Всего новостей: 2661877, выбрано 4 за 0.005 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное ?
Личные списки ?
Списков нет

Макаркин Алексей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Макаркин Алексей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Россия. Чехия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 ноября 2017 > № 2400019 Алексей Макаркин

Промежуточные институты. Как рождается консенсус о целях их внедрения

Алексей Макаркин

Промежуточные институты – механизм не уникальный, уже опробованный не только в западных демократиях. Он подходит для поэтапного перехода к новому уровню государственного развития. Но только при условии, что все участники процесса понимают общие цели этого перехода

Идея реформировать Россию с помощью выстраивания промежуточных институтов выглядит привлекательной, тем более что она опирается на конкретный опыт других стран, причем очень разных. Ей нельзя предъявить модное обвинение в некритичном копировании западного опыта для уникальной и неповторимой России (хотя такие обвинения нередко выдвигают люди, готовые использовать этот опыт в индивидуальном порядке, когда речь идет о потребительском стандарте). В пользу промежуточных институтов есть и еще один аргумент, который трудно опровергнуть даже этой категории критиков, – таким путем шел Китай в ходе своего транзита от культурной революции к рыночной экономике.

Еще Пушкин, когда писал в «Осени» о творчестве поэта, задал загадочный вопрос: «Плывет. Куда ж нам плыть?» В черновиках сохранились и попытки ответа, но в каноническую редакцию они не попали. Занятно, что они были связаны с мотивами как знакомых поэту Кавказа и Молдавии, так и дальних стран, которые его манили, – чем не повод для размышлений, которые, впрочем, к данному тексту имеют косвенное отношение. Мы же отметим, что вопрос о целеполагании, о том, каково должно быть направление пути, является ключевым в любом деле, будь то творчество или реформирование (которое кое-где может быть сродни творчеству).

Исключения ради согласия

В Китае, как и в Чехии (также успешный пример использования промежуточных институтов), был консенсус элит по поводу основного направления развития страны и общества. Складывался он трудно, через исключение мощных, ранее ведущих элитных слоев из процесса принятия решений.

В Чехии это произошло в результате бархатной революции, которая для значительной части населения была вовсе не бархатной. Если после 1968 года в стране проводилась жесткая «нормализация», когда сторонников Пражской весны отправляли мести улицы и сторожить котельные, то после 1989-го последовала обратная реакция, выразившаяся в люстрациях. В результате был срезан весь верхний бюрократический слой, который ассоциировался с «нормализацией» – вне зависимости от отношения его представителей к реформам. Неудивительно, что в современной Чехии сохранилась ортодоксальная компартия, которую изначально поддерживали люстрированные чиновники, их чада и домочадцы.

В Чехии консенсус элит был вокруг европейского пути развития, процесса «возвращения в Европу», преобразования Восточной Европы в Центральную – можно называть его как угодно, суть не меняется. В рамках этого пути надо было не только провести рыночные реформы, но и обеспечить нормальный диалог с обществом. Не из альтруизма, а из осознания того факта, что раз в несколько лет проходят конкурентные выборы, на которых надо отчитываться перед избирателями. И отказаться от них нельзя, потому что в Европе не поймут и к себе не возьмут. Таковы правила игры, которым надо было следовать не только чехам, но и венграм, и полякам, у которых не было чешского межвоенного опыта жизни при демократии.

В Китае и исходные условия, и параметры консенсуса были, конечно же, иными. Страна, где большинство населения и до культурной революции продолжало жить фактически на уровне XIX века, была полностью разорена за десятилетия безумных экспериментов. После смерти Мао консенсусным для большей части элиты стало представление о том, что внутренние конфликты должны решаться без апелляции к массам и массовых же репрессий.

Лидеры, оказавшиеся за пределами этого консенсуса, неспособные управлять иными методами, кроме соединения силового ресурса и политической демагогии (так называемая «банда четырех»), были арестованы и отданы под суд. Затем произошло второе разделение – менее известное, но не менее принципиальное. Пять лидеров – глава партии и государства Хуа Гофэн и четверо его соратников (прозванные «малой бандой четырех») – настаивали на том, что в политике надо проявлять разумную сдержанность, а в экономике вернуться от маоистского хаоса к социалистической плановой системе. От них избавились не столь жесткими методами – просто отправили на пенсию с минимальным почетом.

Наконец, на третьем этапе из правящей элиты были исключены сторонники политической либерализации, которую большинство элиты признало угрозой для стабильности. Весь этот процесс исключений занял почти полтора десятилетия (1976–1989) – от смерти Мао до разгрома митинга на площади Тяньаньмэнь. В результате сложился консенсус, существующий и сейчас, несмотря на коррупционные потрясения и усиление влияния Си Цзиньпина. Партийная олигархия, рыночная экономика, ухаживание за инвесторами, подавление оппозиции – все это компоненты китайской модели. Но в ее основе – представление элиты о том, что именно такая модель сделает страну одним из ведущих игроков на мировой арене.

Дефицит энтузиазма

Что мы видим в России? В элите есть консенсус, но основанный на неприятии любых революционных сценариев. Даже верный ленинец-сталинец Геннадий Зюганов говорил, что страна исчерпала лимит на революции. Элиты воспринимают революционные процессы – что бархатные, что небархатные – как угрозу своему существованию. Население тоже не принимает революционного сценария, обоснованно полагая, что, пока паны дерутся, у холопов чубы трещат. «Арабская весна» в сочетании с украинским Майданом окончательно дискредитировали любые подобные варианты. Таким образом, и элиты, и население при всех различиях между ними едины именно в этом.

Что же касается перемен, то здесь куда сложнее. Суперэлита, оказывающая влияние на принятие государственных решений, – это очень узкий слой, – желает сохранить статус-кво. Большая часть элиты хотела бы снижения давления на нее со стороны силовиков и реального уменьшения административных барьеров. Она может декларировать необходимость новых институтов и даже поучаствовать в их создании. Но у этого большинства нет драйва для того, чтобы инициировать перемены. После дела ЮКОСа оно ослаблено, лишено субъектности.

Более того, те же представители элиты, которые сегодня осуждают вмешательство силовиков в экономику, завтра вполне могут попросить знакомого полковника или генерала помочь разобраться с конкурентом. И не видеть в этом ничего плохого – ведь все это делают. Добавим к этому и невысокую легитимность российской элиты в отличие, например, от Китая, где она изначально была тесно связана с самым героизированным периодом истории страны, – войной против японцев и местных коррумпированных генералов-милитаристов.

Население тоже не против перемен – если без стрельбы на улицах и прочих потрясений. Но вопрос в том, что это за перемены. Чаще всего речь идет о более справедливой экономике, социальной сфере, политике. Но бороться за них, создавать коалиции для решения конкретных задач, даже если это не представляет угрозы для собственного благополучия, люди не хотят. Есть узкий слой россиян, кто готов к эволюционному действию, но их слишком мало. Причем политическая реакция ведет к тому, что у некоторых опускаются руки и они уходят в эмиграцию – внутреннюю или внешнюю. Советская формула «тебе что, больше всех надо» сохраняет свою актуальность.

И самое главное – не видно цели, к которой надо идти, хоть рывками (что свойственно российской истории), хоть эволюционно, постепенно переходя от более простых институтов к более сложным, укореняя их в обществе, придавая им легитимность и устойчивость. Европейский путь в обозримом будущем невозможен – даже в 1990-е годы, когда идея сближения с ЕС была куда более популярна, россияне хотели жить не «в Европе», а «как в Европе», видя в опыте Старого Света прежде всего материальную составляющую. А сейчас для россиян Европа – это не только геополитический противник, но и территория однополых браков и торжествующих мигрантов. Европа, в свою очередь, тоже воспринимает Россию иначе, чем в девяностые, – как страну, от которой исходит угроза. Так что чешский вариант не проходит.

Однако и с собственным путем, как в Китае, дело обстоит не лучше. В публичном пространстве немало патриотической риторики, которая сегодня политкорректна – как в начале девяностых была принята риторика либеральная. Но за ней нет не только уверенности в правильности выбора, но и способности реально планировать на перспективу. Сейчас горизонты планирования резко сузились – те, кто пытается просчитать на несколько лет вперед, воспринимаются как стратеги. А многочисленные стратегические документы, над которыми трудятся серьезные профессионалы, не воспринимаются всерьез. Ведь никто не знает, каковы будут нефтяные цены не только через пять-десять лет, но и в следующем году. Даже в коренных вопросах стабильности политической системы ситуация не лучше – так, например, проспали сланцевую революцию, оказавшую прямое воздействие на нефтяной рынок.

Нет и понимания того, каковы цели российской внешней политики, с которой традиционно связан экономический курс. Каковы интересы страны в Сирии, на Балканах, в Венесуэле. Как выстраивать отношения с Украиной, чего хочет Россия от Евразийского союза. И в целом – какое место отводит себе Россия в современном мире. Если одной из «сверхдержав» (к тому же с тенденцией к самоизоляции), то надо учитывать все риски перенапряжения и отставания, с которыми в свое время не справился Советский Союз. И, конечно, это никак не совместимо со строительством современных стабильных рыночных институтов, в том числе и поэтапным.

Все это не означает, что нельзя пытаться стимулировать локальные перемены – надо только понимать пределы возможного. Чтобы потом не разочаровываться.

Россия. Чехия. Китай > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 ноября 2017 > № 2400019 Алексей Макаркин


Россия > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 10 ноября 2017 > № 2548886 Алексей Макаркин

Деятели Февраля 1917-го в исторической памяти современной России

Алексей Макаркин

Опубликовано в журнале: Неприкосновенный запас 2017, 6

[стр. 129 – 139 бумажной версии номера]

Алексей Владимирович Макаркин (р. 1971) — первый вице-президент Центра политических технологий.

Столетие февральской революции стало поводом для обсуждения событий того времени, хотя и не очень активного. Так, к юбилею не было снято ни одного знакового художественного фильма или сериала: нашумевшая «Матильда» относится к началу правления Николая II, а «Меморандум Парвуса» Владимира Хотиненко приурочен к столетию октябрьской революции. Впрочем, еще один антиреволюционный сериал Хотиненко — «Гибель империи» — был посвящен как Февралю, так и Октябрю, но он вышел в свет еще в «неюбилейном» 2005 году.

Соответственно, ключевые участники февральских событий, и вообще деятели Февраля, не привлекают внимания массовой аудитории. Под деятелями Февраля мы понимаем не просто участников революции, а тех из них, кто после нее вошел во властные структуры Временного правительства или оказался в большинстве в Советах первого состава (до доминирования в них большевиков). Некоторые из этих людей непосредственно участвовали в революционных событиях, другие активного участия в них не принимали, но сочувствовали революции и оказались востребованными новой властью, третьи вернулись из эмиграции, но еще за границей поддержали результаты революции.

«Февралисты», таким образом, это сторонники демократического развития и правового государства, несмотря на то, что в их рядах к августу—сентябрю 1917-го произошло разделение на тех, кто допускал временную авторитарную диктатуру (немалая часть членов кадетской партии, сделавших ставку на генерала Корнилова, или левые эсеры, сблизившиеся с большевиками), и тех, кто отрицал такую возможность (эсеры, меньшевики, другие социалисты).

Индикатором популярности деятелей Февраля в современном российском обществе можно считать проект «Имя Россия», реализованный телеканалом «Россия» и телекомпанией «ВиD» в 2008 году[1]. В его рамках телезрители и пользователи Интернета должны были определить наиболее значимых деятелей, связанных с историей России. В первоначальном списке (500 персоналий) были представлены наиболее известные деятели Февраля (Александр Гучков, Александр Керенский, Георгий Львов, Юлий Мартов, Павел Милюков, Георгий Плеханов, Михаил Родзянко), но в число пятидесяти, отобранных Интернет-аудиторией, никто из них не вошел. За пределами сокращенного списка оказался даже знаменитый ученый Владимир Вернадский, бывший не просто членом кадетской партии, но и товарищем министра народного просвещения во Временном правительстве, — впрочем, эти детали его биографии куда менее известны, чем научная деятельность.

НЕИЗВЕСТНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Непопулярность деятелей Февраля частично связана с тем, что сама февральская революция до сих пор остается практически неизвестным для большинства россиян событием — даже несмотря на столетие, отмечаемое в 2017 году, интерес к ней не повысился. В сентябре 2017-го были обнародованы данные опроса ВЦИОМ, которые показали: лишь 11% респондентов знают о том, что в октябре 1917-го большевики свергли республиканское Временное правительство, пришедшее к власти в результате февральской революции. 65% дали другие ответы; самым популярным стал ответ «большевики свергли царя»[2]. Таким образом, период с марта по октябрь 1917-го фактически выпал из общественной памяти. Характерно, что слабая информированность свойственна не только молодежи, как принято думать (причем небезосновательно, поскольку лишь 3% 14—24-летних и 1% 25—34-летних респондентов дали правильный ответ). Среди 45—59-летних, получивших среднее образование в советских школах, лишь 19% выбрали вариант с Временным правительством, а среди пенсионеров (старше 60 лет) эта цифра еще меньше — 11%.

Такая ситуация неудивительна. Безусловно, как в советских, так и в современных российских школьных учебниках можно найти достаточно подробную информацию о февральской революции. Но акцент на этом событии не делался и не делается из-за того, что оно не слишком «удобно». Создателям учебников в советскую пору, например, приходилось признавать, что именно «контрреволюционное» и «буржуазно-помещичье» Временное правительство ввело демократические свободы, ликвидировав, между прочим, царскую полицию и жандармерию, — хотя, если верить популярной литературе, Ленин летом 1917-го скрывался в Разливе именно от полицейских[3].

Но дело не только в этом. Главными деятелями большевистской партии в Петрограде во время февральской революции были члены Русского бюро ЦК РСДРП(б) Александр Шляпников, Петр Залуцкий и Вячеслав Молотов. Никто из них в брежневское время не соответствовал роли образцового большевистского руководителя. Шляпников был лидером «рабочей оппозиции», расстрелян в 1937 году, и, несмотря на реабилитацию в хрущевские годы, его посмертно восстановили в партии лишь в 1988-м. Примечательно, что воспоминания Шляпникова о февральской революции и предшествующем периоде были осуждены еще в 1932 году как «клеветнические измышления» постановлением оргбюро ЦК, которое не было отменено и после смерти Иосифа Сталина.

Молотов был исключен из КПСС при Никите Хрущеве, а восстановлен (впрочем, прижизненно) только при Константине Черненко, причем это событие прошло почти незаметно. Залуцкий, в отличие от своих товарищей, в брежневский период считался вполне образцовым коммунистом, но и в его биографии были неудобные для партийных ортодоксов места — от кратковременного исключения из ВКП(б) за участие в «троцкистско-зиновьевской» оппозиции до расстрела в период Большого террора. Кроме того, в отличие от двух своих коллег, он никогда не входил ни в Политбюро, ни в Совнарком — то есть не принадлежал к высшему партийному руководству.

НЕПОПУЛЯРНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

В постсоветской России отношение к февральской революции изменилось, но не слишком улучшилось, хотя претензии к ней стали иными. Если в советской традиции «февралисты» почти сливались с монархистами, то потом дихотомия оказалась принципиально иной. В советское время понятие «революция» носило позитивный характер — и, следовательно, надо было показать ущербный характер Февраля как «недостаточно правильной» революции, не давшей рабочим фабрик, крестьянам земли, а народам мира. В постсоветский период власть стала подчеркнуто антиреволюционной, и доминирующим сделалось неприятие революции как средства решения общественных противоречий. Соответственно, Февраль оказался слишком «революционным», что делало его еще более неприемлемым для власти, чем в советское время.

Однако с выработкой официозной точки зрения возникла проблема. Казалось, что таковой может послужить позиция Александра Солженицына, который в эмиграции стал жестким критиком Февраля как события, спровоцировавшего хаос в стране и проложившего большевикам дорогу к власти (впрочем, от монархистов его отличало критичное отношение к Николаю II). Более того, писатель считал, что революция «была духовно омерзительна, она с первых часов ввела и озлобление нравов, и коллективную диктатуру над независимым мнением (стадо), идеи ее были плоски, а руководители ничтожны». Таким образом, солженицынский подход выходит за рамки восприятия революции как сугубо политического события: он связан с ментальным неприятием доминирования либеральной идеологии, причем не только относительно Февраля 1917-го, но и западного мира в целом, с которым Солженицын вступил в идейный конфликт вскоре после высылки из СССР.

Написанная в эмиграции статья Солженицына «Размышления о Февральской революции» была опубликована в феврале 2007 года в государственной «Российской газете»: ее приурочили к девяностолетию Февраля. Через десять лет, в 2017-м, она была опубликована вновь — в специальном выпуске журнала «Родина»[4], учрежденного правительством и администрацией президента и входящего в состав «Российской газеты». Обе публикации были связаны с современными общественными процессами и отражали восприятие российской властью революции как таковой. В предисловии к публикации 2017 года прямо отмечалось, что статья Солженицына «вдруг стала читаться как актуальнейший текст на злобу дня». Но и десятью годами ранее тема революции была вполне актуальной в связи с «первым Майданом» в Киеве и «маршами несогласных» в Москве.

В тексте Солженицына премьер-министр Временного правительства, князь Георгий Львов, называется «размазней»; лидер кадетов Павел Милюков — «окаменелым догматиком, засушенной воблой»; министр народного просвещения Александр Мануйлов — «шляпой, не годной к употреблению», а государственный контролер, скромный казанский врач Иван Годнев, вообще именуется «тенью человека». (В последнем случае интересно сравнить писательскую характеристику с другой, выданной управляющим делами Временного правительства Владимиром Набоковым, который, хотя и считал Годнева на посту министра «воплощенным недоразумением», но называл его человеком «чистым, исполненным самых лучших намерений и заслуживающим самого нелицемерного уважения»). Единственным достойным персонажем Солженицын счел Андрея Шингарева, «безупречного серьезностью и трудолюбием» — хотя и «круглого дилетанта».

Жесткий антиреволюционный настрой Солженицына, восприятие им Февраля исключительно как катастрофы встретили, однако, скептическое отношение со стороны специалистов. Та же «Российская газета» после публикации статьи писателя организовала ее обсуждение с участием тогдашнего директора Института российской истории РАН Андрея Сахарова, никак не относящегося к числу либералов. По словам члена-корреспондента РАН, февральская революция не «духовно омерзительная», а «нормальная революция переходного периода»:

«Вся система была в кризисе, и наступала эпоха совершенно нового развития страны в условиях индустриализации, буржуазной демократии. Тогда огромная многонациональная, многоконфессиональная Россия была буквально втянута в жернова мирового цивилизационного развития»[5].

В последние годы, в том числе при разработке концепции единого стандарта преподавания истории в школе, в историческом сообществе получила распространение концепция «Великой русской революции», в рамки которой вписываются и Февраль, и Октябрь. Разумеется, это калька с аналогичного французского феномена, причем не только на вербальном, но и на смысловом уровне: своеобразное признание не только трагизма, но и величия этих событий. Позиция официоза, однако, выглядит куда более противоречивой, чем простое неприятие деятелей Февраля. Например, в московском Петроверигском переулке, где Российское военно-историческое общество (председатель — министр культуры Владимир Мединский) в 2017 году создало «Аллею правителей», галерею бюстов руководителей России разных времен, представлены и Львов, и Керенский. Таким образом, деятели Февраля встраиваются в этой галерее в общий ряд лидеров страны и не воспринимаются как случайное исключение.

Соответственно, в современной литературе образы деятелей Февраля трактуются не просто по-разному, но и диаметрально противоположно. Но если противники концентрируют внимание на их «антигосударственной» деятельности (аргументы Солженицына при этом дополняются обвинениями в принадлежности к масонству[6]), то авторы, относящиеся к «февралистам» с симпатией, нередко стремятся подчеркнуть их патриотизм, встраивая их в общую государственническую традицию. Например, в биографии Дмитрия Шаховского, которую написали Ирина Кузьмина и Алексей Лубков, подчеркивается, что этот министр Временного правительства «пытался органично соединить свободу с патриотизмом», а также видел основную задачу русских интеллектуалов «не в слепом подражании каким-либо, пусть даже самым передовым, но чуждым нашему опыту и пониманию жизни образцам, а в выявлении подлинного смысла отечественной истории и предназначения нашего народа»[7]. Консервативный историк права Владимир Томсинов в биографическом очерке о другом министре, Федоре Кокошкине, отмечает:

«[Кокошкин], будучи либералом по своему политическому мировоззрению… всегда оставался патриотом. Его либерализм имел берега, за которые он никогда не выливался. Такими берегами были интересы русской государственности»[8].

Что касается общественного мнения, то оно, при общем равнодушии к интересующим нас событиям, настроено весьма противоречиво. По данным опроса «Левада-центра», проведенного в 2017 году, 13% респондентов считают, что «крушение монархии было прогрессивным шагом в развитии страны», а 21% — что оно «привело Россию на путь утраты своего национального и государственного величия». 32% опрошенных полагают, что «февральская революция была этапом на пути к Великой Октябрьской социалистической революции, создавшей первое в мире государство рабочих и крестьян», 19% — что она «ослабила Россию, что привело к октябрьскому перевороту и крушению страны», а 11% — что она, «если бы не последующий октябрьский переворот, вывела бы Россию на путь прогресса и демократии, и наша страна входила бы сейчас в число наиболее развитых стран мира». Понятно, что в данном случае речь идет о соотношении различных субкультур, представители которых не только по-разному оценивают события прошлого, но и по-разному думают о современности[9]. Таким образом, степень непопулярности Февраля все-таки не стоит преувеличивать; по-видимому, это обстоятельство, наряду с мнением историков, способствовало тому, что антиреволюционный подход, предложенный Солженицыным, так и не стал официозным.

НЕУДАЧЛИВАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Отсутствие государственного и дефицит общественного признания деятелей Февраля связаны не только с неудачей революции — Временное правительство продержалось у власти чуть больше полугода, а умеренные социалисты возглавляли Советы еще меньше. Здесь уместно вспомнить об опыте антимонархических революций в Португалии и Испании, совершившихся в 1910-м и 1931 году соответственно. Как известно, первая завершилась установлением диктатуры Антониу ди Салазара, а вторая — кровопролитной гражданской войной и диктатурой Франсиско Франко, хотя постреволюционные режимы в этих странах оказались более долговечными, чем в России (в Португалии — около 16 лет, в Испании — около 8 лет).

Салазаровский режим был республиканским, его легитимность была связана в том числе и с событиями 1910 года, так что формального разрыва преемственности после прихода к власти Салазара не произошло. Не удивительно, что на исходе его правления, в 1966 году, в только что созданный Национальный пантеон были перенесены тела видных деятелей революции: Теофило Браги (первого президента Португалии, занявшего этот пост сразу после свержения монархии) и Сидонио Паиса (авторитарного премьер-министра, своего рода «португальского Корнилова», боровшегося как против левых республиканцев, так и монархистов и соединявшего республиканизм с консервативным католицизмом). Уже при демократии, в 2004 году, число официально признанных таким образом национальных героев пополнил первый избранный народом президент Португалии, либерал Мануэль Хосе де Арриага.

В Испании франкистский режим, напротив, жестко порвал с республиканской традицией, которая, однако, не исчезла. Уже вскоре после кончины Франко была легализована Испанская социалистическая рабочая партия (ИСРП) — ведущая политическая сила республики в период гражданской войны, затем из подполья вышла и Коммунистическая партия Испании. Уже в 1982 году ИСРП стала правящей партией. В результате, если имена Франко и его соратников сейчас практически исчезли из названий испанских улиц, то республиканские деятели, напротив, постепенно стали там появляться. Так, в Барселоне героем является глава местного правительства в период республики Луис Компанис, расстрелянный при Франко: в его честь названы проспект и стадион, ему установлен памятник. Но наряду с этим каталонским националистом в названии одного из городских проспектов увековечен и испанский президент периода гражданской войны Мануэль Асанья. В куда более консервативном Мадриде есть целый район, улицы которого названы в память деятелей республики — социалистов, коммунистов, левых республиканцев (от Мануэля Асаньи до многолетнего лидера коммунистов Сантьяго Каррильо).

В России же дело с преемственностью обстоит совершенно иначе. Ни одна из ведущих политических сил путинской России не считает себя преемником, пусть даже и идейным, «февралистских» партий и политиков. На личностном уровне преемственности тоже нет: более, чем 70-летнее, пребывание у власти коммунистов привело к тому, что никто из политических деятелей Февраля не дожил до их свержения (из «долгожителей» Александр Керенский умер в 1970 году, а принимавший отречение царя Василий Шульгин — в 1976-м). Попытка символического восстановления традиции в конце 1980-х годов оказалась неудачной; в России тогда были созданы целых две кадетские партии, стремившиеся представлять интересы, соответственно, левых и правых либералов, но ни один из этих проектов не стал ни успешным, ни долговечным. Социал-демократические проекты, среди идейных предшественников которых были меньшевики-«февралисты», также не получили серьезного развития.

Характерен и слабый интерес либеральных политических сил 1990-х годов к деятелям февральской революции. Это явление могло быть связано с несколькими обстоятельствами. Во-первых, с образом неудачников, который приписывался «февралистам», не сумевшим удержать власть, — именно поэтому гайдаровский «Выбор России» предпочел использовать образ Петра I (что, впрочем, ему не слишком помогло). Во-вторых, с общим негативным отношением к революциям и предпочтением эволюционного пути развития. В известном эмигрантском споре о путях развития и упущенных возможностях российского либерализма, который состоялся между Павлом Милюковым и Василием Маклаковым, российские либералы 1990-х явно были бы на стороне последнего, обвинявшего своих однопартийцев-кадетов в недостатке прагматизма и нежелании договориться с властью. В-третьих, с гораздо большей актуальностью послевоенного западного опыта — от Людвига Эрхарда до Маргарет Тэтчер, — который либералы продвигали как пример настоящего успеха.

В «нулевые» годы историческим опытом отечественных либералов, в том числе и деятелей Февраля, заинтересовалась партия «Союз правых сил» (СПС). Но к тому времени ее позиции были непоправимо подорваны — так что политических последствий такой интерес не имел. Однако последствия культурные все же были.

МЕСТНЫЕ ГЕРОИ

В условиях, когда либералы «не модны» на общенациональном уровне, реальной возможностью для продвижения образов деятелей Февраля стал уровень местный. В краеведческой традиции местные герои являются «своими», причем нередко вне зависимости от их политических взглядов.

С 2003 года мемориальными мероприятиями (конференциями, дискуссиями, установлением мемориальных знаков) в регионах занимается фонд «Русское либеральное наследие» во главе с Алексеем Кара-Мурзой, входившим в «нулевые» годы в состав федерального политсовета СПС. Фонд занимался увековечиванием памяти не только деятелей Февраля, но и других знаковых приверженцев либерализма — от левого до консервативного. Первоначально мероприятия проходили при поддержке «Открытой России», а их участниками были региональные активисты СПС[10].

Значительную активность фонд проявил во Владимирской области. Первым его проектом стало открытие в 2004 году обновленной мемориальной доски на здании бывшей мужской гимназии: в новый список выдающихся выпускников наряду с деятелями советского времени вошел и Федор Кокошкин. В последующее десятилетие были открыты доски, посвященные видным кадетским политикам Михаилу Комиссарову (в селе Дубасово Гусь-Хрустального района) и Кириллу Черносвитову (во Владимире). Также был заложен мемориальный камень князю Петру Долгорукову и другим жертвам политических репрессий на Князь-Владимирском кладбище (один из основателей кадетской партии, Долгоруков был арестован в Чехословакии в 1945 году в возрасте 79 лет и умер во Владимирской тюрьме шестью годами позже).

Интересно, что мемориальные мероприятия в регионе дали импульс для сохранения памяти о земляках-либералах. Учитель истории и обществознания владимирской школы № 7 Ольга Гудкова упоминает о публицистическом спектакле «Мы не хотим, чтобы их забыли!», посвященном судьбе Кокошкина и Комиссарова, — школьники представили его в 2009 году на вечере памяти жертв политических репрессий.

«Весь текст, все действие прошли через души ребят, нашли сначала эмоциональный отклик в их сердцах. В результате — “задело” всех: и ребят, и присутствовавших в зале репрессированных! Даже “старые”, пожелтевшие от времени газеты зрители приняли за подлинные: так правдиво ребята “читали” отрывки из них»[11].

С точки зрения Гудковой, речь идет о формировании не только локально-региональной, но и гражданской идентичности.

Аналогичные проекты реализовывались и в других регионах. В частности, в Ярославле была открыта доска, посвященная Дмитрию Шаховскому, в Вологде — губернскому комиссару Временного правительства Виктору Кудрявому, в городе Усмани Липецкой области и в Воронеже — Андрею Шингареву. В 2013 году в небольшом городе Землянске Воронежской области перед бывшей усадьбой купцов Ростовцевых установлен мемориальный знак в память о Петре Ростовцеве, бывшем городским головой Землянска, а затем Воронежа, а в 1917-м — председателем губернского исполнительного комитета.

В Республике Коми увековечивание памяти знатного земляка Питирима Сорокина — знаменитого социолога, а в 1917 году секретаря премьер-министра Керенского — осуществляется местными силами. Сорокин, местный уроженец, по матери принадлежавший к народу коми, является местным героем: ему посвящены памятник в Сыктывкаре, мемориальная стела в селе Турья, где он родился, и мемориальная плита в селе Гам, где он учился в школе. В республике существуют два учреждения, носящие имя Сорокина: Региональный учебно-научный центр и центр «Наследие».

Увековечена и память об известном экономисте — и товарище министра продовольствия Временного правительства — Николае Кондратьеве: в 2012 году на его родине, в деревне Галуевская Ивановской области, на месте дома, где он жил, установлен памятник. Впрочем, эти знатные земляки в общественном мнении связаны с научными заслугами и драматической судьбой (эмиграция Сорокина, расстрел Кондратьева). Их недолговременная работа во Временном правительстве практически не известна — как и в случае со знаменитым аграрником Александром Чаяновым, недолго работавшим товарищем министра земледелия. В его честь в 1992 году переименована улица в Москве, на которой находится Российский государственный гуманитарный университет. Его тогдашнему ректору Юрию Афанасьеву не хотелось, чтобы РГГУ размещался на улице Готвальда, чехословацкого коммунистического вождя. Но в любом случае речь идет о людях, активно принявших Февраль.

Кроме того, Кондратьев, Сорокин и Чаянов являются знаковыми фигурами для экономического и социологического сообществ. Существует академическая премия имени Чаянова для экономистов-аграрников. Состоялись уже десять Международных Кондратьевских конференций, регулярно проводятся Кондратьевские чтения, ученым вручается медаль Кондратьева. Наградой для социологов стала медаль Питирима Сорокина. Есть и другие примеры «локальной памяти» в научной сфере. Например, еще в 2000 году автор «Очерков истории Московского высшего технического училища» Илья Волчкевич сожалел, что из официальной истории этого учебного заведения вычеркнуто имя профессора Александра Астрова — создателя научной школы гидравлики, представителя известной либеральной семьи, видного чиновника министерства торговли и промышленности после февральской революции, расстрелянного по обвинению в участии в антисоветском заговоре в 1919 году[12]. Сейчас заслуги Астрова отмечены на сайте соответствующей кафедры МГТУ имени Баумана[13].

Таким образом, в условиях равнодушия или неприязни к деятелям Февраля (и вообще к либералам) на общероссийском уровне локальные инициативы позволяют сохранять память о ярких представителях российской интеллигенции, чьи имена связаны с малоинтересными для современного общества событиями, приведшими к краху монархического строя и недолгому периоду политических свобод.

[1] См.: www.nameofrussia.ru.

[2] См.: wciom.ru/index.php?id=236&uid=116396.

[3] Например, в «Синей тетради» Эммануила Казакевича не только говорится о том, что Ленина летом 1917-го преследовала полиция, но и проводится прямая аналогия преследователей с царской полицией (unotices.com/book.php?id=9238&page=6). На деле, однако, Владимира Ильича искала новая и малоопытная милиция, только что созданная Временным правительством в качестве революционного органа.

[4] См.: rg.ru/pril/fascicle/3/35/87/33587-1486154591.pdf.

[5] См.: rg.ru/2007/02/27/stenogramma.html.

[6] В качестве примера можно сослаться на многочисленные работы русского православного националиста Олега Платонова, ученого-экономиста и самодеятельного историка-ревизиониста.

[7] Кузьмина И.В., Лубков А.В. Князь Шаховской: путь русского либерала. М.: Молодая гвардия, 2008. С. 7, 337—338.

[8] Томсинов В.А. Российские правоведы XVIII—XX веков: очерки жизни и творчества. М.: Зерцало, 2007. Т. 2. С. 344.

[9] См.: www.levada.ru/2017/02/14/fevralskaya-revolyutsiya-1917.

[10] О проектах фонда см.: Наше либеральное наследие. Вып. 1. М.: Открытая Россия, 2004 (www.rusliberal.ru).

[11] Гудкова О.Я. Формирование локально-региональной идентичности учащихся через организацию школьного краеведения // Сборник докладов участников конкурса докладов XIII Всероссийского Интернет-педсовета. Вып. 6. М.: Образ-Центр, 2012. С. 8.

[12] См.: Волчкевич И.Л. Очерки истории Московского высшего технического училища. М.: Машиностроение, 2000. С. 124.

[13] См.: e10.bmstu.ru/istoriya-kafedry.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > magazines.russ.ru, 10 ноября 2017 > № 2548886 Алексей Макаркин

Полная версия — платный доступ ?


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 апреля 2017 > № 2146475 Алексей Макаркин

Проблемы-2018: подлинная и мнимая

Алексей Макаркин

То, что президентские выборы удастся провести без особых трудностей, еще не означает, что 2018 год не создаст других проблем. Реальная проблема-2018 будет не в том, чтобы добиться победы в первом туре или обеспечить высокую явку, а в несоответствии ожиданий российского общества и тех решений, которые неизбежно придется принимать власти после выборов

В последнее время в России много говорят о проблеме-2018, имея в виду президентские выборы. На самом деле именно этой проблемы не существует, но есть другая, куда более значимая. Она может быть растянута на несколько лет, но ее действие начнется в том же 2018 году.

Мнимая проблема

Президентские выборы 2018 года выиграет Владимир Путин. Этот сценарий может быть пересмотрен только в одном случае – если по каким-то соображениям действующий президент откажется от участия в выборах. Закрытость российской политики не позволяет полностью отказаться от этого сценария. Однако даже если он будет реализован, то конечный результат от этого не изменится: преемник получит в свое распоряжение все властные ресурсы и благословение предшественника, а для победы в нынешних условиях этого хватит.

Но все же будем исходить из того, что в выборах будет участвовать Владимир Путин. В этом случае в его пользу будет работать сразу несколько факторов. Во-первых, рейтинг одобрения деятельности президента, одна из опор политического режима. Сейчас он находится на очень высоком уровне (по состоянию на март 2017 года, по данным Левада-центра, он составляет 82%), и ничто не говорит о том, что ситуация принципиально изменится в течение года. У государства есть средства, чтобы продолжить выполнять основные социальные обязательства – Резервный фонд еще не исчерпан. Общество устало, оно настроено депрессивно, но не радикально – и сомнительно, чтобы за год его радикализация возросла настолько, чтобы затронуть отношение к президенту, которого люди привыкли воспринимать как фактор стабильности. Так что до 2018 года никуда не исчезнет привычный для российской истории образ хорошего царя, который не несет ответственности за деяния плохих бояр.

Во-вторых, состав участников выборов выглядит предсказуемым, причем никого из конкурентов Путина избиратели не видят на посту президента. Даже многие сторонники Геннадия Зюганова и Владимира Жириновского не считают их реальными кандидатами на выборах и голосуют за них по причинам, не имеющим отношения к шансам на победу (идеологический фактор в случае Зюганова; протестные настроения, когда речь идет о Жириновском). То же самое в еще большей степени будет относиться к любому кандидату от «Справедливой России». Григорий Явлинский не способен воодушевить либеральных избирателей, что наглядно проявилось на прошлогодних парламентских выборах. Участие в выборах Алексея Навального выглядит невероятным, но даже если случится чудо и его имя вдруг окажется в избирательных бюллетенях, то и его избиратели не считают будущим президентом.

В-третьих, будущие выборы по определению станут плебисцитарными. То есть большинство избирателей будут не выбирать из предложенных кандидатов, а голосовать за свою судьбу. Фигура Путина ассоциируется у них с государством, тогда как остальные кандидаты – «всего лишь» политики. Голосовать против Путина – значит отказать в поддержке собственной стране, которая противостоит Западу. И здесь сохраняется – правда, уже в значительно меньшей степени, чем раньше, – эффект осажденной крепости, при котором к ее коменданту нельзя предъявлять претензии в военной обстановке. Каждый, кто всерьез выступит против коменданта (а не будет просто спарринг-партнером в электоральной игре), может быть обвинен в том, что работает на врага, вне зависимости от того, приводит ли он реальные или фальшивые аргументы.

Конечно, остается вопрос о способах, которыми будет достигнут конкретный результат Путина, – известная задача «70 на 70» (явка плюс результат). Если 70%-ный результат выглядит вполне достижимым, то с явкой в условиях депрессии дело может обстоять сложнее. Но и здесь есть варианты действий – в первую очередь возможность голосовать не по месту регистрации. Это поможет существенно увеличить электорат за счет наиболее социально мобильных групп населения.

Реальная проблема

Однако то, что президентские выборы удастся провести без особых трудностей, еще не означает, что 2018 год не создаст других проблем. Реальная проблема-2018 будет в несоответствии ожиданий российского общества и тех решений, которые придется принимать власти после выборов. Ожидания, в общем, нельзя считать завышенными – россияне не ждут золотых гор, но рассчитывают, что их материальное положение как минимум не ухудшится, а как максимум – немного улучшится. Но прогнозируемые темпы роста ВВП (а точнее, стагнации экономики) и состояние бюджета ведут к тому, что даже неухудшение выглядит крайне маловероятным.

Сейчас создается впечатление, что государственная машина всеми силами пытается дотянуть до выборов в условиях фактического запрета на принятие непопулярных решений. Давно в истории остался благостный период 2005 – середины 2008 года, когда бурный экономический рост, казалось, будет носить долгосрочный характер. В историю ушел и период 2009–2013 годов, когда восстановительный рост (не вызывавший столь бурного оптимизма) сопровождался политической неопределенностью, которая потом переросла в нестабильность и многотысячные протестные митинги. Но и тогда у государства был мощный экономический ресурс, а сейчас он истончается на фоне невысоких цен на нефть, которые могут стать еще ниже, если учесть успехи сланцевой добычи в США и крайне негативное отношение администрации Дональда Трампа к экологическим ограничениям, сдерживающим развитие нефтяной отрасли.

Без жестких мер обойтись уже невозможно – скорее всего, их придется реализовывать уже со второй половины 2018 года. В экспертном сообществе теперь спорят не о том, нужно ли повышать пенсионный возраст, а о том, когда и насколько именно его надо повышать.

«Экономические технократы» настаивают на том, что женщины и мужчины должны выходить на пенсию в одно и то же время (например, в 63 года), мотивируя это большей продолжительностью жизни женщин. «Социальные психологи» боятся возмущения наших гражданок, обремененных детьми и кухней, привыкших носить тяжелые сумки и считающих, что и 55-летний срок выхода на пенсию – это многовато. Поэтому они выступают за пропорциональное повышение пенсионного возраста для женщин и мужчин, что, впрочем, тоже вряд ли вдохновит россиян. В отличие от монетизации льгот в повышении пенсионного возраста невозможно найти плюсы для какой-либо группы населения, от него будут страдать и городские, и сельские пенсионеры (от монетизации селяне выиграли, так как не пользовались многими льготами).

Добавим к этому и вполне вероятную перспективу повышения налогов – таких как НДС и НДФЛ. В течение многих лет российский бизнес боролся за снижение НДС, приводя разнообразные аргументы, но теперь ему, возможно, придется столкнуться с обратным процессом. Понятно, что ущерб от роста налогов предприниматель всегда стремится переложить на потребителя – так что возможен и новый рост цен. Все это очень серьезно и куда важнее «страстей по пармезану», которые касались лишь наиболее преуспевающей части населения мегаполисов – не только в провинции, но и для большинства жителей столичных спальных районов эта тема просто не существовала.

Судьба рейтинга

Но ключевым вопросом для понимания дальнейшего развития политической ситуации становится вопрос о рейтинге президента – точнее говоря, о степени его стабильности. До выборов серьезных угроз ему не видно. Даже если он несколько снизится, то запас прочности очень велик.

После выборов в полной мере могут проявиться несколько важных обстоятельств, которые заметны уже сейчас. Во-первых, поддержка со стороны царя уже не гарантирует спокойствия боярам, как это было сразу после 2014 года, когда вслед за президентским резко выросли и рейтинги всех других властных институтов. Достаточно посмотреть на реакцию общества на разоблачения Навального в отношении Медведева. Еще недавно аналогичные расследования не вызывали никакой серьезной общественной реакции, но сейчас ситуация изменилась. И речь идет не только о митингах. По данным Левада-центра, популярность Медведева с февраля по март нынешнего года упала на 10 пунктов – с 52% до 42%. Причем отказавшие премьеру в поддержке – это не фанаты Навального, регулярно посещающие его сайт (они и до этого негативно относились к Медведеву), а лоялисты, которые продолжают поддерживать Путина, но по сарафанному радио узнали какую-то информацию о разоблачениях. И сделали жесткие выводы.

Во-вторых, «царский» образ действующего президента существовал не всегда. Напомним, что вначале Путин позиционировался как военный вождь, победивший во второй чеченской войне, затем как менеджер (во время переписи 2002 года он указал в графе о виде деятельности формулировку «услуги населению»). Элементы «царского» образа впервые стали появляться лишь в 2007 году, когда встал вопрос о дальнейшем статусе Путина, – и именно тогда часть элит предложила формализовать его статус как «национального лидера». Интересно, что тогда это предложение было отвергнуто, и Путин стал премьером при президенте Медведеве. Разумеется, он фактически остался лидером страны, но само премьерство мало соответствовало понятию царства.

«Царский» образ окончательно сформировался лишь в начале 2014 года, после присоединения Крыма и начала конфронтации с Западом, то есть в чрезвычайной ситуации. Однако сейчас чрезвычайность заканчивается – как элиты, так и общество находятся в состоянии постепенной демобилизации. В конце прошлого – начале нынешнего года было интересно наблюдать за эйфорией, которую многие представители правящей элиты испытывали в связи с приходом к власти в США Дональда Трампа. Они надеялись на то, что отношения России с Западом вернутся на почти благостный (по сравнению с нынешним) уровень середины 2000-х. Реальность оказалась иной, но тут показательно это страстное желание вернуться к «нормальности» в понимании элиты.

Понятно, что российская элита играет очень слабую роль в принятии политических решений – к тому же она все меньше понимает существующие правила игры (особенно после непредсказуемого ареста главы Марий Эл Леонида Маркелова, который, казалось, смог договориться о своей дальнейшей судьбе). Но демобилизуется и население. Еще недавно отказ транслировать «Евровидение» вызвал бы всенародную эмоциональную поддержку как шаг, направленный на защиту справедливости, естественный ответ на недопуск в Киев российской участницы. Сейчас же опрос Левада-центра показывает, что общество расколото: 40% респондентов одобрили этот шаг, 41% – нет.

Интересно, что два года назад Левада-центр задал респондентам другой вопрос: есть ли в Донбассе российские военные? Тогда были получены очень интересные данные. 37% участников исследования заявили, что их там нет, а 38% выбрали другой вариант ответа – что даже если они там есть, об этом не следует говорить. В период мобилизации суммирование этих ответов выглядит вполне естественно, но в целом между ними есть существенная разница: 38% респондентов не были склонны полностью доверять телевидению и официальной версии событий, хотя и считали, что в данных конкретных условиях допустима «ложь во благо».

В ходе демобилизации именно этот слой населения начинает испытывать колебания (что видно по отношению к Медведеву). Если же использовать приведенную метафору о коменданте крепости, то, когда эффект «осажденной крепости» не просто уменьшается, но сводится к минимуму (что возможно после 2018 года, если не произойдет каких-либо экстраординарных событий, связанных с новым внешнеполитическим обострением – пока такие события не просматриваются), комендант перестает находиться вне критики.

И, наконец, в-третьих, трудные социально-экономические решения путинского четвертого срока могут привести к тому, что претензии будут предъявляться не только боярам, но и государю – хотя и в существенно меньшей степени, по крайней мере первоначально. А раз так, то политические риски после 2018 года могут постепенно увеличиваться. Поэтому главное – это не сами выборы, а события, которые произойдут после их проведения.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 апреля 2017 > № 2146475 Алексей Макаркин


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 1 сентября 2015 > № 1475205 Алексей Макаркин

В последние дни можно наблюдать разнонаправленные события международной жизни, касающиеся отношений России и Запада. С одной стороны, после визовых ограничений, которые Госдепартамент США ввел против находящейся в санкционном списке спикера верхней палаты российского парламента Валентины Матвиенко, остальные члены делегации Совета Федерации также отказались от запланированной поездки в Штаты для участия в ассамблее Межпарламентского союза. С другой, президент России активно готовится к визиту в Америку, где собирается выступить на Генассамблее ООН. При этом со стороны недоброжелателей Москвы звучат призывы ограничить российское влияние в главной международной организации. О том, как эти события стыкуются между собой, и сможет ли Владимир Путин преломить ситуацию в пользу России, "Росбалту" рассказал первый вице-президент фонда "Центр политических технологий" Алексей Макаркин.

– На ваш взгляд, отказ делегации Совета Федерации ехать в США после визовых ограничений для спикера СФ, это пример самоизоляции российской элиты, или ее попытка хоть как-то сохранить лицо?

– Думаю, что это попытка сохранить лицо, потому что изолироваться Россия как раз не хочет. Полагаю, что с российской стороны вся эта история была задумана не для того, чтобы Валентина Ивановна могла обязательно поехать в Америку, а ради того, чтобы прощупать американцев — как они, пойдут навстречу, или не пойдут? Особенно если учесть, что Межпарламентский союз не является подразделением ООН. Формально, могли пойти, дав Матвиенко спокойно приехать в Нью-Йорк, а могли и не пойти. Если бы пошли, мы бы праздновали триумф — американцы уступили!

Но в этом случае к США появились бы вопросы у их европейских союзников. Ведь совсем недавно Финляндия отказала спикеру Госдумы Сергею Нарышкину во въезде в страну для участия в заседании Парламентской ассамблеи ОБСЕ. Если бы США дали полноценное разрешение на въезд для Матвиенко, то получилось бы, что Финляндия, имеющая общую границу с Россией и большие бизнес-интересы в РФ, санкции соблюдает, а Америка, активный сторонник этих санкций, нет.

Американцы оказались в непростом положении. Потому что, с одной стороны, они не хотят обострять отношения с РФ — вот и российский президент едет в ООН, и канал Нуланд-Карасин действует, и Керри приезжал, и серьезные обсуждения по Украине и Сирии идут. Но, в то же время, если не обострять, то возмутятся европейцы. Поэтому в Вашингтоне нашли формальный выход. То, что они были обязаны сделать, согласно международным отношениям, они сделали, а то, что сверх, как жест доброй воли, они делать отказались.

– На ваш взгляд, зачем Путин сейчас едет в Нью-Йорк на Генассамблею ООН?

– Я думаю, он едет туда за тем, чтобы показать, что он миротворец и что-то предложить по Сирии и Украине. Не думаю, что речь идет о размене Украины на Сирию, по принципу, вам Сирия, нам — Украина, это слишком конспирологический подход. Это все-таки не Вторая мировая война.

– Пока похоже на повторение пройденного...

– Нет, сегодня слишком велика роль общественного мнения. Сейчас нет такой ситуации, как тогда, когда два-три человека собрались, как Сталин, Рузвельт и Черчилль, и все решили. Вопрос сегодня может стоять по-другому. Например, при каких-то условиях Америка соглашается не педалировать крымскую тему. То есть, с одной стороны, не признавать полуостров российским, но, в то же время, и не возражать, чтобы какие-то зарубежные кампании работали в Крыму.

– Но это предложение прозвучало со стороны США еще год назад...

– Да. Но все, в общем, вокруг этой темы и крутится. Также встает вопрос, что делать с ДНР и ЛНР… Вопросов много, и судя по тому, что российский президент решил возглавить российскую делегацию в ООН (а Путин по своему психотипу отличается от Хрущева, который ездил в Нью-Йорк поскандалить на Генассамблее), он намерен предстать там в максимально позитивной роли. И либо по одному, либо по двум этим конфликтам что-то предложить или заявить о каких-то договоренностях.

– Удастся Путину, на ваш взгляд, убедить международное сообщество в своей правоте?

– В своей правоте, если он будет иметь в виду под этим, что "Крым — исконно российская земля", ему убедить там никого не удастся. Но международное сообщество хотело бы как-то этот вопрос урегулировать. Если будут выдвинуты некие идеи, которые будут способствовать смягчению ситуации (при том, что никто не ожидает никаких уступок по Крыму), то посмотрят, что может быть предложено по Донецку и Луганску.

То же самое по Сирии. Речь может идти о переходном режиме и гарантиях национальным меньшинствам, при условии, что этот переходный режим будет опираться на очень серьезную международную поддержку. Иначе, каким бы замечательным он ни был, исламисты его разнесут.

– Насколько вам кажется реалистичной идея, озвученная недавно министром иностранных дел Украины Павлом Климкиным о создании механизма блокировки права вето в Совете Безопасности ООН?

– Это предложение не пройдет. Теоретически, можно принимать глобальные решения, связанные с судьбами мира на Генассамблее ООН квалифицированным большинством. Правда, такое было возможно только во время Корейской войны, когда за США была почти вся Латинская Америка, а новых африканских государств еще не существовало. Но я не думаю, что сейчас кто-то будет открывать этот ящик Пандоры. Сейчас право вето выгодно России, а в 1970-е годы оно было выгодно США. Кто сегодня окажется на Генассамблее в меньшинстве, сказать трудно...

– А насколько реалистично предложение перенести штаб-квартиру ООН из США в какую-нибудь "нейтральную" страну?

– Тоже нереализуемое предложение. Для этого надо, чтобы все страны-члены СБ ООН проголосовали "за". То есть, мы снова возвращаемся к праву вето.

Беседовал Александр Желенин

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 1 сентября 2015 > № 1475205 Алексей Макаркин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter