовольна договором по причине, что он двусторонний — от ракет-носителей «поля боя» не отказались другие ядерные державы: Китай, Индия, Израиль, Иран, Пакистан, Северная Корея. И если Америка от всех этих стран далеко, то Россия с некоторыми граничит. Впрочем, в ситуации фактически возобновившейся холодной войны вопрос все равно становится исключительно российско-американским.

Какова сегодня роль ядерного оружия?

Представим себе, что его нет, нет и угрозы взаимного уничтожения (как между США и Россией) или нанесения неприемлемого ущерба (как в случае с Китаем и другими). Масштаб глобальных трансформаций сопоставим с самыми переломными эпохами в истории. Экономическая, политическая, а постепенно и военная мощь перемещается с Запада на Восток, ломая весь баланс сил. Россия пытается резкими движениями восстановить влияние, потерянное в конце ХХ века. Все больше стран претендуют на самостоятельную роль, не всегда умея ее играть. И это на фоне экономических потрясений и мало контролируемых трансграничных процессов. «Идеальная» ситуация для конфликта мирового масштаба. Атмосфера взаимного неприятия едва ли не превосходит ту, что была во время холодной войны. Тогда хотя бы на личности не переходили, системы боролись.

Сдерживающих факторов в международных отношениях почти не осталось. Отсутствие баланса не позволяет рассчитывать на соблюдение правил. Одни нарушают их от ощущения избыточной силы, другие, напротив, от слабости и неверия в возможность добиться своего иначе. Холодная война не стала горячей прежде всего из-за дисциплинирующего воздействия ядерного оружия — перспектива взаимного уничтожения пугала даже самых отчаянных вояк. И теперь благодаря его наличию мы избавлены от угрозы мировой войны — все ее потенциальные участники (США, Россия, Китай как минимум) им обладают. Правда, за годы, когда считалось, что противостояние больше невозможно, многие навыки «цивилизованной» конфронтации утрачены. Главное — вернуть (будем надеяться, на время) понимание того, что в этой ситуации ни полная победа, ни всеобъемлющее решение невозможны.

Цель — минимизация ущерба от конфликта, который неизбывен, но не должен стать фатальным.

Довольно уныло, что через 25 лет после падения Берлинской стены мы вновь обсуждаем такую модель. Но лучше быть реалистами.

США. Россия > Армия, полиция > forbes.ru, 29 сентября 2014 > № 1185514 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 сентября 2014 > № 1209585 Федор Лукьянов

Основы мирового непорядка

 Резюме: Украинский кризис начинался как тягучий политический конфликт вокруг мало кому понятного юридического документа (Соглашение об ассоциации с ЕС). Перерос в региональную конкуренцию крупных игроков, которая катализировала внутреннюю междоусобицу. К середине лета выяснилось, что последствия глобальны.

Украинский кризис начинался как тягучий политический конфликт вокруг мало кому понятного юридического документа (Соглашение об ассоциации с ЕС). Перерос в региональную конкуренцию крупных игроков, которая катализировала внутреннюю междоусобицу. К середине лета выяснилось, что последствия глобальны.

Дело, конечно, не в Украине, стране в мировом масштабе периферийной. Так вышло, что киевский Майдан-2014 стал последней каплей, которая переполнила чашу противоречий и взаимных недовольств, копившихся после холодной войны. Взрыв взаимной неприязни между Россией и Западом продемонстрировал, что конфронтация второй половины ХХ века не закончилась. Договоренность о новых правилах игры не достигнута. Сначала казалось, что возмущается одна Москва, но чем острее кризис, тем очевиднее, что потенциал неудовлетворенности статус-кво велик повсюду. Нового мирового порядка, о котором много говорили на рубеже 1990-х гг., не появилось, попытка его установить (однополярность, американское лидерство) заканчивается сегодня неудачей.

Каким будет будущее устройство, а рано или поздно оно установится, гадать пока бессмысленно. Но наши авторы хотят понять, из чего оно произрастает, каковы характеристики современной глобальной среды, которые определят грядущую ее структуру.

Алексей Арбатов не видит альтернативы наступающему полицентричному миру и отмечает, что в этой системе успех любой страны будет зависеть от способности построить эффективную и справедливую модель собственного развития. Сергей Глазьевпредлагает комплексную картину переустройства мира на основании борьбы с монополизмом Запада, в первую очередь США. Ключевой элемент – обуздание произвола эмитентов мировых резервных валют, которые пользуются своим положением для перекладывания своих проблем на остальные страны. Его выводы отчасти подтверждает Бенн Стейл – он призывает Федеральную резервную систему учитывать, как ее действия сказываются на других государствах, прежде всего экономически уязвимых. Сергей Афонцев анализирует возможности для диверсификации в сфере торговли – насколько реально уйти от доминирования доллара и евро.

После холодной войны либеральные правила мировой торговли распространились практически на всю планету, став наиболее осязаемым проявлением глобализации. Это, правда, почти сразу привело к нарастанию трений внутри ВТО, а война санкций, разгоревшаяся из-за Украины, наносит удар по ее базовым принципам. Мы публикуем статью известного специалиста по торговым вопросам Маартена Смеетса, написанную в 2000 году. Он приходит к выводу, что политически мотивированные санкции, конечно, противоречат духу ВТО, однако не угрожают ее деятельности. Впрочем, ситуация с Россией явно выходит за рамки того, о чем рассуждал автор. Никогда еще политико-экономические меры подобного типа не применялись против государства такого калибра, способного на масштабный ответ.

Александр Яковенко напоминает, что всегда, когда в силу тех или иных причин Россия не влияла на формирование правил игры, Европа и мир переживали тяжкие потрясения. Джон Миршаймер объясняет, почему стремление во что бы то ни стало продавить западное видение будущего Украины вопреки российским интересам приведет к тяжелым последствиям для всех. Чез Фримен анализирует популярную в этом году параллель – 1914–2014, обнаруживая тревожные сходства, прежде всего – пренебрежение дипломатией в пользу идеологии и давления.

Андрей Цыганков разбирается, осознает ли американский истеблишмент перемены на международной арене, которые больше не позволяют Вашингтону рассчитывать на безусловное доминирование. Его вывод – скорее нет. Прохор Тебин отмечает противоречия в военно-стратегическом мышлении Соединенных Штатов, которые отражают замешательство по поводу направления глобального развития. Дмитрий Шляпентох размышляет о том, что происходит с опорной осью трансатлантического сообщества – отношениями между США и Германией. Сергей Караганов ожидает длительного периода нового противостояния между Москвой и Вашингтоном.

Главная причина сдвигов, происходящих в мире, – быстрый экономический и политический подъем Азии.Бихари Каусикан отмечает, что Россия нужна в Азии, но ей еще предстоит найти свою роль и нишу в региональной политике. Тимофей Бордачёв иЕвгений Канаев предлагают основные положения стратегии, которой могла бы придерживаться России, совершая поворот на восток.

Александр Аксенёнок и Ирина Звягельскаяподводят предварительные итоги волны революций и переворотов, которая прокатилась по миру в этом десятилетии. Хотя в них отсутствует единая идеологическая составляющая и нет оснований для системной конфронтации, общий дестабилизирующий эффект велик. Желание же подвести все это под «демократизацию» создает кумулятивный эффект, который окажется сокрушительным для всей планеты.Вероника Костенко, Павел Кузьмичёв, Эдуард Понарин приводят интересные данные относительно того, как понимают демократию в арабском мире – совсем не так, как на Западе.

Хотя крепнет ощущение, что мы возвращаемся в мир классических международных отношений и геополитики, хватает и новых факторов. Им посвящен специальный раздел. Эрик Бринолфссон, Эндрю Макафи и Майкл Спенс обращают внимание на то, как развитие технологий ведет к росту глобального неравенства, а это окажет воздействие на мироустройство. Виктор Басюк и Хьюбер Уорнерполагают, что успехи биогеронтологии и продление активной жизни в развитых странах повлияют на демографическую ситуацию и расстановку сил в мире.

По установившейся традиции предсказывать содержание следующего номера не буду. Есть заготовки, но жизнь наверняка внесет масштабные коррективы.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 сентября 2014 > № 1209585 Федор Лукьянов


Россия. Украина. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 2 июля 2014 > № 1144826 Федор Лукьянов

От эрозии к распаду

Резюме: Столетие Первой мировой войны человечество встречает так, как будто бы оно вознамерилось доказать: потенциал нестабильности и конфликтов на планете за истекший век нисколько не убавился.

Гражданская война на Украине, фактическая дезинтеграция Ирака, тупик в Сирии, нарастающий кризис между Россией и Западом – таковы мрачные приметы весны-лета 2014 года. Столетие Первой мировой войны человечество встречает так, как будто бы оно вознамерилось доказать: потенциал нестабильности и конфликтов на планете за истекший век нисколько не убавился.

Похоже, что мы вступили в следующий этап глобального развития. Переходный период от одного мирового устройства (по модели холодной войны) к какому-то другому продолжается. Но если до сих пор мы наблюдали скорее эрозию правил и институтов прежнего типа, то теперь начался их быстрый распад. Не случайно отличительной чертой событий на Украине – действий всех участников – является откровенное отвержение правовых процедур.

О провале попыток США управлять мировыми процессами пишет Чез Фримен. Дмитрий Ефременко анализирует, насколько Россия, совершившая прорыв «за флажки», готова нести издержки и менять свой привычный образ действий. А менять придется – даже если несколько улягутся страсти вокруг Украины, возврата к предыдущему типу отношений с Западом уже не будет. Об этом пишет Роберт Легвольд, называя наступившую фазу новой холодной войной.

Клиффорд Гэдди, Барри Икес, а также Алексей Портанский рассматривают в этой связи вопрос о действенности западных санкций против Москвы. Американские авторы настроены скептически, полагая, что у России есть давняя традиция переносить кризисы и лишения. Российский исследователь полагает, что эффект может быть значительным и негативным. Марк Фитцпатрик и Дина Эсфандиари напоминают, как работали санкции против Ирана – наиболее жесткая модель экономического давления, применявшаяся против кого-либо в последние годы.

Тома Гомар полагает, что из украинского кризиса уроки должны извлечь и Запад, и Россия – политика в отношении друг друга потерпела провал. Уэйн Мерри подводит черту под историей «Большой восьмерки» – символа эпохи, когда Россию хотели встроить в западный клуб.

О сложностях взаимного восприятия размышляют Елена Павлова и Татьяна Романова. Они приходят к выводу, что Россия и Европа никогда не пытались понять своего визави, сводя анализ к идеологическим ярлыкам и методологическим упрощениям. Вячеслав Морозов сомневается в способности России всерьез отказаться от западоцентричного мировоззрения – даже в условиях острого противостояния, заявляя о повороте на восток, Москва апеллирует к западной системе координат.

Специальный блок материалов посвящен Китаю. Владимир Портяков полагает, что происходящее сегодня ведет к отказу России от политики балансирования между крупнейшими центрами силы и неизбежному сближению с Пекином. Виталий Воробьёв выражает опасения в связи с проектами КНР по экономическому освоению Евразии – место в них России непонятно. Алексей Гривач рассматривает масштабный газовый контракт, подписанный во время майского визита в Китай Владимира Путина – первый крупный шаг на азиатские рынки.

Леонид Григорьев описывает состояние украинской экономики, приходя к неутешительным выводам. Объем материальной помощи, требуемой для поддержания украинского государства на плаву, превосходит возможности кого-либо из потенциальных доноров. Особенно с учетом того, сколь масштабны проблемы, с которыми эти самые доноры сталкиваются в других частях мира. Там, где надеялись, что национально-государственное строительство уже встало на нормальные рельсы.

Мы публикуем крайне интересную статью иракского ученого и политика Али Аллави – она была написана в 2009 г., до бурных событий последних лет. Автор, однако, весьма точно определил все «узкие места» иракского государства, и точность предвидения особенно очевидна сегодня, когда страна на грани исчезновения. Елена Дорошенко напоминает о Ливии – чем обернулось свержение тирана три года спустя и чем оборачивается «демократическое обновление», принесенное военной силой. Михаил Конаровский опасается, что стабильность в Афганистане после ухода войск США и НАТО не будет более устойчивой, чем в Ираке. Опыт трех весьма отличающихся друг от друга стран объединяет одно – внешнее вмешательство способно разбудить силы, которые потом уже невозможно «усыпить» обратно.

Ну и если уж мы вновь говорим о холодной войне, никуда не деться от вечной темы – разведки. Дмитрий Тулупов описывает, что менялось в разведывательной работе со второй половины ХХ века и как обстоят дела сейчас. А Даниэл Байман и Бенджамин Уиттс пытаются понять, как шпионить после Сноудена, когда оказывается, что тайное почти неизбежно станет явным.

О чем мы будем писать в следующем номере – гадать не буду. Как всегда, ожидаем сюрпризов.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Россия. Украина. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 2 июля 2014 > № 1144826 Федор Лукьянов


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 23 июня 2014 > № 1110142 Федор Лукьянов

Назад к Коминтерну: какой будет идеология новой холодной войны

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

России придется делать ставку не просто на антиамериканизм, а на отрицание нынешнего дизайна глобальной экономики, формулирование другого видения мироустройства

Российско-американские отношения перешли в фазу второй холодной войны. Вашингтон воспринимает Москву как силу, мешающую функционированию международной системы, которую США считают правильной. И силу эту надо сдерживать, не позволять ей ставить под сомнение порядок вещей. Для России же присоединение Крыма стало чертой, после которой отступать нельзя без риска обвала всей политической конструкции.

Считается, что новый антагонизм отличается от предыдущего отсутствием идеологической базы, это только геополитическое соперничество.

Америка оттесняет Россию, Россия сопротивляется, нанося встречные уколы, например на Ближнем Востоке. Однако конфронтация неизбежно станет идеологической. США пустили в ход свои возможности как регулятора всеобщей экономической системы. И России придется делать ставку не просто на антиамериканизм, а на анти- или альтерглобализм, отрицание нынешнего дизайна глобальной экономики в пользу какого-то другого.

Демонстрация того, кто в глобальном доме хозяин, имеет оборотную сторону. Американское лидерство в мире концептуально базируется на том, что оно обеспечивает всем не только процветание, но и справедливый подход — решает не чья-то субъективная воля, а свободный рынок. Но меры наподобие исключения российских банков из международных платежных систем, ограничения применения программного продукта, производимого крупнейшими корпорациями, выведения России из межбанковской системы Swift и т. п. покажут, что глобальная система находится под влиянием одного центра, который использует ее в политических целях. Это стимулирует уже наметившуюся тенденцию — фрагментацию глобального пространства, создание зон преференциальных торговых правил, национальных или региональных платежных систем, желание застраховаться от внеэкономических способов конкуренции.

Подобные способы воздействия применялись. Однако никогда еще объектом не становилось государство, которое обладает столь мощными ресурсами противодействия. Речь не о военном потенциале или сырьевых рычагах, а об идеологии. В мире растет усталость от отсутствия альтернатив — западная модель общественного устройства и политического поведения не всем нравится, но замены ей никто не предлагает. Редкие исключения наподобие покойного Уго Чавеса только подтверждали невозможность других вариантов. За Россией же тянется шлейф СССР, который претендовал на роль системной альтернативы Западу. Это, например, проявилось в прошлом году на Ближнем Востоке. Многие ожидали, что удачную политику в сирийском вопросе Россия конвертирует в роль, которую там когда-то играл СССР — второй патрон, к которому можно перебежать от США. Тогда приходилось всем объяснять, что ничего подобного не будет. Сейчас ситуация меняется.

Выступая в роли возмутителя спокойствия, Россия не может оставаться в той же парадигме. В ее рамках Запад обладает заведомым преимуществом.

Москве придется пойти на идейное оппонирование Америке с формулированием другого видения мироустройства.

Упора на консерватизм мало, это дискуссия исключительно внутри западной культуры. Нужна «право-левая» оппозиция, в которой консервативные ценности соединялись бы с антиглобалистским пафосом, упирая на несправедливость действующей модели.

Кроме России, выступить с этим некому. Китай дорожит возможностями глобализации, хотя не всем доволен, да и в принципе не умеет выдвигать идеи с замахом на весь мир. Пекин зато может негласно поддержать такую инициативу, поскольку не упускает возможность напомнить Западу, что время его гегемонии прошло. Речь идет об изменении принципов формирования глобальных институтов, а это, по существу, западные институты, распространенные после холодной войны на всю планету. Моделью может служить длительная битва за передачу функций регулирования интернета от американской организации ICANN, например, специальной структуре при ООН.

Логика противостояния, начавшегося как локальный конфликт, толкает Кремль к тому, чтобы возглавить «антиглобалистский Коминтерн». Да и задача эта куда масштабнее, чем Украину делить…

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 23 июня 2014 > № 1110142 Федор Лукьянов


Россия. США. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > bfm.ru, 6 марта 2014 > № 1062668 Федор Лукьянов

ФЕДОР ЛУКЬЯНОВ: "ЭТО БИТВА ЗА ПРЕСЛОВУТУЮ КРАСНУЮ ЛИНИЮ"

Лавров и Керри, похоже, все-таки не договорились

Американские дипломаты заявляют, что "США не пришли к соглашению с Россией по поводу выхода из украинского кризиса", пишет Le Figaro. На парижской встрече "не было достигнуто соглашения (...) и никогда не будет без прямого участия украинского правительства", - сказал неназванный сотрудник Госдепа. Хотя накануне Москва уверяла, что Запад меняет взгляд на политический кризис на Украине.

США якобы согласны с тем, что Соглашения от 21 февраля между Виктором Януковичем и украинской оппозицией надо выполнить. Это сообщил глава МИДа Лавров после переговоров с госсекретарем США Керри в Париже.

Сергей Лавров

"Мы провели встречу с Джоном Керри в отношении тех действий, которые наши партнеры пытаются предпринимать по линии ОБСЕ, Совета России - НАТО, действия, которые не помогают создать атмосферу диалога и конструктивного сотрудничества. Джон Керри признал, что в условиях угроз и ультиматумов очень трудно заниматься честными договоренностями, которые потом помогут украинскому народу. Мы согласились в том, что нужно помогать всем украинцам, реализовывать договоренности, которые были достигнуты 21 февраля".

The Guardian пишет, что Сергей Лавров обвинил американцев в вынесении неприемлемых ультиматумов. Джон Керри после переговоров заявил, что США надеются убедить Москву вступить в прямые переговоры с Киевом.

Джон Керри

"Мы повторяем наш призыв к России начать диалог непосредственно с правительством Украины, а также просим отозвать войска и принять международных наблюдателей на территории Украины. Мы видели, что произошло с послом по особым поручениям. Очень важно обеспечить безопасность всех наблюдателей. Территориальную целостность Украины нужно восстановить".

Из Крыма фактически выпроводили спецпосланника генсека ООН Роберта Серри. Накануне его задержали в Симферополе неизвестные вооруженные люди, затем под конвоем милиции он был доставлен обратно в аэропорт, откуда вылетел в Киев. Премьер Крыма Сергей Аксенов объяснил это тем, что визит посланника не был согласован с властями Крыма. Ранее в Крым не пустили наблюдателей ОБСЕ.

Заявления российской и американской сторон в эфире Business FM прокомментировал главный редактор журнала "Россия в глобальной политике" политолог Федор Лукьянов.

Сергей Лавров очень опытный дипломат и очень трудно заподозрить его в том, что он стал бы искажать сознательно информацию. Как же так получается, что теперь американцы говорят, что соглашения все-таки нет?

Федор Лукьянов: Интерпретировать информацию так, как выгодно в данный момент - это одно из свойств дипломатии. Этим все пользуются тогда, когда им нужно, и США тут в коллизии, мне кажется, даже больше, чем обычно, манипулируют происходящим. Итоги встречи показывают, что пока никаких, даже небольших сдвигов в сторону друг друга нет, и американцы рассматривают Украину, если убрать все частности, как дело принципа. Американцы чувствуют, что от исхода украинской коллизии зависит не судьба Украины, это так, частности, а главное - весь мировой порядок, установившийся после холодной войны, сейчас поставлен под сомнение. Если коротко сказать: кто здесь хозяин.

Сколько может продолжаться это, с позволения сказать, бодание?

Федор Лукьянов: Бодание может продолжаться долго. Воевать, ясное дело, никто не будет, но вот эта острая политическая, дипломатическая фаза может быть весьма продолжительной. Здесь один есть фактор, индикатор, по которому мы сможем судить о серьезности намерений. В США уже обещано, что будут обнародованы даже на этой неделе, то есть до завтра включительно, санкции против России. Звучат требования со стороны республиканцев прежде всего, чтобы эти санкции были не символическими и формальными, а всерьез ударили по экономическим интересам Москвы. И вот, когда эти санкции будут обнародованы, тогда станет понятна степень решимости. Потому что если это будет опять набор известных мер: замораживание того, замораживание другого, визовые санкции против каких-то лиц и прочее - это одно дело, это все-таки по-прежнему такая психологическая война. А вот если, действительно, начнется перекрывание экономических кранов, то есть сворачивание экономических отношений, даже в ущерб самим США, то есть прерывание каких-то контактов, контрактов - это обоюдный вред, но если на это все-таки пойдут, значит, там решили, что ставка слишком высока и надо даже идти на ущерб своим интересам, лишь бы добиться политических целей.

В связи с этим возникает вопрос: а до какой степени готова упираться Москва? Каковы ее конечные интересы? Нельзя ли говорить о том, что тут тоже и для Москвы кончается не только Украиной, а тем самым мировым порядком?

Федор Лукьянов: Безусловно, если уж не новым мировым порядком, то это тоже битва за пресловутую красную линию, о которой наши дипломаты и политики говорили еще с 2000-х годов: сколько можно терпеть вот это ползущее продвижение НАТО и вообще западного влияния на постсоветском пространстве. И Украина, что называется, последнее прибежище, поэтому я думаю, что не стоит ожидать, что Россия будет проявлять готовность к компромиссу, даже под довольно сильным давлением.

Генсек НАТО говорит о том, что Альянс собирается пересмотреть отношения с Россией и активизирует кооперацию с новыми властями Украины. Насколько это серьезная история, нас дразнят?

Федор Лукьянов: Отношения с НАТО у нас и так фиктивные, символические. А с новыми властями Украины, ну это, что называется, с флагом на башню, потому что если сейчас возникнет опять идея принятия такой страны в НАТО, ну, хорошо, это еще один удар по НАТО, скорее. Нет, здесь вопрос в другом. Европа с Россией, в отличие от США, связана очень тесными экономическими отношениями, и пока, судя по высказываниям европейских столиц, не готовы они идти на ущерб своим интересам для того, чтобы наказать Россию. Но это может измениться. А вот чего мы хотим на Украине, какова конечная цель? Потому что с аннексией Крыма, соединением Украины и присоединением к России, допустим, - с этим не согласится никто. Я думаю, что нереально ожидать, что такое может пройти.

Представитель Белого дома Джей Карни заявил, что "для России есть легкий выход - воспользоваться предложением о наблюдателях ООН и ОБСЕ в Крыму, чтобы они могли независимо оценить ситуацию на месте, оценить положение этнических русских и обеспечить соблюдение их прав. Потому что мы и многие другие ясно дали понять, что для украинского правительства очень важно гарантировать защиту прав всех украинских граждан".

Россия. США. ЮФО > Внешэкономсвязи, политика > bfm.ru, 6 марта 2014 > № 1062668 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 декабря 2013 > № 966388 Федор Лукьянов

Дипломатия и новые времена

Резюме: 2013 год считают годом внешнеполитического успеха России. Череда событий – от «химического» прорыва в Сирии и твердой линии в деле Сноудена до участия в урегулировании иранской проблемы и убедительного объяснения Киеву, почему ему не стоит подписывать договор об ассоциации с ЕС – заставила говорить о способности Москвы добиваться своих целей.

2013 год считают годом внешнеполитического успеха России. Череда событий – от «химического» прорыва в Сирии и твердой линии в деле Сноудена до участия в урегулировании иранской проблемы и убедительного объяснения Киеву, почему ему не стоит подписывать договор об ассоциации с ЕС – заставила говорить о способности Москвы добиваться своих целей. Впрочем, с удовлетворением отметив достижения, российские специалисты уже беспокоятся о дальнейшем. Российская внешняя политика – прежде всего благодаря умелой дипломатии и неизменности однажды занятой позиции – тактически вполне эффективна, но ее инструментария явно недостаточно, особенно с учетом того, в каком направлении меняется глобальная среда.

Это подробно обсуждали участники XXI ассамблеи Совета по внешней и оборонной политике, которая прошла в начале декабря в «Лесных далях» под Москвой (материалы дискуссии читайте в следующем номере). Ту же тему затрагивает Сергей Караганов, который отмечает, что даже самого блестящего дипломатического мастерства не хватит для достижения целей, если страна будет опираться только на сырьевой и военный потенциал. Андрей Цыганков обращается к модной теме «мягкой силы», рассматривая ее с необычной точки зрения – России необходимо активно развивать теорию международных отношений, чтобы формировать благоприятный фон восприятия ее внешней политики. Генри Фаррелл и Марта Финнемор обращают внимание на то, что в эпоху Wikileaks и деятелей наподобие Эдварда Сноудена дипломатам и руководителям государств приходится действовать в других обстоятельствах – тайн не осталось, лицемерие и двойные стандарты моментально «утекают» наружу.

Самым лихо закрученным сюжетом конца года стал отказ Украины от подписания договора с Евросоюзом и политической кризис в Киеве. В этой истории наглядно отразились все особенности современной международной среды, в которой реальные процессы переплетаются с восприятиями и представлениями, зачастую весьма искаженными – сознательно или спонтанно. Сергей Глазьев подробно объясняет, насколько неадекватна сама идея ассоциации с ЕС и чем евразийская интеграция выгоднее Украине и остальным. Андрей Никитченкопредлагает уйти, наконец, от логики игры с нулевой суммой вокруг судьбы Украины и предложить другой подход – создание «новой стоимости», выгодной жителям страны, а не ее элите. Сергей Маркедонов обращает внимание – пока идут споры о том, как расширить и укрепить внешнюю сферу влияния России, внутри ее формируется территория, Северный Кавказ, которая не воспринимается многими гражданами как естественная часть страны.

Тимофей Бордачёв и Татьяна Романова излагают основные положения ситуационного анализа о будущем Европейского союза, проведенного Советом по внешней и оборонной политике. Главный вывод – по объективным причинам единая Европа перестает быть для России очевидным приоритетом, задача – обеспечить надежный тыл для работы по более важным направлениям, прежде всего азиатскому.

Азия между тем становится все более оживленным регионом с точки зрения политических процессов. Дмитрий Стрельцов анализирует перспективы роста напряженности в связи с конфликтами в Восточно- и Южно-Китайском морях и все более напористым поведением Пекина. Развитие событий там зависит от того, насколько Соединенные Штаты готовы всерьез вовлекаться в тихоокеанскую политику. С одной стороны, Вашингтон уже объявил АТР зоной приоритетного внимания. С другой – необходимость существенной экономии средств заставляет быть осторожным с обязательствами. Этой теме посвящены две статьи.Синди Уильямс призывает американских военных серьезно подойти к проблеме сокращений, поняв, что они неизбежны, но совсем не обязательно подорвут обороноспособность США. Мелвин Леффлеранализирует периоды, когда военным приходилось экономить, и приходит к выводу, что это заставляло проводить более тонкую и просчитанную внешнюю политику, более профессиональную, чем в моменты изобилия.

Леонид Григорьев предостерегает от увлечения рассуждениями о закате Америки. Несмотря на множество проблем, Соединенные Штаты преодолевают кризис и остаются страной с максимальной способностью адаптироваться к переменам. Пьера Маньятти концентрируется на одной из происходящих перемен – возвращении промышленного производства из развивающихся стран в развитые. Америка – среди пионеров этой тенденции. Майкл Рывкин сравнивает российскую и американскую психологию, находя в ней больше общего, чем принято считать.

Рональд Ноубл и Лори Гаррет каждый со своей стороны рассматривают тему, новую в контексте международной политики и безопасности. Успехи синтетической биологии вызвали бурные дискуссии о необходимости ее регулирования – где баланс, который поможет избежать рисков, но не станет тормозом научного прогресса.

В следующем номере мы продолжим разговор о евразийской интеграции в ее различных проявлениях, снова поговорим о будущем Европы, поразмышляем о судьбе дипломатии и перспективах Энергетической хартии.

Федор Лукьянов

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 16 декабря 2013 > № 966388 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 29 августа 2013 > № 884017 Федор Лукьянов

КОНЕЦ РАЗДУМИЙ: ПОЧЕМУ УЖЕ НЕ ВАЖНО, К КАКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ ПРИНАДЛЕЖИТ РОССИЯ

Федор ЛУКЬЯНОВ главный редактор журнала "Россия в глобальной политике"

В условиях, когда стираются различия между Востоком и Западом, бессмысленно спорить, к какой части света относится Россия - Европе или Азии

Мир на наших глазах качественно меняется. У границ России, к западу и к востоку, формируются могущественные общности. Запад намерен восстановить свое преимущество и способность навязывать другим правила игры за счет создания огромной зоны свободной торговли, которая охватила бы Северную Америку и большую часть Европы. Восток в ответ будет вынужден делать нечто подобное. Ведь мишень западного "союза" - Китай, который в свою очередь станет укреплять позиции в Азиатско-Тихоокеанском регионе, а возможно, и на более широком пространстве бывшего "третьего мира". Для России это будет новое пространство, на котором привычные для нас модели поведения едва ли работают.

Любимое занятие отечественных интеллектуалов - споры о том, к какой цивилизации принадлежит Россия. Относится она к Европе, Азии или представляет собой нечто уникальное и особенное. Спор о самоидентификации неизменно вызывает интерес, а иногда и порождает любопытные выводы о российской самобытности. Но в остальном такие рассуждения сегодня глубоко непродуктивны, поскольку фактически становятся оправданием бездействия.

Между тем никакого выбора Россия делать не должна. Альтернативы - присоединиться к тому или другому возникающему объединению - на деле не существует. Прежде всего потому что оба гипотетических варианта подразумевают присоединение на правах подчиненного. А Россия к этому сейчас психологически не готова и едва ли будет готова в сколько-нибудь обозримом будущем.

Россия вообще никогда не делала геополитического выбора в чью-то пользу, оставаясь самостоятельным игроком. Зато здесь всегда любили размышлять о выборе цивилизационном. Сегодня такой возможности не представляется.

Глобализация не сделала мир культурно единообразным и "плоским", как некоторые ожидали лет 15 назад. Различия не просто остаются, но и усугубляются, поскольку культурная принадлежность важна для самоощущения.

Однако в плане политики и экономики правила, напротив, выглядят все более универсальными - не в том смысле, что одни на всех, единственно правильные, а в том, что наборы инструментов, прежде присущие разным сообществам (условно говоря, Востоку и Западу), теперь становятся общими, из них каждый берет по необходимости то, что нужно в данный момент.

К примеру, оппозиция "демократия - авторитаризм", которую еще недавно считали принципиально важной для обозначения различий между "Западом" и "не-Западом", размывается. Крайности не функциональны - настоящие тиранические режимы разваливаются, а классическое народовластие все чаще порождает популистский крен и неспособность принимать нужные решения. Успех в политике зависит от верного соотношения легитимности, обретаемой через демократические процедуры, и эффективности, которая требует способности проводить четкую линию. Перспектива - сочетание в правильной пропорции демократических и авторитарных элементов, того, что традиционно принято ассоциировать соответственно с Европой и Азией.

В экономике экстремальные подходы отпадают сами собой: необузданная стихия рынка сегодня выглядит столь же неаппетитно, как некогда плановое хозяйство. Поиск золотой середины идет мучительно, но неуклонно.

Противопоставление индивидуализма и коллективизма как различных культурных матриц Запада и Востока также теряет смысл: образ жизни XXI века не может их полностью нивелировать, но заметно адаптирует к своим нуждам.

У России больше нет возможности прятаться за свою ментальную раздвоенность.

В новых условиях, учитывая бессмысленность рефлексии по поводу своей уникальности, с одной стороны, и невозможность влиться в одну из имеющихся общностей - с другой, единственный разумный "третий путь" - это действительно стать звеном, их соединяющим. А для этого нужна не изоляция под заклинания о врагах и особости, а открытость в обе стороны в сочетании с очень изворотливой политикой. Иного, как любили говорить в перестройку, не дано.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 29 августа 2013 > № 884017 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 19 августа 2013 > № 876351 Федор Лукьянов

СТРАНА ДЛЯ ЛЮДЕЙ

Федор Лукьянов, председатель президиума Совета по внешней и оборонной политике

Где лучше человеку

Плюсы и минусы России

Тот победит, кто предложит лучшие условия для развития

Воспоминания детства - огромный плакат за окном: "Все во имя человека, все на благо человека". Советский лозунг, развешанный в ту пору повсюду, так и остался словами. Упадок СССР начался, когда его жители, те самые люди, во имя и на благо которых все якобы и делалось, стали ощущать растущее отчуждение от государства. И когда государство оказалось под угрозой исчезновения в 1991 году, никто не встал на его защиту. Единая советская идентичность, казалось бы, успешно созданная, рассыпалась, едва только ослабели скрепы идеологии и госбезопасности.

Правда, тогдашней закваски хватило надолго. Больше 20 лет Россия жила в состоянии "послевкусия" - главным событием, определявшим общественно-политические дискуссии, оставался факт распада Советского Союза. Его наследие иссякало - и в идейной, и в экономической, и в технологической сфере. Сегодня потенциал исчерпан, повестка дня, связанная с советской и постсоветской эпохой, не порождает ничего, кроме бесплодных споров. Что дальше? На какой основе собирается строить будущее Россия?

Вызов масштабный. Необходимо сформулировать новую национально-государственную идентичность, то есть опору всего развития, которая одновременно соответствовала бы разным, подчас противоположным критериям. С одной стороны, ни одно государство не живет без собственного исторического мифа, то есть прикладного политического осмысления истории. Будущая идентичность обязательно должна быть связана с тысячелетним прошлым страны. История России невероятно богата, трагична, но главное - очень разнообразна. На ее базе, даже не слишком погрешив против истины, можно сконструировать разный нарратив, задающий те или другие ориентиры. С другой стороны, укорененность в минувшем не может превращаться в одержимость, стремление найти там вдохновение на все случаи жизни. Новый образ мысли России должен прежде всего отвечать запросам мира будущего, контуры которого еще только намечаются на горизонте.

И тут впору вспомнить тот самый советский лозунг. Как ни странно, во втором десятилетии XXI века он отражает задачу, которую придется решать России.

Извечная российская дилемма - противоречие между целями и устремлениями государства (кто бы его ни олицетворял - монарх, ЦК или группа реформаторов) и его жителей. Интересы национального развития, формулируемые властью, практически всегда доминировали над желаниями и запросами отдельного человека. В какие-то периоды это работало, обеспечивая социальные и технологические прорывы, геополитическую экспансию, мировой статус. Сейчас мобилизационные проекты, осуществляемые государством от имени народа, уже не дадут эффекта.

И дело даже не в моральной оценке психологии, которая рассматривала людей как расходный материал, а в том, что в XXI веке она нефункциональна. Эпоха железных занавесов и железных рук прошла, тут уж постаралась глобализация вкупе с информационной открытостью. Человека невозможно силой заставить служить государству и даже обществу. Можно только стимулировать его к реализации своего потенциала в том или ином направлении. И побеждает в глобальной конкуренции тот, кто обеспечивает лучшие условия для такой реализации. Он просто перетягивает к себе наиболее ценные кадры.

Не стоит забывать о том, что впервые прорыв к новому качеству государства России предстоит осуществить в условиях дефицита людей. Несмотря на успехи по повышению рождаемости, Россия больше не будет страной неисчерпаемого демографического потенциала. И придется повышать социальный КПД - беречь имеющийся человеческий капитал, а по возможности и приумножать его за счет привлечения тех, кто нужен для развития.

Почему этот капитал так важен? Конкуренция за него становится главным видом конкуренции вообще. Национальная безопасность, интерес государства заключается именно в том, чтобы обеспечить гражданину максимальные возможности для самореализации и наиболее комфортную среду для жизни и работы. Привычная российская дилемма "государство - человек" снимается реалиями глобального мира.

В прошлые времена иерархию государств на мировой арене устанавливали войны. Но теперь крупные военные конфликты (столкновения великих держав) невозможны. Во-первых, благодаря наличию ядерного оружия, которое делает цену применения силы между значимыми странами непомерной. Война становится уделом держав второго ряда, участников локальных столкновений, которые влияют на мировую политику, но не определяют ее. Во-вторых, теснейшая экономическая взаимозависимость делает разрыв связей дорогостоящим и опасным предприятием.

На первый план выдвигается экономическое соревнование, а в нем ключевую роль будет играть интеллектуально-технологическое лидерство. Борьба за мозги и таланты обостряется, как когда-то борьба за минеральные ресурсы (последнее не исчезает, но опускается вниз в шкале приоритетов).

Привлекательность США и Европы как комфортных мест жизни и работы, а они на обозримый период несопоставимы с другими странами, - это их конкурентное преимущество. Предлагаемое качество жизни и возможности для творческой самореализации становятся инструментом для "высасывания" человеческого капитала из стран, где условия хуже: политическая конфликтность, проблемы окружающей среды, наконец, непостоянство правил игры.

У Запада есть фора, но и он почивать на лаврах не сможет. Развивающиеся страны Азии, обладающие большими ресурсами, создают условия для удержания и привлечения кадрового потенциала. Китай или Сингапур, например, весьма преуспели.

Способность производить идеи, образы и предлагать (навязывать) их всему человечеству становится средством все более острой конкуренции. Потому возрастает роль активного класса общества - тех, кто способен производить и транслировать образы. И если государство не находит общего языка с наиболее продвинутым сегментом собственного общества, теряя его доверие, оно закладывает мину замедленного (а то и весьма быстрого) действия под свои перспективы. Если страна не использует творческий потенциал своих граждан, его используют другие, возможно, и против нее самой.

Положение России в новом международном контексте и хуже, и лучше, чем у других. Хуже, потому что ей придется преодолевать собственную традицию, мало приспособленную к тому, что необходимо сегодня. Лучше, поскольку страна, во-первых, привыкла и умеет восстанавливаться после провалов, во-вторых, объективно вступает в следующий период своей истории, когда все придется волей-неволей формулировать заново. Забота о человеке как главной ценности государства должна стать основой будущей российской идентичности даже не по морально-этическим причинам, а из соображений сугубо практических. В кои-то веки интересы и нужды государства и человека в России могут совпасть. И тем и другим нужна сильная, уверенная в себе и удобная для жизни страна.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > mn.ru, 19 августа 2013 > № 876351 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 10 июля 2013 > № 851596 Федор Лукьянов

ВОЙНА ЗА ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ КАПИТАЛ: ЕСТЬ ЛИ ШАНСЫ У РОССИИ

Федор ЛУКЬЯНОВ главный редактор журнала "Россия в глобальной политике"

Традиция превосходства интереса государства над интересом человека становится угрозой российским позициям в глобальной конкуренции.

Человечество вступает в новый этап истории - на горизонте все более зримо намечаются контуры грядущего мирового устройства, непохожего на нынешнее. Традиционно глобальная иерархия на планете устанавливалась в результате войн. Но в последние десятилетия это практически невозможно из-за наличия ядерного оружия у большинства крупных держав. Глубокая экономическая взаимозависимость осложняет ведение крупномасштабных торгово-экономических войн. Формирование нового мирового порядка совпадает с очередным прорывом - переходом на следующий технологический уклад. И теперь соперничество перемещается в интеллектуально-технологическую сферу.

Здесь Запад имеет фору за счет накопленного веками потенциала.

Хотя Китай и прочие быстро развивающиеся страны наращивают образовательный и научный потенциал, их усилия носят догоняющий и "копирующий" характер. Запад же вновь стягивается воедино по мере угасания самостоятельных амбиций Европы и поиска Америкой новых путей обеспечения лидерства. Привлекательность США и Европы как мест проживания (на обозримый период несопоставимая с другими странами) служит мощным конкурентным преимуществом. Тем более что есть опыт проведения адресной миграционной политики. Качество жизни и предоставление возможностей для творческой самореализации становятся способом "высасывания" человеческого капитала из стран, где хуже условия - политические, экономические, экологические.

Развивающиеся государства, обладающие значительными ресурсами, естественно, будут стараться создавать условия для удержания и привлечения кадрового потенциала. Самая острая конкуренция развернется именно в этой сфере - за человеческие ресурсы, способные выводить на следующий уровень развития.

Концепция прав человека - завоевание западной цивилизации - хотя и вызывает сегодня споры о том, насколько она применима в других культурных ареалах, также конкурентное преимущество. Благодаря философии прав и свобод личности на Западе создана среда, комфортная для человека в любом смысле - от экологии до удобства жизни и возможности продуктивной работы. С этой точки зрения Западу не просто не нужно навязывать эти представления кому-то другому, что делалось в рамках идеи "продвижения демократии", но, напротив, стоит подчеркивать уникальность своей системы для привлечения нужных кадров.

Наша страна вступает в следующий этап развития, имея на вооружении тяжеловесный и довольно скудный внешнеполитический арсенал, в котором, несмотря на риторику об укреплении "мягкой силы", доминирует сила жесткая, традиционная.

Технологические и политические перемены в мире подтачивают основы сегодняшнего влияния России.

Ядерный статус, оставаясь важным для уверенности в собственной безопасности, не инструмент активной политики, это скорее гарантия неприкосновенности. Мировые энергетические рынки быстро меняются, превращая трубопроводную дипломатию в анахронизм. В дальнейшем производители углеводородов вообще могут столкнуться с необычной проблемой - им придется бороться за потребителя, а не наоборот, что меняет традиционную геополитическую психологию. Ресурсы, которые будут востребованы (вода, плодородные земли), требуют иного уровня разработки (производство водоемкой продукции и эффективное сельское хозяйство), чтобы можно было извлекать из них максимальную прибыль. Во всех сферах, в том числе сырьевых, все большую роль играет технологическое развитие, а это снова ставит перед каждой страной, претендующей на участие в глобальном соперничестве, вопрос о высококвалифицированных кадрах.

Основной угрозой позициям России в глобальной конкуренции становится ее национальная психология.

Испокон веку дилеммой здесь было противоречие между целями и устремлениями государства и граждан, примат интересов национального развития, формулируемых властью, над интересами конкретного человека. Тому были объективные и субъективные причины, однако относились они к иной ситуации. В мире, где главной становится конкуренция за человеческий капитал, это противоречие больше не существует. Национальный интерес и интерес государства заключается именно в том, чтобы обеспечить человеку максимальные возможности для самореализации и наиболее комфортную среду для жизни. В противном случае государство подрывает собственную безопасность, даже если это делается под лозунгом укрепления государственной безопасности

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 10 июля 2013 > № 851596 Федор Лукьянов


Россия. СНГ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 24 июня 2013 > № 851666 Федор Лукьянов

КАК РОССИИ СТАТЬ РЕГИОНАЛЬНОЙ ДЕРЖАВОЙ ПОСТИМПЕРСКОГО ТИПА

Федор ЛУКЬЯНОВ главный редактор журнала "Россия в глобальной политике"

И поможет ли ей в этом госкорпорация по Центральной Азии

Известно высказывание Збигнева Бжезинского: Россия остается империей, только если в сферу ее влияния входит Украина. Спустя почти 20 лет степень будущей "имперскости" России определяется в другой части мира - в Центральной Азии.

Когда в Беловежской Пуще республики - учредительницы Советского Союза решили его распустить, руководителей Средней Азии просто поставили перед фактом. Далее судьба государств складывалась драматично - от гражданских войн и переворотов в Таджикистане и Киргизии до становления восточной деспотии в Туркмении. Но считалось само собой разумеющимся, что эти страны остаются в сфере влияния и интересов Москвы.

Сами государства, естественно, стремились диверсифицировать связи, но Россия оставалась константой: прочие партнеры могут приходить и уходить, а Кремль всегда начеку.

Но вот в 2010 году Россия не использовала возможность утвердить свою доминирующую роль в Центральной Азии, когда воздержалась от вмешательства в кровавые беспорядки на юге Киргизии. Набирающий обороты с 2009 года проект Евразийского экономического союза в первую очередь нацелен на Украину, а вовсе не на просторы Евразии. Наконец, в России все громче звучат предложения отгородиться от центральноазиатских соседей, вводя ограничения на трудовую миграцию - вплоть до визового режима. Тема мигрантов, типичная для большинства европейских стран, становится политически значимой и в России. Поднимают ее не только националисты, но и высокопоставленные чиновники, такие как московский мэр Сергей Собянин и вице-премьер Дмитрий Рогозин.

Мотивация понятна: неуверенность населения в завтрашнем дне ведет к тому, что вина возлагается на "пришлых". А заодно постепенно слабеют имперские чувства, и стремление вернуть утраченные территории, характерное для первой фазы после распада СССР, уступает место расчету: надо ли это, а если да, то какой ценой?

Политика в отношении Центральной Азии станет индикатором того, как будет меняться взгляд России на ее международную роль.

Здешние страны стоят на пороге перемен: последствия смены правящих поколений в Узбекистане и Таджикистане непредсказуемы. Велик риск распространения нестабильности из соседнего Афганистана. Москве предстоит сформулировать для себя, готова ли она - с учетом внутренних настроений - брать ответственность за эту часть бывшего СССР, или зона ее жизненных интересов ограничивается Казахстаном?

Однозначного ответа нет, причем фатальные издержки и опасности возможны при любом решении. Уход России из Центральной Азии означает не приход туда конкурирующей великой державы, а лишь то, что страны здесь останутся предоставленными сами себе в условиях растущей внешней и внутренней нестабильности. Полноформатное имперское вмешательство практически невероятно - население его не поддержит, да и добиться чего-либо, как показывает практика американских интервенций, не удается.

Как ни экстравагантно прозвучала из уст главы Госнаркоконтроля Виктора Иванова идея создания госкорпорации по Центральной Азии, дабы обеспечить развитие на местах и сократить приток мигрантов в Россию (зная особенности наших госкорпораций, можно представить, во что это выродится), само направление мысли правильное.

России необходимо найти способ улучшения ситуации там без прямого вовлечения.

Решение этой задачи станет тестом на зрелость России как региональной державы нового, постимперского типа.

Россия. СНГ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 24 июня 2013 > № 851666 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 29 декабря 2012 > № 725864 Федор Лукьянов

Что обещает тринадцатый год

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Сто лет назад, как и сейчас, мир был цивилизован, счастлив и богат. До начала мировой войны, унесшей десятки миллионов жизней, оставалось полтора года

Магия цифр действует не на всех, хотя при желании, сравнивая исторические эпохи, отстоящие друг от друга на круглые промежутки времени, всегда можно обнаружить параллели. Особенно если это начало века, период, когда мир обычно пребывает в зыбком состоянии перехода. Тот, кто застал СССР, хорошо помнит, что 1913 год вплоть до «развитого социализма» фигурировал как точка отсчета, дабы показать, насколько далеко шагнула страна при Советской власти. В 1970-е сравнение было, конечно, уже абсурдно, хотя сама дата появилась не случайно. 1913-й был пиком успешного развития Российской империи, прерванного уже в следующем году Первой мировой войной. За ней последовали прочие потрясения, от которых мы не вполне отошли до сих пор. Пока же царский дом Романовых помпезно отмечает 300-летие восшествия на трон…

Впрочем, тот год — край обрыва отнюдь не только для России. На Балканах уже активно воюют, пока локально, без прямого втягивания великих держав, но огромная гора хвороста для большого конфликта собрана, дело за искрой. Недавно созданную Китайскую Республику лихорадит: политические убийства, перевороты, восстания. В Мексике власть за год меняется несколько раз. В США приносит присягу Вудро Вильсон — президент, который вскоре выведет Америку на глобальную арену, приняв решение вмешаться в войну в Европе, а после нее предложит установить либеральный мировой порядок, оказавшийся в ту пору ненужным ни миру,

ни его собственной стране. Накануне инаугурации в Вашингтоне проходит грандиозный парад суфражисток за эмансипацию — преддверие ожесточенных битв XX века за равноправие. Американские войска под командованием генерала Джона Першинга жестоко подавляют восстание на Филиппинах, убито более 2000 человек. В Париже проходит Арабский конгресс, участники которого — арабские националисты — обсуждают перспективы на фоне трещащей по швам Османской империи. Махатма Ганди, будущий могильщик Британской империи, а в ту пору юрист в Южной Африке, начинает активно участвовать в борьбе за гражданские права, возглавляя движение шахтеров индийского происхождения.

В ретроспективе многие события выглядят провиденциально, но тогда едва ли кто-то мог предположить, к чему все идет. Старый мир старался не замечать приближение катастрофы, хотя тучи сгущались с конца прошлого столетия. И сегодня, на пороге 2013-го, мы предчувствуем дальнейшие перемены, но, как всегда, не можем предсказать, какие из происходящих событий повернут историю.

2013 год сулит продолжение арабского обновления, которое принимает все более пугающие формы. Если сто лет назад пороховой погреб располагался на Балканах, то сейчас он на Ближнем Востоке. Продолжается жестокая междоусобица в Сирии, под прямым ударом Иордания, где смена правления все более вероятна, палестинская проблема переходит в иную фазу, когда вопрос о реальной государственности, по сути, закрыт. Египет консолидируется под властью «Братьев-мусульман». Все происходящее окрашивается в цвета противостояния двух ветвей ислама — суннитов и шиитов. И здесь параллель с Балканами очевидна, там тоже националистическое и национально-освободительное движение всегда было обильно сдобрено религиозными мотивами.

При этом Ближний Восток сегодня не станет детонатором мировой войны, как Балканы сто лет назад. Парадокс заключается в том, что при всей взрывоопасности ближневосточной ситуации основная линия геополитического напряжения пролегает не здесь, а в Восточной Азии и Тихоокеанском регионе. Отношения Соединенных Штатов и Китая, двух крупнейших мировых держав, которые находятся в состоянии странного симбиоза — политического, а постепенно и военного соперничества при неразрывной финансово-экономической взаимозависимости, — определят перспективы стабильности в мире. Впрочем, мировая война невозможна и здесь благодаря ядерному оружию, смертоносному изобретению прошлого столетия, которое, однако, заставило политиков куда серьезнее думать о последствиях, чем это было в 1913–1914 годах. Поэтому хотя угрозы-2013 намного разнообразнее и непонятнее, чем в 1913-м, кое-какие уроки из истории ХХ века мир извлек.

Эрозия правил и чувство опасности, как будто разлитое в воздухе, — вот что роднит обстановку в мире тогда и сегодня. Равно как и нежелание верить, что непоправимое возможно. В один из последних декабрьских дней 1913 года Райнер Мария Рильке пишет своему австрийскому другу из Парижа: «Вот квинтэссенция моих желаний на 1914, 1915, 1916, 1917 год и т. д. Покой и умиротворенная жизнь с близкими людьми в сельской местности». До мировой войны, уничтожившей старую добрую Европу, оставалось меньше восьми месяцев.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 29 декабря 2012 > № 725864 Федор Лукьянов


США. Россия > Образование, наука > forbes.ru, 24 декабря 2012 > № 720650 Федор Лукьянов

Россия и США: как геополитические вопросы решают с помощью сирот

Федор Лукьянов

главный редактор журнала «Россия в глобальной политике»

Итоги года в российско-американских отношениях: стремясь защитить суверенитет любой ценой, Кремль оказался перед угрозой морального поражения

В конце 2012 года российско-американские отношения переживают удивительный период. С точки зрения практических интересов все вполне благополучно. Трения по сирийскому вопросу и — шире — из-за событий на Ближнем Востоке, разногласия относительно противоракетной обороны, вялые препирательства из-за ставшего уже мифическим расширения НАТО — ничто из этого не тянет на фундаментальные противоречия. Там, где двусторонние связи касаются по-настоящему важной для одного из партнеров темы, как, например, афганский транзит, и Вашингтон, и Москва действуют аккуратно, стараясь обходить острые углы. Да и по вечной теме демократии и прав человека администрация Барака Обамы ведет себя намного сдержаннее, чем среднестатистическое американское руководство, учитывая перемены в российской внутриполитической атмосфере. Даже пресловутый закон Магнитского приняли не сам по себе, как первоначально предполагали его инициаторы, а в качестве размена для ликвидации поправки Джексона-Вэника, давно (и вполне справедливо) вызывавшей аллергию у Москвы.

Откуда же такой накал антиамериканской экзальтации, вспыхнувшей через пару недель после того, как российское руководство с явным облегчением поздравило победившего на выборах Обаму? 

Похоже, что решение ответить на закон Магнитского не симметрично, зеркально, как ожидалось («закон Бута» или «закон Ярошенко»), а использовав максимально чувствительную тему, да еще со щедрой инъекцией шовинизма, связано с желанием Кремля раз и навсегда поставить крест на использовании Соединенными Штатами российских внутренних тем в международном контексте.

Владимир Путин всегда придерживался классического подхода к международным отношениям. Он полагает, что принцип государственного суверенитета не может ставиться под сомнение, поскольку это — кроме прочих негативных последствий — ведет к расшатыванию системы. Стирание границы между внутренним и внешним подрывает структурную стабильность мира. С точки зрения российского президента, все происходящее в XXI веке доказывает пагубность либерального подхода, основанного на универсальности прав человека и, соответственно, праве вмешиваться в чужие внутренние дела во имя их защиты. Олицетворением такой логики выступают США. Благодаря своей политической философии и самоидентификации в качестве эталонной общественной системы они считают возможным и необходимым судить о положении в других странах, выносить приговор, а иногда и приводить его в исполнение военными средствами. Поскольку Соединенные Штаты являются сверхдержавой с широким спектром национальных интересов, морально-идеологический авторитет становится инструментом их реализации, одно от другого неотделимо. Так было всегда и сохранится до тех пор, пока Америка обладает статусом и ресурсами, которые позволяют ей осуществлять такое экстерриториальное применение собственных представлений о правильном поведении.

Москва в разные периоды по-разному реагировала на эту неизменную сущность США. Советский Союз, понятное дело, ее гневно отвергал, предлагая свою версию правильного поведения и, кстати, не гнушаясь ее навязывать, когда это возможно. Россия 1990-х годов де-факто признавала, что США выступают в качестве ментора и арбитра, хотя никогда с этим не соглашалась. Россия 2000-х резко полемизировала с Америкой по этим вопросам, отвергая критику и настаивая на том, что каждая страна сама определит траекторию своего движения к демократической цели. То есть цель не отрицалась, но путь к ней и применяемые средства считались суверенным правом. Россия 2010-х если еще не подошла к тому, чтобы перечеркнуть саму цель, то уж точно отказывается видеть США государством, имеющим хоть какие-то основания представлять себя моделью. Решительность ответа на закон Магнитского призвана показать, что внутриполитическая сфера должна быть целиком и полностью вынесена за рамки межгосударственной дискуссии.

Причин жесткости две. Первая — восприятие Путиным окружающего мира как чрезвычайно опасного и непредсказуемого. Глобализация и коммуникационная открытость стирают мембраны, раньше защищавшие государства от внешних воздействий, все негативные процессы вступают в резонанс и усиливают друг друга. Избежать этого полностью невозможно, президент России понимает, что изоляционизм в прошлом. Но тогда нужно хотя бы минимизировать влияние, залатать рвущиеся мембраны, превращая их в фильтры. По мнению Путина, политика крупных стран, прежде всего Соединенных Штатов, усугубляющих непредсказуемость готовностью везде вмешиваться, либо злонамеренна, либо безрассудна. И чтобы попытаться привести их в чувство, нужно резко ставить их на место.

Вторая причина — перемены, происходящие с Америкой. Осознание того, что страна больше не может тащить бремя гегемона, становится там все более явственным. Сначала казалось, что это отличительная черта Обамы как человека, относительно нетипичного в вашингтонских коридорах. Однако похоже, что такая мысль постепенно распространяется, равно как и идея о том, что США нужно делить груз управления процессами с теми, кто может взять часть на себя. Естественно, не против Америки, а в координации с ней. При этом те, кто разделяет американские ценности и принципы, то есть традиционные союзники, с практической точки зрения довольно бесполезны (Европа снизила амбиции и борется с глубоким кризисом). Так что опираться придется в основном не на тех, кто ментально близок, а на тех, кто способен внести вклад. Россия, какая бы она ни была, так расположена, что без ее содействия (или хотя бы отсутствия противодействия) решать задачи Соединенных Штатов почти невозможно.

Путин ощущает перемены в США и рассчитывает использовать их для того, чтобы изменить модель отношений. Сотрудничать готовы, но на равных и без малейших попыток каким-то образом влиять на наши внутренние процессы. Поэтому афганский транзит неприкосновенен, как бы ни ярились коммунисты и державники, а все, что имеет отношение к собственно российским делам, руки прочь в самой резкой форме. Любопытно, что на фейерверк демагогии, которым в декабрьские дни порадовали российские защитники детства, ответ из Вашингтона поступил весьма сдержанный. Сожаление, надежда, что решение неокончательное и даже предложение вернуться к ратифицированному совсем недавно соглашению по усыновлению, чтобы доработать его и устранить причины для прозвучавшей критики. Для российского президента это, скорее всего, станет подтверждением его правоты: если показать настоящую твердость, американцы это поймут и продолжат разговор. Та же ситуация, что и, например, с Сирией.

В оценке положения США и даже обстановки в мире Путин недалек от истины. Однако, сознательно отвергая всякие моральные компоненты (хотя именно в недавнем послании Путина теме нравственности и ценностей было отведено необычно большое место), российское руководство ставит себя в неудобное положение. Образ страны, которая для политической мести спекулирует на детях-сиротах, хуже, чем ярлык агрессора, который заработала Россия за войну с Грузией. Инструментализация тонкой и деликатной темы вызвала отторжение даже среди влиятельной части российского истеблишмента. Количество подтасовок и передергиваний в публичной риторике вышло за рамки допустимого даже для политической борьбы. Репутация России как солидной страны, которая выполняет подписанные соглашения, под вопросом. При этом действенного ответа на американский закон не получилось — кампания против усыновителей не нанесет Соединенным Штатам ущерба.

Нынешнее обострение не приведет к глубокому похолоданию между Россией и США, поскольку, повторю, объективно противоречия сейчас куда менее остры, чем раньше, а ментальные различия не новость. Проблема с происходящим одна — Кремль не там ищет источники угроз для будущего страны, о котором президент много говорит в последнее время. Увлекшись выравниванием статуса с Америкой, российское руководство жертвует при этом намного более важными вещами — моральным состоянием общества и его правящего класса. А это восстановить значительно сложнее, чем паритет суверенности с Соединенными Штатами. 

США. Россия > Образование, наука > forbes.ru, 24 декабря 2012 > № 720650 Федор Лукьянов


Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 23 декабря 2012 > № 735258 Федор Лукьянов

Десять лет в тумане

Резюме: В ноябре 2002-го в свет вышел пилотный номер журнала «Россия в глобальной политике». Десять лет мы следили за тем, как очередная иллюзия развеивалась, отрезвляющая реальность хоронила надежды, а усугубляющийся хаос разрушал институциональный порядок прежней эпохи

Россия и США заверяют друг друга в приверженности общим целям и даже ценностям. В Афганистане под чутким руководством контртеррористической коалиции пробиваются ростки демократии. Арабское сообщество рассуждает о причинах застоя и отставания в развитии. Европейский союз готовится к рывку за мировым влиянием – расширение и углубление интеграции вступают в решающую фазу.

Когда это было? Всего десять лет назад. В ноябре 2002-го в свет вышел пилотный номер журнала «Россия в глобальной политике». Мир приходил в себя от шока, в который годом раньше его повергли атаки на Всемирный торговый центр и Пентагон годом раньше. Казалось, что наступает момент единения, второй шанс взамен того, который так и не использовали сразу после холодной войны. Новая страшная угроза сплотит всех во имя спокойствия и прогресса…

Десять лет мы следили за тем, как очередная иллюзия развеивалась, отрезвляющая реальность хоронила надежды, а усугубляющийся хаос разрушал институциональный порядок прежней эпохи. Юбилейный номер начинается c интервью патриарха европейской социологии Зигмунта Баумана, который констатирует, описывая состояние современного мира: «Изменение – единственная неизменность, а неопределенность – единственная определенность».

Мы не ставили целью подводить итоги десятилетия, но из описания происходящего это получается как будто само собой. Бурлит Ближний Восток, и это, с одной стороны, естественное продолжение того, что было десять лет назад, а с другой – никем почти не предвиденный выплеск энергии народов, долго пребывавших в инертном состоянии. Пётр Стегний полагает, что цикл активности продлится там еще несколько десятилетий, перекраивая ментальную и идеологическую карту. Андрей Бакланов считает, что исламисты, ставшие главным победителем «арабской весны», упустили возможность закрепить политическое доминирование и убедить людей в своей способности решать их проблемы. А Ринат Мухаметов доказывает, что путь ислама к демократии – совершенно естественный процесс, но она там будет собственная.

Десять лет назад мы писали о съезде Компартии Китая, на котором впервые случилась регулярная смена руководства. Теперь она произошла снова, но по сравнению с 2002 г. КНР привлекает кратно большее внимание и ощущает себя одновременно крупнейшим субъектом и объектом основных мировых процессов. Александр Ломанов анализирует итоги XVIII съезда, отмечая идейно-политическую борьбу в казавшемся еще недавно монолитном китайском руководстве. Роберт Росс критикует «поворот в Азию», декларированный Бараком Обамой, считая, что упор на военно-политическое сдерживание провоцирует Пекин. Десять лет назад еще считалось, что экономическая взаимозависимость Китая и Америки гарантирует их от геополитического соперничества, теперь в это мало кто верит. Игорь Зевелев рассматривает отношения Китая, Соединенных Штатов и России сквозь призму школ внешнеполитической мысли, господствующих в каждой из стран.

В 2002 году только набирала силу Шанхайская организация сотрудничества, в которой Россия и КНР выступали равноправными лидерами. Виталий Воробьев описывает нынешнее положение вещей, из которого следует, что баланс внутри форума резко сместился в сторону Пекина. Асад Дуррани обращается к Афганистану. Поздней осенью 2002-го представлялось, что до окончания операции западной коалиции остается немного, задачи успешно решаются. Спустя десять лет они по-прежнему не решены, а предстоящий уход оккупационных сил некоторые считают бегством. Автор уверен, что именно ШОС под силу внести решающий вклад в урегулирование.

Афганская тема стала поводом для появления американских военных баз в Центральной Азии – в начале минувшего десятилетия договоренность об этом считалась предвестием по-настоящему глубокого взаимопонимания США и России. Сейчас это предмет непрекращающихся препирательств с участием государств региона. Валентин Богатырев излагает взгляд из Бишкека, продолжая серию наших публикаций, посвященных тому, как страны – союзницы Москвы оценивают ОДКБ. Из того же цикла – статья Сергея Минасяна, который объясняет, в чем ценность альянса для Армении.

Свежая тема – будущее азиатской части России. Десять лет назад политика Москвы, несмотря на декларации о многополярности, почти полностью оставалась западоцентричной. Сегодня обращенность на Восток становится насущной необходимостью с точки зрения как внешней, так и внутренней политики. Владислав Иноземцев, Илья Пономарев и Владимир Рыжков излагают свой проект развития Сибири, в основе которого реиндустриализация этой огромной территории. Тимофей Бордачёв и Олег Барабанов выражают сомнения в реалистичности подобного подхода, предлагая прежде всего использовать сельскохозяйственный, транспортный, водный потенциал, который будет востребован соседями.

В следующем номере – материалы конференции о силе в XXI веке, прошедшей в декабре и приуроченной к 10-летию журнала и 20-летию нашего учредителя – Совета по внешней и оборонной политике. А также много всего другого, обращенного в будущее.

Наши первые десять лет совпали с периодом нарастающей глобальной неопределенности, сквозь которую мы старались провести наших читателей, по мере сил рассеивая сгущающуюся завесу тумана над грядущим. Надеемся, что второе десятилетие журнала станет временем, когда мир и Россия найдут торную дорогу прогресса, а мы подробно расскажем, куда она ведет.

Ф.А. Лукьянов - главный редактор журнала «Россия в глобальной политике». Выпускник филологического факультета МГУ, с 1990 года – журналист-международник, работал на Международном московском радио, в газетах "Сегодня", "Время МН", "Время новостей". Председатель Президиума Совета по внешней и оборонной политике России.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 23 декабря 2012 > № 735258 Федор Лукьянов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter