Всего новостей: 2551619, выбрано 20 за 0.020 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Мау Владимир в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыФинансы, банкиСМИ, ИТОбразование, наукаМедицинавсе
Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 3 апреля 2018 > № 2559428 Владимир Мау

Светлое будущее. Как избежать ловушек экономического роста

Владимир Мау

Ректор Академии Народного хозяйства при правительстве РФ

Технологии развиваются столь быстро, что любая экономическая стратегия устаревает в момент ее утверждения

Итак, рецессия завершена. России предстоит непростой период консолидации роста и выход на искомые параметры экономической и социальной динамики. Ключевой задачей станет обеспечение устойчивого роста благосостояния, в основе которого лежит, естественно, экономический рост.

Российская экономика демонстрирует связь с глобальными трендами, поэтому происходящее восстановление глобального роста создает основу для позитивной динамики в нашей стране. Разумеется, необходим и ряд важных институциональных решений, поддерживающих внутренний рост. Институциональные проблемы хорошо известны из экономических дискуссий последних лет и не нуждаются в перечислении.

Хотелось бы обратить внимание на некоторые приоритеты и риски при формировании современной модели экономического развития.

Для устойчивого развития, несомненно, нужна стратегия. Но в современных условиях любая стратегия устаревает в момент утверждения. Роль стратегии — увидеть альтернативы и наметить приоритеты, но не стать догмой, связывающей руки правительству. Долгосрочные стратегии, вырабатывавшиеся у нас в прошлом, никогда полностью не выполнялись. Но было бы поверхностно и ошибочно объяснять это низким качеством соответствующих документов или неэффективностью исполнителей.

Сейчас, когда технологии, а за ними и образ жизни меняются несколько раз в рамках одного поколения, выполнение однажды принятой стратегии равнозначно консервации отставания. Скажем, при разработке Стратегии-2020 в 2011 году такие понятия, как «криптовалюта» или «блокчейн», не существовали в сознании политического и экспертного сообщества, но сейчас без них нельзя всерьез обсуждать модели государственного управления и денежных систем. Тогда были неясны и перспективы сланцевой нефти и газа, мало кто знал о 3D-печати — технологиях, которые, как теперь понятно, имеют важные и не только экономические последствия. Наконец, не было и того геополитического обострения, которое произошло тремя годами позднее. Словом, выполнение стратегии вне реалий сегодняшнего дня очень опасно.

С ограниченной ролью стратегий связаны еще два риска. Во-первых, фетишизация показателей. Это то, что на этапе зрелости советской экономической модели стало ключевым фактором ее дестимулирования. Показатели всегда неточно отражают реальные социально-экономические процессы и являются объектом манипулирования. Тренды развития, их качественное наполнение всегда гораздо важнее.

Это относится и к показателям темпов экономического роста. При всей их важности серьезным риском было бы популистское стимулирование роста, способное лишь повторить печальные итоги «ускорения» 1986–1989 годов, когда номинальные темпы роста сопровождались коренной разбалансировкой советской экономики, приведшей к ее краху.

Во-вторых, конфликт краткосрочных и долгосрочных стратегических целей (и критериев) социально-экономического развития. Меры, которые дают краткосрочный эффект, как правило, вредны с точки зрения средне- и долгосрочных задач, в том числе экономического роста. А то, что обеспечивает долгосрочный успех, практически невозможно продемонстрировать в ближайшее время. Это реальная политическая ловушка, выход из которой требует немалого мужества и политической ответственности.

Серьезной проблемой в мире опять стал популизм, связанный как раз с доминированием краткосрочных интересов над стратегическими. Как и в ХХ веке, для стран среднего уровня развития особенно опасен экономический (бюджетный) популизм, способный подорвать органичное экономическое развитие. Искусственное ускорение, то есть повышение номинальных темпов роста за счет его качества и благосостояния людей, является одной из форм популизма, которая привела к краху СССР. Поэтому, разрабатывая программы экономического развития, необходимо ориентироваться на достижение реальных качественных показателей в среднесрочной перспективе.

В современном мире нет передовых отраслей, а есть передовые технологии, которые могут быть в любых отраслях. Именно поэтому отраслевые приоритеты не могут формулироваться централизованно. Государство должно обеспечивать благоприятные условия для того, чтобы частный интерес выявлял и реализовывал приоритетные идеи через новейшие технологии. Ключевой задачей государства в этой ситуации является обеспечение социальной (человеческий капитал) и транспортной инфраструктуры.

Стратегической проблемой является сохранение человеческого капитала. В условиях сокращающейся численности населения в трудоспособном возрасте и резкого упрощения глобальной миграции задача удержания человеческого капитала становится особенно сложной. Серьезный риск — негативный миграционный баланс, то есть отъезд из страны наиболее образованных и развитых, предъявляющих качественный спрос на товары и услуги, и приезд менее образованных и бедных. Это предъявляет повышенные требования к качеству политики, поскольку государства начинают конкурировать не только за инвестиции, но и за качественный спрос в образовании и здравоохранении. Эти сектора исключительно важны для решения долгосрочных задач роста, но для их эффективного развития требуется не только предложение, но и спрос.

И наконец, отдельной задачей становится повышение привлекательности частнопредпринимательской деятельности. В российских условиях это особенно важно и сложно, поскольку менее 30 лет назад частное предпринимательство было уголовно наказуемым преступлением. Легализация не сделала частный бизнес более привлекательным, в том числе в глазах молодежи. Необходимо преодолеть ситуацию, когда дети из богатых семей стремятся работать в госкорпорациях, а дети из бедных — в силовых структурах.

Нетрудно заметить, что ключевые проблемы социально-экономической динамики находятся во внеэкономической сфере. И именно они станут приоритетами посткризисного этапа развития страны.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 3 апреля 2018 > № 2559428 Владимир Мау


Россия > Образование, наука. Госбюджет, налоги, цены. Финансы, банки > bfm.ru, 17 января 2018 > № 2471796 Владимир Мау

Ректор РАНХиГС объяснил, зачем отправлять губернаторов под БТР

Владимир Мау в кулуарах Гайдаровского форума также рассказал Business FM, каким видит будущее криптовалют и почему рост российской экономики не является устойчивым

В Москве в стенах Российской академии народного хозяйства и государственной службы проходит Гайдаровский форум. О его самых ярких заявлениях с ректором РАНХиГС Владимиром Мау побеседовал главный редактор Business FM Илья Копелевич.

Я думаю, с первого дня заявление премьера о том, что блокчейн вырастет и разовьется, а криптовалюты будут забыты, все равно будет самым ярким и знаковым. На ваш взгляд, что наша экономическая элита в среднем думает об этом феномене и о том, как к нему относиться, и что думаете лично вы?

Владимир Мау: Я бы сказал, что будущие криптовалюты как валюты будут отличаться от нынешних, как Boeing от самолета братьев Райт, но технология полета, технология денег, не опосредованных Центральным банком, скорее всего, будет. Речь идет об этом. Я премьер-министру привел пример компаний, которые надулись в 1990-е — начале 2000-х, лопнули, но изделия, технологии остались. И в этом смысле как раз ключевой тезис, который я услышал, состоит в том, что на рынке валют появляется конкуренция валют, не связанных с деятельностью центральных банков. Это очень важный тезис, он требует дискуссии, осмысления.

Почему нет такой активной и профессиональной дискуссии о том, как относиться к этому явлению, как его регулировать? Обсуждается очень много экономических тем на таких серьезных форумах, а эту как будто специально обходят. Она остается в кулуарах, она остается в СМИ, но не на профессиональной площадке.

Владимир Мау: Во-первых, профессионально в узком кругу это обсуждают. Но вообще, в экономической политике как экономический историк скажу, очень редко бывает что-то, чего никогда не было и у чего не было бы прецедентов. Правда, нашему поколению повезло, мы прошли через несколько вещей, у которых не было прецедентов, скажем, массовая приватизация, переход от тотальной государственной экономики к частной — этого не было никогда в человеческой истории. Частичные приватизации были, даже крупные приватизации, но такого, чтобы государственная экономика превращалась в частную, не было никогда, и это было новое, то, через что мы и ряд других посткоммунистических стран по-разному проходили в 90-е годы. Точно так же криптовалюта — это радикально новое явление. Мы опять переживаем радикально новое явление. Чтобы его обсуждать публично, надо разобраться, что это такое. Подавляющая часть специалистов по денежной политике не понимают, что это такое, и значительная часть экономистов не понимает, что это такое. Дайте разобраться, что это такое, понять закономерности, механизмы, определиться с базовыми принципами функционирования. После этого дискуссия будет вынесена в публичное пространство. Пока идет просто освоение этого явления.

Но в моем понимании тема криптовалют исключительно важна. Если говорить с исторической точки зрения, у двух крупных событий, сопоставимых с нынешним структурным кризисом прошлого, — Великая депрессия 30-х и период великой инфляции, стагфляции 70-х — в обоих случаях одной из закономерностей было появление через десятилетие кризиса новой валюты, новой валютной конфигурации. Скажем, после 30-х годов фунт как глобальная резервная валюта и золото были заменены американским долларом. Из глобального кризиса 70-х годов мир вышел с бивалютной системой доллара и евро. То, что евро появилось в 1999 году, никого не должно смущать, евро — это две дойчмарки. И когда в 2008 году начинался этот структурный кризис, у нас были обсуждения, я об этом много писал, что мир может выйти с новыми валютными конфигурациями. Правда, тогда мне казалось, что юань может стать глобальной резервной валютой или, может быть, повысится роль региональных резервных валют. Но в силу глобализации, в силу региональных торговых группировок никто не мог предсказать появление криптовалюты как некого варианта глобальных денег. Собственно, биткоин появился позже в какой-то мере в рамках этого глобального кризиса, и сейчас требуется время для его осмысления, для понимания не биткоина, а природы криптовалюты, механизмов регулирования.

У нас, например, на Гайдаровском форуме помимо общего обсуждения на пленарной сессии будет специальная сессия «Будущее центральных банков», один из разделов которой будет как раз «Центральные банки без валют». В прошлом году была сессия Banking Without Banks. Это идея о том, что банковские услуги будут, но их будут оказывать не банки, а разного рода структуры, включая айтишные. Сейчас мы хотим обсудить Central Banks Without Currencies. Там есть два аспекта. Один очевиден уже сейчас. Скажем, зона евро: центральные банки есть, но валюты они не выпускают и не регулируют, это регулируется Европейским центральным банком. Есть второй аспект: если роль криптовалюты будет расти, в чем роль центральных банков по регулированию этого рынка? Значительная часть центральных банкиров относится к этому пока крайне скептически.

Теперь к земным темам. Вы на форуме сказали, что рост, показанный российской экономикой в текущем году, не является устойчивым. В чем причина?

Владимир Мау: Да, это правда. Я имел в виду очень конкретную макроэкономическую ситуацию. Экономический рост всегда предполагает некоторое повышение инфляции. У нас сейчас рост есть, а инфляции нет. Это устойчиво, это новая политэкономия, значит, надо проанализировать, что там технологически. Есть набор аргументов, почему так может быть: приток дешевых товаров из слабо развитых стран, компенсирующий рост цен, который должен быть при более закрытой экономике, существенное удешевление инноваций. То, что тормозит номинальный рост ВВП, когда новые товары оказываются дешевле старых, таким образом, фактически благосостояние растет, а ВВП — нет. Классический пример: iPhone заменяет примерно 20 разных устройств, которые вы раньше бы купили, тем самым повысив ВВП: магнитофон, компас, книгу, пишущую машинку, радио, телевизор. Сейчас вы покупаете один, который стоит значительно дешевле, чем совокупность того, что вы должны были бы купить. Понятно, что это снижение. Номинально это снижение ВВП, при том что благосостояние растет.

Последний вопрос. РАНХиГС — такая базовая структура, которая готовит программы тестов и для «Лидеров России», для более раннего конкурса, в котором на более верхнем уровне депутаты, вице-губернаторы, губернаторы участвовали.

Владимир Мау: Это, скорее, не конкурс. «Лидеры России» — это конкурс, а это программы подготовки.

Программы подготовки, одни конкурсные, другие уже не конкурсные, а просто программы. Мы за этим следим, про это рассказываем. Один вопрос: а зачем вы этих уже в возрасте вице-губернаторов, депутатов под бронетранспортер засовывали? Все остальные тесты мы понимаем, а вот этот...

Владимир Мау: Вы знаете, во-первых, это интересно, это красиво. Во-вторых…

То есть это была идея РАНХиГС?

Владимир Мау: Понимаете, образование людей — это не накачка их знаниями, это в том числе и командообразование, это в том числе и попробовать себя. Не предлагать же им на турникете подтягиваться.

Какое-то пассивное участие, да.

Владимир Мау: Можно было, конечно, без этого обойтись, но одна из очень важных задач этих программ — научить коллег смотреть в глаза друг другу. Самая важная реакция, которую я слышал после одной из программ: я теперь не могу писать отписку из моего министерства другому министру, потому что я вижу его глаза, я понимаю, что мне неприлично отписаться, хотя юридически это можно сделать. Это один из элементов формирования правильной корпоративной культуры. Можно с парашютом прыгнуть, можно в хоккей сыграть. Мы пытались сделать то, что, как мне кажется, все-таки менее опасно.

Илья Копелевич

Россия > Образование, наука. Госбюджет, налоги, цены. Финансы, банки > bfm.ru, 17 января 2018 > № 2471796 Владимир Мау


Россия > Госбюджет, налоги, цены. Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 18 октября 2017 > № 2355585 Владимир Мау

Влияние нефти. Модель рентной экономики выдохлась

Владимир Мау

Ректор Академии Народного хозяйства при правительстве РФ

Подстегнуть темпы экономики нетрудно, но ускорение не всегда ведет к повышению благосостояния

Закончился ли кризис? Если кризис сводить к отрицательным темпам ВВП, то можно сказать, что он завершился. Однако ситуация гораздо сложнее.

Во-первых, темпы роста российской экономики остаются низкими — ниже их «естественного» уровня. Естественным для современного этапа развития страны можно считать рост примерно на среднемировом уровне или чуть выше. Иначе говоря, выше, чем в Германии, но ниже, чем в Китае.

Во-вторых, ситуация в России характеризуется переплетением нескольких кризисов. Это продолжающийся с 2008 года глобальный структурный кризис, охвативший все развитые и некоторые развивающиеся страны; это стандартный циклический кризис и, наконец, кризис внешних шоков (падение цен на нефть и санкции). Из циклического кризиса мы практически вышли. Адаптация к внешним шокам происходит достаточно успешно. А вот с адаптацией к вызовам структурного кризиса все обстоит непросто. Здесь необходимо выработать и сформировать новую модель экономического роста, адекватную новым технологическим и социально-экономическим вызовам.

В-третьих, нельзя не учитывать, что сейчас, в условиях глобальной структурной трансформации темпы роста не являются однозначным критерием успеха или неуспеха экономики. Рост ВВП важен, если он отражает рост благосостояния. А в условиях коренных структурных сдвигов эти показатели могут расходиться. Иными словами, рост ВВП важен не сам по себе, а как показатель, отражающий рост благосостояния. Важно повышать благосостояние и занятость населения, а не просто номинальные темпы роста ВВП. Мы из собственной истории ХХ века знаем: подстегнуть темпы экономики нетрудно, но ускорение не всегда ведет к повышению благосостояния, а в некоторых случаях оборачивается катастрофой (как это было, например, во второй половине 1980-х годов).

Поэтому важно не фетишизировать темпы роста.

О темпах экономического роста. Институциональные меры повышения темпов роста практически у всех групп экспертов очень близки — речь идет о качестве инвестиционного климата. Это является предметом консенсуса.

Другое дело — меры, связанные с денежной накачкой экономики. Они не дают устойчивых позитивных эффектов. России нужны не просто темпы роста, а обеспечение устойчивого роста, сопровождаемого технологической модернизацией и ростом благосостояния. Из опыта развитых стран последних лет мы видим, что меры денежного стимулирования могут в лучшем случае смягчить кризис, но не обеспечивают устойчивый экономический рост. Высокие процентные ставки в России и низкие (или даже отрицательные) в еврозоне или в Японии не ведут к экономическому росту, а только смягчают кризис.

Необходимо помнить собственный опыт недавнего прошлого. Советские руководители во второй половине 1980-х годов озаботились задачей «ускорения», и для решения этой задачи в экономику были впрыснуты большие финансовые ресурсы. Тогда начали расти инвестиции. Два года наша экономика ускорялась, но потом 10 лет падала. Это важнейший урок: стабильность, которую иногда называют застоем, от экономической катастрофы могут отделять всего четыре года, причем два из них темпы роста могут расти.

Показатели темпов роста сами по себе не могут быть определяющими безотносительно к конкретной социально-экономической ситуации. Важно, являются ли эти темпы устойчивыми в среднесрочной перспективе, причем важен 10-летний горизонт, а не двухлетний. Другой важный фактор: какие изменения происходят в экономике, происходит ли технологическая модернизация. Я хочу напомнить, что ускорение 1987–1988 годов сопровождалось немедленно начавшимся дефицитом многих товаров и торможением благосостояния — еще до начала спада. То есть экономика росла, зарплаты росли, а благосостояние падало.

Еще одной проблемой современной экономической политики является конфликт между краткосрочными и долгосрочными результатами экономической политики. Все, что хорошо для краткосрочной отчетности по росту, вредно для долгосрочной траектории. И наоборот: то, что обеспечивает устойчивые темпы роста, превышающие среднемировые, в течение 10 лет, не может быть продемонстрировано избирателю в ближайшее время. Это реальная политическая ловушка. По сути, это ловушка популизма, когда краткосрочные успехи считаются важнее стратегических. Правительству в последние два-три года удалось избежать экономического популизма, и это его важное достижение. На призывы заливать экономику пустыми деньгами, зафиксировать валютный курс правительство не реагировало. Это большая заслуга.

О ЦБ и макростабильности. Центробанк выполнил свою работу великолепно, несмотря на огромное давление со стороны разных групп интересов. Правительство, и особенно Минфин, прошли свою часть пути, чтобы удержать ситуацию под контролем. А риски в 2014 году действительно были огромные.

Есть еще один фактор, который стал элементом новой реальности, — экономический рост не восстанавливается автоматически. В 2014–2015 годах и в начале 2016-го все дискуссии сводились к одному вопросу: достигла ли экономика дна. Об этом писали все, потому что в предыдущие 200 лет экономика, достигнув в кризис дна, начинала расти. Но сейчас мы видим другую ситуацию: экономика, достигнув дна, может не расти не только два-три года, но и на протяжении четверти века. Посмотрите на Японию: благосостояние растет, среднедушевой показатель дохода растет, а ВВП колеблется вокруг нуля. Остановка спада не ведет к автоматическому росту.

Кроме того, мы теперь отчетливо видим, что макроэкономическими мерами можно остановить кризис, но нельзя стимулировать рост. Я имею в виду снижение процентной ставки и увеличение бюджетного финансирования. Обратите внимание: рецепты, которые нам рекомендуют в последние годы со ссылкой на Запад, дают примерно такой же результат, как у нас, но при этом еще многие из этих стран имеют более высокую безработицу и бюджетный дефицит.

Макроэкономическая ситуация у нас лучше, чем в большинстве развитых стран. У России — низкий долг, умеренный бюджетный дефицит, низкая безработица, а теперь еще и низкая инфляция.

Центробанк доказал свою способность ставить цели по инфляции и достигать их. Со временем ситуация может измениться, и у нас, как и на Западе, денежным властям, возможно, придется решать задачу повышения инфляции до приемлемого для роста уровня. То есть стремиться к искомым 4% не сверху, а снизу.

ЦБ не снижает ключевую ставку активнее просто потому, что опасается, что за этим последует отток спекулятивного капитала, снижение курса рубля и вновь ускорение инфляции. Тогда ставку придется опять повышать. В общем, Центробанк проявляет вполне понятную осторожность. Cнизив ставку сильнее, ЦБ спровоцирует отток капитала, рубль будет слабеть, инфляция пойдет вверх, и это снова подтолкнет ставку вверх. К тому же от ее снижения мало что изменится: проблемы низких темпов роста и слабой инвестиционной активности связаны прежде всего со структурными и институциональными ограничениями, а не монетарными.

О налоговой реформе. У нас разумная налоговая система. Лучше бы перестать ее реформировать. Налоговую систему, конечно, можно совершенствовать, но с пониманием, что сейчас стабильность важнее улучшения. Почему налоговая реформа была необходима в конце 1990-х? Потому что у нас существовал своего рода негативный отбор: масштаб уклонения от налогов был таков, что неуплата налогов была необходимостью для конкурентного выживания, а не премией за риск. Сейчас налоговая система достаточно сбалансирована. Разумеется, идеальной налоговой системы не существует, но в наших условиях лучше поддерживать ее стабильность.

О цене нефти в госфинансах. Модель рентной экономики исчерпала себя. А то, какую цену отсечения нефти ($40 или $45 за баррель) закладывать в бюджетные проектировки, — это вопрос расчетов и определения источников денег для структурных реформ. Мне эта дискуссия непонятна, это чисто фискальный подход к проблеме. Нельзя ставить важнейшие структурные реформы в зависимость от колебания цены на нефть в пределах 10%. Это пассивный подход к собственной экономике. Так вопрос не стоит, что при $45 за баррель у вас есть деньги на образование, а при $40 — нет. Все равно же надо проводить определенный бюджетный маневр, четко обозначать бюджетные приоритеты.

О влиянии выборов на экономику. У нас политика менее подвержена политическому циклу, чем в других странах. Всегда можно сказать: «Мы не хотим сейчас повышать пенсионный возраст из-за политического цикла». На самом деле мы не можем повысить пенсионный возраст по другой причине — из-за отсутствия консенсуса элит по этому вопросу.

О пенсионной реформе. Пенсионная реформа целесообразна, но дискуссия смещена в чисто фискальную плоскость: обсуждаются фискальные последствия, а не экономические или структурные. Ключевая проблема не в том, что в Пенсионном фонде не хватает денег. В конце концов, Пенсионный фонд — это, по сути, часть бюджетной системы, можно увеличить ему бюджетный трансферт, провести соответствующий бюджетный маневр в пределах существующих доходов. Повышение пенсионного возраста до 63–65 лет имеет не столько фискальный, сколько социальный и экономический смысл. Это решение увеличивает численность трудоспособного населения примерно на 9 млн человек (население Швеции) и усиливает адресный характер пенсии: то есть позволяет сконцентрировать выплаты на людях старшего пенсионного возраста, которым деньги нужны больше.

О госэкономике, доверии к бизнесу и олигархах. Доля госсектора в экономике у нас великовата. Но более важен социальный аспект этой ситуации: в России дети из богатых семей хотят работать в госаппарате, дети из бедных семей — в силовых структурах, а в частном бизнесе, похоже, не хочет работать никто. Это проблема доверия и к бизнесу, и к системе госуправления в целом.

Олигархический бизнес давно является квазигосударственным. По сути, он всегда таковым и являлся: даже когда олигархи противостояли государству, они паразитировали на нем. Привлекательность частного бизнеса снизилась по целому ряду причин: это наша история, структура экономики, возможность получения устойчивого дохода. На самом деле во многом это связано с особенностями рентной экономики.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Нефть, газ, уголь > forbes.ru, 18 октября 2017 > № 2355585 Владимир Мау


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 21 сентября 2017 > № 2319193 Владимир Мау

Владимир Мау: экономика, достигнув дна, может не расти на протяжении четверти века

Екатерина Кравченко

Редактор Forbes

Подстегнуть темпы экономики нетрудно, но ускорение в некоторых случаях оборачивается катастрофой, предупреждает ректор РАНХиГС

Если цена на нефть будет расти, спроса на реформы не будет, если будет падать — придется продолжать антикризисные меры для стабилизации, убежден ректор РАНХиГС Владимир Мау. Почему темпы роста ВВП не говорят о росте благосостояния, из-за чего буксует пенсионная реформа, кто не позволил зафиксировать валютный курс, чем опасна налоговая реформа и почему дети из богатых семей хотят работать в госаппарате, а дети из бедных семей ­— в силовых структурах, он рассказал в интервью Forbes.

— Российская экономика показывает рост. Кризис закончился?

— Это не простой вопрос. Если кризис сводить к отрицательным темпам ВВП, то можно сказать, что он завершился. Однако ситуация гораздо сложнее. Во-первых, темпы роста российской экономики остаются низкими, гораздо ниже их «естественного» уровня: они должны быть примерно на среднемировом уровне или несколько превышать его. Иначе говоря, быть выше, чем в Германии, но ниже, чем в Китае.

Во-вторых, ситуация в России характеризуется переплетением нескольких кризисов. Это продолжающийся с 2008 года глобальный структурный кризис, охвативший все развитые и некоторые развивающиеся страны; это стандартный циклический кризис; и, наконец, кризис внешних шоков (падение цен на нефть и санкции). Из циклического кризиса мы практически вышли. Адаптация к внешним шокам происходит достаточно успешно. А вот с адаптацией к вызовам структурного кризиса все обстоит сложнее. Здесь необходимо выработать и сформировать новую модель экономического роста, адекватную новым технологическим и социально-экономическим вызовам.

В-третьих, сейчас темпы роста не являются однозначным критерием успеха или неуспеха экономики. Ведь экономический рост важен не сам по себе, а как показатель, отражающий рост благосостояния. А ведь важно повышать благосостояние и занятость населения, а не просто номинальные темпы роста ВВП. Мы из собственной истории ХХ века знаем: подстегнуть темпы экономики нетрудно, но ускорение не всегда ведет к повышению благосостоянию, а в некоторых случаях ­— оборачивается катастрофой (как это было, например, во второй половине 1980-х годов).

— Эксперты Столыпинского клуба предлагают подстегнуть темпы роста экономики.

— Важно не фетишизировать темпы роста. Институциональные меры практически всех групп экспертов очень близки — речь идет о качестве инвестиционного климата. И это является предметом консенсуса.

Другое дело ­­— меры, связанные с денежной накачкой экономики. Они не дают устойчивых позитивных эффектов. России нужна не погоня за темпами роста, а обеспечение устойчивого роста, обеспечивающего технологическую модернизацию и рост благосостояния. Из опыта развитых стран последних лет мы видим, что меры денежного стимулирования могут в лучшем случае смягчить кризис, но не обеспечивают устойчивый экономический рост. И высокие процентные ставки в России, и низкие (или даже отрицательные) в еврозоне или в Японии не ведут к экономическому росту, а только смягчают кризис.

В конце концов, советские руководители второй половины 1980-х годов озаботились задачами «ускорения», и в результате в экономику были впрыснуты большие финансовые ресурсы. Тогда начали расти инвестиции. Два года наша экономика ускорялась, но потом десять лет падала. Это важнейший урок: стабильность, которую иногда называют застоем, от экономической катастрофы может отделять всего четыре года, причем два из них темпы роста могут расти.

— Получается, застой — это иногда даже хорошо?

— Нет, застой — это нехорошо… Речь идет о том, что показатели темпов роста сами по себе не являются ключевыми. Важно, являются ли эти темпы устойчивыми в среднесрочной перспективе, причем важен 10-летний горизонт, а не двухлетний. Другой важный фактор — какие изменения происходят в экономике, происходит ли технологическая модернизация. Я хочу напомнить, что за ускорение 1987-1988 годов было заплачено не только дальнейшим спадом, но и немедленно начавшимися дефицитом многих товаров и торможением благосостояния. То есть экономика росла, зарплаты росли, а благосостояние падало.

Одной из проблем современной экономической политики является конфликт между краткосрочными, среднесрочными и долгосрочными результатами экономической политики. Все, что хорошо для краткосрочной отчетности по росту, вредно для долгосрочной траектории. И наоборот: то, что обеспечивает устойчивые темпы роста, превышающие среднемировые, в течение десяти лет, не может быть продемонстрировано избирателю в ближайшее время. Это реальная политическая ловушка. По сути, это ловушка популизма, когда краткосрочные успехи считаются важнее стратегических. Правительству в последние два-три года удалось избежать экономического популизма, и это его важное достижение. На призывы экономику пустыми деньгами, зафиксировать валютный курс правительство не реагировало. Это большая заслуга.

— Чья заслуга — правительства, Центробанка или конкретных чиновников?

— Центробанк выполнил свою работу великолепно, несмотря на огромное давление со стороны разных групп интересов. Правительство, и особенно Минфин, прошли свою часть пути, чтобы удержать ситуацию под контролем. А риски в 2014 году действительно были огромные.

Есть еще один фактор, который стал элементом новой реальности — экономический рост не восстанавливается автоматически. В 2014-2015 годах и в начале 2016 года все дискуссии сводились к одному вопросу — достигла ли экономика дна. Об этом писали все, потому что в предыдущие 200 лет кризисов экономика, достигнув дна, начинала расти. Но сейчас мы видим другую ситуацию: экономика, достигнув дна, может не расти не только два-три года, но и на протяжении четверти века. Посмотрите на Японию: благосостояние растет, среднедушевой показатель дохода растет, а ВВП колеблется вокруг нуля. Остановка спада не ведет к автоматическому росту.

Кроме того, мы теперь отчетливо видим, что макроэкономическими мерами можно остановить кризис, но нельзя стимулировать рост. Я имею в виду снижение процентной ставки и увеличение бюджетного финансирования. Обратите внимание: рецепты, которые нам рекомендуют в последние годы со ссылкой на Запад, реализуют западные правительства. Но они получают примерно такой же результат, как у нас, но при этом еще имеют как правило более высокую безработицу и бюджетный дефицит.

Макроэкономическая ситуация у нас лучше. Раньше была проблема с инфляцией, но она практически решена. У России — низкий долг, умеренный бюджетный дефицит, низкая безработица и низкая инфляция.

— Некоторые эксперты опасаются, что Центробанку не удастся удержать инфляцию на уровне 4%. И почему бы не снижать ключевую ставку более агрессивно?

— Риски есть всегда, но сейчас Центробанк доказал свою способность ставить цели по инфляции и достигать их. В конце концов, со временем ситуация может измениться, и у нас, как и на Западе, денежным властям придется решать задачу повышения инфляции до приемлемого для роста уровня. То есть стремиться к искомым 4% не сверху, а снизу.

ЦБ не снижает ключевую ставку активнее просто потому, что опасается, что за этим последует отток спекулятивного капитала, снижение курса и ускорение инфляции. Тогда ставку придется опять повышать. В целом, Центробанк проявляет вполне понятную осторожность.

— ЦБ перестраховывается?

— Я считаю, что ЦБ проводит очень разумную и правильную политику.

— Бизнес считает, что ставку нужно снижать решительнее. На ПМЭФ Олег Дерипаска F 23 активно критиковал ЦБ, указывая, что при инфляции около 4% ставки по кредитам составляют 12%.

— Мы же понимаем, что снизив ставку сильнее, ЦБ спровоцирует отток капитала, рубль будет слабеть, инфляция пойдет вверх, и это снова подтолкнет ставку вверх. К тому же от ее снижения мало что изменится: проблемы низких темпов роста и слабой инвестиционной активности связаны прежде всего со структурными и институциональными ограничениями, а не монетарными.

— Налоговая реформа — одна из болевых точек текущей экономической повестки.

— Это не болевая точка, у нас разумная налоговая система. Лучше бы перестать ее реформировать. Налоговую систему, конечно, можно совершенствовать, но с пониманием, что сейчас стабильность важнее улучшения. Почему налоговая реформа была необходима в конце 1990-х? Потому что у нас существовал своего рода негативный отбор: масштаб уклонения от налогов был таков, что неуплата налогов была необходимостью для конкурентного выживания, а не премией за риск. Сейчас налоговая система достаточно сбалансирована, и неуплата налогов не является обязательным условием выживания. Разумеется, идеальной налоговой системы не существует, но в наших условиях лучше поддерживать ее стабильность.

Развилка для экономики

— Сейчас много спорят о рецептах для экономики. Конкурирующие экономические программы представлены президенту, но окончательного решения нет. Какие меры нужно поставить в приоритет?

— Развитие человеческого капитала.

— Чем отличаются программы?

— Они сейчас мало чем отличаются, если не считать некоторых важных макроэкономических особенностей – возможностей денежного и бюджетного стимулирования. Набор институциональных и структурных реформ понятен и взаимодополняем.

— В публичной плоскости много говорилось о том, что это разные программы?

— В основном они взаимодополняемы.

— Чиновники обещали, что из конкурирующих программ будет создана новая стратегия. Если они сходятся в главном, о чём тогда идёт речь?

— Речь идёт о том, что стране нужны понятные и последовательные институциональные и структурные реформы. Кстати, российские программы реформ не сильно отличаются от рецептов, которые предлагаются в других развитых странах. Везде схожие приоритеты – дорожное строительство, человеческий капитал, стимулирование предпринимательства. Кто-то из экономистов предлагает снизить высокие налоги.

— Может быть, главное ­– не навредить экономике, которая постепенно восстанавливается?

— Медицинское правило «не навреди», конечно, очень важно и для экономики. Недаром первые экономисты происходили из врачей. Но в современной ситуации невмешательство в экономические процессы обернется только усилением отставания. Как показывает опыт последних лет, экономический рост сам по себе не восстанавливается. Нужны специальные меры, но они находятся не в макроэкономической плоскости, не в сфере денежного или бюджетного стимулирования. Макроэкономика, как показывает опыт последних лет, может остановить развертывание кризиса, но не запускает экономический рост. Для экономического роста и повышения благосостояния надо, конечно, обеспечить стабильность макроэкономических условий. Но надо также сосредоточиться на серьезных институциональных и структурных реформах. В том числе, определить бюджетные приоритеты.

— Что дает наибольший эффект?

— То, что создает условия роста производительности (более строго – совокупной факторной производительности). Сейчас это прежде всего – человеческий капитал и транспортная инфраструктура. С институциональной точки зрения, это стимулирование конкуренции и экспорта. Ключевую роль также играют внеэкономические факторы: судебная реформа и правоохранительная деятельность. Нужно делать ставку на импортозамещение, но понимаемое не в терминах середины ХХ века. Мы не должны производить свои, плохие и дорогие товары, мы должны стимулировать несырьевой экспорт. В этом российская модель отличается от китайской и немецкой, где стоит задача усиления роли внутреннего спроса. России нужно добиваться роста внешнего спроса на продукцию.

«Рассуждения о «справедливом» курсе рубля»

— Можно ли стимулировать экспорт с помощью курса национальной валюты? Здесь есть люфт? Завышен ли курс рубля?

— Конкурентоспособность не определяется курсом валюты, его изменение способно дать лишь краткосрочные эффекты. Хочу напомнить: когда курс был 24 рубля за доллар, все говорили: «Дайте нам 30, и тогда будет счастье», ­— а когда он достиг 50, все говорят, что этого мало. Рассуждения о «справедливом» курсе рубля достаточно странные, поскольку для экспортеров он один, а для импортеров другой, и ряд интересантов может быть продолжен. Расчеты Института Гайдара показывают, что девальвация может быть полезна для роста в краткосрочном периоде, но ухудшает ситуацию ­в среднесрочном. Для устойчивого, качественного роста нам нужно очень много импортных компонентов, низкий курс не способствует модернизации. Российская экономика открыта: это не та экономика, которая производит сырье и простые товары на экспорт. Если зацикливаться на проблеме курса, то скоро дождемся предложений о введении двойного курса — один для экспортёров, другой для импортеров. Советский Союз жил при множественности валютных курсов.

— Вам известны какие-либо другие опасные предложения, помимо фиксирования курса? Со стороны экономического блока, например?

— Нет, на официальном уровне всё в высшей степени разумно. У нас нет пока сильного давления экономического популизма. Но самое опасное – это представление о том, что макроэкономическим манипулированием можно решить проблемы экономики.

— Теперь необходимы институциональные реформы?

— Структурные и институциональные реформы.

— Но почему все сосредоточились на макроэкономической теме?

— Во-первых, это проще. Макроэкономическая стабилизация интеллектуально и практически ­­— гораздо проще институциональных и структурных реформ. Во-вторых, это макроэкономические меры эффективны для противодействия дестабилизации и спаду. Сейчас негативная динамика остановлена. И на передний план должны выходить другие меры, гораздо более сложные.

— Если негативная динамика остановлена, значит появилась возможность уже более глубоких, структурных реформ?

— Возможность для реформ есть всегда. Вопрос лишь в том, есть ли на них спрос. Если цена на нефть будет расти, спроса на реформы не будет, если будет падать — придется продолжать антикризисные меры для стабилизации. Вообще, России нужна не высокая или низкая цена на нефть, а нужна стабильная цена.

— Когда обсуждалось бюджетное правило, шли жаркие споры о цене нефти — $40 или $45. Глава ЦСР Алексей Кудрин настаивал, что цену отсечения надо повышать до $45, глава Минфина Антон Силуанов был против. Насколько принципиально эта разница?

— Это вопрос расчетов и определения источников денег для структурных реформ. Мне эта дискуссия не понятна, это чисто фискальный подход к проблеме. На мой взгляд, нельзя ставить важнейшие структурные реформы в зависимость от колебания цены на нефть в пределах 10%. Это пассивный подход к собственной экономике. Так вопрос не стоит, что при $45 за баррель у вас есть деньги на образование, а при $40 ­– нет. Всё равно же надо проводить определённый бюджетный манёвр, чётко обозначать бюджетные приоритеты. Еще российский министр финансов царского правительства Александр Абаза, выступая в Государственном совете, предлагал сократить расходы по военному ведомству и на государственное управление, однако наращивать расходы бюджета «на училища и школы, на устройство судебной части и на пути сообщения». Согласитесь, знакомые слова. Говорил он это 31 декабря 1880 года, за два месяца до убийства императора Александра II. И хотя Абаза в апреле 1881 года ушел в отставку, политика Александра III была именно такой: войн не было, зато активно строили дороги и университеты.

— Нужно сохранять те же приоритеты — систему образования, строительство инфраструктуры?

— Да, но я должен напомнить, что тогда бюджет составлял порядка 10% ВВП России, и это было высоким уровнем на фоне других стран. В США он составлял 3-4%.

— Сейчас надо снижать бюджетные расходы?

— Есть проблема выбора приоритетов. Правительство имеет право их наращивать. Политическая ловушка заключается в выборе между краткосрочными и долгосрочными темпами роста.

«Мы не можем повысить пенсионный возраст из-за отсутствия консенсуса элит»

— Следующий год — выборный, здесь как раз и есть политическая ловушка.

— Почему? Мне кажется, у нас нет очень жесткого популистского давления. У нас просто нежелание проводить реформы обычно объясняют политическим циклом. У нас президент пользуется очень большой поддержкой. И я не представляю, какие меры экономической политики надо предпринять, чтобы президент перестал пользоваться поддержкой. И вряд ли имеет смысл говорить, что какие-нибудь бюджетные решения вдруг ее снизят.

Я вообще не понимаю разговора о политическом цикле применительно к нашей политической ситуации. Конечно, определённые интересы учитывать надо, но я не замечал, чтобы у нас правительство заигрывало перед публикой. Есть нежелание принимать некоторые меры, но это нежелание существует как до выборов, так и после.

— Президент Владимир Путин на ПМЭФ объяснял, почему не хочет говорить об участии в следующих выборах. «Все работать перестают, все начинают только носиться как ошпаренные по всяким редакциям», — цитировал его ТАСС.

— Думаю, что это конъюнктурная реакция. В целом, у нас политика менее подвержена политическому циклу, чем в других странах. Всегда можно сказать: «Мы не хотим сейчас повышать пенсионный возраст из-за политического цикла». На самом деле, мы не можем повысить пенсионный возраст по другой причине ­— из-за отсутствия консенсуса элит по этому вопросу.

— Пенсионная реформа нужна?

— Она целесообразна, но дискуссия смещена чисто в фискальную плоскость: обсуждаются фискальные последствия, а не экономические или структурные. Ключевая проблема не в том, что в пенсионном фонде не хватает денег. В конце концов, Пенсионный фонд – это по сути часть бюджетной системы, можно увеличить ему бюджетный трансферт, провести соответствующий бюджетный маневр в пределах существующих доходов. Повышение пенсионного возраста до 63-65 лет имеет не столько фискальный, сколько социальный и экономический смысл. Это решение увеличило бы численность трудоспособного населения примерно на 9 млн человек (население Швеции) и усиливает адресный характер пенсии: то есть позволяет сконцентрироваться выплаты на людях старшего пенсионного возраста, которым деньги нужны больше.

Неправильно думать о том, как сэкономить на пенсионной системе. Можно говорить об экономии только в случае, если эти сэкономленные средства направляются на повышение пенсии. Это было бы разумно и с социальной, и с макроэкономической точек зрения, поскольку это увеличивает спрос — ведь пенсионеры преимущественно покупают товары отечественного производства. Люди с меньшим достатком расширяют спрос за счёт более дешёвых отечественных товаров.

— А размер государственной экономики нужно подкорректировать?

— Да, она у нас великовата.

— Ее корректировка — тоже в числе непринципиальных вопросов?

— Принципиально, что у нас дети из богатых семей хотят работать в госаппарате, дети из бедных семей – в силовых структурах, а в частном бизнесе, похоже, не хочет работать никто. Вот это очень серьезная проблема.

— Это проблема доверия к бизнесу как таковому?

— Это проблема доверия и к бизнесу, и к системе госуправления. У нас все-таки не у бизнесменов находят 30 млрд рублей наличными.

— Раньше многие мечтали стать олигархами. Мода прошла?

— Олигархический бизнес — давно квази­­­государственный. Но кстати, он всегда таковым и был: даже когда олигархи противостояли государству, они паразитировали на нем. Привлекательность частного бизнеса снизилась по целому ряду причин: это и наша история, структура экономики, возможность получения устойчивого дохода. На самом деле во многом это связано с особенностями рентной экономики.

— Многие экономисты говорят, что модель рентной экономики исчерпала себя.

— Она исчерпала себя экономически, а не идеологически.

«Не было ясно, куда пойдет экономика — в направлении огосударствления или усиление частного бизнеса»

— Какой вы видите модель российской экономики через пять лет?

— Будущее экономики зависит от многих обстоятельств – технологических, внешнеполитических, конъюнктурных. Я надеюсь, что никаких радикальных сдвигов не случится, ведь радикальное обновление столь же опасно, как радикальная консервация. Какой будет экономика, во многом зависит от поколенческого выбора. Большинство экономистов, наверное, уверенно вам скажут, что знают, что произойдёт с экономикой. Я не знаю. Вспомните наше представление о политике и экономике 10 лет назад и сравните с тем, что происходит сейчас. Многое ли получилось предсказать?

— Многие предупреждали, что кризис будет долгим.

— Во многом наши прогнозы сбылись. Мы полагали, что кризис продлится 10-12 лет, и произойдет структурная трансформация, аналогичная тому, что происходило в 1930-е и в 1970-е годы. Однако десять лет назад не было ясно, куда пойдёт экономика – в направлении огосударствления или усиление частного бизнеса. Я не верю в прогнозы. Я уверен, что прогноз, как и стратегия – это всегда выяснение ситуации и отношений между игроками сегодня. Прогнозы не имеют отношения к будущему, они относятся к настоящему.

— Учитывая контр-санкции, российская экономика движется по пути роста изоляции?

— Есть риски изоляции, но они пока не фатальны. Российская экономика не стала существенно более закрытой. К тому же санкции – это не наш выбор. Мы на них реагируем, но у нас нет идеологической установки, что нужно закрыть рынок и поддерживать собственный бизнес. Премьер-министр Дмитрий Медведев, выступая в нашей Академии, говорил, что 10 глобальных компаний важнее 100 национальных чемпионов.

— То есть вы не видите в санкциях ничего катастрофического?

— Есть механизмы адаптации, преодоления проблем, вызываемых санкциями. Конечно, отсутствие санкций лучше их наличия. Но надо как-то адаптироваться, закрывать экономику точно нельзя. Даже контроль за капиталом никто не обсуждает, хотя в некоторых обстоятельствах эту меру применяют. Но в любом случае принцип «чем хуже, тем лучше» не может быть основой политических действий — такой подход опасен и приводит к непредсказуемым, подчас катастрофическим последствиям.

Многие развитые страны хорошо научились бороться с кризисами: глубоких спадов, высокой безработицы и бегства банков не бывает, мы научились спасать предприятия. Но если мы их спасаем, мы отключаем механизм креативного разрушения. В результате на выходе из кризиса не может быть устойчивых темпов роста, потому что поляна не очистилась. Это призыв отказаться от антикризисных мер. В конце концов, тяготы острого кризиса, сопровождаемого высокой безработицей, могут приводить к взрыву социально-политической системы. Политические последствия могут быть настолько тяжёлыми и плохими, что лучше иметь низкие темпы при политической стабильности, чем бурный рост через политические катаклизмы. Но это политический выбор народа и правительства.

— Скорее правительства.

— Скорее народа.

— Замеры общественных настроений показали, что в обществе живет ностальгия по советскому времени. Некоторые люди вспоминают то хорошее, что было в той системе.

— Представления о советской модели не имеют часто ничего общего с советской моделью. Недавно мэр одного старинного города — областного центра спросил: «Скажите, пожалуйста, нельзя ли использовать хороший советский опыт и создать министерство туризма?». Я ответил: «При всей любви к советскому опыту, там никогда не было министерства туризма». Нельзя какие-то свои желания объяснять хорошим советским опытом. Ссылки на этот опыт — это мифы, которые к советскому опыту не имеют никакого отношения, и они сродни мифам о Российской империи, которую мы потеряли.

— Что из советского опыта полезно?

— Все. Опыт всегда полезен, поскольку на его основе можно извлекать уроки. И о том, что полезно. И о том, чего повторять ни в коем случае нельзя. Вот мы же гораздо адекватнее ответили на двойной бюджетный шок, чем советское правительство 1985-1987 годов. Учили уроки нефтяного бума и риски падения цен на нефть. Советский Союз в схожей ситуации попал в тяжелый кризис и развалился. Мы же вышли из последнего кризиса относительно легко, несмотря на гораздо менее благоприятную международную обстановку. В том числе и потому, что хорошо усвоили некоторые советские уроки. Хотя, конечно, не все.

— Госплан?

— Конечно, это полезный опыт. Вы же не спрашиваете, надо ли его восстанавливать.

— Надо восстановить?

— Ничего восстановить нельзя, как нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Но уроки советского прошлого забывать нельзя. Как и вообще уроки истории.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 21 сентября 2017 > № 2319193 Владимир Мау


Россия > Финансы, банки. Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 11 сентября 2017 > № 2305018 Владимир Мау

Рецепты для России. Почему сбережения не трансформируются в инвестиции

Владимир Мау

Ректор Академии Народного хозяйства при правительстве РФ

Какие меры экономической политики могли бы содействовать тому, чтобы деньги не только аккумулировались, но и вкладывались

В центре современной экономической дискуссии развитых и ведущих развивающихся стран мира находится, несомненно, тема перспектив экономического роста. Рост остается неустойчивым, а инвестиции — вялыми. Во многих странах инвестиции, измеренные в долях ВВП, на несколько процентных пунктов ниже сбережений. То есть в мире аккумулируется много денег, которые не трансформируются в инвестиции.

Ключевая интеллектуальная и практическая задача состоит в том, чтобы понять, в чем причина (или причины) такой ситуации. Почему сбережения не трансформируются в инвестиции? И какие меры экономической политики могли бы этому содействовать? Очевидно, что речь может идти о макроэкономических, структурных мерах, а также о мерах институционального характера. Последние, в свою очередь, включают в себя институты экономические и внеэкономические (преимущественно политические и правовые).

Вокруг макроэкономических механизмов стимулирования у нас ведутся особенно острые дискуссии. Ряд влиятельных экспертов предлагает пойти по пути реализации мер бюджетного и денежного стимулирования, опираясь на опыт большинства западных стран. Иными словами, агрессивно снижать процентную ставку Центрального банка и проводить политику «количественных смягчений». Одновременно предлагается расширить бюджетные вливания в экономику, тем более что исключительно низкий государственный долг вполне позволяет наращивать заимствования. Аргументы противников этих мер тоже понятны и вполне обоснованны: в России экономика инфляционная, а не дефляционная, а в такой ситуации денежное стимулирование не будет вести к инвестициям, а спровоцирует бегство от денег, то есть рост инфляции и, соответственно, процентных ставок. Бюджетные стимулы также ограничены — и относительно низкой эффективностью бюджетных расходов, и отсутствием трудовых и производственных резервов, которые можно было бы задействовать при осуществлении госинвестиций. Соответственно, консервативная макроэкономическая политика рассматривается как предпосылка возобновления устойчивого роста.

Как представляется, проблема нуждается в более тонком анализе — с учетом и международного опыта, и российских реалий.

Прежде всего, современный международный опыт достаточно убедительно показывает, что меры денежной и бюджетной политики автоматически не приводят к возобновлению роста. При их помощи удается не допустить развертывания тяжелого кризиса, но отнюдь не подтолкнуть стагнирующие экономики к росту. Количественные смягчения не обеспечивают качественного изменения ситуации. Действие бюджетных стимулов нередко оказывается краткосрочным.

В последнее время в Европе и США все активнее заходит речь о необходимости ухода от нынешнего беспрецедентно низкого уровня процентных ставок (около нуля или даже отрицательных) и о целесообразности вернуться к традиционной денежной политике. Одновременно предлагается перенести акцент в стимулировании на бюджетные меры, то есть на расширение государственных расходов. Это непросто при высокой долговой нагрузке на бюджеты многих развитых стран, однако дешевизна денег подталкивает к переносу центра тяжести с денежного стимулирования на бюджетное. Тем более что низкие процентные ставки позволяют в настоящее время получать очень дешевые финансовые ресурсы. Правда, остается открытым вопрос о том, что делать, если ставки начнут расти по мере увеличения темпов экономического роста.

Дополнительным аргументом в пользу этого поворота является то, что фискальная политика является более естественным инструментом для оживления спроса, а также для расшивки структурных ограничителей роста, под которыми чаще всего понимают модернизацию транспортной и социальной (человеческий капитал) инфраструктуры. Глобальная экономика, как многие полагают, ведет к расширению предложения при сохраняющейся узости спроса. Дисбаланс глобального предложения и вялого национального спроса становится, по мнению ряда экспертов, дополнительным фактором торможения.

В какой мере эти рецепты применимы к современной России? Полагаю, что в весьма ограниченной, и это связано со специфическими макроэкономическими и политическими условиями нашей страны.

Во-первых, для нас ключевой проблемой денежной политики пока еще остается инфляция, а не дефляция. Соответственно, во-вторых, и по макроэкономическим, и по институциональным причинам реальные процентные ставки остаются высокими, что является очевидным препятствием для инвестиций. В-третьих, налицо ухудшение внешнеполитической конъюнктуры с усилением санкционного давления.

Названные обстоятельства существенно ограничивают возможности стимулирования роста со стороны спроса (и особенного бюджетного стимулирования). Внешние шоки всегда требуют бюджетной консолидации, а не смягчения. Кроме того, санкции ограничивают возможность ответа со стороны глобального предложения на возможный рост российского спроса. Факторы предложения, и особенно предложения со стороны российских фирм, являются приоритетными для обеспечения устойчивой экономической динамики.

Бюджетное стимулирование в таких условиях станет, скорее, дополнительным фактором инфляции, а тем самым будет только ограничивать возможности снижения ставок и повышения доступности кредитов. На это справедливо указывал министр финансов Антон Силуанов в июле на слушаниях в Госдуме по вопросам бюджетной, налоговой и таможенной политики. Действительно, сохранение высоких процентных ставок является сегодня важнейшим препятствием для доступности кредитов, то есть для наращивания предложения товаров и услуг. И в отличие от большинства стран Запада именно в продолжении курса на ограничение инфляции и повышение доступности кредитов состоит сейчас ключевая макроэкономическая задача по стимулированию роста.

Впрочем, проблема роста, как показывает опыт других развитых стран, не может быть в принципе решена исключительно макроэкономическими манипуляциями. Бюджетная и денежная политика должна быть адекватна конкретным обстоятельствам данной страны, но она может создать лишь предпосылки для роста — или подорвать перспективы роста. Для устойчивого экономического роста, ведущего к повышению благосостояния общества, необходимым условием является осуществление сложного комплекса институциональных и структурных мер.

Россия > Финансы, банки. Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 11 сентября 2017 > № 2305018 Владимир Мау


Россия > Образование, наука. Госбюджет, налоги, цены > fadm.gov.ru, 15 июля 2017 > № 2246261 Владимир Мау

Владимир Мау: Нам не нужен экономический рост

Искусственное стимулирование российской экономики, а также стремление к её показательному росту могут нанести вред экономической системе в среднесрочной перспективе. Вместо попыток добиться экономического роста необходимо задуматься над ростом благосостояния населения страны. Об этом сегодня на Всероссийском молодёжном образовательном форуме «Территория смыслов на Клязьме» ректор Российской академии народного хозяйства и государственной службы при президенте РФ Владимир Мау.

«В современных условиях номинальное стимулирование российской экономики вредно. И окончательного понимания того, тормозится ли экономический рост сегодня, нет ни у кого. Но экономический рост и не нужен. Нужен рост благосостояния населения. Хотя, конечно, рост важен. Но не сам по себе», — заявил Мау в ходе общения с молодыми экономистами и бизнесменами.

Ректор РАНХиГС также похвалил финансовый блок правительства за проводимую им «политику стабилизации вместо гонки за показательным ростом».

«Мы живём в ситуации, когда всё, что можно продемонстрировать в экономическом секторе в ближайшие два года, будет вредно с точки зрения следующих десяти лет. А всё, что важно для экономики в ближайшие десять лет, не отразится в краткосрочной перспективе. Эта ситуация могла бы стать большой политической ловушкой, которую нам удалось избежать», — добавил он.

Ещё один гость форума, ректор Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» Ярослав Кузьминов отметил, что одной из причин, ведущих к подавлению конкуренции в российской экономики, является давление на региональный бизнес со стороны региональных властей.

Говоря о трансформациях, которые затронут экономический, финансовый и другие секторы жизни нашего общества в связи с происходящими изменениями в сфере высоких технологий, Кузьминов подчеркнул, что «ключевой темой готовности к любым изменениям должна быть готовность рисковать».

Речь в ходе встречи также зашла и об образовании будущего.

По словам ректора ВШЭ, те изменения, которые либо уже происходят, либо будут происходить в образовании в относительно скором будущем, можно сравнить с «гуттенберговской революцией».

«Нам грозит колоссальная дифференциация университетов. Через несколько лет обычные и привычные нам учебные курсы в рамках вузов уравняются с онлайн-курсами. Университеты будут продавать их и зарабатывать на этом», — сказал Кузьминов.

Господин Мау также рассказал, что привычный сегодня показатель эффективности вуза — сколько человек после завершения учёбы идут работать по специальности — скоро будет не нужен.

«Работать только по специальности нельзя. Это консервирует ваш, ваш ум и навыки», — отметил он.

Напомним, Всероссийский молодёжный образовательный форум «Территория смыслов на Клязьме» проходит во Владимирской области с 27 июня по 20 августа 2017 года. В этом году площадка примет 7 тематических смен. Участниками третьей образовательной смены стала 1000 молодых специалистов в сфере экономики и бизнеса.

Партнёрами третьей смены форума являются Центр стратегических разработок, ПАО «Сбербанк», ПАО «ВТБ» и национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики».

Организатором мероприятия является Федеральное агентство по делам молодежи.

Россия > Образование, наука. Госбюджет, налоги, цены > fadm.gov.ru, 15 июля 2017 > № 2246261 Владимир Мау


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 14 июня 2017 > № 2208821 Владимир Мау

Три болезни роста. Что мешает экономическому развитию России

Владимир Мау

Ректор Академии Народного хозяйства при правительстве РФ

Общество ждет повышения благосостояния, а не ВВП. Какой должна быть эффективная антикризисная политика?

Экономические дискуссии нашего времени ведутся прежде всего вокруг экономического роста. В России сформулирована задача достижения темпов роста, превышающих среднемировые. Сразу оговорюсь, что такая постановка представляется вполне реалистичной. Принимая во внимание уровень экономического развития нашей страны, естественный темп роста ее экономики должен быть выше, чем в Германии, и ниже, чем в Китае. Однако здесь надо принимать во внимание по крайней мере три обстоятельства, особенно четко обозначившихся в последние три десятилетия.

Первое. В отличие от практики предыдущих двух столетий мы видим, что остановка спада не приводит к автоматическому возобновлению экономического роста. В этом смысле столь любимый некоторыми экспертами «поиск дна», то есть остановки спада, перестает иметь магическое значение. Мы видим, что развитая страна может в течение длительного времени находиться в стагнации (первый пример подала Япония). Иными словами, рост не приходит автоматически. Необходимо найти специальные меры по стимулированию роста, причем это оказывается гораздо более сложной задачей, чем выработка антикризисных мер.

Кстати, в определенной степени сами антикризисные меры становятся фактором будущего торможения. Кошмары Великой депрессии 1930-х годов не покидают сознания политиков и экспертов, которые за прошедшие восемь десятков лет наработали мощный арсенал антикризисных средств. Этот арсенал позволяет купировать многие социальные и экономические проблемы, такие как массовое банкротство предприятий и банков, 25-процентная безработица и т. п., но одновременно они и ограничивают то самое «созидательное разрушение» Йозефа Шумпетера, которое расчищает пространство для нового бурного роста.

Поэтому эффективная антикризисная политика должна быть теперь дополнена эффективной политикой роста, отвечающей современным реалиям. И ее еще только предстоит выработать.

Второе. Налицо расхождение долгосрочных и краткосрочных задач. Важно понимать, что меры, которые обеспечивают подъем в ближайшей перспективе, зачастую противопоказаны для долгосрочного роста. И напротив, все, что обеспечивает устойчивый долгосрочный рост (темпом, превышающим среднемировой), не позволяет рапортовать об успехах немедленно.

Это и есть настоящая политическая ловушка: политикам нужны краткосрочные эффекты, особенно те, что привязаны к политическому циклу, то есть к выборам. Но, как известно, политик отличается от государственного деятеля как раз тем, что думает о следующих выборах, а не о следующем поколении.

Именно в эту ловушку попало, между прочим, последнее руководство СССР. Тогда на замедление темпов роста советской экономики в условиях падения цен на нефть попробовали ответить политикой ускорения, которое финансировалось за счет бюджетного дефицита и быстрого роста внешнего долга. Резко наращивались производственные инвестиции безотносительно их эффективности. В результате темп роста в течение двух лет действительно возрастал, а потом произошла экономическая катастрофа. Теперь мы понимаем: темпы экономического роста не могут быть самоцелью, а между экономической стабильностью и крахом может пройти всего три года, причем два из них экономика будет расти повышенными темпами.

Третье. Фундаментальные технологические сдвиги последнего времени требуют существенного пересмотра самой методики экономического роста. ВВП, разработанный в условиях Великой депрессии и ориентированный на реалии индустриальной эпохи, не способен отражать реальную экономическую динамику в ситуации, когда происходит быстрое удешевление продуктов и услуг — гораздо более быстрое, чем в прошлом. Надо честно признать: мы не понимаем в полной мере, что происходит сейчас с экономикой, и еще только предстоит осознать, в какой мере динамика благосостояния в наши дни может описываться показателем ВВП. А ведь, по сути, обществу интересен не темп роста экономики, а реальный рост благосостояния.

Из этого следует простой вывод. Перед страной стоит задача обеспечить устойчивый экономический рост темпом, превышающим среднемировой. Но важнее, чтобы этот показатель был не в статистическом сборнике по итогам 2017 года, а появился в исследовании 2035-го, посвященном развитию двух предыдущих десятилетий.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 14 июня 2017 > № 2208821 Владимир Мау


Россия. ЦФО > Госбюджет, налоги, цены. Образование, наука > bfm.ru, 5 июня 2017 > № 2471783 Владимир Мау

Ректор РАНХиГС Владимир Мау: «Людям нужен не рост ВВП, а рост благосостояния»

Почему после достижения дна не наблюдается рост экономики; как Россия справилась с кризисом в отличие от СССР; почему страны конкурируют моделями госуправления — эти и другие вопросы Мау обсудил с Business FM

Завершил работу Петербургский международный экономический форум. В выездной студии Business FM побывал ректор Российской академии народного хозяйства и государственной службы Владимир Мау. С ним беседовал главный редактор радиостанции Илья Копелевич:

У нас в студии Владимир Мау, ректор Российской академии народного хозяйства и государственной службы. Это один из тех вузов, на базе которых последние десятилетия разрабатываются в том числе экономические программы правительства. Владимир Александрович признался, что он устал говорить о программах.

Владимир Мау: Добрый день, мне кажется, что, скорее, слушатели, зрители и читатели газет устали читать о программах.

Мы сейчас, наверно, поговорим о том, что ближе к жизни как к таковой. Здесь все соглашаются, просто спрашивал: как вам кажется, кризис закончился у нас? Все говорят: в общем, да, но с какими-то оговорками. Вот как бы вы ответили на этот вопрос?

Владимир Мау: Вы знаете, последние 25 лет посткоммунистического развития, больше уже, чем 25 лет, мы прошли через несколько кризисов, и вопрос «закончился ли кризис?» является вопросом о том, какой кризис и кризис чего закончился? У нас и в 1990-е годы было переплетение нескольких, я бы сказал, четырех кризисов, и ситуация последних семи-восьми лет — это тоже переплетение нескольких кризисов. У нас есть проблема структурного глобального кризиса, аналогичного кризисам 1930-х и 1980-х.

У нас, вы имеете в виду, в России или глобально в мире?

Владимир Мау: В мире, конечно, в развитом мире, в Африке его нет. Этот кризис, и опыт ХХ века показывает, он обычно длится 10-12 лет, мир выходит с новыми моделями роста, с новой экономической доктриной, с новой моделью регулирования национального, глобального, с новыми конфигурациями резервных валют, именно поэтому это всегда инновационный кризис, всегда начало кризиса связано с ухудшением ситуации от экономической политики, потому что все начинают бороться с кризисом, как это было принято в предыдущие 50 лет, а выясняется, что это больше не работает. Вот этот кризис у нас в мире продолжается. Некоторые скажут, что это не кризис, но это кризис, поскольку это механизм формирования новой модели экономического роста, у нас, в США, в Европе, в Японии, в Китае. Если под кризисом понимать спад, то он закончился в 2014 году, на глобальный кризис наложился циклический кризис, произошло некое перебалансирование ситуации, и в этом смысле этот кризис закончился. У нас на него же наложился кризис внешних шоков: цена на нефть, санкции. Кстати очень похоже на то, что было в последние пять лет существования СССР: антиалкогольная кампания и цена на нефть ударили по советской экономике так же, как санкции и цена на нефть, но при этом мы видим, что советская экономика в результате развалилась, а российская адаптировалась, довольно быстро. Правительство было исключительно эффективно в своей антикризисной политике, все произошло не то, что мягче, чем ожидалось, но мягче, чем в 2009 году. И спад был несопоставимо мягче, и безработицы не было, и валютные резервы не были потеряны в той мере, как тогда, даже если сравнивать с 2008-2009 годами, то есть этим кризис тоже, в общем, исчерпывается. Но проблема состоит в том, что это новшество, эта инновация, если угодно, что со времен современных экономических кризисов, а им примерно 200 лет, столько же, сколько современному экономическому росту, обычно остановка спада означала начало роста. Именно поэтому последние два-три года любили дискутировать о том, достигла ли экономика дна? Потому что предполагалось, что, достигнув дна, она начнет дальше расти. Между тем, и опыт Японии последних 25 лет, и опыт Европы последних пяти лет, и наш собственный опыт показывает, что, похоже, в условиях структурного кризиса, возникают новые проблемы, когда экономика может остановиться на дне и дальше довольно долго стагнировать: плюс процент-полтора, минус полпроцента. При этом без тяжелых социальных последствий, с достаточно высокой занятостью. Мы вдруг поняли, что мы знаем, какую антикризисную политику вести, как не допустить развертывание кризиса, но мы не знаем, как запустить механизм роста. Говоря «мы», я имею в виду практически все развитые страны мира.

Америка растет.

Владимир Мау: Растет, но тоже медленнее, чем хотелось бы, и при очень низких процентных ставках, очень неустойчивый рост. Еврозона в очень тяжелом состоянии, в Британии получше, потому что собственная валюта. Япония после 25 лет стагнации вроде бы подает признаки оживления, и тут мы видим, что нужна специальная политика роста, что это автоматически не возникает, мы видим, что макроэкономическое манипулирование не становится источником этого роста.

А что такое, это манипулирование?

Владимир Мау: Я манипулирование в хорошем смысле слова сказал, вы не можете регулированием процентной ставки или денежной эмиссией запустить механизм роста. Вот когда наше правительство критикуют или Центробанк, что у вас высокая процентная ставка, ну и что, а в Европе она отрицательная, не то, что высокая, а отрицательная, а роста нет; или что у вас недостаточные бюджетные вливания, ну а там достаточные, и тоже роста нет. Мы видим, что меры макроэкономической политики могут остановить катастрофу, но не могут запустить рост. Это очень важный вывод, который предполагает, что наши экономисты, наши политики должны понимать, что нет легких макроэкономических решений, и что вообще запуск роста — это достаточно тяжелая, структурная работа, а не дискуссия о процентной ставке, обменном курсе или инфляции. Макроэкономика может ситуацию резко ухудшить, но ей нельзя ее резко улучшить, это очень важный вывод последних двух лет. А дальше начинается дискуссия, которая продлится довольно долго: а каков источник этого торможения, будет ли это длительное торможение или нет, каковы механизмы, что с этим делать, есть ли у нас реальное торможение, как мы его измеряем, показателем ВВП? Ведь ВВП — это относительно новый показатель, появившийся в индустриальной экономике в 1930-е годы, который отражает совокупность продаж всего. Если у вас все резко дешевеет, то возникает ситуация, когда у вас ВВП падает, а благосостояние растет. Если вы пользуетесь электронной книгой, то вы снижаете ВВП, потому что она гораздо дешевле и гораздо качественнее, чем бумажная. Если вы пользуетесь Uber, вы снижаете ВВП: частные машины используются примерно на 5% своей мощности, такси — на 20-35, а Uber — на 40, то есть, оказывается, им нужно меньше машин, металла, транспортировки, меньше всего. Покупая iPhone, вы замещаете примерно полтора десятка разных устройств: газету, телевизор, радио, пишущую машинку, платите один раз и не так много за все, за что вы раньше бы заплатили много раз и больше. Людям же нужен и всем нам не рост ВВП, а рост благосостояния. Вот в какой мере динамика ВВП отражает динамику благосостояния?

Важным показателем в действительности тогда является занятость, хотя вот эти инновации и по занятости бьют тоже.

Владимир Мау: Не совсем. Дальше выясняется, что есть спад, но нет роста безработицы. То есть она, скажем, в индустриальных странах Европы высока, а ни у нас, ни в США ее особо нет, в США даже ниже, чем у нас. Выясняется, что безработица сопровождается ростом уличной преступности, а он нигде не фиксируется в развитых странах. Может быть, мы меряем не то, может быть, проблемы более глубокие. Есть проблемы, которые мы не до конца видим и измеряем, меняются многие фундаментальные проблемы функционирования экономики. Скажем, похоже, что мир уходит от глобальных, больших инвестиций, когда надо сперва сотни миллиардов вкладывать, а потом 30 лет окупать, потому что современные технологии не требуют длинных инвестиций. Можно газ добывать на Штокмане, затрачивая десятки и сотни миллионов, а сланцевые нефть и газ вы можете быстро начать и быстро кончить, вообще нет проблемы длинных денег. А если это так, то куда вкладывать? Если бизнес начинает думать, что вот я начну инвестиции вкладывать, через пять лет все это окажется неэффективным, потому что технический прогресс сделает вот то, что сегодня передовое, отсталым.

Есть какие-то базовые вещи, все равно население планеты растет, его потребности, например, в еде растут, не все исчерпывается Tesla, «Яндексом» и Uber.

Владимир Мау: Ну и что, но ведь вы же можете произвести то же самое количество продуктов гораздо меньшим числом занятых. Сбываются многие прогнозы Карла Маркса, но не в том пессимистичном выражении, выясняется, что, в общем, значительную часть занятости можно находить в обслуживании себя, что собственно для производства жизненно необходимых потребностей нужно не так много. Но это же не значит, что будет расти резервное время труда и все обнищают. Наоборот, кстати, у того же Маркса есть прогноз другой, у раннего Маркса, что богатство общества будет определяться свободным временем. То есть люди смогут вкладывать то, что они недоедают, в себя.

В то, что они бегают.

Владимир Мау: В то, что они бегают, учатся, занимаются здоровьем, это другая экономика, экономика, в которой «капексы» равны «опексам», экономика, в которой издержки на труд незначимы, она другая. Мы не должны тешить себя поиском простых решений, именно поэтому в ЦСР акцент делается, прежде всего, на качество государственного управления. Если у вас издержки на труд не очень важны, с точки зрения новых технологий, то единственное, чем страны начинают конкурировать, это моделями управлениями. Бизнес может прийти в любую страну, цена локализации очень невысока, не надо вкладывать, пять лет строить, потом 30 эксплуатировать. Можно быстро построить, быстро окупить, а дальше понять, где вам лучше находиться. Это проблема предсказуемости, понятности, социально-политической системы, понятности правил игры. В моем понимании страны начинают конкурировать моделью государственного управления, а не ценой рабочей силы, даже не налоговыми политиками.

Илья Копелевич

Россия. ЦФО > Госбюджет, налоги, цены. Образование, наука > bfm.ru, 5 июня 2017 > № 2471783 Владимир Мау


Россия > Госбюджет, налоги, цены > regnum.ru, 5 июня 2017 > № 2471721 Владимир Мау

В интервью ТАСС ректор РАНХиГС рассказал о том, насколько реально ускорить рост в 2018–2019 годах до 3%, способствует ли росту нынешняя монетарная политика и чем грозят манипуляции курсом рубля

- Владимир Александрович, первый вопрос, собственно, по тем программам, которые сейчас активно обсуждаются. Центр стратегических разработок, возглавляемый Алексеем Кудриным, и "Столыпинский клуб" во главе с Борисом Титовым на этом форуме активно обсуждали преимущества своих программ. Какая из озвученных стратегий вам ближе?

- Вы понимаете, есть набор институциональных структурных мер, которые достаточно одинаковы не только в российских программах, но и практически для всех развитых стран. Европейские страны, Соединенные Штаты все говорят о структурных реформах, о развитии человеческого капитала и транспортной инфраструктуры. Все говорят о том, что макроэкономические меры не являются источником экономического роста сами по себе, что нужны институциональных реформы. И набор этих мер примерно у всех одинаковый.

И если я правильно понимаю, за исключением макроэкономики, Столыпинский клуб постепенно отказывается от набора некоторых радикальных, старомодных идей, которые были популярны 80 лет назад. В плане институциональных инфраструктурных реформ программы очень близки – где-то они больше на уровне лозунгов, где-то в ЦСР они включают механизмы и конкретные меры, аналогично я полагаю в Минэкономики. Это в общем, на мой взгляд, важнейший результат проведенной работы.

- Тогда возникает вопрос – зачем нужны были несколько экспертных центров, которые параллельно разрабатывали эти программы?

- А скажите, почему у нас хлеб производят в разных фабриках, можно же в конце концов создать одну на всю страну, и развозить? Это конкуренция. Но мне кажется, что важнейшим результатом этого обсуждения, если программы будут идентичными, станет именно их идентичность. Потому что задача стратегии состоит не только в том, чтобы нарисовать картину в 2025 и 2035 году. Она еще и для того, чтобы договориться об моделях развития, договориться о механизмах, о взаимодействии.

- Вам не кажется, что реформы - это несколько абстрактное понятие? Результат можно будет увидеть через десятки лет, а не в ближайшее время.

- Важнейший урок последних пяти лет, по-моему, еще не вполне осознан: макроэкономическая политика в условиях глобального структурного кризиса может предотвратить катастрофическое развитие событий, но не может вывести рост на новый качественный уровень. И именно поэтому, на мой взгляд, Столыпинский клуб здраво отказывается от своих макроэкономических идей. Экономику нельзя завести только этими мерами.

Помните, в 80-е годы рост был достигнут с помощью политики ускорения, причем изменения в экономике произошли достаточно быстро. Оплачены они были ростом государственного долга и бюджетного дефицита. В результате следующие два года экономика ускорялась, а потом 10 лет падала. То есть краткосрочные проблемы были решены, а долгосрочные – нет. Если вам нужно нарисовать красивые темпы роста, можно начать накачивать экономику деньгами. У нас очень низкий долг сейчас, мы можем себе это позволить. Это не очень хорошо с точки зрения инфляции, но в конце концов можно эти механизмы как-то искусственно сдерживать.

В принципе, продемонстрировать более высокие темпы роста в ближайшие два года нетрудно, но крайне опасно. Нужны структурные и институциональные реформы, которые требуют времени, а они не транслируются в немедленные результаты.

- Без этих реформ, только финансовыми и макроэкономическими методами, какого роста максимально можно добиться в России?

- У нас есть яркий пример: Япония стагнирует 25 лет. Но до недавнего времени казалось, что это специфика Японии. А вот теперь мы видим, что то же самое происходит в Европе, то же самое в России – колебания вокруг нуля. Понимаете, ведь рост – это совокупность труда, капитала и производительности. А структурные институциональные реформы – это и есть то, что влияет на факторную производительность.

- А в каких именно реформах в России есть острая необходимость?

- Если не считать ситуацией экономической катастрофы, из которой вытаскивал страну Гайдар, то большинство реформ не нужно. Когда у вас пустые полки и продовольствия в городах на пять дней, и непонятно кто будет поставлять топливо, то да, там нужно было принять экстренные меры, которые не допустили бы холода, голода. А во всех других ситуациях тот же Гайдар говорил: "Если можно не реформировать, не реформируй".

- Это ваше убеждение?

- Ну, в общем, да. Понимаете, в нормальных мирных условиях всегда есть выбор. Например, вы можете платить низкую пенсию при раннем возрасте выхода на пенсию, другой вариант - платить высокую, но начиная с более старшего возраста. Чего вы хотите? Нельзя сделать так, чтобы и пенсия высокая, и бюджетного дефицита не было, и пенсионеры уходили на пенсию рано. А дальше политический выбор в условиях ограниченных ресурсов. И вы можете сказать: "Я хочу, чтобы пенсионеры старших возрастов, кому деньги реально нужны, получали достойную пенсию", для этого надо или поднять пенсионный возраст или переключить несколько процентных пунктов ВВП из каких-то других отраслей на пенсионеров. Можно сказать: "Пенсия не важна. Пусть будет, какая есть, а дальше люди как-нибудь сами адаптируются". Просто надо решить, какие условия устраивают российское общество и российских избирателей в демократическом обществе.

- А ваше мнение?

- Если вы спросите мою версию, я считаю, что через поколение, через 15-20 лет государственная пенсия будет возрастным пособием по бедности и инвалидности, поэтому сейчас повышение пенсионного возраста разумно, это позволит дать деньги тем, кто выйдет на пенсию. Но не потому, что нам надо заткнуть дыру в пенсионном фонде. Аргумент "давайте повысим пенсионный возраст, потому что у нас денег нет" – неправильный. Деньги можно найти. В этом смысле реформа нужна как дополнительный ресурс, дополнительный источник роста и фактор социальной справедливости.

Лана Самарина

Россия > Госбюджет, налоги, цены > regnum.ru, 5 июня 2017 > № 2471721 Владимир Мау


Россия. Весь мир > Госбюджет, налоги, цены > bfm.ru, 5 июня 2017 > № 2205105 Владимир Мау

Ректор РАНХиГС Владимир Мау: «Людям нужен не рост ВВП, а рост благосостояния»

Почему после достижения дна не наблюдается рост экономики; как Россия справилась с кризисом в отличие от СССР; почему страны конкурируют моделями госуправления — эти и другие вопросы Мау обсудил с Business FM

Завершил работу Петербургский международный экономический форум. В выездной студии Business FM побывал ректор Российской академии народного хозяйства и государственной службы Владимир Мау. С ним беседовал главный редактор радиостанции Илья Копелевич:

У нас в студии Владимир Мау, ректор Российской академии народного хозяйства и государственной службы. Это один из тех вузов, на базе которых последние десятилетия разрабатываются в том числе экономические программы правительства. Владимир Александрович признался, что он устал говорить о программах.

Владимир Мау: Добрый день, мне кажется, что, скорее, слушатели, зрители и читатели газет устали читать о программах.

Мы сейчас, наверно, поговорим о том, что ближе к жизни как к таковой. Здесь все соглашаются, просто спрашивал: как вам кажется, кризис закончился у нас? Все говорят: в общем, да, но с какими-то оговорками. Вот как бы вы ответили на этот вопрос?

Владимир Мау: Вы знаете, последние 25 лет посткоммунистического развития, больше уже, чем 25 лет, мы прошли через несколько кризисов, и вопрос «закончился ли кризис?» является вопросом о том, какой кризис и кризис чего закончился? У нас и в 1990-е годы было переплетение нескольких, я бы сказал, четырех кризисов, и ситуация последних семи-восьми лет — это тоже переплетение нескольких кризисов. У нас есть проблема структурного глобального кризиса, аналогичного кризисам 1930-х и 1980-х.

У нас, вы имеете в виду, в России или глобально в мире?

Владимир Мау: В мире, конечно, в развитом мире, в Африке его нет. Этот кризис, и опыт ХХ века показывает, он обычно длится 10-12 лет, мир выходит с новыми моделями роста, с новой экономической доктриной, с новой моделью регулирования национального, глобального, с новыми конфигурациями резервных валют, именно поэтому это всегда инновационный кризис, всегда начало кризиса связано с ухудшением ситуации от экономической политики, потому что все начинают бороться с кризисом, как это было принято в предыдущие 50 лет, а выясняется, что это больше не работает. Вот этот кризис у нас в мире продолжается. Некоторые скажут, что это не кризис, но это кризис, поскольку это механизм формирования новой модели экономического роста, у нас, в США, в Европе, в Японии, в Китае. Если под кризисом понимать спад, то он закончился в 2014 году, на глобальный кризис наложился циклический кризис, произошло некое перебалансирование ситуации, и в этом смысле этот кризис закончился. У нас на него же наложился кризис внешних шоков: цена на нефть, санкции. Кстати очень похоже на то, что было в последние пять лет существования СССР: антиалкогольная кампания и цена на нефть ударили по советской экономике так же, как санкции и цена на нефть, но при этом мы видим, что советская экономика в результате развалилась, а российская адаптировалась, довольно быстро. Правительство было исключительно эффективно в своей антикризисной политике, все произошло не то, что мягче, чем ожидалось, но мягче, чем в 2009 году. И спад был несопоставимо мягче, и безработицы не было, и валютные резервы не были потеряны в той мере, как тогда, даже если сравнивать с 2008-2009 годами, то есть этим кризис тоже, в общем, исчерпывается. Но проблема состоит в том, что это новшество, эта инновация, если угодно, что со времен современных экономических кризисов, а им примерно 200 лет, столько же, сколько современному экономическому росту, обычно остановка спада означала начало роста. Именно поэтому последние два-три года любили дискутировать о том, достигла ли экономика дна? Потому что предполагалось, что, достигнув дна, она начнет дальше расти. Между тем, и опыт Японии последних 25 лет, и опыт Европы последних пяти лет, и наш собственный опыт показывает, что, похоже, в условиях структурного кризиса, возникают новые проблемы, когда экономика может остановиться на дне и дальше довольно долго стагнировать: плюс процент-полтора, минус полпроцента. При этом без тяжелых социальных последствий, с достаточно высокой занятостью. Мы вдруг поняли, что мы знаем, какую антикризисную политику вести, как не допустить развертывание кризиса, но мы не знаем, как запустить механизм роста. Говоря «мы», я имею в виду практически все развитые страны мира.

Америка растет.

Владимир Мау: Растет, но тоже медленнее, чем хотелось бы, и при очень низких процентных ставках, очень неустойчивый рост. Еврозона в очень тяжелом состоянии, в Британии получше, потому что собственная валюта. Япония после 25 лет стагнации вроде бы подает признаки оживления, и тут мы видим, что нужна специальная политика роста, что это автоматически не возникает, мы видим, что макроэкономическое манипулирование не становится источником этого роста.

А что такое, это манипулирование?

Владимир Мау: Я манипулирование в хорошем смысле слова сказал, вы не можете регулированием процентной ставки или денежной эмиссией запустить механизм роста. Вот когда наше правительство критикуют или Центробанк, что у вас высокая процентная ставка, ну и что, а в Европе она отрицательная, не то, что высокая, а отрицательная, а роста нет; или что у вас недостаточные бюджетные вливания, ну а там достаточные, и тоже роста нет. Мы видим, что меры макроэкономической политики могут остановить катастрофу, но не могут запустить рост. Это очень важный вывод, который предполагает, что наши экономисты, наши политики должны понимать, что нет легких макроэкономических решений, и что вообще запуск роста — это достаточно тяжелая, структурная работа, а не дискуссия о процентной ставке, обменном курсе или инфляции. Макроэкономика может ситуацию резко ухудшить, но ей нельзя ее резко улучшить, это очень важный вывод последних двух лет. А дальше начинается дискуссия, которая продлится довольно долго: а каков источник этого торможения, будет ли это длительное торможение или нет, каковы механизмы, что с этим делать, есть ли у нас реальное торможение, как мы его измеряем, показателем ВВП? Ведь ВВП — это относительно новый показатель, появившийся в индустриальной экономике в 1930-е годы, который отражает совокупность продаж всего. Если у вас все резко дешевеет, то возникает ситуация, когда у вас ВВП падает, а благосостояние растет. Если вы пользуетесь электронной книгой, то вы снижаете ВВП, потому что она гораздо дешевле и гораздо качественнее, чем бумажная. Если вы пользуетесь Uber, вы снижаете ВВП: частные машины используются примерно на 5% своей мощности, такси — на 20-35, а Uber — на 40, то есть, оказывается, им нужно меньше машин, металла, транспортировки, меньше всего. Покупая iPhone, вы замещаете примерно полтора десятка разных устройств: газету, телевизор, радио, пишущую машинку, платите один раз и не так много за все, за что вы раньше бы заплатили много раз и больше. Людям же нужен и всем нам не рост ВВП, а рост благосостояния. Вот в какой мере динамика ВВП отражает динамику благосостояния?

Важным показателем в действительности тогда является занятость, хотя вот эти инновации и по занятости бьют тоже.

Владимир Мау: Не совсем. Дальше выясняется, что есть спад, но нет роста безработицы. То есть она, скажем, в индустриальных странах Европы высока, а ни у нас, ни в США ее особо нет, в США даже ниже, чем у нас. Выясняется, что безработица сопровождается ростом уличной преступности, а он нигде не фиксируется в развитых странах. Может быть, мы меряем не то, может быть, проблемы более глубокие. Есть проблемы, которые мы не до конца видим и измеряем, меняются многие фундаментальные проблемы функционирования экономики. Скажем, похоже, что мир уходит от глобальных, больших инвестиций, когда надо сперва сотни миллиардов вкладывать, а потом 30 лет окупать, потому что современные технологии не требуют длинных инвестиций. Можно газ добывать на Штокмане, затрачивая десятки и сотни миллионов, а сланцевые нефть и газ вы можете быстро начать и быстро кончить, вообще нет проблемы длинных денег. А если это так, то куда вкладывать? Если бизнес начинает думать, что вот я начну инвестиции вкладывать, через пять лет все это окажется неэффективным, потому что технический прогресс сделает вот то, что сегодня передовое, отсталым.

Есть какие-то базовые вещи, все равно население планеты растет, его потребности, например, в еде растут, не все исчерпывается Tesla, «Яндексом» и Uber.

Владимир Мау: Ну и что, но ведь вы же можете произвести то же самое количество продуктов гораздо меньшим числом занятых. Сбываются многие прогнозы Карла Маркса, но не в том пессимистичном выражении, выясняется, что, в общем, значительную часть занятости можно находить в обслуживании себя, что собственно для производства жизненно необходимых потребностей нужно не так много. Но это же не значит, что будет расти резервное время труда и все обнищают. Наоборот, кстати, у того же Маркса есть прогноз другой, у раннего Маркса, что богатство общества будет определяться свободным временем. То есть люди смогут вкладывать то, что они недоедают, в себя.

В то, что они бегают.

Владимир Мау: В то, что они бегают, учатся, занимаются здоровьем, это другая экономика, экономика, в которой «капексы» равны «опексам», экономика, в которой издержки на труд незначимы, она другая. Мы не должны тешить себя поиском простых решений, именно поэтому в ЦСР акцент делается, прежде всего, на качество государственного управления. Если у вас издержки на труд не очень важны, с точки зрения новых технологий, то единственное, чем страны начинают конкурировать, это моделями управлениями. Бизнес может прийти в любую страну, цена локализации очень невысока, не надо вкладывать, пять лет строить, потом 30 эксплуатировать. Можно быстро построить, быстро окупить, а дальше понять, где вам лучше находиться. Это проблема предсказуемости, понятности, социально-политической системы, понятности правил игры. В моем понимании страны начинают конкурировать моделью государственного управления, а не ценой рабочей силы, даже не налоговыми политиками.

Россия. Весь мир > Госбюджет, налоги, цены > bfm.ru, 5 июня 2017 > № 2205105 Владимир Мау


Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 4 апреля 2017 > № 2128691 Владимир Мау

Потеря ориентира. Как популизм стал одной из ключевых проблем политической повестки развитых стран

Владимир Мау

Ректор Академии Народного хозяйства при правительстве РФ

Все более отчетливо формируется новая политическая поляризация, приходящая на смену противостоянию правых и левых сил

Еще недавно популизм казался полузабытым феноменом прошлого столетия, причем преимущественно развивающихся стран. Наиболее важные исследования популизма второй половины ХХ века были посвящены латиноамериканскому опыту. И вот теперь именно эта проблема оказалась в центре внимания политиков и экспертов ведущих развитых стран. Популизмом обычно называют политическую деятельность, провозглашающую лозунги, популярные в широких народных массах, но не имеющие оснований для реализации. Истинные цели политиков-популистов (борьба за власть прежде всего) прикрываются социально привлекательными идеями. Удачным представляется такое определение: «Сочетание харизматического (в определении некоторых ученых) вида связи между избирателями и политиками, а также демократической риторики, основанной на идее народной воли и борьбы между «народом» и «элитой». Особую опасность представляет экономический (или бюджетный) популизм, которому посвящена классическая книга под редакцией Рудигера Дорнбуша и Себастьяна Эдвардса «Макроэкономика популизма в Латинской Америке» (1990), — это «подход к экономике, который выпячивает рост и перераспределение доходов, оставляя в тени риски инфляции и финансового дефицита, внешнеполитических осложнений и реакцию экономических агентов на агрессивную нерыночную политику».

Популизм непосредственно связан с типичным для переломных (и вообще кризисных) эпох конфликтом между краткосрочными и долгосрочными задачами. В лучшем случае популистские меры позволяют получить положительные сдвиги на короткий период ценой потери стабильности и необходимости платить высокую цену за ее восстановление. В политической сфере популизм нередко ведет к разрушению демократических институтов: популисты имеют возможность закрепиться у власти на волне краткосрочных достижений, но по мере ухудшения ситуации отказываются от демократических процедур, обещая процветание по мере победы над внешними и внутренними врагами.

В ХХ веке популизм стал для многих стран или источником деградации (Аргентина), или тормозом на пути экономического прогресса. Уже тогда отчетливо обозначились две разновидности популизма — политический и экономический (бюджетный), причем первый может существовать и без второго, но второй всегда непосредственно связан с первым.

Политический популизм является инструментом в борьбе за власть, но его экономические последствия не однозначны. Партия, пришедшая к власти на волне популистских лозунгов, может проводить любую экономическую политику. В некоторых случаях, характерных для ХХ века, политический популизм сопровождается экономическим — безответственной бюджетной и денежной политикой, манипулированием с собственностью и т. п. Результат — экономический кризис, выход из которого занимает много времени. Большинство популистских режимов Латинской Америки сочетали экономический и политический популизм — от Хуана Перона в Аргентине до Уго Чавеса и Николаса Мадуро в Венесуэле. Но известны политики, пришедшие с популистскими лозунгами, но сумевшие провести ответственный и сбалансированный экономический курс, например Лула да Силва в Бразилии.

Сейчас растет влияние популистских политиков в Европе, Америке и ряде развивающихся стран. Пока речь идет преимущественно о политическом популизме, связанном с попытками отхода от того, что до недавнего времени относилось к сфере политкорректности или принятым в современном мире «правилам игры» (глобализация, политическое равенство и др.).

Современный популизм имеет две особенности. Во-первых, налицо рост как правого, так и левого популизма. Причем первый присущ прежде всего развитым странам Европы и Америки, тогда как левый наблюдается в более бедных, в том числе и европейских странах, включая Италию и Испанию. Впрочем, в некоторых пунктах экономической программы (в частности, относительно глобализации) позиции правого и левого популизма могут совпадать. С точки зрения соотношения правого и левого популизма в развитых странах интересны итоги референдума в Великобритании и предвыборной кампании 2016 года в США. Левый критик истеблишмента Берни Сандерс проиграл праймериз Демократической партии, уступив представителю традиционных элит Хиллари Клинтон. Однако выборы выиграл республиканец Трамп, активно использовавший правые популистские лозунги, а в своей антиглобалистской повестке имевший немало общего с Сандерсом. Аналогично в Великобритании правый популизм, ассоциирующийся с выходом из ЕС, уверенно доминирует над левым популизмом нынешнего руководства лейбористской партии. Во-вторых, макроэкономический (бюджетный) популизм остается достаточно редким явлением, по сути, ограничиваясь пока Венесуэлой. И это очень важно для оценки перспектив макроэкономической устойчивости ведущих стран мира.

Популистская реакция в виде антиглобализма вполне может проявиться в разных странах уже в ближайшее время. Антиглобализм вообще неотъемлемый элемент современного популизма. В частности, укрепление доллара, которое представляется в 2017 году вполне закономерным, может привести к усилению протекционизма в США с последующими ответными мерами в других странах. Разного рода режимы санкций также представляют собой форму популистской реакции на политические и даже в большей мере на экономические трудности. Перечень примеров можно продолжить.

В основе популизма лежат, по-видимому, экономические факторы. Торможение роста, длительная рецессия могут провоцировать популистский ответ на проблемы, хотя это не является жестким правилом, примером чему служит 25-летняя стагнации в Японии. Устойчивый рост — естественное, но не достаточное условие преодоления популизма. Отсутствие понятных перспектив роста создает для него благоприятные условия. Есть и меры социальной политики, которые могут снижать риск реализации популистских лозунгов. Главным образом это помощь в адаптации к новым условиям для тех, кто теряет от экономического прогресса. Это прежде всего поддержка образования и других социальных сфер, что бывает важнее прямой раздачи денег.

Все более отчетливо формируется новая политическая поляризация, приходящая на смену противостоянию правых и левых сил — иначе говоря, сторонников свободного рынка или социализма, либерализма или этатизма. Более значимым становится противостояние популизма и традиционных моделей модернизации. На обеих сторонах этого противостояния могут концентрироваться как правые, так и левые «традиционной ориентации». Трудно сказать, будет новая конфигурация устойчивой и долгосрочной или она временна и порождена специфическими обстоятельствами современного глобального кризиса.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 4 апреля 2017 > № 2128691 Владимир Мау


Россия > Образование, наука. Госбюджет, налоги, цены > kremlin.ru, 20 февраля 2017 > № 2084375 Владимир Мау

Встреча с ректором Академии народного хозяйства и госслужбы Владимиром Мау.

Состоялась встреча Владимира Путина с ректором Российской академии народного хозяйства и государственной службы (РАНХиГС) при Президенте, членом Экономического совета при Президенте Владимиром Мау. Ректор РАНХиГС информировал главу государства о ключевых аспектах деятельности академии и путях совершенствования подготовки кадров для системы госуправления. Отдельно обсуждались итоги работы форума «Гайдаровские чтения», прошедшего в Москве в январе текущего года.

В.Путин: Владимир Александрович, мы поговорим, безусловно, о том, как развивается академия. Кроме этого Вы ещё и член Совета при Президенте по экономическому развитию, по развитию экономики, и работаете в рамках ЦСР – Центра стратегических разработок.

Сейчас там готовится целый набор программ, я с ними тоже недавно ознакомился, нахожу их интересными и перспективными. Хотя, конечно, всё это нужно дорабатывать. Совсем недавно вы проводили «Гайдаровские чтения». Давайте с этого блока начнём.

В.Мау: Владимир Владимирович, большое спасибо за возможность ответить на эти вопросы, вообще доложить о нашей работе.

Действительно, для экономистов сейчас очень серьёзный профессиональный вызов – та точка, в которой находится наша страна и глобальная экономика. Сразу скажу, в моём понимании наш тренд сопоставим с трендом развитых стран – у нас общие проблемы.

Есть, конечно, некоторая специфика, часто говорят, что она хуже (по целому ряду параметров она гораздо лучше), чем в других развитых странах. Но, несомненно, ключевой вопрос, который обсуждался и на «Гайдаровских чтениях» в январе (спасибо большое за ту поддержку, которую Вы всегда оказываете), ключевой вопрос – это перспективы экономического роста.

Причём проблема состоит в том, что впервые в истории современного экономического роста, впервые за 200 лет современного экономического роста мир понял, что остановка спада не есть автоматическое начало роста.

Вот Япония 25 лет стагнирует, Европа – пять лет. То есть мы видим, что в экономике происходят какие-то серьёзные, фундаментальные изменения: технологические, структурные, макроэкономические, которые начинают тормозить рост, темп роста начинает колебаться вокруг нуля, плюс-минус, но без того, что мир знал в предыдущие десятилетия.

Это на самом деле самая большая загадка экономического развития, вокруг которой все ведущие эксперты ведут очень интересное обсуждение. На «Гайдаровском форуме» это обсуждалось очень подробно.

Здесь есть, конечно, очень важный аспект, сформулированный Вами в Послании в декабре, о том, что российская экономика должна расти темпом несколько выше среднемирового. Это очень точное определение, потому что по уровню своего развития, действительно, российская экономика должна расти быстрее, чем в Германии, и медленнее, чем в Китае, условно говоря.

Это правильный параметр, и в этом смысле она не может расти раз и навсегда установленным темпом. Мы зависим от глобальных трендов, мы открытая экономика, мы в мировой торговле, и поэтому наш успешный рост – это мировой плюс.

И в этом смысле основная дискуссия – это механизм, инструменты, которые позволили бы расти. Тут есть набор экономических вещей, очень важна наша макроэкономическая стабильность и набор таких институциональных тезисов, о которых Вам, наверное, все докладывают.

Если можно, мне кажется важным ещё на один вопрос обратить внимание. Тоже была очень важная тема форума «Гайдаровские чтения» в этом году: удивление от успешности российской антикризисной программы. Это не комплимент, не преувеличение, но если на форуме в январе 2015 года (мы всегда его проводим за неделю до Давоса) и среди иностранных, и среди российских экспертов царили полное уныние и пессимизм – что произойдёт дальше, – то сейчас совершенно оптимистичные настроения.

Оптимистичные не потому, что у нас высокий темп. Вообще я бы не фетишизировал темпы, я всегда коллег предупреждаю, что Советский Союз провёл политику ускорения в 1986–1988 годах, темпы роста действительно возросли, но ценой резкого роста бюджетного дефицита и государственного долга, после чего экономика 10 лет падала. Мы должны понимать, что в принципе есть такие ситуации, когда вы можете два года ускоряться, а потом 10 лет падать.

Нам нужен устойчивый рост в долгосрочной перспективе. И в этом смысле очень важно, что российское Правительство продемонстрировало, что в самой тяжёлой ситуации, в ситуации двойных шоков, санкций, падения цен на нефть (кстати, в той же глубине, как это было в 1986 году) оно способно не принять ни одного неверного решения, ни одного популистского решения. Это и денежная политика Центрального банка, и финансовая политика – всё было очень точно выверено, что позволило сделать спад минимальным, не допустить рост безработицы в принципе.

Впервые, кстати, в этот кризис не произошло долларизации вкладов – этого вообще никогда не бывало. С тех пор как покупка валюты перестала быть уголовным преступлением в 1990 году, у нас всегда в кризис росли долларовые накопления, в этот раз этого не произошло. То есть в этом смысле Россия подала миру сигнал, что политика ответственна, предсказуема и понятна.

В этот раз на форуме было около двух тысяч иностранных экспертов из восьми с лишним тысяч участников вообще, были два бывших президента, пять премьер-министров, действующий второй человек в Международном валютном фонде – первый заместитель исполнительного директора.

И все задавали вопрос, с одной стороны, как нам это удалось (но это более или менее понятно), а с другой [говорили], что это очень хорошая стартовая позиция для инвестиций, экономическому курсу можно доверять.

На самом деле экономика – это на 80 процентов психология. Если есть основа для доверия… Конечно, проблема санкций, ограничены инвестиции, но инвестиции всё равно идут, всё равно российский рубль и российский фондовый рынок в последнем году демонстрируют очень позитивные тренды.

Переход от пессимизма к оптимизму – это очень важно, хотя, конечно, очень хрупко, инвесторы – это такие «стадные» люди, поэтому они смотрят и бегут один за другим. Но, в общем, в моём понимании сейчас ситуация благоприятная.

Я всегда призываю в ближайший месяц, в ближайший период, если смотреть по позитивной динамике, смотреть не столько параметры, связанные с номинальными темпами роста, сколько связанные с динамикой частных инвестиций. Краткосрочно это гораздо более точно может показывать, что происходит в экономике.

В.Путин: Вы хотели сказать об академии?

В.Мау: Владимир Владимирович, хотел осветить, с Вашего позволения, два сюжета, связанных с нашим развитием. Это вопросы достигнутых результатов после нашей последней встречи: в какой ситуации находится академия, а также некоторые предложения по совершенствованию подготовки кадров для системы госуправления, что, по определению Академии народного хозяйства и госслужбы при Президенте, является нашим основным мандатом.

Тем более если говорить об институциональных реформах и опять же возвращаться к дискуссиям. Именно дискуссия о роли госуправления и кадров для госуправления касается одной из важнейших институциональных реформ, которые предстоят.

Российская академия народного хозяйства и госслужбы является, поверьте мне, уникальным образовательным и научным учреждением. И уникальность его состоит не только в том, что это единственное [образовательное] учреждение при Президенте Российской Федерации. Это, конечно, накладывает на нас повышенную ответственность и перед Вами, и перед нашими студентами, но я приведу ряд цифр и фактов, которые говорят, что мы действительно уникальны. Это не предмет гордости, это предмет некой данности.

Прежде всего академия сочетает в себе четыре функции. Мы крупнейший международно признанный университет, у нас учится больше 100 тысяч студентов высшего образования на разных программах. Мы мощный научно-исследовательский центр, в котором, скажем, научно-исследовательские работы на одного сотрудника превышают миллион рублей (в стране немного, считаные единицы университетов, которые могут отчитаться такими цифрами).

Мы крупнейшая и старейшая в стране бизнес-школа, у нас учится более 1300 студентов MBA. И мы, наконец, национальная школа госуправления – 60 процентов слушателей Академии – это государственные и муниципальные служащие. Ни один из этих блоков не является второстепенным, каждый из них дополняет друг друга, и эта синергия даёт колоссальный эффект.

Академия стала самым крупным по масштабу учебным заведением. Я сказал, что примерно 100 тысяч студентов (чуть больше 100 тысяч студентов), а всего в год через Академию проходит 180 тысяч человек: программа переподготовки, повышение квалификации, MBA и так далее.

У нас беспрецедентная региональная сеть, у нас в настоящее время 53 филиала. Причём некоторые из них – в прошлом это крупные региональные университеты в Петербурге, Нижнем Новгороде (не буду перечислять, их 15 крупнейших), которые хорошо позиционированы на рынке образования в своих регионах. Эта сеть позволяет масштабировать программы и по единым стандартам одновременно, скажем, подготавливать госслужащих по всей территории страны.

Академия является полноценной структурой непрерывного образования. У нас можно учиться с девятого класса на протяжении всей карьеры. Для каждого этапа карьеры найдётся какая-то программа. Нередко к нам родители, которые отучились на профпереподготовке, приводят детей-школьников, дети-школьники приводят родителей. Это, конечно, источник нашей постоянной устойчивости. Мы не зависим от демографических трендов, мы не зависим от того, что количество школьников падает или растёт. Мы очень сбалансированная структура.

Академия – это единственное учебное заведение, в котором две трети контингента взрослые, то есть люди старше 25 лет. Это тоже для нас исключительно важно, поскольку к нам приходят всё-таки в основном не потому, что после школы надо пойти в вуз, не потому, что родители сказали.

К нам приходят люди для повышения устойчивости своей карьеры, для которых приход в академию – это не мода, а инвестиция: инвестиция времени или инвестиция денег, поскольку программы МВА, естественно, платные. И, Вы знаете, этот контроль качества со стороны людей, которые инвестируют, гораздо важнее, чем проверки контрольных или надзирающих органов. В этом смысле мы репутационно, конечно, очень озабочены, чтобы к нам они приходили.

Ещё одна наша особенность – мы действительно стремимся к индивидуализации образования. Современный образовательный тренд – он «доиндустриальный». Если индустриальное образование университетов второй половины XIX–XX веков – это прежде всего массовое, целостное образование, когда сотни, тысячи людей готовят по одним программам, то сейчас, когда студент поступает в вуз, многие специальности, которые через шесть лет будут, ещё не существуют.

Очень важна тонкая настройка. И в этом смысле мы предлагаем в рамках высшего и дополнительного образования около 2000 программ. Это звучит гигантски, но это то, что позволяет индивидуализировать тренд.

Не знаю, могу ли я похвастаться, но у нас уникальная финансовая модель. Мы благодарны Правительству за те бюджетные средства, которые мы получаем. Мы получаем по нормативам – всё нормально, но 64 процента мы зарабатываем на рынке образования. Таких вузов тоже нет, обычно пропорция противоположная.

И, соответственно, мы гордимся нашими выпускниками, они у нас лидеры по зарплатам. Все существующие рейтинги показывают: по основным профессиям – это экономисты, юристы, социальные работники – наши выпускники находятся в первой тройке по зарплатам на московском рынке.

В.Путин: Владимир Александрович, как сейчас организована работа по переподготовке действующих госслужащих и муниципальных служащих?

В.Мау: Вы знаете, это самый важный и самый сложный вопрос, который хотел попросить Вас обсудить. Тут есть некоторые проблемы, но всё-таки скажу пару слов о важности этого вопроса.

Дело в том, что современные технологии – не образовательные, а вообще реальные современные технологии – относительно снижают роль затрат труда, роль издержек, дешевизны рабочей силы, поскольку современные технологии, самые современные, очень гибки, легко локализуются, их можно развивать в разных секторах и они меньше зависят от труда.

Отсюда, кстати, тренд реиндустриализации. Ведь промышленники возвращаются из Китая в развитые страны не потому, что в разных странах подумали, что это хорошо, – просто появилась промышленность, где издержки труда неважны, гораздо важнее близость разработок и близость потребителя.

И в этом смысле у нас появляется очень хороший шанс, но это значит, что конкурировать начинают не по издержкам, а по моделям управления. Мы можем быстро развернуться там, где чиновники, управленцы и работники – но не в смысле издержек, а интеллекта – наиболее адекватны. И в этом смысле, конечно, задача исключительно важная.

Мы как академия сосредоточены на ряде ключевых программ, которые я бы назвал «бутиковыми». Вот есть массовые, есть «Макдоналдс», а есть бутик. Мы, особенно московский кампус, сосредоточены на «бутиковых программах». С Вашего позволения я несколько назову.

Это высшие резервы управленческих кадров, через нас прошло примерно 500 человек. Это действительно «золотой фонд», я Вам покажу некоторые имена участников, в том числе Ваши недавние назначенцы через эту программу прошли.

По Вашему поручению мы в прошлом году начали, в этом продолжим подготовку региональных инвесткоманд совместно с АСИ. За два года через нас пройдут примерно 800 человек. Это уникальная работа с региональными руководителями (примерно девять человек от региона), на которой концентрируются кадры лучших управленческих школ мира. В ней участвуют преподаватели Гарварда, INSEAD, школы Ли Куан Ю из Сингапура, ряд других ведущих школ мира и, естественно, наши практики, наши специалисты.

Я докладывал Вам об этом в Ярославле во время президиума Госсовета, это действительно формирует уникальные команды. Сейчас, в общем, главное – это командообразование, главное – это дух, способность руководителей разных направлений договориться друг с другом. Мы перемешиваем руководителей региона и руководителей федеральных органов, расположенных в регионе, и это даёт совершенно неожиданный эффект.

У нас есть большая программа – управленцы в бюджетной сфере, кстати, это тоже было [сделано] по Вашему поручению ещё как Председателя Правительства. За прошедшие шесть лет у нас уже прошло 23 тысячи руководителей школ, учреждений культуры, учреждений здравоохранения, муниципальных и региональных руководителей соответствующих отраслей.

Очень важный проект, который позволяет чувствовать новейшие управленческие технологии, и все эти программы мы всегда завершаем проектами. На самом деле в центре не лекция, а проект. Участники должны написать тот проект, который потом оказывается на портале, он открыт, который они дальше реализуют на своей работе. Сейчас мы плотно работаем над командами моногородов, управленческие команды моногородов – тоже очень важный вызов.

Антикоррупция. За последние семь лет прошло 20 тысяч человек. С тех пор как активизировалась работа по открытости данных, по антикоррупции, [появилось] очень много таких знаний, которые мы должны HR-службам, кадровым службам давать, это через нас идёт.

Очень важный проект, связанный с Крымом, но это скорее «курсы молодого бойца». Мы за год пропустили 28 тысяч региональных и муниципальных крымских чиновников: подготовка к российскому законодательству, сдаче квалификационных экзаменов на занятие соответствующих должностей. Это был настоящий вызов.

Подготовка губернаторов и их заместителей, это была традиционная линия академии. И, наконец, мы пользуемся интересом и среди руководителей силовых структур. За последние три года у нас проучилось больше двух тысяч соответствующих руководителей, по 50–60 в год на магистерских и более коротких программах.

В.Путин: Отношения с Администрацией Президента выстроены в этом смысле нормально?

В.Мау: Да, очень позитивно, спасибо большое, – и с Администрацией, и с Аппаратом Правительства. С Администрацией, кстати, мы за последние 10 лет разработали и внедрили систему личностно-профессиональной диагностики, и отбор кандидатов в резерв под патронажем Президента как раз осуществлялся на основе этих наших методик.

Очень подробно и тщательно каждый человек проходит более чем четырёхчасовое тестирование, плюс обратная связь, плюс контакты, дискуссии вокруг его деятельности. Это позволяет сформировать индивидуальную траекторию, дать советы, как ему лучше двигаться в дальнейшей работе, как ему лучше совершенствоваться в своём дальнейшем развитии.

Конечно, предстоит ещё очень много сделать в этой области, потому что я называю цифры, они довольно большие, но всё равно в стране полтора миллиона государственных и муниципальных служащих. И конечно, есть проблемы, связанные с тем, что их образованию должно уделяться гораздо больше внимания.

Мы сейчас подробно с руководством Администрации Президента прорабатываем концептуальные вопросы: как это может выстраиваться, как повысить эффективность подготовки государственных и муниципальных служащих.

Тут, конечно, есть проблемы, если можно, я бы некоторые обозначил. Если бизнес-образование, как во всех развитых странах, в кризис растёт (это парадоксально, но спрос на бизнес-образование в кризис растёт, люди платят свои деньги), переподготовка государственных и муниципальных служащих снижается, сокращаются бюджеты, сокращается численность переподготовки, сокращается число длинных программ, и, соответственно, чтобы сэкономить, растёт число очень коротких программ. То есть возникает целый ряд проблем как со стороны спроса, так и со стороны предложения.

Скажем, со стороны спроса: есть формальное требование к переподготовке каждого раз в три года (оно, как правило, не выполняется), но всё равно здесь основной спрос связан не со знаниями и квалификациями, а с тем, что в отдел кадров надо принести документ о прохождении программы. Это, конечно, проблема, от которой надо уходить, у нас есть предложения, как это сделать.

В.Путин: Давайте обсудим.

Россия > Образование, наука. Госбюджет, налоги, цены > kremlin.ru, 20 февраля 2017 > № 2084375 Владимир Мау


Россия. Весь мир > Госбюджет, налоги, цены > oilru.com, 3 февраля 2016 > № 1665936 Владимир Мау

Владимир Мау: Кризис в нашей экономике может быть при любых ценах на нефть.

 Известный эксперт рассказал "КП", почему стоимость сырья не виновата в нынешних проблемах страны, как долго продлится падение экономики.

Сколько будет стоить "черное золото" - не знает никто

- Владимир Александрович, многие эксперты считают, что время высоких сырьевых котировок прошло. Все, нефть изжила себя как основной источник прибыли для России?

- Этого точно никто знать не может. Есть две противоположные точки зрения. То, что нефтяные цены цикличны, и то, что происходящее сегодня - это не часть цикла, а падение цен на нефть, которое уже не восстановится. Есть убедительные аргументы у обеих сторон. Что будет на самом деле - покажет жизнь. Особая сложность состоит в том, что нефть сегодня - не только товар, но и финансовый актив. И стоимость нефти как финансового актива - величина виртуальная. Рынок падает и растет не столько из-за объективных предпосылок, сколько на ожиданиях. Например, считают инвесторы, что экономика Китая будет падать, - и нефть дешевеет. Цена - это во многом психологический феномен. Что такое объективная цена? Себестоимость плюс прибыль? Так было только при советском ценообразовании. Сейчас цена товаров такова, какой она складывается на рынке.

- То есть если у Китая будут хорошие экономические показатели, то наша нефть подорожает?

- Может быть, да, а может быть, и нет. Если Китай при этом повысит эффективность энергопотребления, то стоимость нефти может и не увеличиться. Если вы хотите, чтобы я предложил строгий научный способ прогнозирования цен на нефть, то его нет.

- Давайте представим страшное. Баррель стоит 10 долларов. Как будем жить?

- Мы жили при такой цене. Благополучие зависит от способности адаптироваться к тем или иным условиям. Нет такой цены на "черное золото", при которой нам гарантирована катастрофа. Катастрофа в экономике может быть как при цене 10 долларов за баррель, так и при 160 долларов за баррель. Серьезные проблемы бывают из-за ошибок экономической политики, а не из-за того, что нефть дешевеет. В 2015 году наша реакция на дешевеющую нефть была вполне адекватна.

- Есть банальная фраза о "сырьевом проклятии". Это действительно проклятие - иметь такие природные ресурсы?

- В Норвегии, которая тоже является крупнейшим экспортером нефти, нет никакого проклятия. Правительство не должно жить с верой, что дешевые деньги - навсегда, и строить на этом свою политику. Не должно повторять ошибок Советского Союза или, например, современной Венесуэлы. Советское руководство верило, что высокие цены на нефть навсегда, и развал СССР стал результатом того, что структура экономики была подстроена под высокие рентные доходы (деньги, которые получили от продажи нефти). Когда они упали, оказалось, что дальше содержать такую большую страну не на что. Рента предполагает большую ответственность финансовых властей. Это не более простая, а более сложная экономическая политика.

- Насколько мы эффективно использовали ту прибыль, которую получали от продажи нефти?

- Рентные доходы не следовало использовать вообще. Надо было эту ренту полностью выводить из экономики.

- А почему использовали? Денег не хватало?

- Власти всегда хотят сделать общество богаче. У нас быстро росли социальные, военные расходы. Доходы населения росли быстрее, чем ВВП (совокупность произведенных товаров и услуг. - Ред.) и производительность труда. Это не очень здоровый процесс, хотя понятный - хотелось компенсировать падение 90-х годов. Но сейчас за это приходится платить.

Почему Россия не Норвегия

- В общем, мы оказались не готовы к таким ценам на нефть?

- Странно было бы надеяться, что нефть будет дорожать всегда. С 80-х годов стало очевидно, что цены на нефть цикличны. К сегодняшней ситуации мы оказались готовы хуже, чем Норвегия, но лучше, чем Венесуэла. В Венесуэле спад ВВП составил 10%, а у нас - около 4%. В Норвегии же экономика выросла на 0,9%. Потому что она не пускала деньги от ренты в экономику, все переводила в стабилизационный фонд. Мы это делали частично. А Венесуэла, как Советский Союз в свое время, тратила все.

- Что еще надо менять в экономике, чтобы нефть стала благом, а не проклятием?

- Нефть (и, кстати, санкции тоже) не имеет никакого отношения к торможению экономики. Просто прежняя модель экономического роста больше не работает. Она была основана на быстрорастущем спросе внутри страны и извне (экспорт сырья, металлов). Сейчас стоит задача сформировать новые факторы роста, повысить потенциал роста, как говорят экономисты. В современных условиях это означает расширение транспортной инфраструктуры и качества человеческого капитала (то есть развитие образования, здравоохранения, науки).

- Думаете, сейчас сможем?

- В экономике все достижимо. Сейчас есть одна краткосрочная проблема - остановить спад. Это непростая задача, но экономика не может падать вечно, она все равно выйдет в некое равновесие и остановится. Но есть и гораздо более трудная задача - запуск роста. Это сложно сделать даже развитым странам. Возьмем, например, Японию. Она в начале 90-х как затормозила, так уже 25 лет не может выйти из стагнации.

Затяжной прыжок

- Ну а мы-то сейчас где находимся? Уже на дне? Или продолжаем тонуть...

- Экономика нащупывает нижнюю точку. Будет ли дальнейший спад, зависит от внешней конъюнктуры (ситуации на мировых рынках), нашей способности провести реформы. Дна мы рано или поздно достигнем. А вот что будет дальше: сможет ли экономика расти? Будет ли она расти на 0,5% или на 3,5 - 4%, зависит от действий властей. От их способности улучшать инвестиционный климат, снимать барьеры для производителя, для бизнеса. Но для большинства людей основная проблема - занятость и уровень их благосостояния. Безработица у нас пока не растет, а вот доходы снижаются.

Софья РУЧКО

Россия. Весь мир > Госбюджет, налоги, цены > oilru.com, 3 февраля 2016 > № 1665936 Владимир Мау


Россия > Госбюджет, налоги, цены > premier.gov.ru, 20 января 2016 > № 1618543 Владимир Мау

Встреча Дмитрия Медведева с членами Экспертного совета при Правительстве.

О текущей социально-экономической ситуации в России.

Стенограмма начала встречи:

Д.Медведев: Добрый день! Мы с вами, по-моему, в первый раз за круглым столом встречаемся, обычно как-то по-другому всё это проходит. Я, помимо того что поздравляю вас с начавшимся весёлым високосным годом, хотел бы, естественно, обсудить текущую ситуацию.

В последние несколько дней, во всяком случае в последнюю неделю, первую рабочую неделю этого года, я проводил совещания с коллегами по Правительству, представителями Государственной Думы, Совета Федерации. Обсуждали сложившуюся экономическую ситуацию, формирование бюджета, необходимость оптимизации бюджета, возможности, которые у нас есть, события, которые происходят на мировых рынках, – прежде всего, конечно, имею в виду нефтяной рынок.

Мы готовим сейчас предложения, включая, по сути, продолжение того плана по поддержке экономики, который работал в прошлом году. Ещё некоторое время назад представлялось, что можно обойтись без специального плана и перевести работу Правительства в такой рутинный, стандартный вид, но с учётом того, как в последние три-четыре недели развиваются события, мы всё-таки договорились и с коллегами по Правительству, и с представителями парламента о том, что Правительство продолжит работу в рамках плана по поддержке экономики, или, как иногда его называли, «антикризисного плана», в который необходимо включить целый ряд мероприятий, ряд мероприятий продолжить, от некоторых мероприятий, которые мы в прошлом году себе планировали, отказаться.

Поэтому я хотел бы с вами посоветоваться о том, как вы видите текущую ситуацию, что можно было бы сделать в настоящий момент, чего делать не следовало бы. Считаю, что это было бы очень полезно в плане того, что Правительство должно опираться не только на собственные представления о том, каким образом развивается мировая экономика, какие проблемы существуют в нашей экономике, но и на мнение экспертного сообщества, а здесь как раз представители Экспертного совета при Правительстве Российской Федерации.

Я предлагаю на этих вопросах и сконцентрироваться.

Кто начнёт? Владимир Александрович, вы хотите?

В.Мау: Уважаемый Дмитрий Анатольевич, коллеги! Прежде всего в нынешней ситуации возникает задача формирования специального набора мер экономической политики. Но я сразу хотел бы оговориться, что в отличие от предыдущего года, как мне представляется, это должен быть не «антикризисный план», а план, я бы сказал, стабилизации ситуации и структурных реформ примерно на три года. Он не должен противоречить ОНДП (Основные направления деятельности Правительства до 2018 года), поскольку, на мой взгляд, это очень хороший документ. Он должен конкретизировать ОНДП с учётом той внешней ситуации, которая складывается в настоящее время и находится вне контроля российских властей.

Две задачи он должен решать: выход на траекторию устойчивого роста и противодействие снижению благосостояния граждан. Причём рост экономики обеспечит благосостояние, а благосостояние формирует спрос для обеспечения роста.

Главная проблема не в остановке спада или в нащупывании дна. Самая трудная, самая важная задача – как выйти из маргинальных темпов роста, которые Вы, Дмитрий Анатольевич, недавно назвали декадансными (минус полпроцента – плюс полпроцента – один процент), и обеспечить устойчивый рост. На мой взгляд, российская экономика после всей этой турбулентности может расти темпом, который я называю «выше Германии, ниже Китая», в силу особенностей потенциала российской экономики.

Д.Медведев: Нас бы это устроило.

В.Мау: Как она и росла до кризиса, в предыдущие годы. Есть объективные возможности этого.

В данном случае, конечно, при всей важности задач 2016 года в силу инерции экономических трендов мы понимаем, какие примерно параметры будут в 2016 году. Основная задача – это понимание ситуации на 2017–2018 годы. Нам нужно понять трёхлетнюю перспективу, в рамках которой можно и нужно осуществить набор структурных шагов, которые создадут новый потенциал экономического роста, той новой модели роста, о которой говорят все – правые, левые. При этом, мне кажется, предпосылки должны быть такими: мы не должны ждать отскока, не должны закладывать в модель существенный рост цен на нефть… Знаете, можно пошутить, что «Стратегия-2030» – это развитие страны при цене на нефть от 20 до 30 долларов за баррель. Скажем так, от 25 до 40 долларов нефть.

Далее надо выработать новое бюджетное правило, если цена на нефть будет расти. Можно по аналогии с Норвегией, которая выводит всю нефтяную ренту из бюджета и наиболее успешно адаптируется к колебаниям цен на нефть, можно и путём концентрации рентных доходов в фонде для инвестиций (в бюджете развития). Но это требует отдельного обсуждения.

Наконец, важнейшая задача – это диверсификация экспорта, поскольку устойчивый рост России предполагает, конечно, активную экспортную экспансию. Именно в этом состоит важнейший показатель эффективности импортозамещения.

Из структурных мер начну с адресности социальной поддержки. Это не только вопрос справедливости, но он имеет большое макроэкономическое значение. Адресная социальная помощь концентрирует средства у тех, кто прежде всего предъявляет спрос на отечественные товары.

Идёт обсуждение вопроса о пенсионном возрасте, но пенсионный возраст ведь важен не просто сам по себе и не только по фискальным соображениям. Пенсионный возраст важен с точки зрения возможности существенно усилить, повысить пенсии тем, кому это больше всего нужно, – старшим пенсионным возрастам. Ведь одна из проблем нашей пенсионной системы – это резкое ухудшение уровня благосостояния после выхода на пенсию. Более высокий пенсионный возраст с соответствующим повышением пенсий позволил бы предоставлять больше средств тем, кто в них более всего нуждается. И, конечно, другие формы адресной поддержки, помощи тем, кому это важно.

Есть и другие меры, позволяющие активизировать спрос на отечественную продукцию.

Очень важен набор мер, связанных с предложением товаров и услуг, то есть со стимулированием и поддержкой бизнеса. Здесь, на стороне бизнеса, я бы обозначил прежде всего формирование, принятие понятного критерия поддержки отдельных секторов и предприятий. Мы видим, что сейчас их можно разделить грубо на три вида: те, которые выиграли от девальвации, где был развит экспорт и сейчас он расширяется; те, которые проиграли от девальвации, разбиваются на две группы – те, в которых производство достаточно эффективно и которые имеют экспортный потенциал, а также те, которые в принципе не могут предложить конкурентоспособную продукцию.

Заранее этого часто сказать нельзя, но мне представляется, что, формируя стратегии поддержки секторов (и в каких-то случаях – крупных предприятий), занимаясь импортозамещением, надо помогать прежде всего тем, кто способен производить конкурентную продукцию, в том числе на экспорт. Это очень важный критерий, по которому можно принимать решения о поддержке предприятий. Например, поддержка спроса на продукцию автопрома должна предоставляться при условии, что предприятия могут выходить на внешние рынки при всей сложности этого вопроса, потому что при нынешней девальвации это вполне реалистично.

Д.Медведев: Я хочу съездить, посмотреть, как дела на АвтоВАЗе, заодно поговорю там с автомобилистами, буквально послезавтра.

В.Мау: До кризиса, кстати, автомобилисты очень хотели девальвации… Руководители ВАЗ говорили: дайте нам более дешёвый рубль, мы будем экспортировать.

Д.Медведев: Они его получили.

В.Мау: Да, они его получили, они его хотели, и поэтому этот вопрос о способности экспортировать представляется очень важным.

Следующая группа мер – упрощение таможенного регулирования. Ряд шагов на прошлой неделе был принят, Вы о них говорили. Но в данном случае мы должны перейти к ситуации, когда таможенное оформление ограничивается предоставлением трёх документов в электронном виде и в одно окно. Шаги здесь понятны, набор действий тоже. Кроме того, здесь было бы важно отделить фискальную, налоговую функцию таможни от силовой, контрольной. Мы часто представляем таможенный сбор как человека с бердышом, стоящего на границе и собирающего деньги. Сейчас таможня уже другая. Мы уже в рамках ЕАЭС таможенные платежи платим через налоговые органы, и в этом смысле разведение пересечения границы и уплаты налогов сильно упростило бы ситуацию.

Д.Медведев: Те решения, которые были приняты на прошлой неделе по предложению Правительства, и Президент их поддержал – по передаче функции сбора налогов практически в одно место, то есть под Министерство финансов, соответственно, с передачей таможенной службы также под Минфин – это как раз шаги именно в этом направлении. Другое дело, что, конечно, сама силовая составляющая, о которой вы говорите, остаётся. Сомнений нет.

В.Мау: Она остаётся. Она и должна выполняться таможенными органами.

Д.Медведев: Она и должна выполняться таможенными органами. Но во всяком случае всё, что связано с фискальной функцией, должно происходить по одной модели, потому что у нас сколько органов, которые собирают различного рода платежи – и налоговые, и прочие, и у каждого своя система сбора, у каждого свои правила. Сейчас всё это нужно будет подравнять.

В.Мау: Отсюда вытекает следующий пункт. Мне представляется, гораздо агрессивнее, решительнее надо заняться реорганизацией контрольно-надзорных органов и процедур. Эту ситуацию надо упрощать быстрее, чем за год, это очень важно: сокращение числа контрольно-надзорных органов, проверок и всё, что с этим связано.

Мне представляется, что очень важной была бы ориентация органов власти, особенно региональных органов власти, на непосредственную, «штучную» работу с инвесторами. По большому счёту сейчас, на ближайшие три года важнейшим критерием эффективности региональных органов власти должна быть динамика частных инвестиций, способность привлекать инвесторов. Это часто «ручная» работа. Мы иногда ругаем ручное управление, но способность убедить инвестора, что он должен вкладывать деньги именно сюда, мне кажется, это важнейшая задача органов власти, и по динамике частных инвестиций можно...

Д.Медведев: Просто искусство, которому нужно учиться.

В.Мау: Да, да. Абсолютно. Как учебное заведение, мы готовы создать соответствующий курс.

Конкуренция. В условиях девальвации конкуренция приобретает особое значение, поскольку в существенной мере закрывается внешняя конкуренция. В этом смысле я бы обозначил две темы коротко, которые важны. Важную роль должна играть Антимонопольная служба. Знаете, многим коллегам, в том числе мне, представляется, что ФАС должна прежде всего сосредоточиться на снятии административных ограничений конкуренции (не секрет, что часто ограничения конкуренции идут от государства, муниципального, регионального уровней) и, с учётом расширения её полномочий, на контроле за естественными монополиями как факторами ограничения конкуренции.

Д.Медведев: Лучше десять мировых чемпионов, чем тысяча монополистов, так?

В.Мау: Да, Дмитрий Анатольевич, мы помним эти Ваши слова. И в то же время ограничить влияние в отношении, скажем так, успешных предприятий малого и среднего бизнеса. Ведь не секрет, что монополия – это часто результат эффективности, результат конкуренции. Собственно, частный бизнес стремится к монополии на локальном рынке. Плохо, если эта монополия является результатом близости к органам власти, и именно это должно быть предметом разбирательства.

Вот у нас недавно появились результаты международного опроса (проанализировано 36 стран, причём включая США, Бразилию, крупные, мелкие), который показывает, что из антимонопольных органов в 36 странах 87% расследований приходится на ФАС России. При этом на ФАС приходится 3% совокупного бюджета и 22% персонала всех этих антимонопольных органов.

И, конечно, источник конкуренции – это развитие интеграционных объединений. Весь анализ показывает, что мир переходит от глобальной глобализации к региональной глобализации. В этом смысле евразийское сообщество – это очень важный шаг вперёд, как бы предвосхищение этих тенденций. Здесь важно развитие и ЕАЭС, и зон свободной торговли.

Вот, собственно, и всё. В заключение не могу не повторить мантру, но я считаю это важным, конечно: дезинфляция. Снижение инфляции критически важно. Снижение с 16 до 4–5% – это, несомненно, структурная мера, потому что это создаёт другую доступность кредитов, эффективность. Тут есть дискуссия, связанная с фискальными последствиями этих шагов, но низкая инфляция в любом случае создаёт качественно новые условия и для благосостояния, и для экономического роста…

Д.Медведев: Вы считаете, что это возможно в текущих условиях, когда произошло ослабление рубля и такие цены на нефть?

В.Мау: Я считаю, что можно перенести сроки. Технически – да, экономически – сроки должны быть несколько отодвинуты. Но то, что это задача, к которой мы стремимся, что мы не страна, которая готова следующие 15 лет жить в условиях двузначной инфляции, – это, по-моему, очень важно зафиксировать, и решение этой задачи существенно повысило бы уровень экономической определённости.

Д.Медведев: Это несомненно так, это во всех документах зафиксировано. Вопрос именно в том, что делать в конкретном, текущем году с показателями инфляции, потому что на сей счёт существует дискуссия в Правительстве.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > premier.gov.ru, 20 января 2016 > № 1618543 Владимир Мау


Россия. ЦФО > Образование, наука > premier.gov.ru, 23 сентября 2015 > № 1499345 Владимир Мау

Встреча Дмитрия Медведева с ректором Российской академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации Владимиром Мау.

Стенограмма:

Д.Медведев: Владимир Александрович, как дела во вверенном вам учебном заведении? Что интересного происходит в нынешнее время?

В.Мау: Уважаемый Дмитрий Анатольевич, 20 числа исполнилось ровно пять лет, как Вашим решением была создана большая объединённая академия – Академия народного хозяйства и госслужбы при Президенте Российской Федерации. Конечно, как всегда бывает в больших проектах, реализация оказалась сложнее, чем казалось вначале. Мы прошли непростой путь, но я хочу доложить Вам, что единая академия состоялась, создано беспрецедентное учебное заведение – по масштабам, по функциям, по задачам, которые оно способно решать. Я понимаю, что, наверное, всякий ректор скажет, что у него беспрецедентный вуз…

Д.Медведев: И будет прав.

В.Мау: И будет прав. Но я попробую привести несколько фактов из жизни действительно состоявшейся академии, которыми не может похвастаться ни один ректор даже самого лучшего университета.

Прежде всего мы представляем собой единство четырёх функций: мы классический университет с социально-гуманитарным профилем (у нас, естественно, нет физики и биологии), мы – национальная школа подготовки кадров с филиалами по всей стране, мы – крупнейшая в стране бизнес-школа и научно-экспертный аналитический центр.

Мы поначалу сделали заказ на ниве экспертов Всемирного банка – проконсультировать нас на разные темы... В общем, прецедента структуры такого масштаба не было.

Количественно: в год через нас проходят 200 тыс. студентов и слушателей…

Д.Медведев: 200 тыс. – это серьёзно.

В.Мау: 200 тыс. на разных программах – от годовых до нескольких недель. При этом примерно пополам – это высшее образование, дополнительное образование, примерно 35 тыс. – это первое высшее образование, очное, классическое университетское. Большой блок второго высшего образования, когда государственные служащие хотят получить профильное образование, и, соответственно, они тоже обращаются к нам, в наши филиалы и так далее.

В чём наша особенность? Мы – академия для взрослых. Таких нет. То есть обычно в учебном заведении много студентов после школы и какое-то количество дополнительного образования. У нас три четверти – это взрослые, которые приходят не потому, что после школы надо прийти в университет (такие у нас тоже есть)…

Д.Медведев: Взрослые – это какие? Дети до 18 не допускаются или что?

В.Мау: Взрослые – я имел в виду люди с опытом практической работы.

Д.Медведев: Поработавшие уже.

В.Мау: Поработавшие, которые могут прийти, могут не прийти, которые приходят не потому, что мамы сказали, не потому, что после школы (у нас же всеобщее высшее образование, обязательно надо пойти в вуз), – те, кто инвестирует своё время и деньги.

Д.Медведев: То есть это уже осмысленное решение.

В.Мау: Это осмысленное решение, это переподготовка. И главное, что это инвестиция в себя, реальная инвестиция в себя, причём часто время даже важнее денег, потому что они приходят, они учатся.

Ещё одна важная особенность – это всё-таки наш бюджет. Мы действительно уникальны, притом что я не могу пожаловаться… Мы нормальное бюджетное учреждение, но у нас почти 60% – это хозрасчётные доходы, доходы от образования.

Д.Медведев: Хорошо, что вас Министр финансов сейчас не слышит. Это повод для того, чтобы, может быть, немножко подчистить бюджетное финансирование.

В.Мау: Я этого не скрываю, но на бюджетное финансирование мы решаем бюджетные задачи, которые перед нами ставит бюджет. Но это тоже показатель востребованности.

Д.Медведев: Согласен.

В.Мау: Собственно, я хотел сказать прежде всего об этом. И, конечно, у нас уникальная территориальная распределённость: у нас 60 филиалов в 53 регионах страны – разных, от крупных вузов до небольших, решающих свои локальные задачи.

Д.Медведев: Но там качественную всё-таки подготовку вы ведёте? Потому что мы с вами, собственно, на разных площадках в разном составе обсуждали необходимость улучшения качества образования, устранения целого ряда некачественных вузов, их филиалов и так далее. У вас же тоже много филиалов?

В.Мау: Да. Эта важнейшая задача, потому что мы в едином вузе даём московский диплом, и, естественно, говорить о том… Извините за некоторый москвоцентризм, но мы должны отвечать за качество образования, как будто бы мы сами непосредственно в центральном кампусе это даём. Но я хочу оговорить: всё-таки у нас там в основном переподготовка госслужащих…

Д.Медведев: Полноценное высшее.

В.Мау: Да, в части из них, в Петербурге, в Саратове – это огромные центры, бывшие университеты, к нам присоединённые…

Д.Медведев: Там ведётся подготовка студентов?

В.Мау: Да, там подготовка студентов. В небольших – конечно, там переподготовка высшее или второе высшее конкретно для региональных или муниципальных сотрудников. Им нужно то, что связано с государственным и муниципальным управлением.

Я надеюсь, смог убедить, что мы действительно сильно отличаемся от нормальных, обычных вузов.

Д.Медведев: Я у вас бывал неоднократно, знаю, как обстоят дела. Считаю, что за последние годы в целом Академия народного хозяйства и государственной службы стала уникальным учебным заведением с широкими полномочиями, возможностями. Но надеюсь, что развитие академии продолжится и впредь, имею в виду те большие задачи, которые стоят у нас в области развития институтов государства, улучшения качества государственной службы, оптимизации различных институтов, которые связаны с исполнением государственных функций, а, собственно, вы этим непосредственно и занимаетесь.

Россия. ЦФО > Образование, наука > premier.gov.ru, 23 сентября 2015 > № 1499345 Владимир Мау


Россия > Госбюджет, налоги, цены > mn.ru, 18 июня 2013 > № 838020 Владимир Мау

БЛЕСК И НИЩЕТА КРИЗИСА

Беседовала Светлана Бабаева

Новая реальность

Ректор РАНХ и ГС при президенте РФ Владимир Мау о новых моделях экономического роста

Что увидит мир, когда проблемы разрешатся

Мир проходит настоящий структурный кризис десятилетия.

В результате появятся новая экономическая модель, новые правила регулирования, новая резервная валюта. Как будет выглядеть западный мир и каковы перспективы развивающихся рынков, включая Россию? Где ловушка экономического роста и как ее избежать? Об этом в интервью "МН" рассуждает ректор Российской академии народного хозяйства и госслужбы при президенте РФ Владимир Мау.

ОСОЗНАНИЕ КРИЗИСА

- Прогнозы по еврозоне на 2013 год были откорректированы, и не в лучшую сторону. Рост ожидается самое раннее в 2014 году, а то и в 2015-м. Многие экономисты и вовсе полагают, что период стагнации окажется более длительным, поскольку потребует перекройки всей системы бюджетно-финансовых отношений еврозоны.

- Развитый мир сегодня находится в структурном кризисе, аналогичном тому, что имел место в 1930-е, затем в 1970-е годы. Сейчас мы подошли к апогею кризиса, к моменту, когда пришло осознание: традиционные механизмы борьбы действовать не будут. Выход из кризиса ознаменует формирование новой технологической модели, новой экономической структуры, новых геополитических балансов, появление новой экономической доктрины, прежде всего доктрины регулирования, новой конфигурации мировых валют.

В развитых странах Запада происходит технологическая модернизация, о чем свидетельствуют низкие темпы роста и высокий уровень безработицы. А там, где рост возобновляется, как в Соединенных Штатах, имеет место отставание темпов восстановления занятости от темпов экономического роста. Это очень важный и позитивный показатель, свидетельствующий о структурной модернизации экономики: нельзя создавать рабочие места, имея низкую безработицу.

- Что вы имеете в виду под модернизацией, если Европа бьет тревогу по поводу своей и без того низкой по сравнению с Америкой производительности труда, ожидая к тому же, что в связи с затянувшимся кризисом ситуация только ухудшится?

- Конечно, в разных странах ситуация разная, но в целом, полагаю, производительность труда начнет расти в результате структурных сдвигов, которые будут происходить. В США это уже наблюдается; несколько увеличивается экспорт, причем высокотехнологичный. По-видимому, в новой экономике будет усиливаться роль производства высокотехнологичной, я бы даже сказал, сверхвысокотехнологичной продукции внутри страны. Это продукция, в которой доля затрат на исследования и разработки существенно перевешивает затраты труда. То есть наличие высококлассных разработчиков оказывается важнее дешевой рабочей силы для производства этих продуктов. Есть набор признаков, из которых следует: самые новые технологии и самые новые производства сейчас имеет смысл размещать не там, где дешевый труд, а где развиваются исследования и находится основной потребитель.

- Но исходя из глобальных тенденций потребления спрос также перемещается в развивающиеся страны: Бразилию, Китай, Россию.

- Все же нет. Потребитель высокотехнологичных продуктов находится прежде всего в Соединенных Штатах и других развитых странах. И продают они не только товары, но и связанные с ними услуги. Например, "Роллс-Ройс" фактически продает теперь не двигатель, а время, в течение которого двигатель обеспечивает полет самолета. Переплетение материальных товаров и нематериальных услуг - также новая и очень важная реальность.

Мы, бесспорно, являемся свидетелями начала формирования новой экономической и отчасти технологической модели развитых стран.

НОВАЯ МОДЕЛЬ

- Да, мир сейчас находится в достаточно неопределенном состоянии. Структурные кризисы длятся примерно десятилетие. В результате, повторю, появляются новая технологическая база, новые геоэкономические балансы, новая резервная валюта, новая экономическая парадигма, наконец. Прежде всего связанная с новыми принципами регулирования экономики.

- Они станут более жесткими, мягкими?

- Другими. Какими - мы пока не знаем. В 2008-2009 годах многие заговорили, что мир откажется от либеральной модели, сформировавшейся на рубеже 1970-1980-х годов, и вернется к ужесточению государственного регулирования. Вскоре, правда, стало ясно, что такого поворота не будет. Ужесточение административного регулирования в экономике противоречит самому характеру современных технологий, если говорить по-марксистски - уровню развития производительных сил.

Технологии сейчас исключительно диверсифицированы и нацелены на индивидуализацию производимых товаров и услуг. В этих условиях централизованное регулирование экономики просто невозможно - мир слишком динамичен и непредсказуем. Кстати, из мировых политиков Владимир Путин одним из первых сказал, что кризис не должен привести к усилению административного регулирования экономики, чем это оборачивается, нам хорошо известно из советского прошлого. Было это в Давосе еще в 2009 году.

Хотя действительно будет развиваться новая модель регулирования. Скорее всего это будет формирование наднациональных (и даже глобальных) механизмов регулирования. Глобализация рынков требует глобализации их регулирования.

- По типу Европейского центробанка?

- Отчасти ЕЦБ, отчасти Евросоюза в целом. Это как раз то, что должна бы делать "большая двадцатка". Но пока не делает, хотя повестка G20 - это выработка именно наднациональных правил игры.

Опять же, если брать аналогии, в 1930-е годы сформировалась кейнсианская модель регулирования, в 1970-е - либеральная. Теперь появится что-то новое, отвечающее уже вызовам XXI века.

ДРУГИЕ ВРЕМЕНА

- Почему Америка так быстро оправилась от кризиса и снова пошла вверх даже по потребительским настроениям и оживлению на рынке недвижимости, притом что проблемы бюджетного дефицита и дисбаланса в расходах никуда не делись? Достаточно ли приводить в качестве причины разность подходов: программы austerity в ЕС и стимулирования роста в США? - У Америки проблемы не структурные, а фискальные. Напомню, бюджет широкого правительства США - порядка 30% к ВВП, в то время как в Европе - от 40 до 60%. Бюджет в американской экономике не играет столь значительной роли. Это упругость экономики, которая зависит от частной инициативы. Плюс США еще и печатают резервную валюту.

- Каковы перспективы у Японии?

- Отвечу так: с появлением модели современного экономического роста мы ни разу не видели случаев, чтобы развитая страна сильно деградировала. Прежде такое случалось регулярно, пример Китай.

- А Аргентина?

- Она все же была аграрной страной. Да, по размерам ВВП на душу населения она была в числе мировых лидеров, но все же она никогда не была структурно развитой страной.

- То есть вы не исключаете Европу из будущих мировых отношений, оставляя за ней и экономическое, и технологическое лидерство?

- Конечно. Перед Европой - набор нестандартных задач, длинных, тяжелых, беспрецедентных. Поскольку такого разноскоростного интеграционного объединения с единой валютой в истории практически не было. Но, в общем, она довольно успешно решает свои проблемы. Мы видим, что юг постепенно приводит себя в чувство и расходы хоть как-то начинают соответствовать уровню производительности труда.

Вообще, если говорить более широко, то, что мы видим, - это кризис социального государства, возникшего в XX веке. В структурном смысле все социальное государство - в виде образования, здравоохранения, пенсионной системы - построено под индустриальное общество. Соответственно кризис тяжелее там, где более развито социальное государство при меньшей производительности труда. Поэтому в Европе он сильнее, чем в Америке; в Америке сильнее, чем в Азии, поскольку там нет индустриального социального государства. В Европе он сильнее на юге, чем на севере, поскольку социальное государство юга не подкреплено экономически так, как на севере.

ПРИЗРАЧНЫЙ КАПИТАЛ

- Насколько ситуация кризиса, особенно в еврозоне, выгодна или невыгодна России? С одной стороны, часть капитала, возможно, пойдет в Россию из ненадежных стран, с другой - проблемы у основного торгового партнера вряд ли России на руку.

- России это невыгодно; Европа - основной источник спроса, партнер, на которого приходится более половины товарооборота.

Что же касается динамики капиталов, то здесь Россия по сравнению с основными импортерами капитала стала страной с относительно дорогим трудом при плохих институтах. Капитал не идет в страну, где труд дорогой, а институты плохие.

- У нас дорогой труд?

- Самый дорогой среди стран конкурентов. Это одно из следствий быстрого роста зарплат последнего десятилетия. Конечно, хорошо, когда зарплаты растут, но плохо, когда они растут быстрее производительности труда.

- Очевидно, поэтому западные комментаторы все чаще говорят, что ситуация в Бразилии, Индии, Китае выглядит иначе, чем в России: энергичный рост, повышение внутреннего спроса, дисбаланса между накоплениями и долговой нагрузкой домохозяйств, как в России, нет. Как выглядит Россия среди БРИКС?

- Капитал идет туда, где низкие издержки пусть и при высоких рисках, либо туда, где низкие риски при высоких издержках. Российские институты ухудшались относительно. Относительно других стран. Это отражал, например, рейтинг Doing Business. Неудивительно, что повышение места России в этом рейтинге со 120 до 20 стало одним из пунктов программных заявлений действующего президента.

Это к вопросу о том, сможем ли мы воспользоваться капиталом, который уйдет, скажем, из Европы. Во-первых, скорее всего не уйдет, поскольку в условиях кризиса капитал всегда стремится в надежные резервные валюты. Во-вторых, даже если предположить, что экспорт капитала будет нарастать, то стремиться он будет в страны с дешевой, а не дорогой рабочей силой.

- Вы упомянули, что на исходе кризиса появится новая резервная валюта. Реал? Юань?

- Посмотрим. Очевидно, что юань - кандидат, но многое будет зависеть от валютной политики самого Китая. Пока юань неконвертируем, а без этого валюта не может быть резервной. Однако может произойти и другое: усилится роль региональных резервных валют. В этом смысле, если говорить, чем Россия может потенциально воспользоваться в кризисе, - рубль, если не наделать каких-то больших глупостей, может стать региональной резервной валютной.

ПЕРЕНАПРЯЖЕНИЕ РОСТОМ И КРИМИНАЛОМ

- А Россия в целом? Если исходить из цифр 2012 и первого квартала 2013-го, Россия уверенно входит в тяжелый период стагфляции. Так ли это и что может ей помочь?

- Я много говорил об этом в 2008 году, тогда главной проблемой в моем понимании была именно стагфляция. Шла дискуссия, почему Запад проводит сверхмягкую бюджетно-денежную политику, а мы - сверхжесткую. Да потому что там угроза дефляции, а у нас - стагфляции.

- Можно подумать, сейчас ее нет.

- Сейчас мягче, мы все же проводим более гибкую денежную политику. Но стагфляционный риск серьезен, особенно с учетом торможения темпов роста. Стагфляция хуже известна исследователям, чем дефляция, но феномен этот, пожалуй, более неприятен: выход из стагфляции очень болезненный.

Положение России сейчас напоминает положение Советского Союза начала 1980-х годов. Что происходило в те годы на Западе? Двузначные показатели инфляции, высокая безработица, низкие или даже отрицательные темпы роста экономик. Что в СССР? Низкий государственный долг, бездефицитный бюджет, цены на нефть на высоком (в реальном выражении - на нынешнем) уровне.

И вдруг буквально через два-три года обнаруживается: в США и Великобритании темпы роста выше, чем в Советском Союзе, причем на новой технологической базе. Что делает СССР? Пытается догнать Запад путем структурного маневра. Помните "ускорение"? Растут инвестиции, растет госдолг, появляется и растет дефицит бюджета. Темпы роста ускоряются до западных в 1987-1988 годах, в 1989-м происходит коллапс.

- Перенапряглись?

- Рывок не был подкреплен ни структурно, ни институционально. Чтобы экономика динамично развивалась, недостаточно просто рыть котлованы, сокращать потребление и перебрасывать деньги в инвестиции.

- И что делать? С одной стороны, не можем применить программы austerity, хотя вроде пора уже. С другой - не можем и активно стимулировать экономику, поскольку налетим на инфляцию. Каковы должны быть шаги, скажем, в ближайший год?

- В России нет задачи проведения программ austerity. Проблема не в том, что бюджетных расходов много или что долг большой, а в том, что эти расходы неэффективны. Ректор Академии внешней торговли Сергей Синельников-Мурылев представил доклад президенту Путину о том, как совершить бюджетный маневр, в терминах "минус 3 плюс 3". На 3% сократить неэффективные затраты и на три же процента увеличить расходы на образование, здравоохранение и дорожное строительство. Для этого, конечно, нужен не только бюджетный маневр, но и структурные и институциональные реформы.

- Как же быть президенту, обещавшему стране ослепительные экономические перспективы?

- И ситуация начала нулевых, и 2008 год были непростыми. Владимир Владимирович всегда умел решать тяжелые экономические проблемы.

Капитал не идет в страну, где труд дорогой, а институты плохие

Мы являемся свидетелями начала формирования новой экономической и технологической модели развитых стран

ВЛАДИМИР МАУ, доктор экономических наук, профессор, доктор философии Университета Пьер Мендес Франс (Франция). С 2002 года - ректор Академии народного хозяйства при правительстве РФ. С 2010 года - ректор Российской академии народного хозяйства и государственной службы при президенте РФ. Специалист в области экономической теории, истории экономической мысли и народного хозяйства. Главный редактор журнала "Экономическая политика". Член Экономического совета при президенте РФ, комиссии при президенте РФ по вопросам госслужбы и резерва управленческих кадров, ряда правительственных комиссий

Россия > Госбюджет, налоги, цены > mn.ru, 18 июня 2013 > № 838020 Владимир Мау


Россия > Госбюджет, налоги, цены > itogi.ru, 19 ноября 2012 > № 693690 Владимир Мау

Что сказал Мау 

Владимир Мау: «Егор Гайдар про реформы 90-х говорил, что в интеллектуальном плане они были просты, а социально и политически — чудовищно болезненны. Реформы нашего времени исключительно сложны. Но не вызывают того колоссального социального стресса»

Что приводит к глобальному экономическому кризису? Экономисты отвечают по-разному и весьма замысловато. Правда, есть среди них и такие, для которых ответ на этот вопрос прост, как античность: к кризису всегда приводит экономический рост. И чем мощнее рост, тем тяжелее кризис. Стало быть, и панацея просматривается вполне определенная: чтобы избежать катаклизмов, надо отказаться от экономического роста. Так, например, считает ректор Российской академии народного хозяйства и государственной службы при президенте РФ Владимир Мау.

— Владимир Александрович, что побудило вас стать экономистом? Неужели с детства зачитывались Адамом Смитом?

— Меня всегда интересовала история. Но история прикладная. То есть история как некий опыт. Мне казалось, что моя будущая профессия должна быть связана с прикладными исследованиями. Здесь и возникла экономика.

— Потому и выбрали не сугубо экономический вуз?

— Я выбрал Московский институт народного хозяйства имени Г. В. Плеханова. Сыграла свою роль и семейная традиция. Моя мама и некоторые родственники там учились. Но решение принимал я сам, и никакой направляющей руки со стороны родителей не было. Они были скорее удивлены: я в семье считался «теоретиком», а здесь сугубо прикладной вуз. Безусловно, значение имел и армейский вопрос: идти служить в семнадцать с половиной лет совершенно не хотелось. А вероятность поступления в «Плешку» была гораздо выше, чем, к примеру, в МГУ. На тот момент Московский институт народного хозяйства не был блатным местом, как некоторые сейчас считают. Может быть, такое предубеждение сложилось в отношении факультетов, связанных с торговлей, но я поступил на общеэкономический факультет по специальности «планирование народного хозяйства».

— Как учились?

— Был ленинским стипендиатом: 100 рублей минус налоги. Итого 92 рубля. Правда, не сразу. В первый семестр получал 40. Со второго уже 45. Потом, как калининский стипендиат, стал получать 75 рублей. Ну и дальше уже 100. Жить можно, учитывая, что зарплата молодого специалиста тогда была 100—120 рублей. В общем и целом Плехановский институт дал мне прикладное образование. И так случилось, что в 1981 году, когда я его оканчивал, Институт экономики АН СССР подал заявку на одно место выпускника общеэкономического факультета. Я как ленинский стипендиат имел право выбора, первым и пошел без всяких связей и протекций в Академию наук.

Впрочем, было это место не ахти каким привлекательным. Зарплата была самой низкой среди всех предлагавшихся мест — 105 рублей минус подоходный и налог на бездетность, то есть меньше, чем студентом получал. Но меня это нисколько не смущало. Я даже поверить не мог, что буду работать в том месте, о котором и не мечтал.

АН СССР была удивительным местом во всех отношениях. Там можно было заниматься тем, что тебе интересно, обеспечивая свой карьерный и интеллектуальный рост. Иными словами, если ты защищал кандидатскую, то точно знал, какой в дальнейшем будет твоя зарплата. Ты также понимал, что если в этом секторе или лаборатории не станешь заведующим или старшим научным сотрудником, то станешь им в каком-то другом секторе или лаборатории. Если защитил докторскую, то финансовое положение тоже было предсказуемо и в социальном отношении более престижно. Нужно было быть полным бездельником или отъявленным врагом советской власти, чтобы диссертации не защитить. Став доктором, ты уже мог рассчитывать на очень приличный оклад. Ну а дальше вставал вопрос — будешь ли ты директором института и так далее... Впрочем, это уже зависело от вышестоящих сфер. Но, так или иначе, карьера в значительной степени принадлежала тебе, причем ты занимался тем, чем хотел. Кроме того, в советских институтах, как, к слову, и сейчас в Академии наук, существовала практика присутственных дней: на работу (в присутствие) надо было ходить где-то полтора дня в неделю, а в иных местах — и полдня. При таком искушении существовала возможность либо спиться, либо превратиться в чтеца-интеллектуала, набирающегося знаний от посещения библиотек, но не производящего научного продукта. Но я действительно работал, писал статьи, потом книги — мне это правда было интересно. Все это видели и ценили.

— Так вы карьерист, Владимир Александрович?

— «Павел Андреевич, вы шпион?..» Видите ли, человеку в интеллектуальном плане нужно расти, а это, в свою очередь, фундамент карьерного роста. Во всяком случае в моем понимании. Точно так же мне можно задать вопрос: «Почему после окончания Московского института народного хозяйства им. Плеханова вы не пошли заведовать булочной?» Кстати, когда я учился в десятом классе, все мои родственники знали, куда я собираюсь поступать, и один из них, видя, что я читаю самые разные книги, спросил: «Ну зачем тебе это нужно, если ты будешь заведовать булочной?»

— И как же вы, советский ученый, дошли до буржуазных реформ начала 90-х?

— У каждого был свой путь. Тот же Егор Гайдар занимался международной экономикой и глубоко изучал зарубежный опыт. Мои диссертации и книги касались истории экономических реформ. Я был погружен в анализ дискуссий о проблемах советского планирования, о совершенствовании хозяйственного механизма, о НЭПе. Ведь в чем проблема советской экономики 1980-х годов? Там нечего было анализировать. Понимаете, при господстве фиксированных цен, низкой инфляции, в условиях, когда Центробанк подчинен Минфину, а Минфин является просто кассой, у экономиста практически не остается предмета для анализа. Реальное экономическое тело существует в движении, в экономической истории, где можно видеть, как и что происходит, как развивается. Я с самого начала занимался этим. Поэтому экономические реформы не стали для меня какой-то новостью. Хотя, разумеется, реальность оказалась существенно иной.

— Егора Тимуровича вы знали раньше?

— Да, конечно. Хотя мы с ним познакомились гораздо позже, чем многие его коллеги и друзья. Все-таки я был не из МГУ. Но Гайдар любил пишущих людей. А я любил писать. Гайдар в середине 1980-х возглавил экономический отдел в журнале «Коммунист», главным редактором которого был Иван Фролов, а его первым замом — выдающийся экономический журналист Отто Лацис, в результате чего этот журнал стал одним из самых либеральных советских изданий той поры. Печататься в теоретическом органе ЦК КПСС было очень почетно, а новое руководство журнала стало привлекать к сотрудничеству молодых исследователей. В один прекрасный день Гайдар пригласил и меня. На самом деле Гайдар формировал наш институт — Институт экономической политики, носящий теперь его имя, — из тех авторов, которых он публиковал в «Коммунисте».

— Так сложился костяк его будущей команды?

— Конечно. Касаясь наших отношений, скажу, что мы были с ним не просто коллегами по работе. Мы были друзьями. Не такими, возможно, как они с Анатолием Чубайсом: в отпуск вместе не ездили, но на дни рождения друг к другу ходили. Помню, в декабре 1993 года он подарил мне помповый пистолет, разумеется, с приложенным к нему разрешением. Так что все было серьезно, если вы помните события, которые у нас в тот момент происходили. К счастью, я данным подарком никогда не пользовался. В общем, между нами были очень близкие отношения, мы дружили двадцать лет. И это были годы интенсивной совместной работы.

— В 1992 году вы стали советником и. о. председателя правительства Егора Гайдара. Какие советы давали?

— Точнее, я был его помощником. Нужны ли были такому человеку, как Егор Тимурович, советники или помощники? Сам долго пытался это понять. Мою роль надо воспринимать через призму «помощник — личный друг». Я занимался тем, чем считал нужным, и рассказывал об этом Гайдару. Когда вы попадаете в среду, попасть в которую никогда не готовились (а многие из команды Гайдара, как, впрочем, и он сам, точно не готовились к работе в правительстве), в окружении должно быть несколько доверенных лиц. Их функция — честно сказать лидеру, что они видят, слышат и что вообще происходит. Поскольку мы с Гайдаром были интеллектуально и идеологически близки, я в силу его занятости сам фильтровал информацию: что ему важно в первую очередь знать, а что подождет.

— Например?

— От налаживания связей с зарубежными экономистами до отслеживания продовольственной ситуации по стране. Сейчас никто не хочет вспоминать, что к моменту формирования правительства реформ (в ноябре 1991 года) продовольствия в крупных городах было на 4—6 дней, а золотовалютные резервы — близки к нулю. Вплоть до весны 1992 года правительство еженедельно получало сводки о наличии продовольствия в городах, пока политика либерализации не сняла проблему дефицита.

— Некоторые критики Гайдара утверждают, что он и его команда якобы умело сыграли на угрозе голода: мол, стратегических запасов нам бы хватило на несколько лет...

— Понимаете, Февральская революция 1917 года произошла не потому, что в Санкт-Петербурге, как и во всей стране, не хватало хлеба. А потому, что никто не хотел его подвозить. К моменту формирования правительства Бориса Ельцина 6 ноября 1991 года советская система фактически рухнула. Осенью 1991 года в СССР не было механизма принуждения, который заставил бы давать продовольствие потребителям, но не было и рыночных стимулов. Деньги перестали играть какую-либо роль, они перестали быть нужны (недаром рубль тогда называли «деревянным»), значимо было лишь наличие натурального продукта. Никто уже не был заинтересован ни экономически, ни политически, чтобы то же самое продовольствие достигало потребителей. В общем, мы быстро двигались к натуральному продуктообмену, характерному для ранних стадий развития человечества или для периодов затяжных войн. Без либерализации наступила бы катастрофа, причем счет шел на недели, если не на дни.

На совещании у Гайдара, на котором я присутствовал, тогдашний вице-мэр Санкт-Петербурга Георгий Хижа эмоционально говорил, что из Германии в Северную столицу идет корабль с гуманитарной помощью, а продовольствия в городе осталось на четыре-пять суток, и что его главная просьба к Егору Тимуровичу состоит в том, чтобы этот корабль не остановился в Калининграде — там продовольственное положение было не лучше. Хижа был уверен, что если корабль остановится там, то до Санкт-Петербурга он уже не доплывет.

— Вас называли правой рукой Гайдара. Отчего не стали министром?

— Для меня это большая честь — называться правой рукой Гайдара. Почему не был назначен министром — не знаю... Понимаете, обстановка 1992 года была совсем другой, времена были не карьерными. Мы понимали, что правительство Гайдара просуществует недолго, некоторые прочили нам два-три месяца, другие чуть больше, но находиться там было интересно. Меня могут обвинить в безнравственности, но мне тогда действительно было интересно, несмотря на то, что стране было плохо. Когда участвуешь в исторической трансформации, многие вещи так или иначе проходят через тебя. В тот момент я как раз писал цикл работ, которые потом превратились в книгу о логике протекания революций. Ленин в послесловии к первому изданию книги «Государство и революция» писал: «Приятнее и полезнее «опыт революции» проделывать, чем о нем писать». Мне повезло в том, что я мог и проделывать революцию, и писать о ней. Потому и считаю книгу «Великие революции от Кромвеля до Путина», написанную совместно с Ириной Стародубровской, главным своим трудом.

А вот почему не стал членом-корреспондентом РАН, понимаю. В 2008 году я баллотировался в члены-корреспонденты. Успешно прошел два этапа голосования, а на общем собрании, где голосование обычно происходит автоматически, возникли проблемы. Забавно, что к науке это не имело отношения: мне инкриминировали дружбу с Гайдаром. Дружбу, которой я очень дорожу и которой очень горжусь. Тем не менее многие академики посчитали, что быть другом Гайдара — это уже интеллектуальное преступление. Конечно, этот уровень аргументов меня несколько удивил.

— Почему в конце концов Борис Ельцин сделал ставку на «шоковую терапию» Гайдара, а не на, скажем, более умеренную программу «500 дней» Григория Явлинского?

— Потому что не было такого выбора. Программа «500 дней» — это манифест, не имевший отношения к реальной практике. Кроме того, Григорию Алексеевичу первоначально предложили стать вице-премьером, но он отказался, соглашаясь только на премьерское кресло. К тому же Явлинский не верил, что кто-то кроме него способен сделать всю эту работу. Кстати, политические уроки жизни Григория Алексеевича весьма интересны: он всегда ждал благоприятных обстоятельств. Всегда надеялся, что въедет триумфатором. Но так не бывает. Я это все рассказываю не как его оппонент. Напротив, я дружу с его командой. Так вот один из ближайших его сотрудников в декабре 1991 года говорил мне: «Ну вот, все идет нормально. Вы сейчас все либерализуете, а через два месяца на вашем месте уже будем мы». Мы с этим даже не спорили. Хорошо, сменят нас, зато приход на наше место команды Явлинского был бы лучшим вариантом, чем приход какой-нибудь реакционной команды.

Гайдар был патологически бесстрашен. Это странно, но он не испытывал боязни ни перед чем. Году в 92-м я как-то ему сказал: «У меня есть такие-то опасения по такому-то вопросу». На что он отвечает: «Пока бояться рано». Я говорю ему: «А через месяц?» «А через месяц будет поздно», — последовал ответ. В этом, пожалуй, весь Егор Гайдар.

— Напоминает вождя мирового пролетариата: «Сегодня — рано, завтра — поздно...»

— Называйте как хотите, но к середине 1991 года ситуация была предельно ясна. Когда я говорю журналистам, что в 1991 году наши золотовалютные резервы приближались к 50 миллионам долларов, многие из них, апеллируя к сегодняшним цифрам, пишут, что на тот момент резервы равнялись 50 миллиардам. Они, видимо, считают, что Мау просто оговорился. Кроме того, у нас фактически оказалось 12 центральных банков, каждый из которых мог печатать рубли. Можно сколько угодно говорить о том, что ты знаешь, как все эти проблемы решить, не снижая жизненного уровня населения, но это ложь. Можно попытаться найти решение, прибегнув к силовому методу, но силовая попытка ГКЧП, как известно, провалилась.

— Считается все же, что Егор Тимурович Гайдар решал эту «однозначную ситуацию» революционными методами.

— Нет. Гайдар очень не любил революции. Больше всего он опасался гражданской войны. На тот момент Россия походила на Югославию, но только еще с ядерным оружием.

— Каковы были взаимоотношения внутри гайдаровской команды?

— Как всегда, разные. С кем-то у меня, к примеру, сложились дружеские отношения, с кем-то нет. Но эти отношения всегда были профессиональными, благодаря чему работать было интересно. А дальше кто-то интересовался политическим ростом, кто-то интеллектуальным, кто-то финансовым.

— Бывший министр экономики Андрей Нечаев вспоминал, что на одном из первых заседаний правительства под председательством Бориса Ельцина министры приняли обязательства не получать машин, дач, квартир, отменили спецпайки, спецателье и машины для членов семьи.

— Что касается спецпайков, то там и делить-то было особо нечего. Дачи были, но государственные. Сам Гайдар, правда, ездил на «Волге»... Либерализация спасла страну. Причем, если вы посмотрите газеты и журналы конца 1991 года, то, к своему удивлению, увидите, что тогда никто не выступал против либерализации. В Верховном Совете за приватизацию, за Беловежские соглашения голосовали все, включая коммунистов. Но самым значимым и интересным является то, что программа Гайдара 1992 года была и остается единственно выполненной программой правительства. Конечно, она была выполнена не за три-четыре года, как предполагалось, а за семь-восемь лет. Это не значит, что программа Германа Грефа была хуже. Нет, просто она сложнее. Поэтому и реализована пока процентов на 40—50, и ее окончательная реализация займет гораздо более продолжительный срок.

— Вы член Экономического совета при президенте. Какие сейчас даете Кремлю советы?

— В одной весьма забавной американской книге, описывающей в памфлетной форме степень важности экономического советника при президенте, мне запомнился один фрагмент. Там героя спрашивают: «Трудно ли быть экономическим советником при президенте США?» Тот отвечает: «Очень просто. Надо все время повторять одно и то же: «Главное — сбалансировать бюджет». Дальше все идет как по маслу. Но сложность нашей нынешней ситуации в том, что такой совет давать не надо. Бюджет более или менее сбалансирован, а дефицит минимален. Вообще макроэкономические показатели у нас в норме, что в значительной мере является наследием Егора Гайдара и Алексея Кудрина, а также следствием принципиального отказа Владимира Путина от бюджетного популизма. Хотя критики часто называют Путина популистом, его решения обычно взвешенны и ответственны. Чем отличается нынешняя ситуация от начала 1990-х? Егор Гайдар про реформы тех лет говорил, что в интеллектуальном плане они были довольно просты, а социально и политически — чудовищно болезненны. Реформы нашего времени интеллектуально исключительно сложны, но не вызывают того колоссального социального стресса.

Скажем, проблемы здравоохранения пока не имеют однозначного решения. В современном постиндустриальном обществе, где демографическая пирамида перевернута, традиционная модель здравоохранения, когда здоровые, которых большинство, платят за больных, которых меньшинство, не работает. Медицина становится непрерывной. У нас лечатся все! То есть теперь нужны новые принципы организации, новые принципы финансирования, учет глобального рынка медуслуг.

Эффективных пенсионных систем в стареющем обществе тоже нет. В этом и состоит отличие наших нынешних структурных проблем от реформ эпохи макроэкономической стабилизации.

— Что такое маусианство — термин, вошедший в экономический оборот с легкой руки Владимира Путина? Или мауизм — уже с легкой руки Германа Грефа?

— Как вы справедливо заметили, не я эти термины придумал и не мне их комментировать. Эти слова появились после моего выступления на встрече Путина с экономическими экспертами в начале 2011 года. Я говорил тогда, что основные проблемы экономики сейчас находятся не в экономической сфере. Они в сфере человеческого капитала и политических институтов. То есть без изменений в системах судопроизводства, образования и здравоохранения их не решить. Реплика Путина как раз и последовала после этих слов.

— Разъясните, пожалуйста, вашу точку зрения о ресурсном проклятии. Вы действительно верите, что обилие природных ресурсов — это преграда на пути развития?

— Это вопрос не веры, а опыта мировой истории. Исторически и логически сложилось так, что страны, обладающие природными ресурсами, могут позволить себе развиваться благодаря продаже этих ресурсов, особо не озадачиваясь повышением качества институтов, ростом производительности труда и так далее. Советский Союз тоже пытался реформироваться, пока в начале 1970-х годов не получил нефтяную ренту. А дальше выяснилось, что благодаря ей можно особо ничего не делать. Эпоха застоя, о которой раньше много писали, на самом деле основывалась на нефтяной ренте. Не было бы нефтяной ренты, скорее всего, не было бы и застоя, и трансформация советской системы, вероятно, не была бы столь болезненной.

Если вы посмотрите на любые развитые страны, то увидите, что они бедны природными ресурсами, прежде всего углеводородными. Есть, правда, исключения. Это Норвегия и Великобритания — с поправкой на то, что они стали добывать нефть и газ, когда были уже очень развитыми, с высоким уровнем демократии. В Норвегии практически весь нефтяной доход уходит в Национальный фонд. То есть страна живет так, как будто у нее нет нефтяного богатства. И это принципиально важно.

Когда к вам притекают нефтедоллары просто за счет высокой конъюнктуры цен на нефть, производительность труда не растет, а валютный курс укрепляется. В результате национальное производство становится неконкурентоспособным. Вот тот механизм, который объясняет ресурсное проклятие.

Скажем, Испания в конце XV века (в период открытия Америки) была самой мощной европейской страной, с самой сильной армией. А Испания через 70 лет — это совершенно разоренная страна. И все по одной причине — из-за мощного потока золота и серебра, который шел из Америки. Купить товары во Франции и Англии теперь оказалось дешевле, чем произвести их у себя — в Испании. Сельское хозяйство стагнировало, армия деградировала.

В годы Второй мировой войны Африка и Юго-Восточная Азия были регионами, сопоставимыми по своему экономическому развитию. И там, и там у власти находились полукриминальные правители. Африка, правда, была богата нефтью, драгоценными и цветными металлами. В ЮВА не было практически ничего. Мнение экономистов той поры сводилось к тому, что будущее — за Африкой. Но все оказалось наоборот. И не потому, что азиатские лидеры были лучше и умнее. Просто африканские вожди воровали из себестоимости, из ренты, а азиатские могли воровать только из прибыли, только из роста экономики. Все страны, демонстрирующие бурный успех за последние 50 лет, — это ресурсно бедные страны. В том числе и Китай.

— Что же нас ждет впереди?

— Кто же это знает? Мы страна с непредсказуемым прошлым... Просто страна с обилием природной ренты требует особых мер экономической политики. Равно так же, как страна, обладающая печатным станком, как, к примеру, США, может позволить себе другую денежную и бюджетную политику. Десять лет назад нам казалось, что Стабфонд — это ответ на проблему ресурсного проклятия. Но кризис 2008—2009 годов показал, что при всех его неоспоримых достоинствах Стабфонд становится фактором, препятствующим модернизации. Сам фактор наличия этой денежной подушки создает большие проблемы. Другими словами, чем ниже будет спрос на природные ресурсы, тем эффективнее в конечном счете будет экономика. Но это только в конечном счете, потому что надо будет пройти через болезненную структурную модернизацию, нацеленную на существенное повышение производительности труда.

— Кстати, каковы ваши отношения с создателем «подушки» Алексеем Кудриным?

— Я с Алексеем Леонидовичем дружен еще со времен аспирантуры. То есть более 25 лет. И сейчас мы продолжаем дружить. Его вклад в финансовую стабильность, да и вообще в развитие нашей страны, исключителен. Экономическое положение России при всех его огромных недостатках и проблемах сейчас лучшее за последние 50 лет, и это в значительной мере его заслуга. Как, впрочем, и Владимира Путина. Это не дань вежливости Владимиру Владимировичу. Просто министр финансов не может действовать без одобряющей поддержки президента.

Но у нас есть большие стратегические риски. Тот же Гайдар как-то говорил: «Я думал, что быть министром финансов при отсутствии денег очень трудно. Но теперь я понимаю, что быть министром финансов в условиях наличия денег еще труднее». Потому что объяснить министру труда, здравоохранения или обороны, почему денег нет, когда их нет, можно, но нельзя объяснить, почему ты не можешь тратить деньги, когда все знают, что они есть. А проблемы в этих секторах реальные.

— Над какой головоломкой вы сейчас работаете?

— Могу повторить, что это эффективность социальных секторов или их модернизация. Особенно меня занимают сейчас пенсионная система и образование. Если говорить о фундаментальных проблемах, то их две. Во-первых, мы страна, где превалирует относительно дорогой труд и имеются относительно отсталые институты. Капитал же идет туда, где дешевый труд и институты плохие, иначе говоря, где есть риски, но есть и большая доходность. Или туда, где институты хороши, но труд дорог. Маржа пусть небольшая, но она стабильна. У нас нет ни того, ни другого. И это тоже результат ресурсного проклятия. У нас дорожает труд, но нет стимулов улучшать институты.

Вторая ловушка — это проблема эффективности отраслей, связанных с человеческим капиталом. Чтобы иметь хорошее образование и здравоохранение, нужно иметь на них спрос, который не появится без качественного предложения. В условиях глобализации пациенты с высоким уровнем достатка предпочтут хорошую клинику вне зависимости от ее территориального расположения. Студенты, имеющие такую возможность, не задумываясь, поедут за границу.

На сегодняшний день, я считаю, социальная сфера нуждается в финансовых и интеллектуальных инвестициях, которые окупятся сравнительно быстро и поднимут страну на принципиально новый уровень.

Александр Чудодеев

Россия > Госбюджет, налоги, цены > itogi.ru, 19 ноября 2012 > № 693690 Владимир Мау


Россия > Госбюджет, налоги, цены > magazines.russ.ru, 10 сентября 2012 > № 644140 Владимир Мау

Россия в поисках новой модели роста

Комментарий к программе 2020

Владимир Мау

Обещания и риски

Социально-экономическое развитие России в 2011 г. прежде всего определяли два обстоятельства: предстоящие парламентские и президентские выборы (и все, что с ними неизбежно связано), с одной стороны, и глобальный экономический кризис (со всей его тревожащей неопределенностью) — с другой. Несмотря на то что эти обстоятельства существенно различались как по силе, так и по направленности воздействия, именно они, в сущности, предопределяли поведение всех субъектов экономической и политической жизни.

Глобальный кризис пока не сказался негативно на российской экономике (см. табл. 1). Можно выделить три основных фактора, посредством которых мировая экономика влияет на современную Россию: через спрос на экспортные товары, через доступность инвестиционных ресурсов (прямые инвестиции и кредиты) и через спрос на российские ценные бумаги на фондовом рынке.

Разумеется, медленный рост мировой экономики тормозил спрос на российскую экспортную продукцию, однако цены на основные экспортные товары оставались высокими, хотя темпы их роста были ниже, чем в отдельные докризисные годы. Фондовый рынок России очень уязвим перед внешними шоками, что продемонстрировали события августа — сентября 2011 г., однако он пока не играет существенной роли в обеспечении экономического роста страны. Внешние заимствования корпоративного сектора продолжали расти, превысив докризисный уровень (см. рис. 1). Впрочем, осознание затяжного характера глобального кризиса с непредсказуемыми геополитическими и геоэкономическими последствиями сказалось на формировании экономической политики в России на среднесрочную перспективу.

Таблица 1

Макроэкономические показатели России по сравнению с рядом других стран (2010–2011 гг.)

2010 г.

Страна

Темп прироста ВВП, %

Уровень безработицы, % 
(число безработных к экономически
активному населению)

Инфляция дек./дек., %

Бюджетный дефицит (–), % ВВП

Госдолг, % ВВП

Россия

4,3

7,5

8,8

-4,0

9,2

США

3,0

9,6

1,7

-10,3

94,4

ЕС

В том числе:

1,8

 

2,5

-6,4

79,8

Франция

1,4

9,8

1,7

-7,1

82,3

Германия

3,6

7,1

1,9

-3,3

84,0

Велико-
британия

1,4

7,9

3,4

-10,2

67,7

СНГ

В том числе:

4,6

 

8,9

-2,6

14,5

Казахстан

7,3

5,8

8,0

1,5

10,7

Белоруссия

7,6

0,7

9,9

-1,8

26,5

Украина

4,2

8,1

9,1

-5,7

40,1

Китай

10,3

4,1

4,7

-2,3

33,8

Бразилия

7,5

6,7

5,9

-2,9

66,8

Индия

10,1

9,3

9,5

-8,4

64,1

2011 г.

Россия

4,3

6,6

6,1

0,8

9,6

США

1,5

9,1

2,5

-9,6

100,0

ЕС

В том числе:

1,7

 

2,8

-4,5

82,3

Франция

1,7

9,5

2,1

-5,9

86,8

Германия

2,7

6,0

2,2

-1,7

82,6

 Велико-
британия

1,1

7,8

4,5

-8,5

72,9

СНГ

В том числе:

4,6

 

10,2

-0,6

14,9

Казахстан

6,5

5,7

9,5

1,8

12,9

Белоруссия

5,3

0,7

108,7

-0,7

46,3

Украина

4,7

7,8

10,7

-2,8

39,3

Китай

9,5

4,0

5,1

-1,6

26,9

Бразилия

3,8

6,7

6,3

-2,5

65,0

Индия

7,8

9,7

8,9

-7,7

62,4

В период выборов практически всегда растет неопределенность будущей экономической политики, а также усиление популизма действующей власти, стремящейся к переизбранию. Обе закономерности оказались актуальными и для России 2011 г., несмотря на то что вероятность сохранения власти в руках правящей партии и ее лидеров представлялась исключительно высокой, и масштабных финансовых вливаний в обеспечение своей поддержки ей не требовалось.

Но, вероятно, исходя из принципа, что «маслом кашу не испортишь», руководство страны радовало избирателей заявлениями о намерении осуществить в ближайшие годы крупные вложения преимущественно в социальную сферу и силовые структуры.

Впрочем, в минувшем году Россия продемонстрировала достаточную устойчивость своего экономического развития. Экономический рост, правда, оставался

умеренным и, в общем, вполне естественным для страны среднего уровня экономического развития — выше, чем в Германии, но ниже, чем в Китае. Макроэкономические параметры тоже формально оставались благоприятными: бюджет по итогам года был исполнен с профицитом почти в 1% ВВП, а инфляция опустилась до исторического минимума за все 20 лет существования посткоммунистической России. В области денежной политики Центральному банку РФ удалось перейти к плавающему валютному курсу и таргетированию инфляции. Это важнейшее инсти-туциональное завоевание последнего десятилетия.

***

Вместе с тем макроэкономическая стабильность нашей экономики остается крайне уязвимой. Она основывается на доходах бюджета от высоких цен на нефть, которые в настоящее время находятся в точке исторического максимума, в постоянных ценах сопоставимы с уровнем рубежа 1970–80-х годов. Политика наращивания расходных обязательств бюджета, предполагающих гарантированность таких конъюнктурных доходов, крайне опасна, что продемонстрировал опыт СССР в 1980-е годы.

Между тем ненефтяной дефицит федерального бюджета составил в 2011 г. около 10% ВВП, а дефицит бюджета при средней десяти-летней цене на нефть (условно гарантированный уровень) равен при-мерно 4,5% ВВП.

В 2011 г. существенно возрос отток капитала, превысив 85 млрд долл. Причины этого оттока различны — это и плохой инвестиционный климат, и спрос на иностранные активы со стороны крупных российских инвесторов, и обострение конкуренции за капитал со стороны развивающихся рынков Азии и Латинской Америки, и глобальный кризис, при котором растет спрос на размещение в резервной валюте (несмотря на экономические трудности ее страны-эмитента), и политические риски предвыборного периода. Однако эту системную проблему необходимо серьезно изучить и найти приемлемые варианты решения. Сложность состоит именно в ее многоаспектности, в переплетении нескольких процессов, и для решения проблем каждого из них необходим свой комплекс мер.

Экономический кризис — исходная точка модернизации.

Поскольку накопленные резервы позволили не допустить банкротств и принудительной структурной модернизации, российские власти стали формировать повестку модернизации сверху. В 2011 г. активизировалось обсуждение общих принципов ее стимулирования (по всей стране проводились экономические форумы, велись дискуссии о новой модели экономического роста), инициировались точечные проекты инновационного развития. Последние ориентированы как определенные территориальные кластеры-анклавы (Сколково, Томск), так и отдельные сектора научно-технического развития (информационно-коммуникативные системы, космос, нанотехнологии и др.). Одновременно работали две комиссии по модернизации и технологи-ческому развитию — под руководством президента РФ и председателя правительства РФ.

Однако модернизацию нельзя осуществить при помощи директив, пусть даже самого высокого уровня. Модернизация (во всяком случае, современная) требует конкуренции — как экономических агентов, так и институтов.

В этом смысле важными факторами модернизации могут стать два крупных внешнеэкономических решения 2011 г. — присоединение к ВТО и прорыв на пространстве постсоветской интеграции (начал функционировать Таможенный союз и заключено соглашение по Единому экономическому пространству России, Белоруссии и Казахстана). Вступление в ВТО должно повысить конкуренцию для российских товаропроизводителей, а создание ТС и ЕЭП — дополнить конкуренцию товаров конкуренцией институтов.

Характерной чертой минувшего года стала резкая политизация населения, хорошо прослеживаемая и в России, и в мире. Это и антиправительственные революции, и выступления в арабских странах, и движение «захвати Уолл-стрит» в развитом мире, и политическая активизация зимы 2011–2012 гг. в России, очевидная тенденция к демократизации политической системы, которую можно охарактеризовать под общим названием «Белая лента», или «Болотная площадь». Разумеется, причины и механизмы политизации в разных регионах различны, но нельзя не принимать во внимание их наложение во времени. Пока можно только предполагать, что всплеск политической активности в мире будет нарастать вместе с развитием (именно с развитием, а не обязательно с нарастанием) глобального экономического кризиса.

Одна из серьезных опасностей, с которой может столкнуться экономическая политика России в связи с этим, — усиление бюджетного популизма, дополняющего популизм политический. Однако если последний не опасен с точки зрения обеспечения долгосрочной стабильности страны, то первый, преследуя цели заботы о благе народа и отдельных со-циальных групп (военных, бюджетников, пенсионеров и т.п.), может обернуться тяжелым экономическим и политическим кризисом. Парадоксально, но факт: если проанализировать экономические программы всех политических сил, представленных и не представленных в Думе, выяснится, что наиболее (хотя и недостаточно) взвешенная программа была представлена правительственной партией. Наша страна пока располагает серьез-ными ресурсами, накопленными благодаря консервативной политике недавнего прошлого, но мир охвачен кризисом. Когда социальные и политические проблемы вдруг резко обостряются, риски бюджетного популизма нарастают.

Глобальный экономический кризис: общее и особенное

Начавшийся в 2008 г. глобальный экономический кризис носит структурный и системный характер. По своим базовым параметрам он соотносится с кризисами 1930-х и 1970-х годов. Можно выделить ряд принципиальных особенностей подобного кризиса, которые, в свою оче-редь, обусловливают факторы и предпосылки будущего выхода из него.

Во-первых, структурный кризис определяется серьезными дис-балансами в организации мировой экономической жизни. Они вызваны глубо-кими технологическими сдвигами, появлением принципиально новых технологий (некоторые экономисты даже называют это «новым техно-логическим укладом»). Поэтому выход из кризиса связан с трансфор-мацией производственной базы ведущих стран за счет распространения новых технологий. Формирование новой технологической базы сыграет в дальнейшем развитии такую же фундаментальную роль, которую в середине ХХ в. выполняла крупная машинная индустрия, а после 1970-х годов — микроэлектроника и компьютерные системы.

Кризис предполагает технологическое обновление, трансформирующее спрос на многие товары производственного и потребительского назначения, особенно на инвестиционные и топливно-энергетические продукты. Естественно, это скажется на ценах большинства присутствующих на рынке товаров, означает выход на новые равновесные уровни цен, что повлечет за собой изменение политических конфигураций.

Во-вторых, в мире накапливаются серьезные геоэкономические и геополитические дисбалансы. Экономические и политические возможности отдельных стран изменяются медленно, но в какой-то момент происходит качественный скачок и возникает необходимость в переходе к новой системе равновесия. В современных условиях наи-более очевидным примером такого дисбаланса стало изменение ролей развитых и развивающихся (быстро развивающихся) стран. Как выйти на траекторию более сбалансированного роста (по параметрам сбережений и инвестиций, экспорта и внутреннего потребления, доходов и расходов) — эта ключевая проблема стоит перед многими развитыми и развивающимися странами в Европе, Америке и Азии.

Тем самым, в-третьих, структурный кризис носит глобальный характер. Он охватывает все ведущие страны; в современных условиях для его преодоления требуются глобально скоординированные усилия. Иными словами, decoupling (развитие по разным траекториям), о котором много говорилось в 2008 г., практически исключен из кризисной повестки — почти нет значимых стран, которые не были бы затронуты кризисными процессами, пусть и с разной интенсивностью. Тем более необходимо обеспечить участие всех этих стран в формировании глобальных антикризисных мер.

Глобальность кризиса не отрицает возможности его перемещения по миру. На отдельных этапах кризисные явления могут концентри-роваться в тех или иных регионах и странах. Так, кризис начался в США, затем охватил Европу и частично Азию, а теперь сосредоточен преимущественно в Европе.

В-четвертых, структурный кризис способствует формирова-нию новых валютных конфигураций — появляется новая мировая валюта (или новые мировые валюты). В ХХ в. это проявилось в ко-ренном изменении роли золота, возвышении доллара, после 1970-х годов — в усилении бивалютного характера международных расче-тов. В новых условиях возникает вопрос о перспективах доллара, евро, юаня, а также о возможном повышении роли региональных резервных валют.

В-пятых, структурный кризис формирует серьезный интеллек-туальный вызов. Необходимо выработать новую повестку экономического и политического (и вообще гуманитарного — обществоведческого, соцологического, культурологического) анализа. Кризис становится мощным стимулом к переосмыслению существующих эко-номических и политических доктрин как в глобальном масштабе, так и применительно к отдельным странам.

Особенно это касается экономической доктрины. Экономисты должны предложить новые подходы к анализу экономических процес-сов, прежде всего к регулированию социально-экономической жизни. После Великой депрессии мир стал кейнсианским и социалистическим (этатистским). После стагфляции победили идеи дерегулирования и либеральной демократии. Новая экономическая модель должна не только дать ответы на актуальные вопросы, но и сформулировать их более четко и определенно.

Интеллектуальный ответ на этот вызов особенно важен на начальных этапах структурного кризиса, когда борьба с ним идет на основе наработок и рекомендаций, доказавших свою эффективность в предыдущие десятилетия спокойного (предполагающего только кризисы пузырей) экономического развития. На осознание необоснованности и вредонос-ности традиционной антикризисной политики уходит несколько лет.

В-шестых, структурный кризис охватывает примерно 10-летний период, который мы называем «турбулентным десятилетием». Это означает, что его можно разбить на этапы, в рамках которых доминируют те или иные проблемы отраслевого или регионального характера. Но отсюда следует, что ни одна характеристика не может служить единственным критерием углубления кризиса или выхода из него. Это касается и рецессии (кризис не начался с рецессии и не сводится к ней), и колебаний фондового рынка, и любых других параметров.

В-седьмых, борьба с кризисом сопровождается принятием сильнодействующих и не всегда адекватных антикризисных мер. С одной стороны, это связано с остротой структурных проблем, преодоление которых требует определенных (и немалых) экономических и социальных жертв. С другой стороны — отмеченная выше интеллектуальная неготовность к структурному кризису, т.е. попытки решать новые проблемы старыми методами, сама по себе ведет к накоплению дополнительных трудностей и нередко еще больше усугубляет кризис — как экономический, так и в некоторых случаях политический. Тем самым возникает проблема exit strategy (стратегии выхода из антикризисного режима функционирования), и требуется время не только для преодоления кризиса, но и для устранения последствий борьбы с ним.

Все эти факторы в совокупности объясняют коренное отличие системного кризиса от циклического. Циклический кризис лечит время, он не предполагает изменение политики, а преодолевается сам по себе, когда сдувается возникший в период бума пузырь. Системный кризис требует существенной трансформации экономической политики, основанной на новой философии экономической жизни. Иными словами, здесь структурные проблемы доминируют над циклическими.

Впрочем, современный глобальный кризис имеет ряд специфических особенностей, которые необходимо учитывать при выработке антикризисной политики и перспективной модели социально-экономического развития. Многие особенности связаны с технологическими обретениями эпохи — развитием информационно-коммуникационных технологий, которые делают мир «плоским»[1], т.е. позволяют бизнесу в кратчайшие сроки переносить активность из одного региона в другой, из одного сектора в другой, моментально осуществлять трансакции, начинать и прекращать предпринимательские проекты. Возросший динамизм приводит к возникновению новых явлений и связанных с ними новых конфликтов экономического и политического характера.

Глобальные дисбалансы

Поскольку нынешний структурный кризис разворачивается в эпоху глобализации (точнее, на качественно новом витке глоба-лизации), его существенной особенностью выступают глобальные структурные дисбалансы. Прежде всего это дисбалансы между раз-витыми и развивающимися странами, особенно между США как центром расходов и потребления и Китаем как центром сбережений и производства. Термин Chimerica (China + America), предложенный в 2008 г. Н. Фергюсоном[2], становится символом проблемы глобальных дисбалансов. В результате современной глобализации сложился режим, противоположный модели рубежа XIX–XX вв.: если 100 лет назад капитал двигался из центра (развитых стран) на периферию (emerging markets того времени), то теперь развивающиеся рынки стали центрами сбережений, а США и другие развитые страны — преимущественно потребителями произведенных в развивающихся странах товаров.

К структурным дисбалансам относится и нарастание противоре-чий между краткосрочными и долгосрочными интересами компаний, что проявляется в конфликте между капитализацией и ростом произ-водительности. В последние десятилетия акционеры и менеджеры преимущественно уделяли внимание капитализации компании, которая выступает важнейшим показателем ее успешности. Возможность легко избавиться от акций (гораздо легче, чем до информационной революции) еще больше способствует решениям в пользу быстрого наращивания капитализации (задача, которая может противоречить цели обеспечения долгосрочной устойчивости фирмы). Соответственно этот критерий становится основным при оценке эффективности менеджмента и при формировании бонусной политики корпораций.

Между тем стремление к максимальной капитализации вступает в противоречие с реальным основанием социально-экономического прогресса — повышением производительности труда. Рост капитализации с ней, конечно, связан, но лишь в конечном счете. Однако перед акционерами надо отчитываться ежегодно, а для получения красивых годовых отчетов, поддержания текущего роста капитализации требуется нечто иное, чем то, что обеспечивает рост производительности. Для хорошей отчетности нужны слияния и поглощения, поскольку увели-чение объема активов способствует росту капитализации. Разумеется, не следует закрывать и устаревшие предприятия, так как в текущем периоде это ведет к снижению капитализации. В итоге в составе многих крупных промышленных корпораций сохраняются старые неэффек-тивные производства.

Новая модель регулирования

Системный кризис всегда предполагает появление новой модели регулирования, включая существенное изменение экономической роли государства. Великая депрессия 1930-х годов привела к резкому увели-чению государственного вмешательства в экономику, кризис 1970-х — к дерегулированию. В начале нынешнего кризиса стала популярной тема неизбежного отказа от экономического либерализма и возвращения к «Большому Государству», активно вмешивающемуся в экономическую жизнь. Впрочем, быстро пришло осознание, что кризис в одинаковой мере можно объяснить как «провалами рынка» (избыточным дерегулированием), так и «провалами государства», не способного обеспечить стабильность экономического роста.

Постепенно становилось все яснее, что действительно требуется усилить государственное регулирова-ние, но относится это прежде всего к финансовым рынкам. Именно в финансовой сфере формировались институциональные инновации, которые сначала обеспечили беспрецедентно высокие темпы экономи-ческого роста, но потом привели к беспрецедентному кризису. Именно финансовый кризис (как в частном, так и в государственном секторе) лежит в основе современных экономических проблем — и именно его преодолением государство должно заняться в первую очередь.

Другая особенность новой модели регулирования — необходимость изначально создавать ее как наднациональную, если не глобальную. Регулирование на национальном уровне в условиях современных информационно-коммуникационных технологий становится бессмысленным. Однако формировать наднациональные институты регулирования очень сложно, механизмы их функционирования пока не проработаны, включая способы принятия решений, имеющих обязательную силу.

При выработке современной модели регулирования надо учитывать качественно новый глобальный экономический процесс, для обозначения которого иногда используют термин «финансиализация» (financialization).

В мире существует несколько типов рынков (и бирж) — денежный (фондовый), валютный, товарный. До последнего времени они функционировали независимо друг от друга, развивались по разным законам, на них выступали различные (специализирую-щиеся именно на данном типе рынка) агенты. Теперь же налицо про-цессы их сближения: рынки начинают влиять друг на друга, капитал перетекает между ними. В результате существенно трансформируется логика ценообразования на соответствующие продукты. С одной стороны, это существенно затрудняет анализ и прогнозирование развития ситуации на этих рынках и во всей мировой экономике, а с другой — экономические агенты получают новые инструменты для своей работы, в том числе для хеджирования рисков.

Применительно к проблемам развития российской экономики особый интерес представляет трансформация нефти из типичного продукта товарной биржи, цена на который определяется соотношением спроса и предложения на топливо, в инструмент финансового рынка, на цену которого влияют спекулянты нефтяными фьючерсами, а через этот механизм — и валютные спекулянты. Это существенно повышает неопределенность цены на нефть как важнейшего фактора прогнозирования российской экономики.

Нынешний глобальный кризис разворачивается на фоне демографического кризиса, охватившего большую часть развитого мира и некоторые развивающиеся страны. Он, в свою очередь, порождает две группы проблем, которые необходимо решить для выхода на траекторию устойчивого развития. Во-первых, это вопрос о механизмах экономического роста, поскольку до настоящего времени такой рост всегда предполагал увеличение численности населения. А во-вторых, обостряются бюджетные проблемы развитых стран, сумевших обеспечить высокий уровень социальной поддержки населения. Социальная нагрузка на одного работающего в ХХ в. неуклонно увеличивалась, а в условиях демографического кризиса это давление становится исключи-тельно опасным для финансовой стабильности и соответственно для роста. Особенно остро в 2011 г. это почувствовали европейские страны, для которых выход из макроэкономического кризиса предполагает существенную реструктуризацию бюджетных обязательств. С аналогичными проблемами столкнется и Россия — и не только в случае заметного снижения цен на нефть, но даже при их стабильности.

Такая ситуация выдвигает на передний план задачи реструктуризации отраслей социальной сферы, прежде всего образования, здравоохранения и пенсионной системы. Речь идет именно о структурных реформах, о формировании новых моделей функционирования этих секторов, а не только о необходимости экономии бюджетных средств. Подчеркнем, что финансовый кризис является отражением и проявлением кризиса структурного, т.е. для его преодоления необходимо глубокое реформирование соответствующих секторов, приведение их в соответствие с новой технологической базой и с новой социальной структурой постиндустриального общества.

Решение социальных проблем будет тем более сложным, поскольку существенным элементом современного кризиса является достижение критических уровней суверенного долга в ведущих развитых странах. Отчасти это стало результатом безответственной финансовой политики предыдущего десятилетия, а отчасти — результатом самой антикризисной борьбы, сопровождавшейся мерами бюджетного стимулирования. Подрыв доверия к финансовой ситуации и к политике ведущих стран, беспрецедентное за последние 50 лет снижение суверенного кредитного рейтинга США, снижение или угроза снижения кредитных рейтингов ведущих стран и их глобальных банков свидетельствуют о глубоком кризисе доверия к экономическим и финансовым институтам. Восстановление доверия в обозримом будущем станет стержневой проблемой преодоления глобального кризиса.

Наконец, современный кризис имеет определенные политические последствия, хотя пока они не являются сколько-нибудь радикальными. Выделим некоторые из них.

Мир сдвигается вправо

Во-первых, общий сдвиг политических настроений вправо: правоцентристские партии выиграли выборы в Германии, Великобритании, Польше, Испании и Португалии. Республиканцы существенно укрепили позиции в законодательном корпусе США.

Во-вторых, в Европе начался своеобразный эксперимент по поиску оптимальной политической антикризисной модели — между технократическим правительством, не имеющим мандата избирателей (Италия, Греция), и партийным правительством, победившим на выборах (новые правоцентристские правительства Испании и Португалии).

В-третьих, усугубляющийся конфликт внутри политической элиты США, уже приведший к казавшемуся еще недавно невероятным снижению суверенного рейтинга. Выбор экономической модели (между повышением налогов и сокращением расходов бюджета) стал здесь чисто политической проблемой, острота которой обусловлена приближением президентских выборов 2012 года. Естественное продви-жение в двух направлениях одновременно для сокращения дефицита бюджета при таком противостоянии оказывается заблокированным.

В-четвертых, начались массовые акции протеста преимущественно в развитых странах. Они пока, правда, не играют существенной роли при формировании экономико-политического курса. Во всяком случае, несмотря на их откровенно левые (подчас левоэкстремистские) лозунги, на выборах в минувшем году побеждали правые партии.

Россия ждет перемен

До настоящего времени кризис оказывал ограниченное влияние на ситуацию в России. Естественно, темпы роста страны замедлились, и уже трудно еще раз поставить задачу удвоения ВВП за следующее десятилетие. Однако это удвоение и не является критическим требованием. Гораздо важнее обеспечить прогрессивные структурные сдвиги, способствующие модернизации российской экономики и политики, включая ослабление зависимости страны от колебаний внешнеэкономической конъюнктуры. Именно поэтому в условиях глобального кризиса активизировалась дискуссия о путях российской модернизации. На рубеже 2010–2011 гг. перед экспертным сообществом была поставлена задача проработать варианты обновленной стратегии развития страны до 2020 года.

Строго говоря, существует две группы причин, сделавших актуальной задачу выработки новой стратегии. Во-первых, это последствия самого глобального кризиса, который, как отмечалось выше, требует пере-осмысления социально-экономической политики. «Нельзя позволить серьезному кризису пройти бесследно» — эти слова руководителя администрации президента США Р. Эмануэля точно отражают задачи, стоящие перед правительствами развитых стран.

Во-вторых, имеются специфически российские причины для обновления экономического курса. Модель экономической политики последнего десятилетия сложилась под мощным интеллектуальным, политическим и даже психологическим воздействием посткоммунистической трансформации 1991–1999 гг. вообще и финансового кризиса 1998 г. особенно.

Экономическая политика 1999–2009 гг. — экономика спроса

Перечислим основные характеристики модели экономической политики докризисного десятилетия:

обеспечение политической и социальной стабильности как условие sinequanon (непременное условие);

постепенное повышение роли государства как источника этой стабильности. Это проявляется по крайней мере в трех формах: рост государственной собственности; рост бюджетных доходов и расходов (абсолютно и в долях ВВП); компенсация недоверия к финансовым институтам за счет развития государственных финансовых структур (что было типично для стран догоняющей индустриализации);

бюджетная сбалансированность на фоне растущих доходов и расходов бюджета. Впрочем, она неустойчива на фоне мощной бюджетной экспансии. Остановка (или даже существенное замедление) роста доходов приводит к дефицитному бюджету;

политика сдерживания укрепления валютного курса при со-хранении высокой инфляции и высоких процентных ставок. В ней видели источник стимулов для отечественных производителей;

широкий доступ государственных, квазичастных и частных фирм к международному рынку капитала. Высокая стоимость кредита внутри страны уравновешивалась возможностью заимствований на мировом рынке;

государство выступало важнейшим источником спроса в эко-номике. Прежде всего это спрос со стороны средних и бедных слоев населения, связанных с государственным бюджетом (пенсионеры, безработные, государственные служащие и военные, а также при-мыкающие к ним работники госкорпораций). Большую роль играет финансирование силовых структур в части как содержания военно-служащих, так и закупки вооружений. Она особенно возросла в ходе глобального кризиса 2008–2010 гг.;

ограниченность государственных инвестиций в инфраструкту-ру. Осознавая высокий уровень коррупции в этом секторе, правитель-ство проводило осторожную политику применительно к соответствую-щим вложениям в отличие от социальных расходов;

поддержка крупных и неэффективных предприятий как фак-тор предотвращения социальной дестабилизации. Этим обусловлены политические и административные ограничения при высвобождении занятых из неэффективных производств;

сведéние административной реформы к постоянному уточне-нию круга функций различных государственных органов при отказе от пересмотра системы государственного управления по существу;

повышение налогов для обеспечения макроэкономической и социальной стабильности.

Из экономической политики с описанными характеристиками вытекает ряд естественных следствий. Экономика, основанная на государственном спросе, в принципе, более склонна к сохранению и поддержанию монополий, а также к инфляции. Монополии обеспечивали стабильность экономико-политической ситуации, правда, ценой более низкого качества товаров и услуг при более высокой инфляции. Доминирование государственного спроса смягчало потребность экономических агентов в снижении инфляции, поскольку государственные инвестиции имели больший приоритет, чем частные, а именно для частного инвестора важнее низкая инфляция как предпосылка снижения процентных ставок. Усиливался индивидуальный (адресный) характер решений государства, которое предоставляло стимулирующие льготы отдельным типам инвесторов и производителей, чтобы компенсировать повышение на-логов, высокие процентные ставки и административные барьеры. По сути, эту политику можно охарактеризовать как экономику спроса.

Макроэкономические и структурные ограничения модели 1999–2009 гг. («экономики спроса»), требующие выработки новой модели роста

Бюджетные проблемы. Нарастание бюджетных расходов в усло-виях остановки роста цен на нефть привело к появлению бюджетного дефицита. Резко возросла уязвимость российской экономики к внешним шокам вследствие непрогнозируемого поведения цен на нефть.

Одновременно проявилась двойственная роль Стабилизационного фонда (резервов правительства, связанных со сверхдоходами от экспорта нефти) в решении стратегических задач экономического развития страны. С одной стороны, эти резервы способствовали предотвращению бюджетного популизма, стерилизации денежной массы и создавали «подушку безопасности» на случай кризиса. С другой стороны, наличие значительных резервов в условиях кризиса стало мощным фактором торможения модернизации, поскольку они позволяли снижать социальную напряженность ценой замедления реструктуризации предприятий-банкротов. Аналогичной была ситуация в банковском секторе.

Денежная политика, основанная на сдерживании укрепления номинального курса рубля ценой повышенной инфляции, также перестала решать стоящие перед ней задачи. Курс рубля укреплялся и в реальном выражении давно превысил уровень 1997 года. В этих условиях он мало содействовал защите отечественных товаропроизводителей от иностранной конкуренции[3]. Зато сохранение высокой инфляции оборачивалось двузначными процентными ставками по кредитам, что делало невозможным получение средств, необходимых отечественному бизнесу, тормозило ипотечное кредитование. Эта ситуация ранее отчасти компенсировалась дешевизной иностранных кредитов, однако в условиях кризиса здесь возникли серьезные проблемы. Дальнейший рост российской экономики требует развития внутренней системы кредита, а это, в свою очередь, предполагает низкую инфляцию.

«Ножницы конкурентоспособности» — наиболее опасная структурная ловушка современной России. Если десять лет назад наша страна имела среднее качество институтов и дешевую и квалифицированную рабочую силу, то сейчас ситуация существенно изменилась. Высокие издержки на труд на фоне слабых институтов и низкой производительности труда ограничивают возможности как наращивания промышленного экспорта, так и покрытия прироста внутреннего спроса за счет отечественной промышленности. В прошедшем десятилетии стоимость рабочей силы устойчиво росла при стагнации или даже ухудшении качества институтов[4]. Естественно, оба показателя важны не сами по себе, а в сравнении со странами с сопоставимым уровнем экономического развития, конкурирующими с Россией за привлечение капитала и развитие производственных мощностей.

По уровню ВВП на душу населения Россия вышла на первое место среди стран с наиболее динамично формирующимся рынком; по качеству делового климата (Doing business) она ухудшила позиции и находится в группе отстающих вместе с Бразилией, Индией и Индонезией, душевой ВВП которых гораздо ниже российского.

Тем самым наша страна становится относительно менее привлекательной для инвестиций, причем это касается и иностранного, и отечественного капитала. По-видимому, этим отчасти объясняется отток капитала, наблюдаемый в последнее время.

Иными словами, Россия оказывается в структурной ловушке, имея (относительно) дорогую рабочую силу при (относительно) плохих институтах. Понятно, что в такой ситуации конкурентоспособными будут сектор услуг и производство сырья (эксплуатация природных ресурсов), которые, собственно, и доминируют в современной России.

Из этой ловушки существует два выхода: или нужно повышать качество институтов до уровня рабочей силы, или рабочая сила придет в соответствие с качеством институтов. Отечественные экономисты по понятным причинам предпочитают обсуждать вопросы повышения качества институтов.

Однако вариант деградации рабочей силы также нельзя сбрасывать со счетов. К этому подталкивают и миграционные процессы в современной России.

Демографический кризис — еще одна системная проблема, которая приобрела в настоящее время новые очертания.

Одной стороной проблемы является естественная убыль населения, которую удается лишь затормозить государственными мерами по стимулированию рождаемости. К тому же в настоящее время началось сокращение численности населения в трудоспособном возрасте. Существует представление, что демографическая проблема может быть компенсирована внешней миграцией.

Однако на самом деле в лучшем случае современная миграция может решить количественные проблемы при усугублении качественных. Миграционный поток осуществляется в Россию со стороны менее развитых стран и представлен населением, предъявляющим гораздо более низкий спрос на политические институты и институты развития человеческого потенциала (прежде всего образование, здравоохранение, науку). Тем самым проблема повышения качества институтов и повышения качества человеческого капитала оказывается в тупике.

Другая сторона этой проблемы состоит в активном распространении в среде креативного класса настроений по изменению страны проживания, настроения exitstrategy. Это достаточно новый феномен, требующий серьезного осмысления. Пожалуй, впервые настроения покинуть страну связаны не с ухудшением, а с существенным улучшением благосостояния. Глобализация в совокупности с быстрым ростом уровня жизни внутри страны привела к быстрому росту образованного и мобильного класса людей, которые чувствуют себя конкурентоспособными на мировом рынке труда и капитала. Они востребованы в наиболее развитых странах мира и могут легко перемещаться из страны в страну. В результате Россия должна конкурировать за свой креативный класс так, как будто он уже интернационален.

Эта ситуация создает и принципиально новые условия с точки зрения перспектив совершенствования институциональной среды. Креативный класс в значительной степени перестает предъявлять требования к улучшению качества институтов в стране происхождения, получая необходимые услуги (политическую систему, системы образования, здравоохранения) там, где они его более всего устраивают. А без спроса на современные институты не будет и их предложения. Именно это становится важнейшим структурным тормозом на пути модернизации.

Предпринимательский климат — еще одно серьезное ограничение действующей модели экономического роста. Если принять гипотезу, что предпринимательский климат более благоприятен в странах более высокого уровня экономического развития, то Россия демонстрирует здесь серьезное исключение: качество соответствующих институтов находится на гораздо более низком уровне, чем у стран сопоставимого уровня среднедушевого ВВП. Если по уровню развития Россия находится примерно на 50-м месте из почти двухсот стран, то по качеству институтов — во второй сотне (рис. 2). Согласно последним рейтингам и опросам предпринимателей, обострилась проблема доступа к инфраструктуре.

Быстрорастущие цены на нефть в совокупности с ростом экономической активности государства на определенном этапе компенсировали негативное воздействие предпринимательского климата на экономический рост. Между тем по ряду позиций международного рейтинга конкурентоспособности Россия находится в самом конце списка. Это относится к таможенному регулированию, к открытию и закрытию бизнеса, к ведению строительного бизнеса, защищенности инвесторов. Серьезным ограничителем выступает состояние базовых (правоприменительных) и финансовых институтов.

Пространственное развитие России также выступает структурным ограничителем повышения конкурентоспособности. Из-за неравномерности территориального развития и отсутствия полноценной ответственности региональных и муниципальных властей за ситуацию на своей территории федеральный бюджет вынужден нести избыточную бюджетную нагрузку, а регионы не заинтересованы в выявлении ресурсов для своего развития. Механизм назначения региональных руководителей стал дополнительным фактором, побуждающим их прежде всего лоббировать перераспределение федеральных средств. В отсутствие стимулов к территориальной консолидации человеческих и финансовых ресурсов, а также ее механизмов финансовое давление со стороны регионов на федеральное правительство будет постоянно воспроизводиться и порождать заведомую нерациональность бюджет-ных расходов.

Новая модель роста — «экономика предложения»

Исчерпание механизмов роста 1999–2008 гг. в совокупности с вызовами глобального кризиса ставит вопрос о формировании новой модели экономического роста. Новая политика роста должна предложить механизмы, позволяющие России успешно выступать в конкурентной борьбе за человеческие и финансовые ресурсы (за человеческий капитал и инвестиционный капитал), которая ведется в настоящее время в глобальном масштабе. Рассмотрим ключевые элементы новой модели роста.

Бюджетная политика. Принципиальными направлениями бюджетной политики выступают снижение бюджетной нагрузки относительно ВВП, ослабление зави-симости бюджета от колебаний внешнеэкономической конъюнктуры.

Решению этих задач будет способствовать восстановление жесткого бюджетного правила: при расчете бюджета опираться на твердо устанавливаемую и не зависящую от политического торга цену на нефть, например, на среднюю десятилетнюю цену, т.е. рентные доходы бюджета, которые с высокой вероятностью гарантированы. Если необходимо, чтобы расходы превышали рассчитанные при данном допущении доходы (структурные доходы), правительство должно повышать налоги или осуществлять заимствования, причем в рублях. Их общая сумма не может быть больше 25% ВВП. Если цена на нефть превышает среднюю десятилетнюю, следует дополнительные доходы направлять в резервный фонд и не расходовать на текущее потребление даже при параллельном наращивании государственного долга.

В бюджетной политике нужен структурный маневр в направлении увеличения инвестиционных и инновационных (на развитие человеческого капитала) расходов бюджета, а также сокращения социальных расходов (за счет расширения полномочий регионов) и финансирова-ния силовых структур.

Одновременно необходимо оптимизировать бюджетные расходы. Принятие в последние годы законов об автономных и бюджетных учреждениях, существенно трансформирующих их статус и отделяю-щих их обязательства от обязательств бюджета, — только первый шаг в направлении рационализации бюджетной сети. Важно уточнить роль Стабилизационного (резервного) фонда с целью не допустить ис-пользования его средств на поддержку неэффективных предприятий.

Надо минимизировать дальнейшие изменения в налоговой системе, за исключением касающихся расширения доходной базы региональных и муниципальных бюджетов. Однако речь здесь должна идти не столь-ко о перераспределении существующих налоговых доходов, сколько об увеличении налоговых полномочий субфедеральных органов власти.

Денежная политика. Необходимо снизить инфляцию до уровня, примерно соответствующего или немного превышающего показатель развитых стран, т.е. около 5%. Это предполагает продолжение политики модифицированного таргетирования инфляции, отказ от искусственного удержания рубля в заранее определенном коридоре при сглаживании денежными властями колебаний валютного курса. Предстоит повысить роль опе-раций на денежном рынке при формировании денежной политики, развивать кредитование экономики, принимая к учету качественные ценные бумаги отечественных эмитентов.

Отдельной проработки заслуживает вопрос о превращении рубля в региональную резервную валюту. У него есть определенные пре-имущества, позволяющие занять место региональной валюты (прежде всего размеры российской экономики и тяготение к ней сопредельных государств), хотя имеются и серьезные ограничители (ресурсный ха-рактер экономики предполагает повышенную волатильность валютного курса). Целесообразно подготовить специальную программу (систему мер) по укреплению международных позиций рубля.

В связи с этим особую актуальность приобретает задача создания в России международного финансового центра. Он призван формировать институциональные условия для развития национальной финансовой системы, а также для повышения конкурентоспособности рубля как региональной резервной валюты (это предполагает рост спроса на рубли как на инструмент финансовых трансакций).

К мерам денежной политики примыкают вопросы организации финансовых рынков. Здесь в качестве основных направлений можно назвать: ужесточение требований к капиталу банков; введение еди-ных международных стандартов финансовой отчетности (МСФО); разработку специальной программы стимулирования конкуренции в банковском секторе (а не демонополизации); введение макропруденциального надзора за банками и системообразующими небанковскими институтами; развитие и внедрение программ финансовой грамотности населения.

Экономический климат. В данной сфере важно сконцентрировать усилия на самых неблагоприятных компонентах предпринимательского климата, где улучшение ситуации может дать наиболее быстрый результат.

Среди основных мер следует выделить:

снижение рисков ведения бизнеса — реформа Уголовного кодекса в направлении отмены ряда статей, карающих за экономические и налоговые преступления (декриминализация соответствующих преступлений), а также уточнение и разделение функций и полномочий правоохранительных органов по контролю экономической деятельности;

улучшение законодательной защиты конкуренции, расширение прав бизнеса по защите своих интересов;

снижение уровня государственного вмешательства и повыше-ние эффективности регулирования (меры по изменению мотивации и усилению контроля государственного аппарата);

создание стимулов к улучшению условий ведения бизнеса на уровне региональных и местных властей;

повышение эффективности правового регулирования предпринимательской активности, включая создание Национального совета по инвестициям;

уточнение функций и ограничение масштабов прямого и косвенного присутствия государства в экономике в качестве экономического агента (приватизация);

содействие развитию форм публичной защиты интересов бизнеса, деятельности бизнес-ассоциаций, независимых СМИ;

разработка стратегии («дорожной карты») снижения барьеров, в наибольшей степени ограничивающих возможности экономического роста (барьеры входа на рынок, доступ к сетям, режим пересечения границы, либерализация строительного рынка).

Либерализация и повышение эффективности рынка труда, что является особенно важным в условиях сокращения численности экономически активного населения.

Необходимо пересмотреть Трудовой кодекс в направлении либерализации условий найма и увольнения, отказаться от практики неформального (политического) регулирования занятости на предприятиях и в регионах.

Другое направление — проведение политики, стимулирующей трудовую мобильность населения (внутреннюю миграцию), концентрацию людей в точках экономического роста, а также отраслевое перераспределение трудовых ресурсов при сокращении занятости в бюджетном секторе. Это предполагает легализацию и развитие рынка аренды жилья, облегчение доступа граждан России к социальным благам на всей территории страны (медицинское страхование и т.п.).

Наконец, нужны меры по повышению иммиграционной привлека-тельности России: переход от ограничительных принципов в регули-ровании миграции к дифференцированным; ориентация на «оседлую» миграцию; политика привлечения высококвалифицированной рабочей силы (в том числе стимулирование образовательной и академической иммиграции и мобильности). Сложнее всего стимулировать миграцию квалифицированной рабочей силы, но решить эту задачу намного важнее, чем обсуждать проблемы миграции нелегальных неквалифи-цированных рабочих.

Человеческий капитал — ключевой фактор развития современного постиндустриального общества. Инвестиции в человека были наиболее значимым условием в странах, которые за последние 50 лет успешно решали задачи модернизационного рывка. Прежде всего речь идет о развитии таких секторов, как образование, здравоохранение и пенсионная система.

Согласно традиционному (индустриальному) пониманию этих секторов, они представляют собой отрасли социальной сферы. При всей важности социального аспекта в современных развитых странах в названных отраслях переплетаются и взаимодействуют не только социальные, но и фискальные, инвестиционные и политические состав-ляющие. В отличие от конца XIX в. и большей части XX в., образование, здравоохранение и пенсионирование касаются всего населения (и как налогоплательщика, и как потребителя соответствующих благ), причем демографический кризис еще больше обостряет ситуацию. В результате отчисления на развитие этих отраслей могут подорвать финансовую стабильность любой развитой страны. Кроме того, они носят, как правило, долгосрочный характер, т.е. в значительной мере формируют инвестиционные ресурсы нации. Наконец, от эффективности функционирования этих секторов зависит политическая и социальная стабильность общества с доминированием городского населения.

Развитие человеческого капитала предполагает решение как финансовых, так и структурных проблем. С точки зрения финансовых ориентиров целесообразно сравнивать соответствующие расходы в России и в странах с сопоставимым или более высоким уровнем экономического развития, в частности, в странах ОЭСР. Россия тра-тит на образование примерно на 1,5–2, а на здравоохранение — на 3–4 п.п. ВВП меньше, чем в ОЭСР.

Однако проблемы развития отраслей человеческого капитала не сводятся к недофинансированию. Важнее структурная трансформация, приведение их в соответствие с вызовами постиндустриального общест-ва.

Можно выделить пять характерных черт (принципов функциони-рования) названных отраслей, которые необходимо учитывать при их структурной модернизации. Они отражают особенности современных технологий — их динамизм (быстрое обновление) и углубляющуюся индивидуализацию технологических решений.

Во-первых, непрерывный характер услуги. Образование и здравоохранение приобретают пожизненный характер, т.е. люди учатся и общаются с врачами на протяжении всей жизни. Само понимание работы трансформируется, тем самым размывается понятие выхода на пенсию.

Во-вторых, услуга становится более индивидуализированной. Человек все чаще будет выбирать собственные образовательные траектории и механизмы поддержания здоровья из множества предлагаемых образовательных и медицинских услуг.

Пенсионный возраст также все больше становится предметом индивидуального решения — человек сам определяет, когда он может и хочет прекратить свою трудовую деятельность. Применительно к пенсионной системе это будет означать существенную диверсификацию форм поддержки людей старших возрастных групп.

В-третьих, услуга приобретает глобальный характер. Образовательные и лечебные учреждения конкурируют не только с соседними школами и больницами и даже не с соответствующими заведениями в стране, но и с расположенными во всем мире. Разумеется, этот выбор могут позволить себе не все, но по мере роста благосостояния людей и реального удешевления соответствующих услуг и транспорта в глобальную конкуренцию будет включаться все больше людей.

В-четвертых, возрастает роль частных расходов на развитие человеческого капитала.

Все вышеперечисленные характеристики означают расширение возможностей людей покупать необходимые им услуги, следовательно, доля частного спроса будет расти, все больше опережая бюджетный спрос. Частные платежи или соплатежи — не только естественное, но и неизбежное следствие технологической мо-дернизации секторов социальной сферы.

В-пятых, все более активную роль начинают играть новые технологии, радикально изменяющие характер оказываемых услуг. По мере развития информационно-коммуникационных технологий и транспорта традиционные формы лечения и образования будут все больше уходить в прошлое. Это касается и организационных инноваций.

Учет всех названных особенностей формирует основу не только для модернизации отраслей человеческого капитала, но и для эко-номической и политической модернизации всей страны, включая ее технологическую базу .

Открытость экономики и стимулирование конкуренции. В 2011 г. было сделано два важнейших шага в создании условий для модернизации российской экономики: формирование Таможенного союза и Единого экономического пространства, с одной стороны, и прорыв в присоединении к ВТО — с другой. Значение этих решений состоит в том, что они должны усилить конкуренцию для российских предприятий, которая все еще остается недостаточной. До последне-го времени считалось, что вряд ли можно одновременно решить эти задачи (постсоветская интеграция и присоединение к ВТО), однако к началу 2012 г. существовавшие здесь противоречия удалось снять. От продвижения по обоим направлениям нужно ожидать большего, чем просто активизации конкуренции.

Постсоветская интеграция может иметь ряд важных последствий. Во-первых, не только раздвигаются границы рынка, но и создается важ-ный прецедент реинтеграции, открытой для других стран. Во-вторых, она содействует укреплению международных позиций рубля и de facto становится шагом на пути превращения его в региональную резервную валюту. В-третьих, помимо конкуренции товаров, она создает условия для конкуренции институтов и юрисдикций, и, хотя институты стран-партнеров не самые привлекательные, сам факт конкуренции будет способствовать прогрессивным институциональным сдвигам.

Присоединение к ВТО поможет диверсифицировать экспорт. Конечно, государство и бизнес должны предпринять соответствую-щие скоординированные усилия, однако появляются дополнительные шансы на активизацию участия российских фирм в международных производственных цепочках.

Кроме того, присоединение к ВТО станет первым шагом на пути к более широкой интеграции России в мировую экономику и ее инс-титуты. Следующими важными шагами должны быть вступление в ОЭСР и начало активного продвижения к зоне свободной торговли с Европейским союзом. Учитывая, что доля ЕС в российской внешней торговле приближается к 60%, стратегическая цель — установить отношения с Евросоюзом, аналогичные его отношениям с Норвегией.

Все это должно способствовать поиску Россией новых ниш в ми-ровом разделении труда за счет диверсификации сырьевого экспорта, стимулирования несырьевого экспорта и международной кооперации российских фирм. Для стимулирования несырьевого экспорта (или экспорта высокотехнологичной продукции) стратегическая цель — занять нишу высокотехнологичных товаров в торговле «юг–юг» (продажа технологий и высокотехнологичных товаров странами со средними доходами странам с низкими). Подчеркнем, что все успешные модернизационные рывки за последние 50 лет были связаны с экспортной ориентацией.

Экономическая география. Пространственная политика должна основываться на двух принципах: стимулирование притока населения в точки (регионы) экономического роста для компенсации демографического кризиса (общего сокращения численности населения); стимулирование конкуренции между регионами и между муниципалитетами за привлечение населения и бизнеса.

Федеральный центр должен не только гарантировать автономию каждого уровня власти при определении целей собственного развития и средств их достижения но и создавать общие для всех регионов условия для совре-менного роста; обеспечивать прозрачность, простоту и предсказуемость «правил игры» в федеративных отношениях, включая межбюджетные. Подступиться к решению этих задач невозможно без расширения доходной базы регио-нов и муниципалитетов, одновременно повысив их ответственность перед гражданами за реализацию отдельных полномочий социальной политики. Для этого необходимы серьезные изменения в налоговой системе, в том числе в направлении ее децентрализации.

Важным приоритетом федеральной власти в сфере пространст-венной политики должны стать транспортная связанность имеющих экономический потенциал территорий и поддержка формирующихся естественным путем центров развития. Необходимо создавать стиму-лы к улучшению условий ведения бизнеса на уровне региональных и местных властей: привязка федеральной поддержки к результатам экономического развития (в первую очередь — к динамике привлечения инвестиций).

Одна из главных проблем — обеспечение выборности руководи-телей муниципальных образований, имеющих адекватную для своего развития финансовую базу, а также руководителей региональных ор-ганов власти. Президент РФ и председатель правительства РФ выступили с инициативами о возвращении к выборности губернаторов, вносятся изменения в законодательство. Скоро мы увидим, как это заработает на практике. Принципиально важно последовательно и честно проводить этот принцип, начиная с муниципального уровня муниципальном уровне.

Политические процессы и экономика

Минувший год ознаменовался усилением политической ак-тивности различных общественных слоев. Декабрьские выборы в Государственную думу РФ привели к росту политического напряже-ния в стране, поскольку значительная часть общества не была готова признать их результаты легитимными.

На протяжении последнего десятилетия в России последовательно строилась модель «полуторапартийной демократии», специалистам хорошо знакомая из опыта Италии и Японии 1950–1980-х годов и Мексики на протяжении большей части ХХ в. Модель эта характеризуется нахождением у власти одной партии на протяжении десятилетий при наличии ряда других политических сил, участвующих в выборах, но не способных оказывать существенное влияние на принятие решений. Главным недостатком этой модели является высокий уровень коррупции, неизбежный при длительном пребывании у власти одной и той же политической силы.

Однако считалось, что этот порок несколько компенсировался наличием политической стабильности и успехами экономического роста. Эта модель казалась органичной для России, учитывая уровень ее экономического развития, «особенности исторического развития» и традиции поведения властных групп.

Правда, подобная «полуторапартийная демократия» плохо сочетается с прокламируемыми правами граждан, современными технологическими вызовами и особенно с информационной насыщенностью современного общества. Именно они стимулируют требования либерализации, которые легко получают поддержку среди информационно наиболее развитой (и наиболее молодой) части граждан. В этом отношении политическая активизация общества совершенно не обязательно должна быть связана с ухудшением экономического положения. Напротив, рост благосостояния стимулирует рост политической активности и готовности задавать власти «неудобные» вопросы. Еще Алексис де Токвилль заметил, что революции происходят не в стагнирующих обществах, а в странах динамичного экономического и социального развития. Опыт ХХ века, включая отечественный опыт, подтверждает этот тезис.

Я думаю, будет ошибкой видеть в нынешней активизации политических процессов проявление революционной ситуации. Россия прошла через полномасштабную революцию в 1987–1999 гг., и повторение ее совершенно невероятно. Однако анализ нынешних событий сквозь призму исторического опыта революций все-таки представляется уместным.

Великие революции прошлого всегда воздействовали на развитие соответствующих стран на протяжении нескольких десятилетий. Проявлялось это в периодических (раз в 15–20 лет) резких изменениях политической ситуации, происходивших как будто бы на пустом месте. Эти события не вели к коренному слому системы, не меняли базовые экономические и политические отношения. Однако они приводили к власти новые социально-экономические слои и новое поколение политиков. Эти слои и политики не обязательно отрицали предшественников и, как правило, входили в прошлую элиту. Но они отвечали на запросы и требования нового поколения и тем самым продолжали курс на постреволюционную консолидацию общества[5].

Усиление политической неопределенности может иметь негативное воздействие на экономическую динамику, особенно на динамику капитала. Однако для экономики опасна не столько политическая неопределенность (к ней бизнес вполне может адаптироваться), сколько политическая, макроэкономическая и социальная нестабильность. Избежать дестабилизации — важнейшая задача российской власти на предстоящий период.

С экономической точки зрения прослеживаются два источника дестабилизации — внешний и внутренний.

Внешний наиболее очевидно может быть связан с мировой рецессией (или хотя бы с рецессией в странах — основных торговых партнерах России), за чем последует существенное снижение цен на энергоресурсы, доходы от экспорта которых лежат в основе стабильности российского бюджета. Это обернулось бы внутренним шоком, на который надо будет ответить решительными и последовательными мерами в области бюджетной и денежной политики. Падение цен на энергоресурсы не будет катастрофой, если к нему подготовиться надлежащим образом. Введение «бюджетного правила» и отказ от политики поддержания стабильности валютного курса,

о чем речь шла выше, представляют собой важные шаги в направлении смягчения возможных шоков. Однако этого мало — правительство должно иметь четко разработанный план действий на случай резкого ухудшения экономической ситуации в мире.

Внутренние риски связаны прежде всего с опасностью перехода к политике бюджетного популизма. Обилие бюджетных доходов и формально весьма благоприятная макроэкономическая ситуация (особенно в сравнении с европейскими странами) в совокупности с опасением роста социально-политического недовольства могут повлечь за собой ослабление бюджетной политики, т.е. ускоренное наращивание расходов за счет конъюнктурных доходов от экспорта и заимствований. Это политически самый простой путь, однако он чреват серьезными потрясениями в будущем.

Другая реакция на политические события конца 2011 г. — выработка стратегии комплексной модернизации. Фундаментальной проблемой трехсотлетней истории российской догоняющей модернизации является ее некомплексный (можно сказать — лоскутный) характер. Власть всегда пыталась делать акцент на отдельных аспектах модернизации (на военном, технологическом, экономическом или научно-образовательном, реже — на политическом), но никогда это не была комплексная программа. Отсюда — непоследовательность и неустойчивость результатов модернизации.

Сейчас, когда модернизация стала «лозунгом дня», продвижение модернизации по всем направлениям, особенно сочетание модернизации технологической и институтов (экономических и политических), становится абсолютно необходимым.

Владимир Александрович Мау,

профессор, доктор экономических наук, соратник Е.Т. Гайдара, ректор Академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ, автор многих книг по экономической истории, главный редактор журнала «Экономическая политика», член редсовета журнала «Вестник Европы».

[1] Ferguson N. The Ascent of Money: A Financial History of the World. L.: Allen Lane, 2008.

[2] Ferguson N. The Ascent of Money: A Financial History of the World. L.: Allen Lane, 2008.

[3] По расчетам А. Ведева, примерно 75% прироста внутреннего спроса в России оборачиваются инфляцией и ростом импорта, и лишь около 25% стимулируют внутреннее производство. (см.: Ведев А. и др. На пути к дешевым деньгам. Центр стратегических исследований Банка Москвы. 2010 г. Июнь).

[4] Вопрос о качестве институтов был, в частности, рассмотрен в статье: Фрейнкман Л., Дашкеев В. Россия в 2007 году: риски замедления экономического роста на фоне сохраняющейся институциональной стагнации // Вопросы экономики. 2008. № 4.

[5] Классическим примером такого рода развития событий является, разумеется, Франция XIX в., в которой после Великой революции происходили существенные политические подвижки в 1830, 1848 и 1870 гг. Реставрация 1814 г. вернула к власти земельную аристократию, на смену которой в 1830 г. пришла финансовая олигархия (при короле — родственнике прежнего монарха), а ее в 1848 г. сменила городская буржуазия (при императоре — племяннике прежнего императора). Период потрясений завершился с установлением Третьей республики в 1870 г., обеспечившей достаточно широкое представительство во власти всех ключевых групп интересов. Не входя в подробности, этот же тренд можно проследить и на примерах других великих революций прошлого.

Опубликовано в журнале:

«Вестник Европы» 2012, №33

Россия > Госбюджет, налоги, цены > magazines.russ.ru, 10 сентября 2012 > № 644140 Владимир Мау


Евросоюз. Россия > Госбюджет, налоги, цены > itogi.ru, 13 августа 2012 > № 619921 Владимир Мау

Приказано выжить

Владимир Мау: «Евро будет существовать. Вопрос в другом: кто из стран еврозоны отпадет? Думаю, что Греция. Будет ли это Испания? Скорее нет, чем да»

О том, почему кризис невозможно предсказать и как быть к нему готовым, о судьбе евро и других резервных валют, о предвыборных обязательствах и пенсионной реформе будущего в интервью «Итогам» размышляет ректор Российской академии народного хозяйства и госслужбы при президенте РФ Владимир Мау.

— Владимир Александрович, простой такой вопрос: кризис будет?

— Надо определиться. Если мы говорим о рецессии, экономическом спаде, то нельзя исключить кризис. Но рыночная экономика склонна развиваться через рецессии. Однако сейчас уместнее говорить о кризисе в широком смысле: с 2008 года мы в нем существуем, мы переживаем кризисное десятилетие. Этот кризис не циклический, связанный со спадом производства, а структурный. Он аналогичен кризисам 30-х и 70-х годов ХХ века, которые характеризовались чередованием периодов экономического роста и спада. Вот и сейчас развитие неустойчиво, конъюнктура колеблется. Поэтому мы проходим в данный момент через турбулентное десятилетие.

Если вы спрашиваете, надвигается ли на нас рецессия, то скажу так: экономика не имеет внутренних причин для спада. Наша экономика при всех ее проблемах находится в достаточно приличном состоянии. Правда, если рецессия охватит Европу, то это негативно скажется на наших темпах роста. Внутренних краткосрочных факторов рецессии у нас нет. Подчеркиваю: внутренних и краткосрочных. Поскольку можно сказать, что перегруженность сырьевой экономикой — это тоже фактор спада. Но мы знаем, что Европа, не перегруженная сырьевой экономикой, тоже подвержена рецессии.

— Вы так спокойно об этом говорите, будто в мировой экономике тишь да гладь...

— К кризису надо пытаться быть готовым. Нельзя разбалансировать бюджетную политику. У нас с точки зрения адаптации к кризисным явлениям денежная политика проводится вполне ответственная. Несомненное достижение последних лет — переход к таргетированию инфляции, уход Центробанка от жесткого регулирования валютного курса, расширение валютного коридора, которое мы, к примеру, наблюдали несколько недель назад. Все это очень важные средства для предотвращения тяжелых кризисных последствий.

— То есть власти готовы к кризису?

— Проблема системных кризисов в том, что власти всегда готовы к прошлому кризису, а не к будущему. Это как в войнах — генералы готовы к прошедшим сражениям и готовятся к грядущим битвам по картам прошлых войн. Это объективная реальность. Если бы кризисы можно было предсказать, то их бы не было. Вот такой парадокс. В 2008 году английская королева спросила: «Почему экономисты не предсказали кризис?» Да все по той же причине! На протяжении последних 200 лет периодически происходят циклические кризисы, иногда — структурные. Это особенность современного экономического роста. То есть если вы хотите иметь экономику без кризиса, то надо отказаться от роста и жить в экономике ХVIII века. В то время действительно не было экономических катаклизмов — война, чума да неурожай. Так что выбирайте.

— Какие риски наиболее опасны — внутренние или внешние?

— Сейчас однозначно внешние. Кризис в Европе и существенное замедление темпов роста Китая снизят спрос на товары российского экспорта и создадут нам серьезную краткосрочную проблему. Впрочем, это может стимулировать модернизацию. Кризис является хорошим средством для развертывания модернизации.

— Какая судьба ждет евро и грозит ли рублю девальвация?

— Вообще-то в последние два месяца мы прошли девальвацию. Рубль — валюта сырьевой экономики. Так же как, скажем, канадский или австралийский доллар, рубль подвержен большим колебаниям, чем валюта несырьевых экономик. Ничего страшного в этом нет. Когда рубль укреплялся, многие кричали: «Почему?» Мол, это плохо для внутреннего производства. Когда рубль девальвируется, опять кричат: «Катастрофа!» В принципе мир должен привыкнуть к реально плавающим курсам. За последние 150 лет мы прошли несколько этапов. Был золотой стандарт, который продержался примерно 25 лет, пытались жить в условиях фиксированных курсов периода Бреттон-Вудской системы. Затем был неустойчивый период 70-х годов. В 80—90-е годы все стали привыкать к более устойчивому курсу. Сейчас мы уходим в мир, где курсы будут скорее гибкими, плавающими. И это продолжится до тех пор, пока не проявится новая конфигурация резервных валют. Будет ли это треугольник доллар — евро — юань или система, в которой существенно возрастет роль региональных валют, среди которых может быть и рубль, покажет лишь будущее.

— Но евро-то выживет?

— Евро будет существовать. Вопрос в другом: кто из стран еврозоны отпадет? Думаю, что Греция. Будет ли это Испания? Скорее нет, чем да. На мой взгляд, вариантов два. Или Испания действительно уйдет, либо произойдет формирование жесткого фискального союза с участием правительств еврозоны.

— Что будет с нашей пенсионной системой — выдержит ли ее бюджет?

— Этот вопрос надо разбить на два аспекта. Есть краткосрочная проблема: где взять деньги для покрытия дефицита пенсионного фонда. Чтобы ее решить, можно, например, поднять пенсионный возраст. Или налоги. Кроме того, можно не бороться за повышение коэффициента замещения. То есть за то, составляет ли пенсия 40 процентов от зарплаты или только 25. Тут можно идти по любому пути. Выбор зависит от того, какое политическое решение примет власть. Но нельзя совмещать и то, и другое, и третье. Нельзя снижать налоги и при этом не повышать пенсионный возраст и поддерживать высокий коэффициент замещения. То есть если очень хочется, то можно, но для этого придется сокращать расходы по другим статьям бюджета — скажем, на оборону, на здравоохранение или на образование.

Другими словами, есть фискальная проблема, краткосрочная и в решении своем политически сложная. Но интеллектуально она проста. А есть долгосрочная проблема, касающаяся ближайших 30 лет. И тут, конечно, возникает необходимость глубокой реформы пенсионной системы. То есть формировать основы той пенсионной системы, которая устроит нынешних тридцатилетних.

Сейчас у нас существует традиционная пенсионная система, та, которую общество имело на протяжении последних 100—120 лет, начиная с Германии конца ХIХ века, Великобритании начала ХХ века, ну и России 30-х годов. Она изначально предполагала, что пенсионный возраст превышает ожидаемую продолжительность жизни. Когда эта система создавалась, пенсионный возраст был 70 лет, а продолжительность жизни — 45—50. Плюс к этому пенсия распространялась лишь на промышленных рабочих. То есть на абсолютное меньшинство людей, которые дожили до столь преклонного возраста. Ныне по мере экономического развития пенсионный возраст оказался ниже продолжительности жизни, что, конечно, хорошо. Но с финансовой точки зрения выполнить эти обязательства весьма обременительно. Кроме того, пенсионная схема распространилась на все общество. К примеру, в 60-е годы пенсию в СССР стали получать и не имевшие ее до этого колхозники.

Понятно, что нынешняя модель не обеспечивает пристойный уровень жизни. И, несомненно, будущая система должна быть совсем другой. Какой? По этому поводу идет оживленная дискуссия.

— Вы какой точки зрения придерживаетесь?

— Я считаю, что пенсионная система, как и система того же здравоохранения, должна быть индивидуальной и все более частной. Есть четыре источника жизни в старости: государственная пенсия, частные пенсионные накопления, семья и недвижимость. Ни один из этих механизмов не является надежным. Государство может рухнуть, как это случилось с советской системой. Частные пенсионные фонды могут прогореть, как это зачастую происходит. Семья может оказаться ненадежной. Те же, кто купил квартиру с целью ее сдачи в наем, также не могут быть уверенными в том, что арендная плата будет все это время высокой.

Я убежден, что нынешнее молодое поколение сформирует свои индивидуальные пенсионные стратегии. Те, кто уже сейчас думает о пенсии, не должны надеяться на государственное участие. В этом смысле задача государства должна состоять в том, чтобы способствовать усилению роли индивидуальных пенсионных стратегий. Кроме того, государство должно обеспечивать помощь в случаях бедности и инвалидности. Плюс к этому государство должно формировать механизмы заботы о пенсионерах старших возрастов — тех, кому нужны сиделки, помощники и так далее: никакое пенсионное пособие не решит эту проблему.

Еще один момент: вопрос о пенсионном возрасте. Я считаю, что будущая пенсия не будет привязана к возрасту. В конце концов, у нас в отличие от СССР нет уголовного наказания за тунеядство. Это значит, что любой человек может работать или не работать. И дело работодателя решать, предоставлять или не предоставлять этому человеку ту или иную работу. И не думать, терпеть его до 60 лет или уволить раньше.

— Предвыборные обещания по социалке будут выполнены?

— Скорее отвечу утвердительно. Поскольку выполнить эти обещания не так уж тяжело.

Надо повысить эффективность бюджетных расходов... Понимаете, большая часть всех этих масштабных обещаний сконцентрирована в секторах образования, здравоохранения и пенсионной системы. Это три очевидных приоритета. Это не выбор между развитием авиации и сталелитейной промышленностью. Это вопрос о реформе и повышении эффективности секторов человеческого капитала. Предвыборные обещания относятся к правильным секторам. Другое дело, как сделать так, чтобы не подорвать устойчивость бюджета. В этом и состоит искусство проведения бюджетной политики — и экономической политики вообще.

Евросоюз. Россия > Госбюджет, налоги, цены > itogi.ru, 13 августа 2012 > № 619921 Владимир Мау


Россия > Госбюджет, налоги, цены > ria.ru, 16 января 2012 > № 472363 Владимир Мау

Обновленная "Стратегия-2020" не является программой развития или планом правительства. В то же время эксперты предлагают широкий выбор вариантов действий, которые не выходят за рамки разумных решений. Об этом сообщил на пресс-конференции в РИА "Новости" ректор Российской академии народного хозяйства и государственной службы (РАНХиГС) и соруководитель группы "№"1 "Новая модель экономического роста" Владимир Мау.

По словам В.Мау, за прошедший год экспертное сообщество проделало огромную работу. На данный момент итоговый доклад по обновлению "Стратегии-2020" уже представлен в правительство и идут активные консультации с профильными ведомствами. В то же время ректор РАНХиГС призвал не забывать о том, что реализацией предложений будут заниматься политики, у которых также может быть свое мнение, исходящее из политических соображений.

Владимир Мау отдельно остановился на некоторых наиболее острых вопросах, затронутых "Стратегией-2020". По его мнению, в частности, пенсионная реформа является одной из наиболее проработанных тем. "Пенсионный раздел "Стратегии-2020" проработан достаточно аккуратно, там нет резкости, но в то же время там есть серьезные новации, серьезное движение к пониманию будущего пенсионной системы", - полагает В.Мау. Первый шаг - увеличение стажа, необходимого для получения пенсии, - не вызывает у экспертов сомнений. Однако уже следующий момент, а именно механизмы усиления индивидуального накопительного элемента в пенсии стали предметом дискуссии как в правительственных кругах, так и в экспертном сообществе. Владимир Мау выделил вопрос, который, по его мнению, является главным в пенсионном блоке и отчасти решен в предложениях "Стратегии-2020", - является ли средний класс субъектом пенсионирования. Ведь при текущем положении вещей любая пенсия, которая может быть предложена государством, не будет интересна среднему классу, так как ведет к существенному снижению уровня доходов. Решать эту проблему предлагается за счет большей индивидуальности пенсионных планов. Сам же ректор РАНХиГС предполагает, что "через 20 лет пенсии будут индивидуальными и негосударственными".

Касаясь вопросов налогового блока, Владимир Мау отметил, что в налоговой политике есть серьезная проблема, связанная с тем, что для стимулирования экономического роста нужны низкие налоги, для экономического роста нужна макроэкономическая стабильность, а при растущих доходах, если не включать печатный станок, нужны высокие налоги. "Стратегия-2020" в своих предложениях пытается найти выход из этого противоречия путем снижения прямых налогов и повышения налогов косвенных. "Мы исходим из того, что в общем налоговая система у нас неплохая и ее стабильность важнее, чем ее постоянное реформирование", - заявил В.Мау. Среди проблем, не имеющих однозначного решения, эксперт выделил три: связанные с налоговой базой муниципалитетов и регионов, налогом на недвижимость и перспективой отказа от экспортных пошлин с последующим их переносом на внутренние налоги.

По мнению Владимира Мау, здравоохранение и пенсионная система с точки зрения стратегического развития важнее для России, чем космос и наука. "Они сродни железным дорогам в начале XX века, когда их развитие тянуло за собой множество областей экономики и общества", - пояснил эксперт.

""Стратегия-2020" - это не программа, не то, что нужно взять и реализовывать, а это документ, где можно брать варианты действий. В общем, "Стратегия-2020" писалась для того, чтобы и ведомства, и политические силы, если они захотят, воспользовались теми рекомендациями и теми наработками, которые там есть", - сообщил Владимир Мау.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > ria.ru, 16 января 2012 > № 472363 Владимир Мау


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter