Всего новостей: 2658655, выбрано 11 за 0.004 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное ?
Личные списки ?
Списков нет

Миркин Яков в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыНефть, газ, угольФинансы, банкиСМИ, ИТНедвижимость, строительствоАрмия, полицияАгропромвсе
Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 29 августа 2018 > № 2716481 Яков Миркин

Жизнь по наклонной: когда рубль перестанет слабеть

Яков Миркин

Председатель совета директоров ИК «Еврофинансы»

Курс в 72-74 рубля за доллар начнет стимулировать рост экономики и ослабит негативное влияние санкций, но не остановит отток капитала в случае новых потрясений на глобальных рынках

Бунт рубля прекратился? Или впереди нас ждут новые взрывные подвижки в курсе российской валюты? Где он остановится — на отметке 70 рублей за доллар? Или даже 80 рублей за доллар? Этого никто не знает.

Рубль — зависимая от сырья валюта. Мы все уверены только в двух вещах. Во-первых, рубль будет слабеть на длинной дорожке. Во-вторых, он будет снижаться разовыми, стремительными движениями, шарахаясь от всего на свете. Застынет, переведет дух, может быть, отскочит — и опять двинется вниз.

Болезнь экономики

Почему так происходит? Дело в том, что в основе рубля лежит слабая экономика: она либо падает, либо растет со скоростью 1,5-1,7% в год. И это происходит даже в тех случаях, когда цены на нефть и газ взметнулись вверх. Среднемировые темпы роста ВВП в реальном выражении в 2018 году составили 3,9%. Прогноз по США — 2,9%. Каждый год Россия теряет свой кусок в мировом пироге.

Это экономика с высокой инфляцией. Удивляет? Вам говорят обратное? Рост цен производителей промышленных товаров в июнь 2018 года составил 16,1% по сравнению с июнем 2017 года. В прошлом году цены производителей промтоваров выросли на 7,6% в годовом исчислении.

Мы входим в 25% стран мира с самым высоким процентом по кредитам. Стоимость заемных денег в 8-9% годовых и выше — не самый лучший способ стабилизировать национальную валюту. Это закладывается в рост цен и притягивает в Россию «горячие деньги» всего мира.

Высокая инфляция и заоблачный процент годами создавали в России гигантский (один из самых больших в мире) разрыв между номинальным и реальным эффективными курсами рубля.

Реальный курс рубля — это тот уровень, каким он должен быть с учетом инфляции. Рубль годами переоценен и слишком тяжел. 65-66 рублей за доллар — это как раз тот курс, который соответствовал ожиданиям, когда рубль был отогнан на уровень 56-57 рублей за доллар. Тогда было ясно, что произойдет новое резкое движение рубля вниз. Причем при первом же возможном поводе.

Так и случилось. С конца января рубль упал примерно на 20%.

А вот при отметке 72-74 рубля за доллар курс рубля начнет стимулировать рост экономики. Будет помогать экспорту, вставать барьером перед импортом, перед вывозом капиталов, содействовать переносу производств в Россию и облегчать санкции. И, может быть, тогда Россию, как Китай и Европейский союз, обвинят в манипулировании курсом своей валюты. Абсолютное большинство случаев сверхбыстрого роста в странах Азии и послевоенной Европе произошло при заниженном курсе национальных валют.

Что еще определяет курс рубля помимо цен на нефть? Динамика валютной пары доллар-евро. Если курс доллара к евро растет — курс рубля падает. И наоборот. Доллар с конца января усилился к евро на 9-10%. И курс рубля тут как тут — упал с «рычагом».

Может быть, еще что-то в глобальных финансах прямо влияет на курс рубля? Да, конечно. У России более-менее свободный счет капитала. Мы — открытая экономика и один из «кусков» в портфеле глобальных активов. Деньги иностранцев приходят и уходят свободно.

Только традиционно это «горячие деньги», спекулятивные. Деньги, вложенные в рамках стратегии кэрри-трейд в расчете на высокий процент, сверхвысокие прибыли в валюте. До 50% торгов акциями на Московской бирже — это нерезиденты. К апрелю 2018 года больше 34% ОФЗ находились у иностранцев. Иностранных игроков очень много на валютном рынке, в деривативах.

Кэрри-трейд, большие спекулятивные игроки — это и есть пуповина, связывающая рубль со всем миром. Если приходит много горячих денег из-за границы, то рубль крепнет — его «относит» от нормы.

Но вот что-то случилось. Раздался крик: «Уходим!» Бегство капитала. И начинается падение рубля.

Санкционный триггер

Что же случилось в апреле-августе 2018 года? Грянул новый раунд санкций США. А в августе появилась угроза еще более сильных ограничительных мер. Каким был ответ «горячих денег»? «О, риски в России стали выше! Уходим!» — решили владельцы этих капиталов.

А что еще случилось? Пришла финансовая инфекция из Турции. И Россия, и Турция, и Бразилия, и Аргентина для глобальных инвесторов являются развивающимися рынками. И все хорошо знают, что, если пикирует Бразилия, будет падать и Россия. Именно поэтому инвесторы при коррекции индексов в одной из стран принимают решение уходить с развивающихся рынков.

Инвесторы от мала до велика это делают. Турецкая лира с конца января 2018 года обесценилась к доллару примерно на 60%. Бразильский реал — на 24%. Аргентинское песо снизилось на 50% с лишним, казахское тенге — на 10-12%.

Что впереди? Рубль — заведомо нестабильная валюта, и она полностью в объятиях нефти, доллара, кэрри-трейда и финансовых встрясок. Внутренняя экономика России рублю мало помогает. Наоборот, готовит его к будущим девальвациям.

Так что пока нас ожидает повторение пройденного: курс рубля будет меняться скачками. Главный тренд — на ослабление валюты, временами возможны некоторые отклонения — стабилизация и даже укрепление, которые могут вводить в заблуждение. А потом снова вниз. Жизнь по наклонной.

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 29 августа 2018 > № 2716481 Яков Миркин


Россия > Рыба. Госбюджет, налоги, цены > fishnews.ru, 23 августа 2018 > № 2710318 Яков Миркин

Яков Миркин: Удачно действующий сектор экономики лучше не трогать.

Структурные перестройки без учета реалий, пусть даже и формально правильные, обескровливают экономику и ее отдельные секторы, в том числе краболовство, подчеркивает завотделом международных рынков капитала ИМЭМО РАН, профессор Яков Миркин.

Сейчас на правительственном уровне активно продвигается выставление крабовых лимитов на торги, хотя несколько лет Росрыболовство говорило об аукционной торговле квотами как о безусловном зле. Резкую смену позиции государства в интервью журналу «Fishnews – Новости рыболовства» прокомментировал заведующий отделом международных рынков капитала ИМЭМО РАН, профессор Яков Миркин.

«Иррациональность, отсутствие внятных экономических соображений – наверное, это стиль, - отметил эксперт. - Все понимают, что Россия с каждым годом отстает, потому что среднемировые темпы роста экономики – 3,9%. Президент несколько раз говорил о том, что нужно достичь среднемировых темпов роста. Но у нас вся экономическая политика направлена как раз на торможение».

Экономист напомнил о повышении НДС, избыточной налоговой и административной нагрузке, недоступных кредитах, все время колеблющемся валютном курсе, бюджете «со многими странностями», из которого все время выкачиваются средства в резервы, вместо того чтобы давать деньги на развитие.

«В экономике, где вроде бы должны стимулировать рост, либо делят пирог, либо все время создают стабилизаторы торможения. И, если говорить о крабовом промысле, возможно, мы наблюдаем искусственное замедление вместо «полный вперед!», - считает Яков Миркин. - Очень много экономических решений принимается формально юридически. Инициаторы не чувствуют реальной физической жизни, не знают реальных систем, которым ты либо помогаешь расти и выживать, либо, наоборот, гробишь их на корню».

По мнению эксперта, действия отдельных ведомств очень хорошо ложатся в общую канву экономической политики, в которой вместо стимулирования роста выстраивают огромное количество барьеров, чтобы стабилизировать, затормозить и, может быть, предохранить от чего-то. Но тем самым экономическую политику делают слабее. «При таком предохранении упускаются, во-первых, возможности реальных инвестиций и, во-вторых, возможности сделать большую машину – экономическую, финансовую, краболовную – в любых отраслях», - отметил собеседник «Fishnews – Новости рыболовства».

Он подчеркнул, что кровопускание и торможение, резервирование и стабилизация и другие структурные перестройки все время обескровливают экономику в целом либо отдельные отрасли, потому что в этих отраслях тоже локально начинают принимать решения, которые делают их слабыми.

«Многие вещи в экономике могут делаться формально правильно. Я все время сталкиваюсь с такими формально-юридическими конструкциями, накладываемыми на живую ткань экономики в ситуации, когда лучше подождать и не трогать, - рассказал эксперт. - Вспомним курицу, которая несет золотые яйца. Удачно действующий сектор экономики – это национальное достояние, которым можно гордиться. И если все вокруг падает, а он растет, то дайте ему встать на ноги. И потом уже, если вы считаете, что этот рынок монополизирован или на нем недостаточная конкуренция, начинайте заниматься его делением. Не надо привносить дополнительные высокие риски, которые подрывают в первую очередь конкурентоспособность».

По мнению экономиста, есть много способов добиться импортозамещения и появления краба на внутреннем рынке. Прежде всего, нужно помочь встать на ноги российскому среднему классу, чтобы он мог позволить себе не крабовые палочки, а натуральное мясо краба, отметил Яков Миркин.

Fishnews

Россия > Рыба. Госбюджет, налоги, цены > fishnews.ru, 23 августа 2018 > № 2710318 Яков Миркин


Россия > Рыба > fishnews.ru, 21 августа 2018 > № 2708130 Яков Миркин

Крабовый промысел сейчас на развилке.

В начале августа Росрыболовство запросило у компаний, ведущих промысел краба, отчетность о финансово-хозяйственной деятельности – для оценки последствий от продажи на аукционах 50% крабовых квот. В рыбацком сообществе, которое изначально настаивало на разговоре с цифрами в руках, уже успели проанализировать положение дел с привлечением независимых экспертов и даже обсудить его, например, на площадке комиссии РСПП по рыбному хозяйству и аквакультуре.

Заключение о последствиях нарушения исторического принципа при распределении крабовых квот подготовил известный экономист, заведующий отделом международных рынков капитала ИМЭМО РАН, профессор Яков Миркин. В беседе с главным редактором журнала «Fishnews – Новости рыболовства» Эдуардом Климовым он рассказал, чего стоит экономика крабового промысла, почему аукционы поставят крест на инвестиционной программе и с чем связана склонность государственных органов к принятию иррациональных решений.

– Яков Моисеевич, рыбная отрасль – одна из немногих, где не осталось профильной экономической науки. Соответственно и рыбаки, и чиновники сталкиваются с тем, что никто толком не понимает, откуда цифры и насколько они реальны. Когда вы занимались анализом отрасли как экономист, где вы брали цифры для построения моделей, расчетов и выводов?

– Для экономиста, который зашел в отрасль, независимо от того, идет ли речь о рыбном хозяйстве или об атомной промышленности, путь примерно один и тот же. Если нет сводной информации, единственный способ понять – собрать отчетность. Речь идет, прежде всего, о бухгалтерских балансах, об отчетности о прибылях и убытках, о состоянии основных средств.

В данном случае отраслевые ассоциации помогли получить первичную отчетность ключевых компаний, которые занимаются добычей краба. Их оказалось несколько десятков. Затем наступила очередь того, что мы называем «представительной выборкой», потому что для каждой компании крабовый промысел – это только часть деятельности. Поэтому велась добросовестная работа со специалистами, которые хорошо знают отрасль на техническом уровне, с экспертами, чтобы на основе отчетности определить, какую долю эти компании занимают в общем объеме добычи краба и, наоборот, какую долю в их бизнесе занимает добыча краба. Другого способа вытащить эту предметную деятельность из универсальных операций компании, которая одновременно работает на ряде рынков, не существует.

Конечно, всегда нужно учитывать, что есть официальная экономика, а есть то, что остается за ее бортом. Но в этом секторе, насколько я понимаю, за последние десять лет произошло резкое расширение доли именно официальной экономики, поэтому можно смело пользоваться данными официальной отчетности по тому, какой оборот, какой объем активов, какие прибыли, какая структура обязательств, и тогда можно строить финансовые модели и прогнозы. Так мы и поступили.

Это была очень большая работа. Мы, в первую очередь, смотрели на краболовные компании с точки зрения финансистов. И не касались отношений внутри отрасли или дискуссий с государством, которые имеют, видимо, долгую историю. У нас абсолютно объективный взгляд: мы ничего не знаем о политических течениях, совершенно не представляем себе конфликты интересов. Есть просто отрасль и то, что с ней будет происходить. Мы создаем объективную картину. Дальше, конечно, уже возникнет вопрос об отраслевых особенностях, но вот этот взгляд позволяет увидеть в физическом объекте или технологическом объект экономический, финансовый. Тем более что в этом случае шла речь об очень простом вопросе – об изъятии средств из рыболовства, в частности, из его крабового сегмента. И нужно было понять, сможет ли отрасль выдержать то изъятие, которое готовится, и какое это имеет для нее значение.

Вопрос на самом деле крайне важный. У нас очень часто государство принимает решения, всецело ориентируясь на интересы бюджета и налогов, но совершенно не учитывая то влияние, которое оно оказывает непосредственно на объект – на экономику, на промышленность, на компании, на бизнес. Вот здесь как раз был очень интересный случай, когда, вычисляя объект, мы оценивали его настоящую и будущую экономику, а также то решение, которое только готовится государством, и то, какое воздействие оно будет иметь.

Потом, когда ты уже понимаешь экономику, встает вопрос о прогнозировании, появляются отраслевые особенности, и там уже без физических, натуральных измерений очень сложно обойтись. Например, без учета процессов, влияющих на объемы добычи крабов, на динамику их популяции, прогнозировать финансовое будущее отрасли совершенно невозможно.

– А в целом можно ли прогнозировать финансовое будущее с привязкой к биологии? Ведь рыбный промысел в немалой степени зависит от биологических факторов.

– Надеюсь, что да. Во всяком случае мы пользовались внешней экспертизой, мы смотрели ретродинамики, которые очень хорошо показывают, что популяции и добыча крабов цикличны. Хотя нынешняя ситуация с выловом может казаться государству вечным полетом вверх, сами крабы, наверное, с этим бы не согласились. Цифры демонстрируют, что это цикл.

Если говорить о моделировании, о попытке понять будущее, то мы в прогноз закладывали именно цикличность изменения численности популяции краба. Мы исходили из того, что сейчас пик, а дальше будет снижение популяции. Там, правда, такие растягивающиеся циклы по нарастающей, но картинка выходит довольно однозначная.

– Со стороны чиновников сейчас я вижу такой подход: есть какие-то хорошие рыбаки, которые ловят хорошо, и есть какие-то странные краболовы, которые не справляются с задачей государства. В отчетах, которые вы видели, есть ли чисто крабовые компании или это компании, у которых крабы – только один из активов?

– Преимущественно крабы – это только один из активов. Это понятно и совершенно естественно, потому что жизнеспособный бизнес должен иметь в своем портфеле разные активы. Не надо быть биологом, чтобы понимать, что активы физические наверняка находятся в различной динамике по объемам, по ценам, по спросу. Бизнес обычно выживает именно диверсификацией, поэтому я видел, прежде всего, диверсифицированные компании.

Добыча краба как подотрасль работает внутри диверсифицированных бизнесов. По-моему, она иначе существовать и не может при всей той специализации, которую имеют основные средства (специфические навыки, места добычи и прочее). Поэтому внутри бизнеса крабы – это один из активов, как правило.

– На заседании комиссии РСПП вы оценили активы всех краболовных компаний и их потенциал. На ваш взгляд, средства, которые, как заявлено, в случае аукционов получит государство, насколько реальны с экономической точки зрения?

– Они невозможны на самом деле. И в любом случае они убивают инвестиционную программу. Вот эти цифры – от 80 до 300 млрд рублей.

Для простоты буду пользоваться округленными данными. Соответственно объем активов, которые относятся именно к добыче краба, по данным на начало 2018 года, мы оцениваем примерно в 70 млрд рублей. Из них накопленная внутри отрасли прибыль – порядка 50 млрд рублей, причем она образовалась преимущественно в последние несколько лет. При этом крупнейшая ее часть – 35 млрд рублей – вложена в основные средства, то есть это не прибыль, которая существует абстрактно, это прибыль, которая уже используется. Если кто-то собирается эти 50 млрд рублей изъять, то это невозможно: они уже связаны в реальном бизнесе, это не деньги на счетах.

Если говорить о выручке, то последние годы она увеличивалась: во-первых, в связи с ростом объемов добычи крабов. Во-вторых, на нее прямо повлияла девальвация рубля, как и на все экспортные отрасли. И третьей компонентой были цены.

Мы ориентировались на умеренную динамику повышения цен, хотя понимаем, что здесь не все так однозначно. Есть несколько факторов, если прогнозировать будущее. Глобальная экономика на резком подъеме, и он будет продолжаться два-три года. Соответственно дальше будет циклическое снижение, которое может отразиться на спросе. С другой стороны, расширяется спрос на азиатских рынках, особенно в Китае. В общем, мы не закладывали падения спроса, которое бы отражалось на цене, поэтому картина будущего, которая представлялась, – циклическое снижение популяции и соответственно добычи, дальнейшее ослабление рубля, что должно увеличивать рублевые объемы, и отсутствие понижающей динамики в мировых ценах.

Цифры за последний год, от которых мы отталкивались, делая прогноз на будущее, получились: по выручке – 53-55 млрд рублей, по чистой прибыли – 27-28 млрд рублей. А дальше возникает вопрос: забрать все это на аукционах или все-таки остановиться и подумать. Например, об инвестиционной программе отрасли.

Кроме отчетности мы собрали данные по Дальневосточному бассейну и по Северо-Западу о предполагаемых инвестиционных программах, в том числе по модернизации флота, замене оборудования и т.д. Причем не какие-то абстрактные суммы, а очень четкие данные, базирующиеся на уже имеющихся инвестиционных проектах, оценке реальной потребности отрасли в количестве судов, трансформации береговой инфраструктуры, новых перерабатывающих мощностях.

В результате экспресс-анализа у нас получилось, что общая инвестиционная программа до 2027 года составит порядка 155 млрд рублей. Это очень хорошо корреспондирует с нашими прогнозами по прибыли за десять лет – порядка 200 млрд рублей, хотя эти цифры получены независимо друг от друга. Бывают в экономике ситуации, когда то, что люди планируют, интуитивно находится примерно на уровне того, что они могут заработать и создать.

– Они реалисты.

– Реалисты, да. Но только если они смогут остаться в этом бизнесе, и не будет никаких радикальных изменений. Предприятия намерены в течение будущих десяти лет продолжать вести промысел, закупать суда, в том числе под инвестиционные квоты, делать заказы.

И вот мы оказались перед очень интересной картиной отрасли, которая в общем-то благополучна и является гордостью страны. Она растет, она экспортная, она в последние годы в связи с девальвацией рубля и хорошей динамикой популяции и соответственно добычи подзаработала. И она подошла к моменту перестройки и крупных инвестиционных вложений, что очень выгодно всем. Выгодно обществу, выгодно экономике и, конечно же, выгодно государству с точки зрения и заказов на судостроительных предприятиях, и роста налогооблагаемой базы, и увеличения торгово-экономических связей.

Такая картина у нас сложилась по результатам исследования. Но при этом мы предупредили, что если финансовые изъятия в бюджет будут равны тем суммам, о которых было объявлено, то фактически это утрата курицы, которая несет золотые яйца. Это, мягко говоря, необъективное финансово-экономическое решение, и нужно очень хорошо подумать, стоит ли так поступать.

Крабовый промысел стоит на развилке, и его дальнейшая судьба тесно связана с теми решениями, которые примет государство. В частности, на совещании в РСПП мы уже слышали мнение руководителя одной из компаний о приостановке инвестиционной программы, которую они запустили.

– Я правильно понимаю, что при построении моделей вы рассматривали и то, как отразится на краболовных компаниях частичное изъятие крабовых квот?

– Да, мы построили критическую модель. Вывод прост: изъятие будущей прибыли – это крест на инвестиционной программе. Нет модернизации краболовной индустрии, нет обновлению береговой инфраструктуры и нет лозунгу, призывающему переходить на выпуск продукции глубокой переработки.

Размеры платежей, о которых идет речь, – 80, 150, 200, 300 млрд рублей, и для отрасли это огромное изъятие. Понятно, что аукционы можно провести и за бесценок, но этому на самом деле очень мешают результаты торгов в мае 2017 года на 20 с лишним миллиардов рублей. Жизнь подталкивает к тому, что эти аукционы будут дорогими.

Если отрасль лишить доходов на десять лет вперед, то на какие средства она будет развиваться? Закладывается модель того, что в экономике называется высокой хрупкостью. Это будет заведомо больная индустрия, очень уязвимая, из которой начнет все расползаться. Очевидно, что нельзя было придумать ничего более стимулирующего к увеличению серой экономики, чем то, что предполагается сделать.

– На заседании комиссии РСПП главной темой было обсуждение доклада ФАС и ее инициатив с аукционами. У меня вызывает удивление аргументация ФАС об удешевлении рыбы и крабов. Как можно добиться этого, купив квоту на аукционе по максимальной цене? И второй момент: три предыдущих руководителя Росрыболовства, да и сегодняшний на каком-то этапе, говорили об аукционной торговле в начале 2000-х как о безусловном зле. А сейчас аукционы преподносят чуть ли не как спасение отрасли. На ваш взгляд, отчего так резко меняется позиция государства и есть ли в этом какая-то логика?

– Вопросы на самом деле естественные. Но я здесь вынужден перейти от рыболовства к более общим вещам, потому что даже в своей последней книге «Открытая дверь» очень много пишу о том, что решениям в России свойственна иррациональность. Вот я – профессиональный финансист – не знаю, почему мы четверть века не можем нормализовать процент по кредитам. Или почему мы четверть века не могли сбить инфляцию? Или почему в пенсионной реформе еще два десятилетия не прошло, а уже случилось четыре резких поворота? Или как всего за несколько лет (с конца 2013 года) можно было убить 45% банков? И так далее.

Иррациональность, отсутствие внятных экономических соображений – наверное, это стиль. Все понимают, что Россия с каждым годом отстает, потому что среднемировые темпы роста экономики – 3,9%. Президент несколько раз говорил о том, что нужно достичь среднемировых темпов роста. Но у нас вся экономическая политика направлена как раз на торможение.

Только что был повышен НДС. И все остальное не радует: избыточная налоговая нагрузка, административная нагрузка, сверхвысокий процент, очень холодный кредит – недоступный кредит, валютный курс, который все время колеблется, бюджет со многими странностями, из которого все время выкачиваются средства в резервы, вместо того чтобы давать деньги на развитие.

В экономике, где вроде бы должны стимулировать рост, либо делят пирог, либо все время создают стабилизаторы торможения. И, если говорить о крабовом промысле, возможно мы наблюдаем искусственное замедление вместо «полный вперед!». Очень много экономических решений принимается формально юридически. Инициаторы не чувствуют реальной физической жизни, не знают реальных систем, которым ты либо помогаешь расти и выживать, либо, наоборот, гробишь их на корню.

Действия отдельных ведомств очень хорошо ложатся в общую канву экономической политики, в которой вместо стимулирования роста выстраивают огромное количество барьеров, чтобы стабилизировать, затормозить и, может быть, предохранить от чего-то. Но тем самым делают ее слабее, потому что при таком предохранении упускаются, во-первых, возможности реальных инвестиций и, во-вторых, возможности сделать большую машину – экономическую, финансовую, краболовную – в любых отраслях.

На самом деле кровопускание и торможение, резервирование и стабилизация и другие структурные перестройки все время обескровливают экономику в целом либо отдельные отрасли, потому что в этих отраслях тоже локально начинают принимать решения, которые делают их слабыми. Я это очень хорошо вижу на примере финансового рынка или банковской системы уже как финансист.

Многие вещи в экономике могут делаться формально правильно. Я все время сталкиваюсь с такими формально-юридическими конструкциями, накладываемыми на живую ткань экономики в ситуации, когда лучше подождать и не трогать. Вспомним курицу, которая несет золотые яйца. Удачно действующий сектор экономики – это национальное достояние, которым можно гордиться. И если все вокруг падает, а он растет, то дайте ему встать на ноги. И потом уже, если вы считаете, что этот рынок монополизирован или на нем недостаточная конкуренция, начинайте заниматься его делением. Не надо привносить дополнительные высокие риски, которые подрывают в первую очередь конкурентоспособность.

Что касается импортозамещения и появления краба на внутреннем рынке, мне кажется, есть много способов добиться этого. Прежде всего, помочь встать на ноги российскому среднему классу, чтобы он мог позволить себе не крабовые палочки, а натуральное мясо краба.

– Как вы считаете, способность китайского рынка переварить любые объемы российской рыбы и морепродуктов – это хорошо или плохо?

– Это и хорошо и плохо. Это хорошо с точки зрения российского экспорта, но это требует понимания того, что будет происходить на внутреннем рынке. Мы можем страдать сколько угодно по поводу того, что где-то растет спрос или увеличивается численность населения, но пока мы внутри нашей экономики не начнем стимулировать рост благосостояния, рост доходов, рост экономики, пока мы будем существовать в логике дележки сжимающегося пирога, как с пенсионным возрастом, и постоянно отставать в темпах роста, мы будем сталкиваться с этой проблемой нарастающего разрыва.

Здесь может быть очень много спекуляций на тему «китайцы все съедят, нам ничего не оставят», но, по идее, правильной была бы логика конкуренции – давайте расти быстрее, давайте будем богаче! Нас мало, мы контролируем огромную территорию. Давайте станем большой ресурсной Швейцарией, где каждому будет очень хорошо и где каждый будет пользоваться тем, что китайцы хотят есть. Пусть у нас доход будет выше, и мы все равно будем потреблять рыбу, крабов, креветки.

Поэтому я бы сказал, что такая ситуация – это просто вызов, который, к сожалению, властями не осознается. Проблема в том, что в нашей стране часто из вызова создают борьбу насмерть, но не принимают вызов как способ развития.

Эдуард КЛИМОВ, Анна ЛИМ, журнал « Fishnews – Новости рыболовства»

Россия > Рыба > fishnews.ru, 21 августа 2018 > № 2708130 Яков Миркин


Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 21 мая 2018 > № 2613176 Яков Миркин

Команда технократов или мобилизация: чего ждать от нового правительства

Яков Миркин

Председатель совета директоров ИК «Еврофинансы»

В новом кабинете министров больше хозяйственников и управляющих активами, способных группироваться под меняющиеся технические задачи. Экономического чуда ждать не приходится.

В новом правительстве — заметно меньше идеологии и либерализма девяностых (эта версия экономической политики плохо себя показала в России и привела к огосударствлению). Заметно больше в новом кабинете министров хозяйственников и управляющих активами: служащих, функциональных людей, четко ориентированных на принятие решений в пирамиде задач.

Каким выглядит правительство? Скорее по поручениям и операционным. Правительством стабилизации, резервирования, обслуживания тех же решений, как и в прошлый президентский срок. Это не правительство сверхбыстрого роста. Социальную политику, медицину и школы отдали женщинам: это их функция.

Некоторые считают, что это правительство является временным — до первых крупных провалов. На это не похоже. Третий год подряд идет рост мировых цен на сырье, российский экспорт устойчив и даже растет. Такая благоприятная экономическая обстановка, несмотря на санкции, должна сделать любое правительство уверенным и позитивным. В таких условиях можно только чудом избежать рапортов о победах.

Может, это правительство мобилизации, военной экономики? Нет, скорее торможения и замедленного роста, как и было. Но правительство пластичное, пригодное для дальнейшего огосударствления, дружеского капитализма и подвижек, если будут внешние шоки — к мобилизации, к хмурому лицу, к административному распределению ресурсов, к новым вертикалям, к олигополиям, к дальнейшей сверхконцентрации ресурсов в Москве.

Кажется, что идеология не изменится. Экономического чуда не будет. Правительство «костыльной» экономики, национальных проектов, приоритетных отраслей, когда вся динамика задается сверху. Максимум выборочных стимулов за счет бюджета в «кусочных» областях (импортозамещение, отдельные регионы быстрого роста, оборона, цифра, приоритетные отрасли). Всё это вместо общей нормализации рыночной среды (кредит, процент, валютный курс, налоговые стимулы, регулятивные издержки, бюджет развития) и экономики стимулов (а не наказаний) для среднего и малого бизнеса и среднего класса.

И еще: в одном правительстве находятся люди служебные, служивые, но разных убеждений. Есть ощущение, что многое — цивилизационная принадлежность, связи с западным и восточным миром, модель общества и государства в будущем, степень открытости и рыночности хозяйства, и то, какую страну брать за образец, а также взгляды на прошлые реформы — в их подходах разнится. Это не сумма примерно одних и тех же взглядов, какую дает правительство выигравшей на выборах политической партии. Это скорее функциональное правительство, команда служения, и в этом смысле она технократическая, где у каждого может быть свой взгляд на будущее, своя идеология от православного консерватизма до рыночного фундаментализма. Но общее одно – подчинение тому, кто реально принимает решения в государстве. А именно президенту. В этом смысле они президентская команда, его люди.

Что еще? Тем не менее это правительство, в котором есть подвижные, очень динамичные фигуры. Люди, которые в силу возраста, характера, опыта (у части министров – регионального, губернаторского) не могут не желать роста, модернизации. Да и в целом в правительстве собралась очень разношерстная команда: воистину впечатляющая демонстрация социальных лифтов. От карьерных людей в Москве до тех, кто поработал повсюду.

32 члена правительства, из них восемь родились в Москве, четыре — в Ленинграде, остальные – из разных городов, в числе которых Малоярославец, Вышний Волочек, Нефтекамск, Липецк, Мурманск, Астрахань, Южно-Сахалинск, Бугульма, Мытищи и даже Франкфурт-на-Одере. Шесть юристов по первому образованию, восемь экономистов, специализации остальных варьируются от социолога до геофизика, железнодорожного инженера, фехтовальщика, журналиста, механика судов, строителя и даже учителя пения, который потом стал историком.

Четыре доктора наук (медицина, политология, история), девять кандидатов наук (большей частью экономических и юридических). Возраст? От 1950-го до 1982 года рождения. Средний возраст — 50,8 года. Более или менее сбалансированный возрастной состав. Абсолютное большинство – из самых простых, средних семей, не связанных с советской номенклатурой и интеллектуальной элитой времен СССР.

Какую добавленную стоимость они создадут все вместе? Будут ли правительством «троечников» или блестящей командой? Мы все теряемся в догадках, пытаемся вычислить будущее по косвенным признакам. Мы говорим скорее «нет», чем «да». Мы в массе своей разочарованы. Но время расставит все на свои места. А раз так, остается только сказать: время — вперед!

Россия > Финансы, банки > forbes.ru, 21 мая 2018 > № 2613176 Яков Миркин


Россия. Евросоюз. США > Нефть, газ, уголь. Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > newizv.ru, 17 октября 2017 > № 2355135 Яков Миркин

Яков Миркин: несмотря на санкции и риторику, наши нефть и газ покупают как миленькие

Европа, несмотря на заявления уменьшить зависимость от российских нефти и газа, до сих пор остается основным клиентом нашей страны. Об этом написал в ФБ экономист Яков Миркин:

Почему экономика не провалилась? Не упала, не рассыпалась вдребезги, хотя на переломе 2014 – 2015 годов казалось, что вот – вот и уже всё. Одна из причин - ЕС, несмотря на угрозы уменьшить зависимость от российской экономики, никуда не отвернул и остался ее основным клиентом. Доля ЕС во внешнеторговом обороте России снизилась на чуть-чуть (49% в 2013 г., сегодня 44%) (ФТС).

Из России, как и прежде, льются на просторы Европы нефть и газ. Ее доля в импорте ЕС нефти сократилась, но не катастрофически (с 31,9% в 2013 г. до 27,7% в 2015 г., природного газа – с 32,4% в 2013 г. до 29,4% в 2015 г. (Евростат)). Из ЕС и Германии (была ключевым центром российской модернизации), как и раньше, в Россию идут машины. В меньшем количестве (у России упала валютная выручка плюс санкции), но идут, как миленькие.

Набирает вес «восточный вектор». Обычная точка зрения бизнеса – что не купим на западе, получим на востоке. Доля Китая во внешнеторговом обороте России выросла с 10% в 2013 г. до больше, чем 14% в 2017 г. (ФТС).

И, можно смеяться, доля США во внешнеторговом обороте России выросла с 3,1% (1 полугодие 2013 г.) до 4,0% (1 полугодие 2017 г.) (ФТС). В 2016 г. объем взаимной торговли между США и Россией – 20,3 млрд. долл. В 2017 г. будет на 15 – 20% больше (ФТС).

Все риски – в будущем. Крупнотоннажные корабли разворачиваются медленно. Большое российское приключение – кем быть и с кем существовать – продолжается в историческом времени, неся нам личное незабываемое путешествие – по векам, границам, идеологиям, способам жить – в нашей собственной жизни.

Россия. Евросоюз. США > Нефть, газ, уголь. Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > newizv.ru, 17 октября 2017 > № 2355135 Яков Миркин


США. Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 10 марта 2017 > № 2100748 Яков Миркин

«Трампономика» по-русски: налоги, бюджет и идеология

Яков Миркин

Председатель совета директоров ИК «Еврофинансы»

Какие нововведения Дональда Трампа разумно было бы применить для российской экономики?

С момента избрания Трампа (8 ноября 2016 года) акции в США выросли на 11–13% (DIJA — на 13%, NASDAQ Composite Index — на 11,6%). И после инаугурации (20 января 2017 года) тоже непрерывно росли. Это выдающийся успех. Если рынки акций — это оракулы, то, значит, бизнес и его мельчайшие владельцы веруют в «трампономику» и Трампа — пророка ее. А что, собственно, делает Трамп?

Дерегулирование. Трамп ввел норму: на каждое новое правило — отмена двух старых. Запретил рост регулятивных издержек в 2017 году. Любые изменения в законодательстве должны иметь «ноль» в динамике таких издержек. Заморозил прием на работу новых чиновников. Объявил о начале административной реформы. И, наконец, обещал крупнейшим корпорациям, что, если они вернут рабочие места в США, регулятивное бремя для них будет урезано на 75%. И еще — объявил децентрализацию для штатов: меньше решений в Вашингтоне, больше — на местах.

Для России что-то подобное было бы сильнейшим стимулом. У нас регулятивное бремя росло по экспоненте: в первом полугодии 2000 года было принято 1729 новых нормативных актов федерального уровня, в первом полугодии 2016 года — 5027. Административная реформа нужна как воздух. Трампономика по-русски – поощрительный, а не тотально запретительный корпус права.

Историческое сокращение налогов. Не менее значимое, чем при Рональде Рейгане. Пока оно только обещано. Сокращение, адресованное крупнейшим корпорациям, мелкому бизнесу, среднему классу. Все, чтобы подстегнуть экономику, создать в ней бум. Вернуть рабочие места в США. Главные идеи — «очень, очень значительное сокращение» налоговых ставок для «всех категорий» бизнеса и домохозяйств (особо — для среднего класса), упрощение Налогового кодекса (речь Трампа от 15 февраля 2017 года). Повысить минимум доходов, не облагаемый налогами (помощь бедным). Ни один бизнес любого размера не должен платить налоги выше 15% своей прибыли. Репатриировать капитал из-за рубежа, амнистировать его за 10%. Отменить налог на наследство — он несправедлив для семей, достигших своей американской мечты (Trump taх plan). И, как цель, сделать налоговую систему в США одной из самых привлекательных в мире.

А как у нас дома? Налоговое бремя в России невыносимо для экономики, которой нужно расти хотя бы на 3–5% в год. Доходы государства (налоги, квазиналоги, прочее) — 41% ВВП, в США — 32%, в Китае — 28,6% (2015, Government Finance Statistics, MBФ). Ну да, мы перегружены социальными обязательствами и воровством. Но хотя бы как-то двинуться вниз, дать бизнесу вздохнуть, вывести доходы из серой зоны. Расти ведь нужно! Но у Минфина другая логика. Любые налоговые льготы, послабления — это вычет из бюджета, а не стимул к росту.

Бюджетный план. Объявлены массивные инвестиции в инфраструктуру — дороги, туннели, мосты, аэропорты ($1 трлн), а также рост военных расходов (рычаг для роста экономики). Похоже на маневр: сокращение налогов, а для этого — экономия расходов, чтобы не вылететь в космический дефицит бюджета. А в чем экономия? Прекращение выплат субсидий по Obamacare, удешевление госзакупок, урезание затрат на госаппарат (по оценкам, на 10–20%), на внешнюю помощь, на множество обильно спонсируемых отдельных проектов.

И высшее достижение — личное участие в том, чтобы сбить цены и закупить истребители F-35 у Локхид – Мартин на $750 млн дешевле (речь в Конгрессе от 28 февраля 2017 года). Пресса назвала это «атакой Трампа».

Грубо говоря, меньше масла, размазанного по бутерброду, меньше денег на бюрократию, на регулирование, на проекты, которые она плодит и на которых сидит, – и гораздо больше денег туда, где создаются рост и рабочие места. Точно так же Трамп бы действовал, реорганизуя убыточную корпорацию. Резать «косты» и вкладываться в рост. Если экономика начнет наращивать обороты, налоговая база и доходы бюджета сами собой вырастут.

Для России подобное решение было бы сверхактуально. У нас слишком дорогое государство. Индикатор «Конечное потребление государства/ВВП» в России — 19,1%, США — 14,4%, Китай — 13,8% (Всемирный банк, National Accounts Data). Резать, кроить, удешевлять, собирать бюджетные деньги там, где рост, чтобы стать рычагом для частных инвестиций. И делать это не в яму, без следа, а по-рыночному, возвратно, в имущество государства, чтобы его потом продать и окупить затраты.

Жизнь «как в бизнесе». Предпочтение прямых встреч с руководителями крупнейших компаний. Сделать все своими руками. Договориться лично, совершить сделку, суть которой верните рабочие места в США из Китая, из Мексики, откуда угодно. Лично убедить уступить в цене. А за это вам будет большой пряник. Такой стиль непривычен для тех деятелей «макро», кто никогда не жил в бизнесе.

И еще — Трамп любит экономику. Именно ее он предпочитает, по оценке, юридическим конструкциям, армии, силам безопасности. Для него она — не задний двор, отданный специалистам. Только сильная экономика делает сильной страну, ее армию, ее идеологию и обеспечивает подлинные превосходство и безопасность. В его команде — масса успешных бизнесменов.

Россия? Иногда можно подумать, что нелюбовь к экономике и желание отдать все эти хозяйственные дела кому-нибудь на откуп, кто в этом разбирается — главный двигатель у многих высших должностных лиц. Иначе невозможно понять, почему в макроэкономической и финансовой политике так много решений, противоречащих здравому смыслу. И почему за четверть века мы не смогли сделать самые обычные вещи — нормализовать процент, инфляцию, волатильность финансов, закончить модернизацию, стать мастерской для современных технологий и продуктов с высокой добавленной стоимостью.

Усиление государства. Трамп проповедует усиление государства развития. Государства, сосредоточенного на росте.

По смыслу это продолжение того, что уже случилось после кризиса 2008 года, когда правительства, с одной стороны, стали активно всех спасать (политика «количественных смягчений», программы публичных работ), а с другой — решили придавить регулированием финансовые рынки. Мы обязательно увидим, как «трампономика» вызовет новую циклическую волну изменений в экономических теориях. Какую? Движение от рыночного фундаментализма к интервенционизму и от глобализации к защите протекционизма (но только не для сирых и убогих, а для стареющих слонов).

Для России нет ничего важнее, чем переход от приватизированного государства, защищающего немногие частные интересы, от полуфеодальной, кумовской системы, к государству развития, ставящего целью создание открытой, социальной рыночной экономики у нас дома.

Идеология «Для нас первое — Америка». «Покупай американское, нанимай американцев». Торговля должна быть справедлива. На ваши пошлины мы ответим своими пошлинами. Сделаем снова великой американскую экономику. «Мы тратили триллионы долларов за рубежом, пока инфраструктура у нас дома приходила в упадок». «Мы потеряли 60 000 заводов с 2001 года, когда Китай вступил в ВТО» (речь в Конгрессе 28 февраля 2017 года). Протекционизм и изоляционизм, но пока в пределах здравого смысла.

Для нас это ключевая проблема. «Для нас первое — Россия». Но не абстрактное государство, не Левиафан, а российские семьи, российский бизнес, рабочие места не где-то там, а здесь, от Балтийского моря до Тихого океана.

Это значит перестать слепо копировать и действовать в ущерб самим себе. За этим — разумный эгоизм в экономической политике, в которой интересы российских семей, их качество жизни должны быть на первом месте. Четверть века мы больше отдавали, чем брали. Мы сделали в экономике гораздо меньше, чем могли бы. Мы безмерно отстали от развитых стран по продолжительности жизни: 71 год с хвостиком — это сотое место в мире. В Китае живут дольше.

«Первое — это российские семьи». Такое кредо, если бы встало в центр интересов властей всех уровней, привело бы к совершенно иной экономической и финансовой политике. И, скорее всего, это был бы вариант «трампономики», пусть и с обычными нашими заносами то влево, то вправо.

США. Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 10 марта 2017 > № 2100748 Яков Миркин


Россия > Госбюджет, налоги, цены > newizv.ru, 16 сентября 2016 > № 1897660 Яков Миркин

Яков Миркин: «Экономику спеленали и заставили бежать»

Инна Деготькова

О том, чем экономика России напоминает больного, только что вставшего с постели, почему не удается ее окончательно вылечить и о других метафорах – интервью «НИ» с известным экономистом Яковом Миркиным.

- Не так давно министр экономического развития Алексей Улюкаев заявил, что экономика России перешла от рецессии к стагнации и скоро можно ждать слабого роста ВВП. Действительно ли дно кризиса пройдено и как долго теперь плыть наверх?

На самом деле экономика болтается от плюса к минусу на траектории медленного ослабления. Такие экономические показатели как валовой внутренний продукт, инвестиции, розничная торговля - пока в минусе, хотя этот минус и стал «менее отрицательным». Промышленное производство – болтается между чуть ниже и чуть выше нуля, а ряд отраслей месяц за месяцем идут вниз. Вообще сегодняшнее состояние экономики можно охарактеризовать как «замедление падения» и не более того.

- Что мешает российской экономике выйти с траектории ослабления на траекторию роста?

У нас два крупных кризиса – сокращение инвестиций и падение реальных доходов населения и, как следствие, розничного товарооборота. Без инвестиций экономике не вырасти, а их объем в России сейчас очень низкий чуть больше 18% от ВВП. Особенно сокращаются инвестиции в социальную сферу, в образование, культуру, спорт, во всё, что обслуживает нас с вами. Если не вкладываешь сегодня – не получишь роста еще 3 – 4 года.

Разве что повезет – а вдруг мировые цены на нефть, газ и другое сырье вырастут. Но нет ничего более шаткого, чем эти цены. Они еще 2 – 3 года, по всем расчетам, будут внизу, а в один прекрасный день можем увидеть и 30 - 35 долларов за баррель. Их бросает вверх – вниз, как лодчонку, на десятки процентов, и можно только молиться, наверное, чтобы они опять не скатились стремительно вниз.

Выражаясь метафорически, экономика России сейчас напоминает больного, который чуть-чуть оправился, и любой новый удар может его подкосить. Его плохо лечили – то кровопусканием, то заворачивали в холодные мокрые простыни. Но он все-таки нашел силы, чтобы прийти в себя. Но сейчас в нем нет мотора, чтобы окончательно излечиться. Нет мощного драйвера роста, хотя все хотят расти, ждут, когда это начнется. И он как-то существует, хотя и ждет нового удара.

- Что же означает эта «болезнь» экономики для населения, тоже изнеможденного бедностью и экономией?

- Для нас с вами это означает дальнейшее блуждание в тумане, в болоте. Не знаем, что дальше, куда дорожка выведет. Низкий уровень инвестиций не обещает роста, выздоровления на 3 – 4 года вперед. В Москве с высоким уровнем доходов населения это не так чувствуется, как в регионах. В столице сосредоточено 60 – 80% денежных ресурсов страны, валовой региональный продукт на душу населения составляет где-то 17-18 тыс. долларов, примерно, как в Чехии.

В регионах ситуация в разы хуже, поэтому, если всё будет продолжаться, как сегодня, то нужно запастись терпением. Все равно когда-нибудь станет лучше. Но если не ждать, то ясно одно, что России нужна другая экономическая политика, которая была бы нацелена не на урезание и сжатие экономики, а на стимулирование роста. А это автоматически повлечет за собой увеличение доходов каждого из нас и наращивание социальных расходов в бюджете.

- Кстати, о бюджете. Сейчас в правительстве верстается трехлетний бюджет на 2017-2019 годы. Премьер Дмитрий Медведев уже заявил, что нельзя допустить раздувания расходов при составлении бюджета. Стоит ли ждать предельной экономии на всем?

- В такой штормовой экономике как сейчас любая конструкция бюджета не стабильна, поэтому он будет меняться в течение года в зависимости от того, как будет складываться конъюнктура. Если повезет, и мировые цены на сырье подскочат, расходы перестанут резать тупым ножом. Если не повезет, то придется туже затянуть пояса.

К сверстанному бюджету нужно относиться, скорее, как предположению. Конечно, в нем будут отражены приоритеты. Сейчас это расходы на оборону, импортозамещение, сельское хозяйство, удержание на плаву крупнейших компаний, разворот на Восток, силовые структуры.

- А «социалка» приоритетом политики не является?

- Социальные обязательства фиксированы, с ними опасно играть. Я скажу осторожно: видно, что бюджет уперся в стену, его нельзя ни увеличить, чтобы компенсировать рост цен, ни урезать, потому что от этого всем плохо.

- То есть будущий бюджет будет бросать из стороны в сторону как лодку в шторм. Но ведь если есть неопределенность с бюджетом, то непонятны и перспективы для инвестирования, которое так нужно экономике?

- Для интестирования нет стимулов. Внешняя среда - неблагоприятная, санкции. Внутри страны – высокий процент, денежное сдавливание, идущее от Банка России, то есть все, что называется «умеренно-жесткая денежная политика». Бюджет, про который говорится только одно – здесь урезать, а вот тут сократить. Административное бремя увеличивается по экспоненте. Как в таких условиях расти?

Представьте, что вас спеленали с ног до головы, но приказали бежать, да еще обогнать кого-то – вот еще одна метафора. «Спеленутая» экономика вынуждена не жить, а выживать. Там, где бизнесу дают чуть-чуть подышать, немедленно начинается «экономическое чудо». Такое чудо сейчас в сельском хозяйстве. Там у многих нормальная процентная ставка, так как государство предоставляет субсидии, софинасирование из бюджета, налоговые льготы, подотчетность местных властей за рост и, значит, внимание к бизнесу.

- Совсем недавно мир наблюдал за встречей лидеров G20 в Китае, которые обсуждали проблемы глобальной экономики. Какие итоги съезда «большой двадцатки» можно подвести и какое место занимает Россия в мировой экономике?

- В 2013 году мы формировали 2,8% глобального ВВП и примерно 1% мировых финансовых активов. Сейчас мы сжались до 1,8% глобального ВВП, 0,6– 0,7% в финансах. Эта роль очень небольшая. По номинальному ВВП мы занимаем 12-е место. Мы по-прежнему великая сырьевая держава, занимаем высокие места в нефти, газе, металлах, крупнотоннажной химии. Стали 4-ми в мире по экспорту зерна. Значимость России в мире пока сохраняется, это было видно на встрече G20. А дальше – вызовы. Мы начинаем отставать от тех, кто растет темпами 3-7% в год: Турция, Китай, Индия и другие быстро растущие азиатские экономики. И не успеем оглянуться, как кто-то из них станет развитыми экономиками. Поэтому так важно начинать расти. Делать это все быстрее, конкурировать по темпам роста, идти по пути модернизации, уменьшать зависимость от экспорта сырья. Только тогда наш разговор лет через 10 будет оптимистичным – в сытой стране, с высокими стандартами жизни, где всё лучшее – для каждого, кто любит работать.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > newizv.ru, 16 сентября 2016 > № 1897660 Яков Миркин


Россия > Госбюджет, налоги, цены > bbc.com, 24 марта 2016 > № 1699792 Яков Миркин

Четыре сценария для экономики РФ: от "Большого Ирана" до "Нового Китая"

На внешние санкции и собственные экономические проблемы Россия ответила "внутренним капканом": вместо политики стимулирования экономического роста сокращает расходы и делит оставшийся от более сытых времен пирог. Запас прочности у такой стабильности небольшой - один-два года, считает экономист Яков Миркин.

Ситуация в стране может выйти из-под контроля, а социальные риски - воплотиться в жизнь, если ВВП на душу населения снизится до 4,5-5 тыс. долларов, считает заведующий отделом международных рынков капитала ИМЭМО РАН.

При этом динамика данного показателя не внушает оптимизма: 14,5 тыс. долларов в 2013 году, 12,9 тыс. долларов в 2014 году, 8,4 тыс. долларов в 2015 году.

Своими опасениями Миркин поделился с участниками конференции Russian Economic Challenge, организованной Московским центром Карнеги в бизнес-школе "Сколково" во вторник.

Русская служба Би-би-си коротко пересказывает ключевые моменты выступления экономиста ввиду их не только объяснительной, но и прогностической ценности.

"Модель экономики производна от модели поведения населения"

Чтобы понять, в какой точке мы оказались и почему, необходимо посмотреть на политические и экономические ценности, разделяемые российским обществом. Только 9% россиян в ответ на вопрос, какой тип государства по отношению к экономике более всего отвечает интересам страны, назвали государство, минимально вмешивающееся в экономику и предоставляющее максимальную свободу частному предпринимательству.

28% опрошенных назвали идеальным государство, которое в полной мере восстановит централизованное регулирование экономики и контроль над ценами, как в СССР. И 41% россиян выступили за более умеренный, но все-таки сценарий восстановления государственного сектора экономики ("Двадцать лет реформ глазами россиян: опыт многолетних социологических опросов" под редакцией М.К. Горшкова, Р. Крумма, В.В. Петухова).

Еще одна черта российского общественного сознания - достаточно высокая настроенческая жесткость людей: на картинке выше показано, сколько россиян испытывают часто или иногда желание "перестрелять всех тех, из-за кого жизнь в стране такая, какая есть". Соответствующее желание не равносильно готовности к действиям, но тенденция внушает тревогу.

"В основе экономики мы имеем человека жесткого, ворующего, вывозящего капитал…"

Россия построила в некотором роде уникальную, офшоризованную, огосударствленную, сверхконцентрированную экономику.

Почти 80% входных и выходящих прямых инвестиций приходятся на офшоры.

Пару лет назад первый вице-премьер правительства Игорь Шувалов говорил о том, что доля государства в экономике достигает 50%; сейчас, вероятно, более 60%.

59% российских компаний имеют одного-трех собственников.

Регулятивное бремя в экономике все последние годы росло: объем Уголовного кодекса увеличился в 2,1 раза, КоАП - в 2,7 раза. Для чего это было нужно? Потому что в основе экономики - "человек ворующий, вывозящий капитал".

Модель экономики "обмен сырья на бусы"

Россия зависит не только от экспорта, формируя за счет него порядка 50% федерального бюджета, - она зависит и от импорта: не только в товарной рознице, но и в том, что называется производством средств производства (станкостроение и так далее).

Мы - экономика 200 металлорежущих станков в месяц (это несколько процентов от количества списываемых станков), экономика одного трамвая в месяц, одного пиджака на 60 мужчин в год, пары брюк на 12 человек.

И помимо всего прочего, мы - экономика, очень сильно зависящая от одного ключевого клиента: Европейского союза, дающего 60% положительного торгового сальдо России.

Но ЕС официально пытается уйти от какой бы то ни было зависимости от нас. Между тем с Китаем у России глубоко отрицательное сальдо (то есть ввозится китайских товаров в страну больше, чем экспортируется российских товаров в КНР).

"В 2015 году ЦБ издал ровно в два раза больше нормативных актов, чем в 2013 году"

Страны быстро не растут при налоговом бремени 37-38% ВВП. Они растут быстро хотя бы при 30%.

Препятствием для роста становится и жесткая денежная политика, проводимая Центробанком, сверхвысокий процент (ключевая ставка в 11% годовых), а также возрастающее регулирование финансового сектора: двукратный рост нормативных актов ЦБ в 2015 году по сравнению с 2013 годом.

Кроме того, что мы живем в условиях сверхвысокого процента, мы попали в еще один капкан: в сжатие денежной массы, кредита. По насыщенности деньгами Россия занимает 69-е место в мире. По насыщенности кредитами (то есть их доступности) - 60-70-е место в мире. Так российские власти реагируют на кризис.

Мы не пытаемся стимулировать экономический рост, а продолжаем политику дележа сокращающегося пирога.

При этом экономика страны пока держится, и точками опоры выступают следующие факторы:

Финансовый жирок, с которым страна подошла к кризису (минимальный госдолг, положительное сальдо торгового баланса, большие валютные резервы, долгое время - бездефицитный бюджет)

Девальвация рубля

Экономическое эмбарго в ответ на западные санкции, играющее на руку аграрному сектору и фармацевтической промышленности

Военно-промышленный комплекс и связанные с ним отрасли

Перенастройка на внутренние заказы (то есть вместо внешних исполнителей - переключение на внутренних производителей)

"Серая" экономика: до кризиса, по оценкам Всемирного банка, она составляла 40% в России. Сейчас по всем показателям должна быть далеко за 50%. Это замечательный амортизатор, который удерживает экономику на плаву

Что делать? Четыре сценария на 2016 - 2025 годы

Сценарий I: "Цунами" (вероятность - 15%)

Под влиянием внешнего удара (крепкого доллара, низкой нефти на уровне 30-35 долларов за баррель, мировых финансовых кризисов) происходит замыкание России на самой себе, антизападничество. Предпринимается попытка рвануть вперед за счет административных методов с кратковременным ростом ВВП на 5-7% - и последующим тупиком. Это сценарий условного "Большого Ирана", "Большой Венесуэлы".

Сценарий II: "Замороженная экономика" (вероятность - 40%)

Это то, что мы сегодня имеем. Полузакрытая стагнационная экономика с устаревающими технологиями. Стабилизация на низком уровне. Все процессы заморожены. Заграница в этом заинтересована - лишь бы не дергались; между тем потихоньку сокращает зависимость от России как якорного поставщика сырья.

Сценарий III: "Управляемый холод" (вероятность - 35%)

Мы попадаем в франкистскую Испанию конца 50-х годов, когда всеми ненавидимый диктатор Франсиско Франко сделал одну простую вещь: создал правительство молодых технократов - и страна приоткрылась. Были заложены основы инфраструктуры, туризма, это делалось при поддержке США и Европы. Это та же самая стагнационная экономика, но с элементами модернизации и с "островами будущего".

Сценарий IV: "Внезапный поворот" (вероятность - 5-10%)

Экономический сценарий "либеральнее самых либеральных". Политика расширения вместо политики сжатия: дешевый кредит, умеренно заниженный курс рубля, сокращение налогового бремени. Это ступор Запада, потому что внутри России начинает осуществляться очень активная проевропейская экономическая политика.

Это, конечно, идеализм - и не-при-нашей-жизни. Но ведь в 1976 году никто не мог предсказать, что через два года Дэн Сяопин и так называемая "банда крепких стариков" в Китае вот так крепко повернут руль страны - и в итоге направят ее на современные рельсы.

Запас стабильности у России очень небольшой - один-два года. Поэтому нужно быстро давать правильные ответы.

Дмитрий Булин

Би-би-си, Москва

Россия > Госбюджет, налоги, цены > bbc.com, 24 марта 2016 > № 1699792 Яков Миркин


Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 января 2016 > № 1616159 Яков Миркин

Внешняя политика в футляре экономики

Сценарии будущего

Яков Миркин – доктор экономических наук, зав. отделом международных рынков капитала ИМЭМО РАН.

Резюме Экстремальность внешней политики, личные амбиции людей, принимающих решения, способны довести напряжение слабой или даже растущей экономики до предела, вызвав ее быстрое разрушение или подтолкнув к угасанию на десятилетия.

Хитрость, искусство дипломатии, способность заставить считаться с собой – все это во внешней политике имеет пределы. Все, что может ужасать или восхищать «партнеров», определяется ресурсами, которые обеспечивает экономика страны. Внешняя политика Китая при ВВП на душу населения в 307 долларов (1980) не может не отличаться от сегодняшней, когда этот показатель достиг 8300 долларов (прогноз на 2015 г.) и впервые пересечется с Россией. Китай, формирующий 2,7% мирового ВВП (1980), и Китай, «весящий» 15,5% ВВП всего мира (прогноз 2015 г.) – разные фигуры в геополитике.

Эта азбука часто забывается. Преувеличенные представления об экономической мощи, размерах, прошлая слава, число всего того, что бьет, летит и поражает, – все это туманит головы, заставляя того, кто должен сберегать силы и быть осторожным на длинных дистанциях, бросаться вперед, как будто его мощь и влияние безграничны. Экстремальность внешней политики, личные амбиции людей, принимающих решения, способны довести напряжение слабой или даже растущей экономики до предела, вызвав ее быстрое разрушение или подтолкнув к угасанию на десятилетия. Примеров тому в мировой истории сколько угодно.

Какова экономическая реальность России и какую внешнюю политику эти реалии должны создавать?

Кто мы?

Мы – экономика 1 (одного) трамвая и 4 (четырех) троллейбусов в месяц. За месяц мы делаем чуть больше 200 металлорежущих станков и 200 плугов. Великая промышленность России производит в год 1 (одно) пальто на 140 человек, 1 (одну) пару трикотажных носков/колготок на одного человека, 1 (одно) платье на 20 женщин, 1 (одну) пару брюк на 12 человек, 1 (одну) деревянную кровать на 100 человек в год (Росстат, 2015).

Это – деиндустриализация. По продолжительности жизни мы на 122-м месте в мире (ВОЗ, 2013). В Палестинской автономии живут дольше, чем в России.

Мы – слабеющая экономика. Доля России в мировом ВВП, стартовав от 0,8% в 2000 г., достигла при высоких ценах на сырье 2,8% в 2013 г., а затем упала до 2,4% в 2014 г. и 1,7% в 2015 г. (прогноз МВФ). Мы – кризисная экономика. В 2015 г. снижение промышленного производства на 4–5%, розничной торговли – на 7–9%, экспорта-импорта товаров – на 35–40%, реальной заработной платы – до 10%, при инфляции в 15–16%, падении курса рубля в 2014–2015 гг. в два раза, фактическом сжатии кредита на 10–15% (Росстат, ЦБР).

Мы – огосударствленная экономика. Доля государства в реальном секторе выше 50%, в банках – 60%. Это экономика «слонов» – крупнейших компаний и корпораций, олигополий, со сверхконцентрированной собственностью, со слишком низкой долей среднего и малого бизнеса. Мы – сырьевая экономика. Она очень зависит от «внешних поводков» – цен на нефть и газ (65% экспорта товаров (2014)), от курса доллара к евро (чем он сильнее, тем ниже мировые цены на сырье), от ключевого клиента – Евросоюза. До 2015 г. 49–50% экспорта-импорта приходилось на ЕС, сегодня – 44–46% (ФТС). Но этот клиент хотел бы оторваться от нас. Документированная политика Евросоюза и Соединенных Штатов – сокращение доли России как поставщика сырья.

Риски старения экономики

Крупнейший риск – санкции, но не финансовые, а запреты на поставки оборудования. За месяц в России производят 200–250 металлорежущих станков (Росстат). В десятки раз ниже потребностей. Их ежегодное выбытие – десятки тысяч. 75–80% парка металлообрабатывающего оборудования эксплуатируется более 20 лет.

Это экономика, потерявшая за четверть века сотни научных школ и технологий. Критически зависимая от импорта: «Станкостроение (доля импорта в потреблении, по разным оценкам, более 90%), тяжелое машиностроение (60–80%), легкая промышленность (70–90%), электронная промышленность (80–90%), фармацевтическая, медицинская промышленность (70–80%), машиностроение для пищевой промышленности (60–80%)». Это оценка Минпромторга. «Доля импорта во внутреннем потреблении составляла в 2011–2012 гг. 62–66% по горячекатаному листовому прокату, 84,4–91,6% по холоднокатаному листовому прокату и 36,2–48% по сортовому прокату».

А как там санкции? Закупки машиностроительной продукции в дальнем зарубежье – прежде всего в ЕС – сократились на 46–48% в 2015 г. (ФТС). Импорт механического оборудования упал на 40–45%. Это значит, что экономике, которая была на технологическом пике к началу 2014 г., грозит если не коллапс, то устаревание, по образцу «Большого Ирана». Дать денег – не значит совершить модернизацию, даже если дать очень много. За четверть века мы во многом утратили способность производить средства производства для производства средств производства. Закупали технологии и оборудование, но не способность делать их.

В России 1,3–1,5 млн единиц механообрабатывающего оборудования, 50% оборудования старше 20 лет, ежегодно выбывает 60 тыс. станков (2011 г.). Доля импорта – почти 90% (2011 г.). Производство (2014 г.) – 6–7 тыс. станков в год. В 10 раз ниже минимальной потребности.

Получить технологии в Китае? Вопрос – каков уровень технологий, не являются ли они вторичными, будут ли они из первых рук, не запрограммированы ли мы на еще большее отставание? Еще один вопрос – насколько это вообще возможно? Китай находится в стратегическом диалоге с США и входит в тройку их крупнейших торговых партнеров. Потихоньку углубляются и военные связи между этими странами.

Доля Китая во внешнеторговом обороте добралась до 11,7% (январь-август 2015 г.). Пару лет назад – примерно 10%. Но в абсолютных объемах товарооборот с Китаем упал за год на 30%! И еще – пока это очень невыгодный клиент. У нас с Китаем – отрицательное сальдо экспорта-импорта. За январь-август 2015 г. – 3 млрд долларов в минусе. Не мы зарабатываем на Китае, а он зарабатывает на нас. Нужно вложить еще миллиарды, чтобы обрушить на КНР потоки сырья и выйти в плюс. Или не выйти. Сырье – против готовой продукции из Китая. Это уже реальность.

Взять технологии в Японии и Южной Корее? Но эти страны – стратегические партнеры Соединенных Штатов и находятся под их «военным зонтиком». Импорт технологий из этих стран, нравится нам это или нет, будет сталкиваться с ограничениями.

Финансовая реальность

У нас недостаточная финансовая глубина. Монетизация (широкие деньги/ВВП) – 52–55% ВВП (2013 г.), в Китае – почти 200%, в развитых экономиках – в среднем 80–120%. Доля России в глобальных финансовых активах (1–1,5%) в 2 раза ниже, чем ее доля в мировом ВВП. Еще ниже доля рубля в международном финансовом обороте.

Двузначный процент, невыносимый для бизнеса, высокая инфляция, зависимость от денег нерезидентов, склонность к «финансовым инфекциям», передаваемым из-за границы с двукратным усилением. Спекулятивная модель финансового рынка, живущего по закону американских горок. Или «русских горок», как их называют в США. Низкая насыщенность кредитами. Встроенная в экономику высокая немонетарная инфляция. Норма инвестиций – 18–20% ВВП вместо 25–30%. Это экономика увядания.

Двадцать лет (кроме 2006–2007 гг.) в России – чистый вывоз капитала. Мы создали уникальную по офшоризации экономику. Финансовый сектор – по сути, нерыночная среда. Он сверхконцентрирован (пять банков – 50% банковских активов, 20 банков – 75%, 60–70% денежных ресурсов в Москве). Сеть банков и других финансовых институтов сокращается со скоростью 8–10% в год.

После 2008 г. все более проблемны государственные финансы (дефицит бюджета, долги регионов, сжатие социальных/гражданских расходов, мегапроекты). Налоговая нагрузка в 37–40% ВВП сопоставима с развитыми странами ЕС, растущими с темпами 0,5–1% в год. При такой нагрузке в России просто не может быть сверхбыстрого роста и модернизации.

Мало денег. Мало инвестиций. Утлая финансовая лодочка. Мелкая, деформированная финансовая система, которая не способна поднять инвестиции для быстрого роста и модернизации.

Милитаризация экономики?

4,5% ВВП (2014 г.) – это очень высокий уровень военных расходов, и он возможен и даже необходим во времена «наверстывания упущенного», ускоренной модернизации армии, но на длинных горизонтах может стать железным вычетом из ВВП, резко ограничивающим рост экономики и гражданское потребление, что бы ни говорили о трансфере военной продукции в мирные сферы.

Этот уровень военных расходов (4,5% ВВП) – примерно 10-е место в мире среди почти 200 государств, сразу после Омана (11,6% ВВП), Саудовской Аравии (10,4%), Южного Судана (9,3%), Ливии (6,2%), Конго (5,6%), Алжира (5,4%), Анголы (5,2%), Израиля (5,2%), Азербайджана (4,6%) (2014, SIPRI). Почти все эти государства – на грани военных конфликтов или внутри них.

И еще одно «но». Нам еще только предстоит совершить свое собственное «экономическое чудо». Но все случаи сверхбыстрого роста и модернизации после 1945 г. произошли в странах с низкими военными расходами, при очень высокой доле инвестиций в ВВП.

Конечно же, у России особая роль и ответственность. Пусть будет все, что нужно для армии. Экономно, эффективно, не скупясь – самое современное, чтобы летало, доставало, поражало. Но российская экономика не имеет права становиться жестко милитаризованной. В ней не должно быть перебора пушек. Это утопит ее. Танки вместо трамваев. Корветы и фрегаты вместо речных пассажирских судов.

Из интервью президента ОАК Юрия Слюсаря: «В “Объединенной авиастроительной корпорации” военные программы обеспечивают порядка 80% выручки… и для авиастроительной корпорации являются основой бизнеса…». Авиастроение – военная отрасль? В «Объединенной судостроительной корпорации» 90% доходов – от военного судостроения. Вот что ОСК пишет в своем годовом отчете за 2014 г. (с. 51). В России речной флот – более 23 тыс. судов (2012). Большей частью они построены в 1970-е – 1980-е годы. Их средний возраст – 30–40 лет. К 2020 г. 80% судов должны быть выведены из эксплуатации. Но пассажирские суда (речные, морские, на подводных крыльях) в России строят по штуке-две в год.

Мы рискуем получить к 2020-м гг. нечеловеческую экономику с уровнем милитаризации выше, чем это было в 1980-е годы. В ней будет делаться меньше «гражданской продукции», чем даже в это трижды поминаемое время, потому что утеряна способность производить многое из того, что можно купить в обмен на сырье. Мы резко ограничены в гонке вооружений возможностями экономики, в которой не делаются самые простые вещи. Российская экономика, переходящая к формуле «сырьевая + аграрная + военная» – неправильная экономика.

Давление глобальных финансов

Российская экономика жестко коррелирована с мировыми ценами на сырье – нефть, газ, металлы, продовольствие. С 2000-х гг. сырье стало финансовым товаром. Мировые цены формируются на биржах товарных деривативов Нью-Йорка, Чикаго, Лондона, Канзас-Сити, Миннеаполиса. Они очень зависят от доллара как мировой резервной валюты. Цены – в долларах, основная часть расчетов – в долларах. Когда курс доллара к евро падает, цены на нефть и другое сырье, при прочих равных, растут. Когда доллар укрепляется – наоборот, падают.

Но у доллара с 1970-х гг. – длинные 15–17-летние циклы «ослабления – укрепления». 2001 г. – середина 2008 г. были золотым временем для России. Многолетнее ослабление доллара к евро, когда цены на сырье многократно росли. После кризиса 2008 г. доллар стал циклически укрепляться. В 2011 г. началось падение цен на металлы. С 2011 г. алюминий, медь, золото, черные металлы намного подешевели. Медь – в два раза, алюминий – на 45%, золото – на 42%, серебро – на 70%. C 2012 г. падают цены на зерно (примерно на 45%). С лета 2014 г. резко снизились цены на нефть и газ. Нефть сегодня в два раза дешевле, чем год с хвостиком назад. Все это – товары российского экспорта.

Прогнозируется, что укрепление доллара к евро продолжится в 2015–2018/2019 годах. Впереди – «эпоха сильного доллара». При прочих равных, это означает в будущем «территорию низких цен» на сырье. В 2016–2018/2019 гг. высока вероятность дальнейшего снижения цен на сырье до 70–80% от уровня конца 2015 г. или, по меньшей мере, стабилизации их на сегодняшних «внизу», несмотря на рост спроса, связанный с оживлением мировой экономики.

Это – плохие новости для нашей экономики. Облегчения (циклическое ослабление доллара, рост цен на сырье как на финансовый товар) можно ждать с 2020–2021 годов.

А что замечательного?

Мы – великая сырьевая экономика. Россия занимает в мире по производству нефти – 1–2-е места; алмазов – 1-е место; природного газа – 2-е место; ячменя – 1-е место; алюминия – 2-е место; титана – 2-е место; золота – 3-е место; серебра – 4-е место; стали – 5-е место; пшеницы – 5-е место; ржи – 2-е место; лесоматериалов – 6-е место; меди – 7-е место; цинка – 11-е место. 2-е место по экспорту вооружений; один из крупнейших производителей минеральных удобрений (2010–2014 гг.).

Макроэкономические сценарии будущего

Когда перебираешь – кубик за кубиком – все то, что составляет существо российской экономики, становится ясно – она на перекрестке. Перед ней острые, может быть, отчаянные вызовы, частью внешние, частью – внутренние, сложившиеся в результате ее эволюции за четверть века как не слишком удачного экономического проекта. На эти вызовы нужно дать убедительные ответы.

Тот сценарий, который будет реализован, жестко определит и внешнюю политику России в 2016–2025 гг. Она будет внутри его «футляра». Можно прогнозировать четыре сценария макроэкономического будущего.

«Цунами». Вероятность – 10–15%. Внешний удар (доллар до 1,0–0,95 к евро, цены на нефть до 25–30 долларов за баррель, финансовая инфекция от шока на рынке акций США, приступа долгового кризиса в Европейском союзе или иного системного риска). Обострение кризиса внутри России, политический шторм, замыкание, антизападничество, маргинализация идей, уход в «башню из слоновой кости». Бойкот, страна, завернутая в санкции. Похоже на то, что марксисты называли азиатским способом производства. «Большой Иран».

Заповедник раритетной техники. Милитаризованная экономика, существующая по формуле: «сырьевая + аграрная + военная». Морально устаревающая держава. Негативный кадровый отбор. Сверхвысокие политические риски. Страна – надлом.

Попытка «рвануть вперед» (ежегодный рост ВВП на 5–7%, норма накопления – до 30–35% (сегодня – 19–20% ВВП), бум военных расходов, мегапроектов. «Упремся лбом» в технологический тупик/бойкот. Техническое отставание до 30–40 лет. Рост конечного потребления государства до 20–22% ВВП (сегодня –

18% ВВП). Сокращение потребления домашних хозяйств. Пустые полки магазинов.

На горизонте в 5–10 лет – резкое замедление экономики до 0–2% (или минуса).

Печатный станок. Дефицит бюджета покрыт нерыночными кредитами/займами Банка России. Фиксированный валютный курс. Замораживание цен. Продуктовый дефицит. Дальнейшее огосударствление. 80–90% экономики – в руках государства. Сжатие финансового рынка в десятки раз. Неконвертируемая валюта, закрытый счет капитала. Снижение производительности труда и реальных доходов населения.

«Замороженная экономика». Вероятность – 45–50%. Полузакрытая стагнационная экономика с устаревающими технологиями, большими амбициями и со все большей концентрацией сил и средств в ВПК. Стабилизация на более низком уровне. Все процессы заморожены, заграница потихоньку сокращает зависимость от России как якорного поставщика сырья. Типичная латиноамериканская экономика, со сверхвысокой концентрацией собственности, огосударствлением, избыточными регулятивными издержками. Полурыночная среда, олигополии.

На горизонте в 5–10 лет? Технологическое устаревание год от года. Изощренная изоляция со стороны индустриальных стран, сохраняющих, тем не менее, потоки сырья из России. Дальнейшее упрощение структуры экономики. Деиндустриализация. Естественно низкие темпы роста в 0–2%. Норма накопления – 18–24% ВВП. Волатильность экономики. То резко вниз, то прыжком вверх вслед за мировыми ценами на сырье, динамикой мегарасходов в России (ВПК, мегапроекты).

Вечные скачки курса рубля, условно говоря, от 40 до 100 руб. за доллар и ниже. Ежегодно заносимые финансовые инфекции, шоки. Финансовые рынки, капитализация пляшут от плюс 20–30% до минус 20–30%. Холодные, спекулятивные рынки. Рост рисков неконвертируемости рубля, закрытия счета капиталов (полного или частичного). Низкая монетизация (М2/ВВП) – 40–55% ВВП, кредиты – 35–45% ВВП. Процент – выше 10–20%.

Инфляция стремится за 10%. Встроенный немонетарный рост цен. Высокое налоговое бремя. Доходы правительства/ВВП – 36–40% и выше. Конечное потребление государства – 17–19%. Редкие острова иностранных инвестиций в сырьевые проекты. Утечка мозгов, капиталов, низкий рост производительности труда, «замораживание» реальных доходов населения.

Рапорты о трудовых победах и успехах экономики. Сползание к дестабилизации в будущем.

«Управляемый холод». Вероятность – 30–35%. Замена большинства управляющих во всех эшелонах власти, приход команд молодых технократов под лозунгом рациональности, развития, модернизации. Кадровые перестановки в рамках неизменной системы ценностей и вертикали власти. Аналог – Испания Франко середины 1950-х – начала 1960-х годов.

Последствия – менее однозначный, более «хитрый», но аналог второго сценария. Та же модель экономики с элементами модернизации, реконструкции, «новыми деталями». Эффективность – чуть выше, волатильность – чуть мягче, сползание к дестабилизации – чуть замедленнее.

«Внезапный поворот». Вероятность – 5–10%. Попытка создать собственное «экономическое чудо», уйти в финансовый форсаж, совершить максимум для того, чтобы высвободить энергию бизнеса и среднего класса, создать все, чтобы центром экономической политики было качество и продолжительность жизни, рост имущества семей из поколения в поколение.

Другая риторика. В экономике – быть «либеральнее самых либеральных». Тезис для тех, кто снаружи – «ведь у нас очень либеральная проевропейская страна». Политика дешевого кредита, дешевого процента, умеренно заниженного валютного курса рубля, сильных налоговых стимулов за рост и модернизацию, сокращение налогового бремени, урезание регулятивных издержек, подавление немонетарной инфляции, твердое антимонопольное регулирование, максимум льгот для среднего и малого бизнеса в пользу роста активов среднего класса.

В политическом плане – новый взгляд на эволюцию Европы (мост «ЕС + Россия» = интегрированная экономическая система). Замораживание внеэкономических конфликтов. Курс США и Германии на реальную интеграцию России. «Вбирание» России как противовес радикализму, набирающему силу на Востоке.

Выход на устойчивую, долгосрочную траекторию роста в 5–8%. Норма накопления – 30–34% ВВП. Рост – все менее сырьевой. Новая индустриализация. Активный трансфер технологий и мозгов в Россию.

Налоговая нагрузка – 28–32% ВВП, конечное потребление государства – 14–15% ВВП. Монетизация (М2/ВВП) осторожно растет с 40–45% до 80–100%. Насыщенность кредитами – до 70–80%. Инфляция снижается до 2–4%. Валютный курс – стабилизация сначала в районе 65–67 руб./доллар, затем все медленней, в меру ослабления инфляции, годами ползет ниже к 70–90 руб./доллар и т.д. Рубль – «умеренно ослаблен» к доллару и евро. Капитализация рынка акций – до 100–120% ВВП. Огосударствление экономики падает с 50–60% до 20–30%. Взрывной рост прямых иностранных инвестиций. Доля инвестиций через офшоры сокращается с 70–80% до 20–30%. Уверенный рост доли среднего и малого бизнеса в ВВП, производительности труда, реальных доходов. Россия – чистый экспортер капитала – становится на 10–15 лет его чистым импортером, прежде всего в части прямых иностранных инвестиций.

Только четвертый сценарий смешивает все карты на столе. Он дает возможности смягчить, а в будущем – урегулировать геополитические конфликты. Создает энергетику, которая «съедает» все риски, оставляет людей и капиталы дома, собирает вокруг Москвы бизнесы и государства и делает невозможной саму мысль об отъезде. Из удачного проекта не уходят и не уезжают. В него стремятся.

Первый-третий сценарии делают экономическую и социальную стабильность все более хрупкой. Заранее известно, что неизбежны ее сломы. Если не сегодня, то через пять лет. Не через пять, так через десять. По статистике, в развивающихся экономиках кризисы происходят с частотой 1–2 раза в 10–15 лет, особенно когда страна так зависит от курсов иностранных валют, цен на сырье, доступа к импорту технологий и при этом находится под растущим внешним идеологическим и силовым давлением.

Четыре сценария внешней политики

«Цунами». Новая холодная война, гонка вооружений, но с опорой на значительно меньшие ресурсы и сферу влияния, чем СССР. Воинственная риторика, яркий антиамериканизм. Попытка создать мировую сеть военных присутствий. Булавочные уколы, дипломатия канонерок, риски случайных прямых столкновений, прямые линии, переговоры о разоружении, запрещении и предупреждении. Демонстрации силы, втягивание в региональные, точечные конфликты. Главная политика – ядерное сдерживание. Дипломатия – ее оболочка.

Россия обложена санкциями, запирающими ее в собственном доме. Мир белого и черного. Мир империй зла и добра. Россия теряет влияние на постсоветском пространстве, расширяет связи с государствами, находящимися в самых напряженных отношениях с Западом. Работа с партиями крайне правого или левого спектра. Изображение мини-СССР начала 1980-х годов.

Эта политика имеет жесткие экономические границы. Ее «не потянуть» – ни по уровню технологий, ни по человеческому капиталу и материальным ресурсам. Стремительно устаревающая милитаризованная экономика после четверти века утечки мозгов и утраты научных школ. Перекрыт доступ к новым технологиям и оборудованию. Прямая изоляция. Результат – надлом, конфликт, риски распада, угроза лобовой войны на изломе.

«Замороженная экономика». Оттенков в российской политике многим больше. Она – смешанная. В ней – 40–50% от первого сценария, а на 50–60% – остатки интеграции 1990-х – 2000-х гг., мотивы экономической экспансии (ЕАЭС, поворот на восток), удержание ниши в G-20 и в системе глобального регулирования (финансы, торговля, налоги, климат, Арктика и т.п.), «холодный мир» с ЕС (ключевой клиент российской экономики), посыпание «песка под ногами США» в любых возможных точках, минимальное, холодное партнерство с ними там, где интересы совпадают. Мучительные попытки перетянуть на себя Китай, опровергаемые самой природой этого существа.

Игра в великую державу. Политика треугольников, четырехугольников, любых мини-союзов, в которых дружат против кого-то. Поиск «несимметричных ответов» – точечных ударов, неожиданных ходов как рычагов для достижения целей малыми силами. Рекультивация идей 1970-х – 1980-х гг. – «разрядка», «паритет».

Дефицит идеологии, идей, которые можно было бы экспортировать. Православие, особая цивилизационная роль, примитивно толкуемое «евразийство» как способ отгородиться от Запада – все это экспортные товары ограниченного применения. Спецпропаганда во всей своей красе.

Попытки использовать еще советские опорные площадки, с которых осуществлялось влияние (арабский мир, Латинская Америка), апеллировать к XIX веку (панславизм), «традиционным связям» (Индия, Африка и т.п.). В повороте на Восток, в разной степени близости и диалогах с Китаем и другими индустриальными государствами Азии под оболочкой геополитики будет все больше скрываться «обмен сырья на бусы», а лучше – сырья на технологии и оборудование. Чем дальше от экономики, тем формальнее будут союзы и партнерства, основанные на остатках российской влиятельности. Самый широкий промышленный шпионаж, чтобы возместить нехватку идей и инноваций.

Всему этому будет решительно мешать дефицит ресурсов и экономика. Если бы она росла до 3–5% мирового ВВП, успешно проходила бы все стадии открытости и модернизации и если бы при взгляде на нее разгорался аппетит глобальных инвесторов, то все эти танцы встречали бы возрастающий интерес и уважение в мире.

Это внешняя политика перенапряжения, которая, как и в первом сценарии, неизбежно, пусть и на более дальних расстояниях, приводит российскую экономику к милитаризации и надлому. Тем более что курс США и ЕС в этом сценарии – мягкая изоляция, уход от сырьевой зависимости от России, прорывающаяся конфликтность, огораживание, отбуксировка в док, пока естественная ржавчина и закрытость не съедят все то, что гарантированно в ответ уничтожает. И, как и в первом сценарии, огромные, постепенно нарастающие риски прямого столкновения.

«Управляемый холод». Похоже на политику Франко конца 1950-х гг., поддержанную Соединенными Штатами и Европой (этому есть документальные свидетельства). Именно тогда были заложены основы испанского экономического чуда эпохи «после Франко».

Внешняя политика России становится мозаичнее, многоцветнее, в ней есть что-то от первого сценария (20–30%), от второго (50–60%), но появляются новые элементы (10–30%), рассчитанные, скорее, на будущее. Ноты сотрудничества чуть ярче. Потихоньку возвращаются глобальные инвесторы и крупные иностранные финансовые институты, возобновляется перенос производств в Россию.

Все это требует, чтобы дипломатия обслуживала, скорее, рост экономического и человеческого оборота между странами, чем полемику. Прекращаются взаимные публичные истерики в военной области. Чуть менее жестким становится идеологическое противостояние. Зоны противоречий замораживаются. Меньше настроя на конфронтацию «Россия–Запад» в институтах глобального регулирования. Начинают вновь вспыхивать точки военного сотрудничества.

Однако базовый конфликт не решен. Стагнирующая, слабеющая, устаревающая экономика с растущим военным механизмом внутри и работающая на пределе возможностей как основа внешней политики. Здесь нет ничего для роста российского влияния. Дипломатия «сдавлена» естественными барьерами, которые создает хаотичная экономика и идеология государства «латиноамериканского типа».

«Внезапный поворот». Эта внутренняя политика немедленно приводит в ступор глобальных игроков. В стране – почти изгое, которую костерят на всех перекрестках, возникает «проевропейская политика». Воистину чудо – или экономическое чудо. Начинают слабеть темы противостояния, антиамериканизма, евразийства, особого пути. На первое место выносятся качество и продолжительность жизни, обогащение семей, рождаемость, здоровье, собственность и успех, рост экономики, свобода бизнеса, низкие риски, Россия как дом, обустраиваемый по лучшим стандартам.

Во внешней политике России это означает рациональность, жизнь в границах, очерченных экономикой. Временный отказ от глобальных амбиций, от попыток реально влиять в каждой значимой точке мира. Это отход от политики перенапряжения сил, растраты жизней и уничтожения национального богатства, которая триста с лишним лет делала из России военную экономику, из бюджета – военный бюджет, из населения – мобилизационный корпус.

Рациональность – не значит неучастие. Это участие, но только в ключевых, принципиальных для безопасности России точках. Всего лишь двадцать лет спокойствия. Двадцать лет замороженных конфликтов, роста и модернизации экономики, приумножения населения, свободы бизнеса. Двадцать лет «вооруженного нейтралитета».

«Нейтралитет»? Утопия, смешно – объявление Россией о нежелании вмешиваться в конфликты за ее границами? А бросать вызов в почти каждой возможной точке – не смешно? «Нейтралитет» не предполагает слабой армии. Наоборот, это сильная, современная ядерная триада.

Эта политика – другой взгляд на каждого из нас. Мы – не «население», не расходный ресурс. В этой модели мы – что-то другое. Каждый из нас – огромная ценность. Каждый – «швейцарский гном», который сидит на богатствах России. Каждый – тот, кто, вместо того чтобы тратить бесчисленное время на дебаты и манифестации, должен иметь все прелести природной ренты, работать, работать беспредельно, приумножая семейные капиталы – и тем самым те активы и бизнес, которые называются «российскими». Мы можем стать «нейтральными», чтобы создать Швейцарию и Швецию, умноженные на десять. Мы в этой модели – ресурсная территория всего мира, держатели потенциала, торговцы со всем миром, золотых дел мастера.

Но что же даст это «экономическое чудо» в области внешней политики? Конфликты на постсоветском пространстве будут заморожены. «Новая Россия» – сигнал для возобновления интеграции «ЕС–Россия». Будет – не сразу, может быть, в течение 5–10 лет – перезаключен контракт с Западом, дана «отмашка» на прямые инвестиции в Россию. Взаимопроникновение экономик и обществ по линии «Россия–Китай, новые индустриальные государства Азии» происходит не только и не столько по модели «обмен сырья на бусы». Со временем восточный вектор получит иное качество – обмен знаниями, технологиями, продукцией с высокой добавленной стоимостью как основа будущих «союзов» и «партнерств» в Азии. Возникнет нечто новое – центростремительное движение к России вместо центробежного 1989–2010-х годов. Совсем другая внешняя политика, в которой будут меряться не только и не столько силами армий, сколько весом и качеством экономики. Германия, Япония, Китай, Южная Корея – примеры из этой серии.

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 13 января 2016 > № 1616159 Яков Миркин

Полная версия — платный доступ ?


Россия > Финансы, банки > bfm.ru, 13 ноября 2015 > № 1555882 Яков Миркин

Финансовое развитие: рецепты для экономики роста

Известный российский экономист Яков Миркин рассказал Business FM о тайнах Столыпинского клуба и дал оценку ключевым действиям ЦБ в 2014-2015 годах

Один из самых известных российских экономистов, председатель совета директоров ИК «Еврофинансы» Яков Миркин побеседовал с Business FM о государстве развития, докладе Столыпинского клуба и последних решениях Центробанка РФ.

Недавно состоялся доклад Столыпинского клуба, членом которого вы являетесь. Доклад вызвал массу споров, в основном сконцентрировано было внимание на таких постулатах: соавторы доклада предложили включить печатный станок. Что вы можете сказать?

Яков Миркин: Вы знаете, это упрощенное понимание, потому что Столыпинский клуб, который объединяет и людей из бизнеса, и рациональных экономистов, вот то, что он делает — это объединено ником «прагматичный либерализм». И нужно понимать, что это сообщество людей, которые понимают, что конечная цель экономической политики — это создание открытой, социально-рыночной экономики, диверсифицированной, и, конечно, именно поэтому обеспечивающей высокое качество жизни, продолжительность жизни. Очень стыдно, что Россия в 2013 году находилась на 122-м месте в мире по продолжительности жизни. Это ужасно. Никакая финансовая политика не будет эффективна, если в стране не будут резко снижены административные издержки, потому что, например, число нормативных актов в последние годы растет по экспоненте. Если мы не займемся разгосударствлением, (например, в банковском секторе государства 60%, в реальной экономике примерно столько же), если не будет делаться то, что называется «диверсификация собственности», потому что доля среднего и малого бизнеса в России чрезвычайно мала, а реально российское население отделено от важнейшего вида активов — это собственность, это капиталы, это части капиталов, это акции. Конечно же, мы ничего не сможем сделать до тех пор, пока мы не начнем заниматься более сильным антимонопольным регулированием и не начнем бороться с олигополиями. Вот с этой сверхконцентрацией собственности, сверхконцентрацией производителей торговых сетей, которые задают полурыночность среды, в которой существует российская экономика. Конечно же, когда в банковском секторе пять банков с государственным участием — это более 50% банковских активов, 20 банков — это почти 80% банковских активов. Вы можете еще четверть века ждать, когда уровень процента по ипотеке понизится до нормальных 2-4% процентов, и обычная российская молодая семья сможет взять кредит, который ей позволит построить квартиру.

Но государство само с собой, получается, должно бороться?

Яков Миркин: Это политика развития. Это другое государство. Это то государство, которое называется государством развития. Другой род деятельности. Еще одним важнейшим компонентом в экономической части является, конечно же, промышленная политика или стратегическое планирование. Это, конечно, не советские планы, не советский материальный баланс, но это именно стратегия, потому что ни одна сложнейшая система, а российская экономика — это сверхсложная система, она не может существовать без того, чтобы не определять контрольные точки своего движения, контрольные точки роста, точки инноваций, точки экономического бедствия, в которые нужно вкладывать дополнительные ресурсы. И здесь пока не совсем пустое пространство, но такая полузаполненная комната, которую еще нужно наполнять.

Это как в Китае, где до сих пор сохранилось государственное планирование?

Яков Миркин: Выражение «до сих пор» не очень удачное. Любое государство, в любой модели рыночной экономики занимается своей стратегией, занимается тем, что определяет контрольные точки. Это, конечно же, происходит в разной степени, в разном объеме, если сопоставлять Китай или страны континентальной Европы, где очень много государства. Или, предположим, если это делается в так называемой англосаксонской модели, например, в США. Везде происходит одно и то же, есть контрольные точки, например, в США это рабочие места, это инфраструктура, это прорывные области, тот же самый космос или вооружение.

Я с вами не соглашусь, потому что для меня слова «до сих пор» — это наоборот показатель качественности, долговременности, как старое вино, которое становится все лучше. Но что нужно для этого сделать? Например, в докладе было написано, что целью Центробанка должно быть не таргетирование инфляции, а экономический рост, стимулирование экономического роста. Перепишем закон — достаточно ли этого будет?

Яков Миркин: Здесь мы переходим к другой части политики, к тому, о чем говорит Столыпинский клуб. Финансовая политика далеко не сводится к тому, чем занимается Центральный банк. Хотя, действительно, Центральный банк в этом случае становится «центральным банком развития». «Экономика развития», «Минфин развития», «центральный банк развития» — это значит, что у ведомств, у Центрального банка возникает еще одна точка целеполагания: рост и модернизация. Здесь Столыпинский клуб действует в рамках давней, наверное, уже традиции, сложившейся в 1980-х годах, когда Всемирный банк начал исследование связи так называемого финансового развития, то есть мощности финансовых систем, их насыщенности деньгами, финансовыми инструментами, финансовыми институтами, с одной стороны, и уровнем экономического развития, с другой. Была обнаружена очень простая и очень ясная связь: чем более мощной, диверсифицированной является финансовая система, чем выше уровень развития, тем лучше условия для инвестиций, тем более индустриальной и развитой является экономика. И наоборот, когда финансовая система очень мелка, когда она деформирована, когда в ней мало денег, понятно, что экономика попадает, например, в полную зависимость от иностранных инвестиций любого рода, не только прямых, но и портфельных. Это вот такая мелкая машинка на шоссе, где идут огромные финансовые траки, и эту мелкую финансовую машинку в любой момент могут спихнуть на обочину. Есть простой индикатор, который называется страшным словом «монетизация», то есть насыщенность деньгами экономики, то есть денежная масса к ВВП. Это один из многих индикаторов финансового развития. Понимаете, когда в Китае он под 200%, а в России перед кризисом 1998 года был на уровне беднейших африканских стран 14-15%, а сейчас где-то в районе 45-50%, то вот это объяснение — одно из объяснений, почему в Китае совершенно другие мощности для внутренних инвестиций, кредита экономике, финансирования через акции и облигации. Эта политика финансового развития состоит из многих кусочков мозаики. Для России это, в частности, снижение налогового бремени, создание пакета ударных налоговых стимулов, которые бы содействовали росту и модернизации, ну, грубо говоря, гнали бы нас всех прибавлять, расти и прочее. Вот с той налоговой нагрузкой, которая существует в российской экономике, где-то 37-40% валового внутреннего продукта экономики не растут.

Яков Моисеевич, я приведу еще несколько аргументов, которые стали реакцией на доклад Столыпинского клуба. Ну, во-первых, умеренно заниженный валютный курс. Пошла реакция, что снова предлагают ввести валютное регулирование, и наши власти стопроцентно против даже малейшего валютного регулирования. Это раз. Второе: напечатать деньги, дать их, кому следует, и деньги действительно пойдут в экономику, в реальный сектор. Приводят аргументы: хорошо, мы дадим, но вот последний пример. Дает государство, большие проекты заканчиваются тем, что не достраиваются, рабочие начинают бунтовать, заводятся уголовные дела, показывают, что это может привести к такому концу. Что вы на это скажете?

Яков Миркин: Начну со второго аргумента. Понимаете, когда вы даете много денег мегапроектам, действительно немедленно возникает проблема мегакоррупции. Но при этом одновременно опустынивается все остальное. Тот, кто много ездил по Центральной России или по Северо-Западной России, он всегда удивлен, насколько мало денег, насколько мало инвестиций. Я только что был в Калужской области, в Тарусе, в доме-музее Цветаевых. Этот дом стоит на углу, на перекрестке. Так вот в центре Тарусы, в 2015 году, одна из улиц, на которых стоит дом-музей Цветаевых, не вымощена. Там земля, там глина. В центре города, рядом с Москвой, с московским регионом. В той политике, о которой идет речь, имеется в виду отказ от сверхконцентрации кредита, который и так уже сегодня дается крупнейшим банкам, крупнейшим компаниям. Наоборот, это система кредита, которая расходится по кровеносной системе более мелкими порциями, гораздо большему количеству субъектов, прежде всего региону, другим категориям бизнеса, не только крупнейшим. Будет ли коррупция? Обязательно будет. Будут ли неприятности? Конечно. Давайте, мы вспомним замечательное правило: из двух зол выбирают меньшее. Та целевая кредитная эмиссия, о которой говорится в документах Столыпинского клуба, это, конечно же, не та целевая кредитная эмиссия, которая есть сегодня, когда кредит концентрируется у крупнейших и в крупнейших же котлованах. Это кредит, который расходится по кровеносной системе российской экономики, множественным субъектам, множественным регионам для того, чтобы достать те куски экономики, которые, во-первых, могут быть точками роста, и те куски экономики, которые сегодня опустыниваются. Теперь вернемся к проблеме валютного курса. Существует несколько видов валютных режимов в зависимости от их свободы по классификации МВФ. То, что происходит в данной стране, независимо от того, как было названо самим Центральным банком в стране, вот этот валютный режим МВФ может быть признан другим, частично администрируемым. То есть вы можете называть хотя бы до упаду, что рубль находится в свободном плавании, но по факту это плавание рубля не является свободным, потому что это валюта экономики, которая находится на внешних поводках, она очень жестко зависит не только от цен на нефть, цен на любое сырье, которое оно экспортирует, но еще и очень жестко зависит от курса доллара и от спроса на сырье, которое предъявляет внешняя экономика. И при этом является импортозависимой, потому что даже в тяжелом машиностроении, электронике уровень импортозависимости — 80-90%. И если вы производите один трамвай в месяц или 4 троллейбуса в месяц, вы на долгие времена являетесь импортозависимым. Поэтому эта валюта, я говорю о рубле, о любимом нашем рубле, она по определению не может быть стабильной. Она могла бы стабилизироваться только при переходе экономики к финансовому развитию и режиму роста и модернизации. Это первое. Второе. Все понимают, что в моменты финансовых шоков, когда рубль уходит в свободное падение, те средства, которыми его останавливают, они не являются чисто финансовыми или экономическими. Все хорошо помнят окрики президента или премьер-министра по поводу того, что нужно продавать валюту. Это не валюта, находящаяся в свободном плавании, это валюта, которая находится в частично администрируемом режиме. Что касается умеренно заниженного валютного курса, я хочу, чтобы мы вспомнили, что ни один случай быстрого экономического роста, ни один случай вот этого чуда, которое произошло в Японии, Корее, Китае, не произошло с тяжелой валютой. Все эти страны занимались регулированием валютного курса таким образом, чтобы курс национальной валюты был занижен, осторожно занижен по отношению, прежде всего к доллару США. Это хорошо известное традиционное средство выкарабкаться из финансового кризиса или из застоя через валюту. Валютный курс — это очень сильное средство, это для финансового инженера, которым должен быть Центральный банк, законное лекарство для того, чтобы помочь выйти экономике из режима застоя. Им нельзя, конечно, злоупотреблять, его нельзя превращать в опий или иной наркотик. Но еще раз повторюсь, вот в этой мозаике, хитрой мозаике финансовой политики, очень рациональной, где финансовая политика часто не публична, не играет догмами, не работает с мифами, не размахивает флагами и не кричит, что запущен печатный станок. Очень осторожно, непублично, часто десятилетиями проходит по острию ножа, чтобы, с одной стороны, стимулировать экономику на основе денежных облегчений, а с другой – не дать ей впасть в гиперинфляцию. Игра на собственное усиление. Вот в рамках такой политики финансовая власть, это не только Центральный банк, Минфин и прочее, в целом российские власти, могут достигать очень многого. И не забудьте, что в этой финансовой политике, кроме денежного облегчения есть еще десятки кусочков мозаики, которые снимают риски в экономике и не дают ей свалиться в рост инфляции и увеличение вывоза капиталов. Но о них – отдельный разговор.

А нет боязни, что даже вот такой маленький шажок приведет к тому, что побегут все отсюда: и население вытащит деньги из банков, и инвесторы уйдут? Потому что даже чуть-чуть хватит, чтобы нашему государству перестать доверять окончательно.

Яков Миркин: Знаете, после того как мы пережили чудовищную девальвацию рубля, его свободное падение 16 декабря 2014 года, после того, как мы прошли ужасы валютной паники или паники вкладчиков, которая начиналась, когда Центральный банк закрывал один банк за другим, — все, о чем я говорю, является просто детскими игрушками в сравнении с неожиданным объявлением о переходе рубля к свободному плаванию, которое в свое время сочинил Центральный банк. Все эти средства, примененные осторожно, иногда непублично, не раскрывая карт, как это делал Геращенко, осенью 1998 года, они являются просто гомеопатическими средствами в сравнении с тем размахиванием стальным мечом и секирой, которые мы видели со стороны финансовых властей в 2014-2015 году.

Россия > Финансы, банки > bfm.ru, 13 ноября 2015 > № 1555882 Яков Миркин


Россия > Финансы, банки > bankir.ru, 1 апреля 2015 > № 1333207 Яков Миркин

Дом, который построил…

Во времена кризиса мы смотрим на свой дом и пытаемся понять, какая стена стоит еще крепко, а какая склонилась под бременем обстоятельств и вот-вот рухнет.

Яков Миркин,

председатель совета директоров

Инвестиционной компании «Еврофинансы», профессор

1. Дом съежился. Корпорация «Россия» в январе стала убыточна. Мы все вместе – убыточны. Минус 152 млрд. рублей – это прибыль минус убыток организаций за январь по всей России. Минус $2,5 млрд. – это сколько мы стоим.

2. Но в этом доме творятся чудеса. В его окнах, обращенных на Запад, смеющиеся лица и радостные улыбки. Там, где экспорт сырья, там, где добыча полезных ископаемых – рост прибыли в 1,7 раза (январь к январю). Прибыль – 409 млрд. рублей.

Вот чудеса! Мировые цены на сырье упали, а там, в этих заветных шахтоуправлениях – рост прибылей!

Причины? Они просты. Всё на вывоз. Физические объемы экспорта сырья в январе выросли (кроме газа).

И еще – девальвация рубля. Упали цены в долларах, но когда мы пересчитаем их в рубли, то выручка в рублях – взлетела вверх, опередила рублевые затраты и – вот она, матушка прибыль, приветственно машет нам из окна и печет горячие пирожки, кому с капустой, а кому – с севрюжкой.

А что еще?

Наверное, прибыль от курсовых разниц. Пересчет валюты на счетах сырьевых корпораций по новому курсу рубля должен дать большие «прочие доходы» от курсовых разниц.

3. Но вот другая стена. Стекла разбиты. Там полный убыток и разорение. «Обрабатывающие производства» – убыток в 506 млрд. рублей. «Транспорт» – убыток в 143 млрд. рублей. «Аренда и недвижимость» – минус 32 млрд. рублей. Всё вместе – убыток в 681 млрд. рублей. Когда-то, еще в прошлом году, там была прибыль.

Всё то, что обращено к внутреннему спросу (кроме продовольствия) – в минусе.

В большом минусе.

В очень большом минусе.

Даже прибыль внутренней торговли упала.

4. Всё это нам осторожно указывает на то, как может развиваться кризис дальше. Где и как будет ломаться дом.

Во всём том, что обращено к внутренней экономике, но не там, где поесть и попить.

Во всём сложном, рассчитанном на внутреннее потребление.

Там, где сложно, там, где производится чуть более сложная продукция (но не в отрасли вооружений), там и будет рваться.

5. Если только властями не будут предприняты отчаянные меры, рассчитанные на стимулирование внутреннего спроса и предложения.

Россия > Финансы, банки > bankir.ru, 1 апреля 2015 > № 1333207 Яков Миркин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter