Всего новостей: 2661948, выбрано 59 за 0.064 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное ?
Личные списки ?
Списков нет

Мовчан Андрей в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаТранспортГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольФинансы, банкиСМИ, ИТНедвижимость, строительствоАрмия, полициявсе
Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 27 сентября 2018 > № 2742795 Андрей Мовчан

Foreign Policy (США): Новые санкции России не навредят

Российский экономист иронизирует над Конгрессом США, который надеется сломать Россию «сокрушительными» санкциями, и подчеркивает, что российская экономика хорошо от них защищена. Её главной структурной уязвимостью он считает зависимость от экспорта углеводородов в Европу. Однако там вряд ли ограничат такие продажи, поскольку негативные последствия почувствуют в первую очередь европейские потребители.

Андрей Мовчан (Andrei Movchan), Foreign Policy, США

Несмотря на всю бравурную риторику на Капитолийском холме в отношении новых «сокрушительных» санкций против России, можно подумать, что кто-то, видимо, заранее хорошо подготовился и навел справки о том, что на самом деле придает российской экономике сил. Не говоря уже о том, могут ли какие-то идеи, витающие в рядах американских политологов, изменить расчеты Кремля.

Неприятный секрет заключается в том, что российская экономика теперь хорошо защищена от санкций. Благодаря традиционной модели денежно-кредитной политики России, одобренной Международным валютным фондом, и начавшемуся в последнее время росту цен на нефть валютные резервы Москвы восстановились после сокращения, начавшегося после 2014 года, и сейчас находятся на рекордно высоком уровне почти в полтриллиона долларов. (Это эквивалентно одной трети ВВП России и может обеспечить покрытие импорта в течение 17 месяцев).

Хотя западные политики любят говорить об обесценивании рубля, падение российской валюты с начала этого года на 25% на самом деле является благом для госбюджета. К счастью для президента Владимира Путина, долларовые поступления в Россию обусловлены экспортом углеводородов, а социальные расходы правительства и его собственные проекты оцениваются в рублях.

Размеры государственного долга России не выходят за рамки разумного и вполне поддаются контролю — он составляет всего 17% ВВП (по состоянию на 2017 год) или около 50% резервов. При том, что некоторые сторонники санкций хотят заставить Россию отказаться от выпуска новых ценных долговых бумаг, у её правительства нет ни особого желания, ни особой необходимости занимать деньги, поскольку его казна и так уже переполнена средствами, полученными от экспорта нефти.

Дополнительную защиту Кремлю обеспечивает неустанный контроль государства над экономикой. Как минимум 80% процентов российской экономики либо принадлежит государству, либо контролируется так называемыми олигархами, которые фактически являются назначенцами режима. Около 38% занятого населения работает в государственном секторе. Это означает, что экономическое благополучие большинства россиян зависит не от взлетов и падений рынка, а от готовности государства перераспределять часть доходов от экспорта углеводородов.

Кремль, не теряя времени понапрасну, использует санкционный режим в политических целях. Как говорит Путин, во всех проблемах, безусловно, виноват Вашингтон, а не Кремль. Санкции резко сократили отток капитала из России. Государство использовало оставшиеся средства для укрепления своей политической власти, мобилизуя элиту и нагнетая в обществе антизападные настроения. Непопулярную (и, возможно, ненужную) пенсионную реформу в стране также вменяют в вину Западу, — у правительства не хватает денег якобы потому, что Запад ввел санкции и поверг в смятение иностранных инвесторов.

Крайне важно, что санкции оказали серьезное давление на цены на российские активы. Согласно последним опросам, 89% российских предпринимателей хотят продать свой бизнес, что радует примерно 12 ключевых семей из окружения Путина, которые хотят монополизировать источники богатства и доходов от недвижимости в стране. Сейчас они покупают такие активы по дешевке, используя кредиты, предоставляемые государственными банками.

Но самые полезные для российского правительства — это санкции персональные. Введение санкций в отношении различных олигархов попросту приближает их к Кремлю.

Это объясняется тем, что в России реального владения компаниями не бывает, — есть только временное управление. Любой олигарх, который уклоняется от выполнения желаний режима, на следующий же день все потеряет. Голодные рты в окружении Путина с удовольствием помогут организовать продажу их активов.

Возьмем случай с Олегом Дерипаской, алюминиевым магнатом, попавшим в этом году под санкции США вместе со своей компанией производителем алюминия «Русал», с работающей в сфере энергетики группой En+ и многими другими предприятиями (чтобы спасти свой бизнес, ему пришлось продать государству свою долю в En+). Хотя после объявления в апреле о введении санкций акции «Русала» обрушились, рыночная капитализация и прибыль компании на самом деле — совершенно ничтожны по сравнению с российскими нефтегазовыми гигантами. Не пострадал и экспорт российского алюминия, поскольку администрация Трампа была занята выдачей лицензий и освобождением от применения самих санкций, которые она только что ввела. Дело в том, что в администрации нет никого, кто чувствовал бы себя спокойно, разрушая глобальную сеть поставок или выбрасывая на улицу американских рабочих или рабочих стран ЕС.

Безусловно, главной структурной уязвимостью российской экономики является непомерная зависимость от экспорта углеводородов и другого сырья — в основном в Европу. Однако правительство делает ставку на то, что Запад не будет ограничивать такие продажи, поскольку негативные последствия этого почувствуют в первую очередь европейские потребители.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 27 сентября 2018 > № 2742795 Андрей Мовчан


Россия > Финансы, банки > snob.ru, 13 сентября 2018 > № 2733289 Андрей Мовчан

Слабый рубль выгоден власти

Андрей Мовчан

Минувший понедельник подарил россиянам новый антирекорд падения рубля. Впервые за два с половиной года евро стоил 81,87 рубля, доллар — 70,5. На следующий день ситуация немного улучшилась, а министр экономразвития даже попытался успокоить граждан прогнозом, что к концу года доллар вернется к отметке 63,9. Что происходит с национальной валютой?

Примерно с апреля курс российской валюты постоянно падает по отношению и к доллару, и к евро. Такого эффектного падения удалось добиться сложением двух факторов — и санкции тут ни при чем.

Во-первых, практически все развивающиеся рынки демонстрировали падение курсов национальных валют в аналогичный с рублем период. Это было связано с тем, что международные инвесторы начали массово уходить в доллар. Помимо России, ослабли валюты Индонезии, Аргентины, Бразилии, Индии и, особенно, Турции. Даже евро пострадал в результате колебаний мировых рынков, но эта валюта настолько мощная, что изменения остались почти незамеченными.

Во-вторых, сейчас наблюдается серьезное изменение вектора монетарной политики в России. Раньше Центробанк не вмешивался в рынок, а при сильном падении курса пытался этот процесс остановить, продавая доллары из резервов. Сейчас же ЦБ, наоборот, активно их покупает, чтобы понизить курс рубля. Так что сложившая ситуация с рублем создана абсолютно намеренно, чтобы увеличить профицит бюджета. На майские указы Путина нужны деньги.

Сами по себе эти указы просто помогают расписать средства между близкими к Кремлю людьми. Эти люди оказывают давление на Минфин, требуя показать источники поступления денег. И профицит бюджета за счет низкого курса рубля стал одним из таких источников. Помимо него в перечне фигурируют рост налогов, выражающийся, в частности, в повышении НДС, и сокращение социальных гарантий — в виде повышения пенсионного возраста.

Все это, похоже, надолго, потому что ставки на американском рынке растут, а баланс Федеральной резервной системы намеренно сокращается самими американцами. А это означает, что количество денег на рынке снизится и инвесторы будут избавляться от падающих валют. В итоге это может длиться месяцы и даже годы.

Примерно такой же временной прогноз можно дать и в отношении новой политики Центрального банка по умышленному ослаблению рубля. Сложнее было бы его укреплять, ведь это потребовало бы долларовых запасов, которые ограничены, в отличие от рубля. Его можно печатать бесконечно.

Нет никаких признаков того, что Минфин и ЦБ намерены отказаться от такой стратегии в долгосрочной перспективе, хотя в краткосрочной скупка долларов прекратилась. В итоге сам рынок начал играть против российской национальной валюты: многие отечественные инвесторы, которые владели позициями в рублях, начали из них выходить. И этот массовый выход сработал вместо ЦБ и Минфина, которым в итоге пришлось остановиться, чтобы предотвратить катастрофические последствия.

Сейчас падение, повторю, приостановилось. И, возможно, где-то в кулуарах двух ведомств будет принято решение все-таки прикупить немного рублей, с тем чтобы сбалансировать ситуацию. Однако возврата к фундаментальным позициям (58–61 рубль за 1 доллар) не будет: это попросту никому не выгодно.

Удастся ли правительству сдержать падение курса рубля? Конечно да, ведь оно же его и вызвало! Но меры коснутся только резкого обвала, а вот дальнейшее снижение будет происходить еще долго. Ведь это выгодно для бюджета и для крупнейших экспортеров — самых главных производителей ВВП и налогов в России.

Разумеется, есть те, кому невыгоден слабый рубль. Это импортеры и производители продукции для внутреннего рынка. Но, увы, они деконсолидированы, а потому у них нет единой жесткой позиции, которая могла бы повлиять на власть.

Кроме того, слабый рубль невыгоден гражданам России. Но кого волнует их мнение?

Записала Арина Крючкова

Россия > Финансы, банки > snob.ru, 13 сентября 2018 > № 2733289 Андрей Мовчан


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > snob.ru, 21 августа 2018 > № 2709721 Андрей Мовчан

Власть и игрушки

Андрей Мовчан

Жизнь в России опасна. И каждому из нас стоит хорошо подумать, прежде чем начать собственный бизнес или даже сделать репост в соцсетях

«Марш матерей», проведенный женщинами при поддержке нескольких мужчин — а всего на улицу вышло от 300 до 1500 человек, по разным оценкам, — то ли повлиял на, то ли совпал с решением небольшой региональной головы российского силового чудища временно и немного, но разжать свои челюсти. Под домашний арест из тюрьмы вышли две девушки, обвиняемые в том, что мечтали о лучшем будущем своей страны и даже записали на бумажке, что в крайнем случае могут за него и побороться. Как они его понимали — второй вопрос и, наверное, тема строгой воспитательной работы — но не посадки. Девушки успели в заключении заболеть, что не удивительно, возможно, они останутся инвалидами. Четверо человек, арестованных за те же преступления, остаются под стражей — их имена многочисленные медиа, в последнее время вдруг проникшиеся человеколюбием к двум отпущенным, даже не упоминают. Об их заключении никто не беспокоится, что очень характерно для нашей современной жизни: мы печалимся и радуемся по разнарядке, только получаем ее не от начальника или хозяина, как в старые времена, а от средств массовой информации.

Опять в России женщины оказываются лучше мужчин. По русской традиции, в которой договариваться не принято, а можно либо выбивать, либо вымаливать, если власть слаба, за дело берутся мужчины с кольями (наганами, «макаровыми», пачками «зеленых» и пр.) и выбивают «что надо» и из власти, и, еще чаще, друг из друга. Но сегодня власть сильна в русском смысле — громоздка, архаична, злобна и бьет первой, причем со всей силы и во все стороны. Выбить у нее ничего невозможно, проверено многократно, и на первый план выходит «женская позиция» — мужественный символизм (хоть в виде принесения плюшевых игрушек к зданию суда) в сочетании с символичным мужеством (хоть в виде выхода на несанкционированную акцию, тем более что власти города состоят из запуганных мужчин, так что никакая акция, кроме придуманной «наверху», санкционирована не будет).

Женщин, разумеется, на всех не хватает. На двух девочек приходятся сотни сидящих за безобидные картинки, тысячи — за подброшенные наркотики, десятки тысяч — за то, что делали бизнес, не поделившись с кем надо или вовсе (какая наглость!) с этим «кем надо» конкурируя. Прогрессивная общественность, воспарившая в России уже давно к вершинам либерализма и в массе своей осевшая — благо ветра у нас последнее время восточные — на Западе, жестко критикует власть за то, что она, из страха перед подданными, стремится запугать общество репрессиями, перемалывая в аду российских пенитенциарных учреждений судьбы и жизни тысяч людей.

Эта версия ложится в простенькие лекала, по которым современную власть меряют «старые демократы», но плохо проходит проверку фактами.

Начнем с того, что еще до всяких посадок, до танцев в церкви, до «закона подлецов», до того, как страх вообще мог появиться из-за заполонивших картинку модернизаций, демократизаций, Сколковых, договоров о сотрудничестве с Европой и временного президента с айфоном, нынешняя власть могла наблюдать реальную оппозицию в таких микроскопических дозах, что, будь это анализ на инфекцию, больной был бы признан здоровым и отпущен без лекарств. Только очень больной паранойей человек мог бы испугаться российской оппозиции в 2011 году, и еще более больной — в 2018-м.

Российская не купленная и не встроенная в систему власти оппозиция в XXI веке никогда не дотягивала до мобилизации более чем 0,5% населения и никогда не имела электоральный рейтинг выше 10%, а чаще боролась сама с собой за заветные 2%. Но даже случись чудо и появись такая оппозиция, за которой и ресурсы стояли бы, и программа разумная, и лидеры, могущие не только кричать с амвона, а еще и управлять хоть небольшой компанией и даже договориться с другими силами вместо истошного набрасывания на общий вентилятор, и рейтинг у которой бы стал расти, а не колебаться, как цветок в проруби, около нуля — у современной власти нашлись бы и ресурсы и умения, чтобы либо купить ее, либо расколоть, опорочить, заставить сражаться саму с собой. И в итоге — загнать в старые рамки маргинального меньшинства (собственно, оно так и делается со всеми, задолго до возможного достижения ими «критической массы»). В репрессиях, тем более не точечных и не за «оппозиционную деятельность», нет и не было никакого смысла.

Можно бы, конечно, предположить, что наша власть все-таки параноидально боится блогеров с картинками, детей с уставами выдуманных обществ и девчонок, поющих в церкви. Но тогда еще больше ее должны пугать радикальное крыло воинствующих православных, решившее, что имеет право срывать концерты, пробираться в школы и создавать свои кафедры в некогда качественных вузах, полувоенные формирования — от ряженых казаков до патриотических подростков из «МПО Гвардия», экстремисты сатанинско-патриотического толка типа Проханова, Старикова или Дугина и вдохновленные ими языческие секты, нацистские агитаторы, безумные поборники моральной чистоты и скреп имени святого Николая II, которые в любой момент могут, как бывало в российской истории, решить, что «они тут власть». Ан нет — представители этого бестиария (в сущности, их разновидностей много больше) живут в России самым вольготным образом, пользуясь в неограниченном виде свободами победившего либерализма и демократии, и даже больше — им разрешено многое, от громогласного разжигания розни до бития морд, что было бы запрещено в наилиберальнейших странах.

Этот загадочный факт можно было бы попробовать объяснить собачьей преданностью вышеупомянутых группировок действующей власти, если бы не два нюанса. Во-первых, далеко не все они и далеко не всегда эту преданность выражают, просто эпизоды верноподданничества до нас доносят и провластные СМИ — для них это демонстрация единства народа и власти, и оппозиционные — для них это критика режима и собственных оппонентов. Во-вторых, власть очевидно не нуждается в таких маргинальных партнерах, от которых, в сущности, больше вреда, чем пользы: их все равно некому противопоставлять, а пакости, которые они устраивают представителям нашей маргинальной оппозиции, скорее служат пиару оппозиции, чем борьбе с ней.

Нет, конечно, власть в России сегодня не боится инакомыслия, оппозиционеров, блогеров, детей, старушек, собак и кошек. Она пользовалась и пользуется избыточной для сохранения себя поддержкой населения (а когда поддержка падает, она падет не «в пользу» кого-нибудь другого, а в пользу фрустрации, апатии и просьбы к этой же власти «стать лучше»). Она обладает достаточно совершенным аппаратом феодальной пирамиды, построенной на нефтедолларах и обеспечивающей жесткий контроль за всей системой — конечно, как всегда в такой пирамиде, контроль этот отвечает задаче сохранения власти, и никакой другой. Она опирается на три мощных лояльных сословия: чиновников, бюджетников и силовиков, которые обеспечивают ей три ее главных потребности — относительную управляемость страны, электоральный успех и относительное спокойствие в государстве. Лояльность всех трех сословий основана на взаимовыгодном договоре и внушенном их представителям ощущении, что без этой власти они сами не будут существовать, по крайней мере в устраивающем их виде, и потому лояльность их несомненна и будет выдерживать самые разные испытания. Так почему же в стране есть место репрессиям?

Ответ на этот вопрос, как мне кажется, кроется в самой сути отношений власти и лояльных к ней сословий. Их договор с властью, описываемый коротко как «лояльность в обмен на привилегии», на деле включает в себя значительно более сложную схему. Помимо совершенно необходимой для поддержания такого договора дискриминации понятия закона, низведения того, что выглядит как закон, до уровня списка рекомендаций силовым органам (рекомендаций, которые нарушаются постоянно, ведь реальным законом является воля более сильного, а у силовых органов всего лишь есть задача эту волю формально и по возможности подводить под писаные законы), эта схема предполагает и существенную автономию привилегированных сословий, и «поверхностность» систем их администрирования, вызывающую множественные негативные побочные явления, которые власти приходится терпеть, чтобы сохранить социальный договор.

Самое яркое такое побочное явление — чиновно-силовая коррупция. О ней и общество, и власть говорят обильно и гневно; тем не менее ее уровень не снижается, скорее, растет. Случаи ее разоблачения часты настолько, насколько часты схватки между группировками внутри чиновно-силовой корпорации за «кормушки» — зоны экономики, где коррупция дает наиболее обильные прибыли. При этом коррупция является по сути формой налога на содержание двух из трех привилегированных сословий. Третье содержится из бюджета, благо его представители не рвутся шиковать. Победить ее и невозможно (а кто будет бороться? сами с собой?), и вредно — на ней держится лояльность, придумывать новый ее источник и сложно, и долго, и накладно.

Репрессивный характер правоприменения в России имеет схожую природу. Уже в 1990-е годы, когда силовики еще не были элитой, а власть захватывало новое чиновничество в союзе с назначенными олигархами, уголовное право стали применять для конкурентной борьбы (тогда в пределах бизнеса). Удачную идею подхватила власть, тем более что союз с силовиками уже просматривался. Система правоприменения, от законотворчества и до ГУИН через следствие, прокуратуру, суд и прочее, была сориентирована на возможность обвинения, управляемость судебного решения, произвольность наказания и ужас его отбывания. Машина, построенная для обуздания чиновничества и укрощения олигархов, прекрасно сработала: единицы пытались сопротивляться, остальные к 2004 году научились ходить строем и петь хором.

Но машина-то осталась, более того, осталась в руках новой привилегированной группы, которая, с одной стороны, должна была служить власти защитой, а с другой — реализовывать свои привилегии. И машина не прекратила свою работу, благо во главе этой группы стояли люди, привыкшие держать в руках молоток правосудия, а во всем вокруг видеть гвозди. Конечно в основном эта машина использовалась и используется все для той же коррупции. Но растущие силовые органы — в России сегодня попадание детей в силовики не только почти единственный социальный лифт, но и предел мечтаний для большинства матерей — требуют адекватной занятости (или ее имитации). Бюрократия должна расти, рост надо обосновывать, дисциплина может поддерживаться только требованием активной работы — выполнения планов, например, причем планы должны все время увеличиваться.

Вот и держится работа правоохранителей на АППЛ — «аналогичных показателях прошлых лет», которые надо все время перевыполнять, иначе не будет расширения штатов, новых должностей, званий, премий. Вот поэтому силовики кровно заинтересованы в росте количества составов преступлений, то есть чтобы завтра сажали за то, за что вчера не сажали, в составах преступлений, описанных настолько нечетко, чтобы любого можно было под них подвести, в праве безнаказанно провоцировать на такие преступления (все же фальсифицировать преступления, как это бывает с подбрасыванием наркотиков, сложнее и опаснее: вдруг попадешь под каток конкурирующего клана и сам станешь частью статистики). Вот и изобретаются статьи типа 280 и 282; вот и живут в хозяйственном праве такие динозавры, как валютный контроль; вот и сохраняются в правоприменительной практике такие безумные с точки зрения здравого смысла лазейки, как возбуждение уголовного дела о нанесении ущерба без заявления потерпевшего и решения гражданского (арбитражного) суда.

Власти же по большому счету все равно, сколько блогеров сядет, сколько предпринимателей будет разорено из-за опечатки в экспортном контракте, сколько бизнесменов пойдут в тюрьму по липовому обвинению в мошенничестве. Ни «креативный класс», ни бизнесмены не являются ее, власти, партнерами, не принадлежат к сословиям, с которыми у власти есть договор; а значит, они не более чем кормовая база и ресурс для высших сословий. Конечно, крайне сомнительно, чтобы тотальная коррупция, так же как силовой беспредел, вызывала у власти позитивные чувства. Наверняка они заставляют наших высших феодалов морщиться и периодически проводить беседы с вождями силовиков и чиновников на тему «надо же знать меру». Недаром мы видим, как иногда челюсти разжимаются; недаром хорошо знакомая с тем, как «дела делаются», Симоньян доверительно пишет в соцсетях: «Не мешайте вызволять деточек, тут уже ТАКИЕ ЛЮДИ задействованы…» Но дети в тюрьме для власти — сollateral damage, неизбежная плата за социальный договор. А если происходит что-то особенно сентиментальное, «такой человек» может точечно исправить ситуацию и верить потом, что заслужил место на небесах.

Скажем даже больше. Власть совсем не хочет, чтобы в тюрьмах России было слишком много заключенных. Это и большие бюджеты, и рост антисоциальной прослойки общества, и плохой имидж. За последние десять лет, то есть как раз «в период репрессий», количество заключенных в России упало в полтора раза — в основном за счет сокращения средних сроков заключения, декриминализации части статей и отмены заключения как формы наказания по другим. И эта политика власти сильно бьет по АППЛ и еще больше толкает правоохранителей в сторону 280-й, 282-й и подобных статей.

Понимание этого должно помочь нам ориентироваться в существующей ситуации, не питать ложных иллюзий, но и не впадать в бессмысленное отчаяние. Следствием самой конструкции нашего общества является отсутствие в нем примата закона. Осужден может быть кто угодно и за что угодно. Скорее, удивительно, что еще не идет системная кампания посадок всех, кого может быть выгодно посадить — например, квартира у него хорошая, мог бы продать и откупиться. С большой вероятностью это — дело недалекого будущего.

При этом риски надо оценивать здраво. Количество заключенных в России несколько снижается и на сегодня составляет примерно 600 000 человек или 405 на 100 тысяч. Из них около половины осуждены за убийства, разбойные нападения или кражи. Осужденных по другим статьям (а половина из них — за незаконный оборот наркотиков, но мы не будем исключать ее из-за опасности «подброса») всего 0,2% населения или 0,3%, если исключить детей. При среднем сроке заключения по этим статьям около 5 лет, за 60 лет взрослой жизни (живите долго) при чисто случайной выборке «кого посадить» у вас сегодня вероятность попасть в тюрьму составляет меньше 4%. Это примерно равно вероятности погибнуть в автокатастрофе или от случайной травмы.

Существует, конечно, несколько очевидных советов, сокращающих риски. Не надо публиковать картинки и слова, за которые можно зацепиться — так вы сами нарываетесь на дело, и вам даже спасибо не скажут. Не надо заниматься бизнесом, а если все же очень надо, то занимайтесь бизнесом, по возможности не имеющим активов или имеющим их за рубежом, не взаимодействуйте с государством и не дай бог не берите у него деньги, не лезьте в сферы, где кормятся «привилегированные» (природные ресурсы, базовая логистика, госзаказ и прочее), не создавайте сложных трансграничных схем. Не надо участвовать в публичных акциях — толку от них все равно ровно ноль, а возможность вас репрессировать колоссальная. Ни в коем случае не надо создавать или участвовать в организациях, если в их документах записано хоть что-то о политике (за исключением общеизвестных и давно существующих), особенно если это предлагают малознакомые люди. Польза от таких организаций ноль всегда, не обольщайтесь, а вы — готовый кандидат под 280-ю. Не занимайтесь в России никакой наукой, где есть связь, заказ или совместная работа с «оборонкой» или идет речь о материалах и технологиях двойного назначения. То же самое касается работы с наркотическими веществами в любой форме, даже сугубо теоретической. Наркотики — вообще страшная тема, стоит следить за собой: от категорического предупреждения осмотров и обысков вашей машины, сумки, карманов или жилища без независимых свидетелей (и то непонятно, поможет ли) до категорического запрета на посты во «ВКонтакте» о кайфе в Амстердаме или ношение майки с характерным зеленым листком.

Но также не надо думать, что выполнение этих рекомендаций гарантирует, что за вами не придут. Потребуется выполнить план или получить с вас денег, или освободить место на парковке, потому что судье некуда машину поставить, — и дело найдется и для вас.

Неправда, что общественный резонанс, «да вы знаете, кто я такой?» или хороший адвокат являются панацеей и могут вас защитить. Резонанс вам создать не удастся, если таинственные силы не сочтут, что он нужен: вот в случае «Нового величия» резонанс достался только двум арестованным — и все, бетонная стена. Без резонанса сидят профессора, бизнесмены, блогеры и вообще кто попало. Ваш вклад в величие державы и международное имя сегодня никому не нужны — лучшие ученые и режиссеры садятся как миленькие, чтобы обеспечить премией младшего оперуполномоченного, а другие лучшие ученые и режиссеры, которые делали ровно то же самое, гуляют на свободе: то ли до поры, то ли как повезет. Похоже, единственное, что пока еще как-то (не понятно, как точно) работает в этой системе, — это заступничество с самого верха, причем не публичное — как раз публичное заступничество вызывает упрямство органов: «на нас нельзя влиять», — а кулуарное. Как его обеспечивать, я в принципе не знаю, тут вам нужны другие советчики.

В целом же надо держать в голове важную истину: жизнь в России сравнительно опасна, и нет простых правил, как эту опасность нивелировать. Хотя уменьшить ее, конечно, можно. Так что, как часто бывало в истории России, каждому, кто не принадлежит к «элите» и/или не очень хочет к ней принадлежать, остается для себя решить: принимать такие риски и оставаться или не принимать — и уезжать. Кстати, никто не сказал, что решение это однозначно. Тут каждый выбирает сам.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > snob.ru, 21 августа 2018 > № 2709721 Андрей Мовчан


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 17 августа 2018 > № 2705781 Андрей Мовчан

Санкции Грэма – Маккейна. Чем угрожает России новый санкционный законопроект США

Андрей Мовчан

Американцы в очередной раз доказывают, что, даже борясь за мировую справедливость, они прежде всего прагматично думают о своих интересах. После принятия новых санкций катастрофы не будет – скорее всего, в России даже не почувствуют их эффекта. А это значит, что Россия продолжит медленно умирать в жесткой политической и мягкой экономической изоляции

Первого августа в Конгресс США поступил законопроект, получивший номер S.3336. Поступил он, правда, уже не первый раз, в августе его внесли уже в переработанном виде. Законопроект S.3336 дважды прошел слушания в Сенате и был отправлен в комитет по международным отношениям – на обсуждение. До его принятия в переработанном виде в любом случае далеко. А может быть, он вообще никогда не будет принят.

Проект внесен сенаторами Линдси Грэмом и Джоном Маккейном – двумя заклятыми друзьями России, которые известны своими жесткими высказываниями и радикальными предложениями в отношении РФ. Но также они известны и тем, что совсем небольшая доля их предложений получает одобрение в Конгрессе. Популярность у двух сенаторов тоже довольно низкая: Линдси Грэм входит в тройку сенаторов с самым низким рейтингом поддержки, а Джон Маккейн, который еще полгода назад находился в худшей десятке, перебрался лишь на 17-е место с конца.

Официально проект называется «Defending American Security from Kremlin Aggression Act of 2018». По сути это многословный комментарий к текущему международному положению, правам и обязанностям США по отношению к союзникам по НАТО, положениям международных договоров по ограничению использования химического оружия и истории обвинений в адрес России. Существенная для российских читателей часть акта заключена в разделе TITLE VI. Именно там содержатся предлагаемые изменения к санкционному режиму в отношении РФ.

Личные, энергетические, финансовые

Секция 235 предлагает ввести стандартный набор санкций (список из секции 224в, запрет на бизнес и въезд, конфискация активов и прочее) в отношении очень широкого круга физических и юридических лиц, «прямо или косвенно вовлеченных в нелегальную и коррупционную деятельность президента России Владимира Путина».

Это смелое предложение, фактически оно требует признать, что президент 12-й экономики мира и ведущей ядерной державы занят нелегальной и коррупционной деятельностью, – и что с этим дальше делать? Мало того, это предложение избыточное – ведь уже приняты положения о санкциях против российских физических и юридических лиц, вовлеченных в «обслуживание интересов российской власти» – определение существенно более широкое, новое определение в него автоматически включается.

При этом в рамках старого определения, которое действует уже больше года, разведка США едва удосужилась переписать список олигархов из Forbes в суперсекретный отчет, а власти включили в реальный санкционный список всего лишь нескольких малозначимых чиновников и четверых бизнесменов – шума было много, но экономического эффекта удивительно мало. Можно предположить, что эта секция введена в проект «для порядка», вряд ли даже его авторы ожидают практической реализации предложения, аналогичное которому уже давно принято и фактически не исполнено.

Сходство с предыдущим раундом поиска зловредных олигархов добавляет секция 623. В ней руководителю разведки предписывается в срок 180 дней (помните?) представить несекретный доклад с секретной частью (помните?) об олигархах и иностранных политиках (помните?), близких к Путину (вроде бы это уже входило в предыдущий запрос год назад, но, видимо, перепечатки статьи из Forbes сенаторам мало) и, буквально, «состоянии и имуществе Владимира Путина». Ну что ж, у руководителя разведки есть отличные источники – на сей раз не Forbes (представитель Forbes официально заявляет, что журнал не может сосчитать активы президента России), но Time, Newsweek, Businessinsider или BBC. Подождав полгода, можно перепечатать любую из их статей на тему – с тем же эффектом, что и в прошлый раз.

Секция 236 предлагает вводить стандартные санкции против любого юридического или физического лица, которое через 180 дней после принятия поправок будет инвестировать в энергетический проект, контролируемый государственной или квазигосударственной компанией из России, сумму более $250 млн. $250 млн – существенная сумма для институционального инвестора. Такой порог выводит из-под удара покупателей акций энергетических проектов на открытом рынке.

Для финансирования крупного проекта $250 млн крайне мало. Средняя цена значительного проекта в энергетике приближается к $7–8 млрд. Если этот пункт будет принят и начнет исполняться всерьез, то России придется расстаться с мыслью, что ее проекты, инициируемые компаниями типа «Газпрома», «Роснефти» или «Лукойла», – от газопроводов (включая «Северный поток – 2») в Европе до добычи в Африке или Венесуэле, – получат финансирование из источников в развитом мире. И если месторождения в Венесуэле не такая большая проблема, то достройка «Северного потока – 2» напрямую зависит от участия и софинансирования со стороны западных партнеров.

Принятие секции 236 нанесет существенный удар по взаимодействию России и Европы в энергетической области, – удар, к которому Европа вряд ли сейчас готова. Как правило, в такой ситуации законопроект, который планируется к принятию, сразу включает в себя возможность сделать исключение, например по решению президента США. Но секция 236 не предполагает исключений, и это делает ее непроходной.

Секция 237 предполагает введение санкций против всякого, кто будет коммерчески способствовать разработке, развитию и модернизации новых (но не старых) месторождений нефти (но не газа) на территории РФ. Оговорка про новые месторождения выводит из-под удара подавляющее большинство материковых месторождений классической нефти в России: границы месторождений крайне расплывчаты, и практически вся новая разведка сосредоточена на старых месторождениях.

Основная новая разведка приходится на сланцевую нефть, шельф и глубокое море. Но эти проекты уже находятся под американскими санкциями. Тут стоит заметить, что соблюдают эти (старые) санкции далеко не все компании: в частности, Statoil ведет совместные проекты на Доманиковой свите – сланцевом месторождении, расположенном вдоль Уральских гор. Так что даже если секция 237 будет принята, большого ущерба по сравнению со старыми санкциями от этого России не будет.

Секция 238 требует запрета на проведение американскими гражданами и компаниями любых операций с новым (но не старым) российским государственным долгом. Это старая идея, которая уже пару раз была отклонена. Но даже если она будет принята, то в ближайшие 5–7 лет ущерб для России от нее будет невелик: Россия, обладая полутриллионом валютных резервов и последовательно наращивая их, вряд ли будет стремиться к серьезному увеличению своего валютного долга.

Внутренний же долг она вряд ли будет стремиться продавать именно инвесторам из США – у нее и среди резидентов хватает покупателей, а инвесторы из Европы и развивающихся стран пока продолжают покупать рублевые долги России.

В секции есть и вторая часть – та самая, которая вызывает сегодня столько панических вопросов у российских резидентов на тему «а можно ли еще держать доллары в Сбербанке?». Текст законопроекта уполномочивает президента США блокировать любые транзакции банков из приведенного списка (семь госбанков, поправки готовились так небрежно, что Внешэкономбанк стоит в списке одновременно на первом и на восьмом месте, а «Открытие» в список не попало), если эти транзакции оперируют с собственностью указанных финансовых институтов, расположенной на территории США или управляемой или контролируемой американским лицом (то же относится к «коммерческому интересу» от этой собственности, проще говоря – к доходам).

У меня нет сведений о собственности этих банков на территории США или об управлении американцами. Но очевидно, что депозиты в долларах клиентов указанных банков не являются собственностью банков, не расположены в США и не контролируются американцами. В этом смысле закрытие прямых корреспондентских счетов означенных банков в американских банках (перевод в европейские) будет максимальным (и, скорее всего, избыточным) действием, требуемым для защиты банковских балансов и сбережений их клиентов. Если поправка будет принята, то на это действие у российских банков будет 90 дней – вполне достаточно.

239-я секция требует подвергать санкциям любого, кто сотрудничает с компаниями или лицами, ответственными за кибератаки. Слово «Россия» в секции не упомянуто; никакой новизны это не несет, санкции против пособников кибертеррористов введены давно; почему она внесена, не очень понятно.

Посты и бюджеты

В целом предлагаемые поправки отлично вписываются в традицию антироссийских санкций – они грозны с первого взгляда, мало на что влияют, если прочитать внимательно, структурированы так, чтобы избежать потенциального коммерческого ущерба для американцев, и скорее должны наносить моральный, чем материальный ущерб России.

К таким же (моральным) относится и секция 701, которая предлагает проверить, не является ли Россия спонсором терроризма. За спрос денег не берут, признание России террористическим государством – мера настолько жесткая, что на нее в США никто не пойдет, но звучит красиво.

Большой вопрос, будут ли приняты эти поправки. Документ явно писался не для этого и вообще не про санкции. Вся суть документа начинается с секции 704.

Секция 704 предлагает создать Объединенный национальный центр реагирования на гибридные угрозы России. Центр – это бюджеты, люди, поставщики и подрядчики, удобные начальственные кресла для отставных сенаторов и еще много-много полезного. За создание такого центра стоит побороться – и спасибо России за повод.

Секция 705 еще более прозрачна – в ней предлагается выделить $250 млн Фонду противодействия российскому влиянию. Распределять эти средства, видимо, придется госсекретарю Майку Помпео и администратору USAID Марку Грину. Дело это опасное – год назад $100 млн были выделены этому Фонду, но обязанные их распределить тогдашние госсекретарь Рекс Тиллерсон и администратор USAID Вейд Воррен вскоре были уволены.

Следующие секции – от 706-й до 710-й – требуют от соответствующих органов власти США блокировать действия России в Интерполе, обязать соцсети уничтожать российский пропагандистский контент, подготовить подробный отчет о взаимодействии России с террористическими организациями и Ираном в Сирии (параллельно Россия на уровне поправок в акт обвиняется в геноциде и других нарушениях международных норм во время сирийской кампании – создание такого отчета может стать платформой для существенного изменения характера действий США в Сирии).

Фактически предлагаемый законопроект преследует две цели: перераспределить больше бюджетных денег (на защиту американских выборов от российской угрозы уже выделены миллиарды долларов, на помощь друзьям вне Америки в борьбе с российским влиянием – сотни миллионов, но деньги кончаются) и обеспечить США базу для дальнейшего усиления изоляции России на международной арене. Экономические санкции являются частью ритуала – бесполезной и безобидной, по крайней мере в той форме, в которой они, скорее всего, дойдут до окончательного варианта документа, если он когда-нибудь будет одобрен.

Американцы в очередной раз доказывают, что, даже борясь за мировую справедливость, они прежде всего прагматично думают о своих интересах. После принятия новых санкций катастрофы не будет – скорее всего, в России даже не почувствуют их эффекта. А это значит, что Россия продолжит медленно умирать в жесткой политической и мягкой экономической изоляции – и у нас еще есть немного лет на то, чтобы смеяться над американскими потугами «поставить Россию на колени».

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 17 августа 2018 > № 2705781 Андрей Мовчан


Россия > Металлургия, горнодобыча. Госбюджет, налоги, цены. Приватизация, инвестиции > snob.ru, 13 августа 2018 > № 2702193 Андрей Мовчан

Кое-что о нюансах. Чем изъятие сверхприбылей у металлургов напоминает советский анекдот

Андрей Мовчан

Помощник президента Андрей Белоусов предложил изъять «сверхприбыли» у российских металлургов в исполнение майских указов президента Путина. Эта идея идеально вписывается в реалии современной России. Но ее реализация может стать катастрофой для экономики

Со школьных лет каждый уважающий себя советский мальчик знает анекдот про Петьку и Василия Ивановича, заканчивающийся словами «но есть нюансы». Особым удовольствием у более шпанистой части будущих строителей коммунизма было задать вопрос «а вы знаете, что такое нюансы?» группе без пяти минут комсомолок и громко рассказать указанный анекдот. Барышни сконфуженно хихикали и фукали, хулиганы громко гоготали и гордились собой.

История про «письмо Белоусова» поразительно напоминает вышеупомянутый анекдот. Что не удивительно — ведь старые добрые времена вполне вернулись.

Вообще-то идея изъять сверхдоходы у компаний, бенефициирующих от торговли минеральными ресурсами, не нова, и достаточно популярна в мире. На ней строится вся концепция резервных фондов. Она называется ведущими экономистами лучшим способом борьбы с ресурсным проклятьем: только изымая сверхприбыли у сырьевых компаний можно сбалансировать все части экономического механизма, не дав сырьевикам доминировать на рынках труда и капитала, захватывать смежные области и уничтожать здоровую конкуренцию, усугублять экономическое неравенство и стимулировать перекосы в потреблении (в том числе гипертрофию импорта). На первый взгляд, предложение Андрея Белоусова состоит лишь в том, чтобы распространить эффективный опыт изъятия свехприбылей нефтяников на другие сырьевые области — вполне в духе прогрессивной экономической мысли. Но — ровно в этом месте начинаются нюансы.

Помощник президента непринужденно нарушает один из основополагающих принципов современной системы управления государством — он предлагает ввести налог задним числом. Столетиями отработанная логика эффективного управления страной строится на принципе «закон обратной силы не имеет» не просто так: если это не так, то нельзя строить вообще никаких планов — а отсутствие возможности планировать останавливает всякое развитие. Можно примириться с мыслью, что государство иногда меняет правила игры на будущее: в конце концов, вы точно знаете свое положение на сегодня и можете учитывать завтрашние риски. Но если вы не знаете даже, владеете ли вы прибылью прошлого года, то о каком управлении компанией идет речь?

В наиболее успешных странах эта норма развита еще дальше: там, если вы можете доказать, что производили действия, инвестиции, принимали решения исходя из ситуации, которую новая норма нарушает во вред вам, суд скорее всего обяжет государство либо не применять именно к вам новую норму, либо компенсировать потери. Особенно известна таким подходом Великобритания. Это краеугольный камень общественного договора для стран, в которых частный бизнес, частная инициатива, общественная активность являются ценностью, а развитие экономики — целью. Но если ценностью является управляемость, целью — сохранение власти в руках узкой группы лиц? Тогда законодательный волюнтаризм полезен, а частный капитал — наоборот.

Вторым нюансом является предложенный метод изъятия сверхприбыли. В мире отработанным является подход, опирающийся на обложение цены продажи сырья или близкого к сырью продукта сверх некоего значения. При росте цены вся разница с «номинальной ценой» или большая ее часть изымаются, и компания-продавец сырья как будто бы работает на рынке со стабильной ценой сырья. В каком-то смысле такая система даже помогает компаниям планировать бизнес — они знают свою выручку за вычетом налога на долгие годы вперед; и в ситуации, когда такой налог еще не введен, риск его введения не должен осложнять планирование — в 99,9% случаев разумное государство вводит такой налог с ценой отсечения не ниже текущего уровня; компании же так и так планируют свои будущие периоды, исходя из цен на свой продукт, не превышающих текущие. Но логика автора письма базируется на простом кондовом советском принципе равенства: изъятие сверхприбыли должно оставить всем компаниям одинаковую конечную маржу.

Развитие современной экономики немыслимо без конкуренции. Дети в средней школе знают: «Мерседес» и айфон, кока-кола и «Амазон», порох и пушки, компас, весло, парус — продукты конкуренции. В конкурентной среде создаются БМВ, Беркшир Хатауэй и лекарства, побеждающие рак. В ее отсутствие рождаются только «жигули». Основой, движущей силой конкуренции является возможность заработать больше соперника. Северсталь и Новолипецкий металлургический комбинат эффективнее «Магнитки» (ММК) — их маржа больше, потому что они больше вкладывали в свое производство, используют более эффективные технологии, привлекают лучших специалистов. Но Северсталь и ММК будут зарабатывать одинаково — чтобы никому не обидно было. Соответственно, можно забыть о развитии технологий, совершенствовании методов работы, сокращении издержек.

Третий нюанс — направление использования получаемых от «налога» средств. В мировой практике сверхдоходы сырьевиков обычно резервируются «до худших времен» — ведь цены на сырье могут пойти не только вверх, но и вниз, и тогда государству понадобятся ресурсы, в том числе на помощь тем самым сырьевым компаниям. Перераспределение ресурсов, полученных из сырьевой индустрии даже через кредитную систему, обратно внутрь экономики происходит редко и является опасным шагом, требующим тщательного контроля и соблюдения тех же самых базовых экономических принципов — равного доступа, конкурентности, предоставления рынку решать, куда ресурсы будут направлены: в противном случае негативные эффекты могут перевесить позитивные. В нашем же случае изъятые ресурсы будут потрачены «на исполнение майских указов президента».

Все, кто читал эти «указы» (кроме, конечно, верноподданных, по работе обязанных пребывать в восторге перед начальством), отмечали загадочную расплывчатость задач, часть которых легко выполняется на бумаге — достаточно поменять методологию расчета, часть вообще заведомо невозможно выполнить, а часть настолько непонятна, что основной задачей исполнителей будет придумать их удобную трактовку. В конечном итоге такие указы в государстве победившей бюрократии (да и в странах получше — тоже) выполняются всего двумя способами — выделением максимальных средств «своим» для освоения и, в конечном итоге, присвоения, и написанием наиболее витиеватых отчетов на основании наиболее иезуитских систем оценки результатов.

Можно предположить, что, как это уже многократно было в России последнего времени, изъятые средства через цепочку бессмысленных и дорогих госинститутов частично преобразуются в бесполезные горы бетона, железа и оборудования (мосты в никуда, танки ни зачем, роскошные офисы госкомпаниям, клиники, в которых нечем и некому лечить, домашние пародии на современные глобальные информационные системы, помощь каннибалам из дружественных карликовых стран в строительстве дворцов и создании ядерных бомб), частично же (примерно в размере 50%) перекочуют в карманы ограниченного набора подрядчиков, занятого заливанием этого самого бетона, поставкой железа и закупкой оборудования с 300-процентной маржой, а оттуда — в офшоры, на яхты, виллы, спортивные клубы и, возможно, виолончели. С точки зрения жителей России эти средства будут не просто потеряны — в процессе потери они внесут существенный вклад в рост неравенства в стране и дальнейшее разрушение ее экономики.

Если бы эти средства остались компаниям, вполне возможно, что менеджмент использовал бы их не самым эффективным образом — возможно даже инвестировал бы за рубежом, а не в России. Но вряд ли они были бы использованы менее эффективно, чем это обычно делает наше государство. А отказ от подобной большевистской реквизиции мог бы быть шагом на пути восстановления доверия инвесторов к российскому рынку; результатом такого восстановления доверия был бы приход инвестиций на суммы, многократно превосходящие изъятые. Инвестиции пошли бы в области, где они востребованы — в отличие от областей, обозначенных в указах президента — и принесли бы стране существенно больше пользы. Можно ли проверить этот тезис математически? Можно: сразу после появления информации о письме совокупная рыночная стоимость попавших в список компаний упала на сумму большую, чем предполагаемое изъятие. Такими масштабами оперирует рынок — это вам не тощий российский бюджет.

Итогом изъятия будет очередное неэффективное использование существенных средств, потеря большим количеством крупных российских компаний не только инвестиционного потенциала, но и мотивации инвестировать в развитие (все равно отберут), потеря последних остатков понимания, как рассчитывать стоимость акций компаний у инвесторов, и, как следствие, дальнейшее падение их стоимости, наносящее прямой ущерб государству — владельцу значительных долей в этих компаниях, банкам, которые кредитуют эти компании под залог акций, и самим компаниям, которые вынуждены будут сокращать инвестпрограммы не только на изъятые суммы, но и на сумму снижения их кредитных лимитов.

Я бы сказал, что итогом так же будет дальнейшее сокращение доверия инвесторов к российскому рынку, снижение предпринимательского потенциала, сокращение числа предпринимателей и объемов инвестиций, рост доли государства в экономике, а значит — роли силовиков и чиновников, и как следствие — дальнейшее замедление роста ВВП, примитивизация и углубление технологического отставания от развитых и передовых развивающихся стран. Однако я отлично понимаю, что сокращать доверие, инвестиции и потенциал уже некуда, государство уже контролирует де факто все, а отставание наше скорее всего непреодолимо. Так что можете вычеркнуть из памяти последние две фразы как слишком банальные.

Очевидно, предложенным изъятием дело не ограничится — бюрократическая машина с потомственными советскими экономистами в виде идеологов умеет только наращивать аппетиты. В 2005 году, когда Белоусов писал свой труд «Долгосрочные тренды российской экономики: сценарии экономического развития России до 2020 года» (в котором, кстати, задолго угадав начальственный тренд, уже призывал к «созданию рублевой зоны, опирающейся на … военно-политические ресурсы России»), цена нефти в среднем составляла 50 долларов за баррель; консолидированный бюджет вырос до 243 миллиардов долларов. К 2018 году выручка от добычи нефти в России увеличилась на 85%, ВВП — только на 67%: он рос медленнее, чем у подавляющего большинства развивающихся стран, а в СНГ медленнее росла только Украина. Зато консолидированный бюджет раздулся на 110% и сегодня превышает 500 миллиардов долларов. При этом в 2005 году ВВП России рос на 6,4% в год, а в 2018 году мы считаем подарком рост в 1,5%. Как лучше описать результат действий, аналогичных предложенным в «письме», которые последовательно внедряются в России в течение этих 13 лет?

«Письмо Белоусова», сочетающее разумную идею и негодные методы, ни новостью, ни событием не является. Вся наша российская жизнь в XXI веке полностью укладывается в эту схему — как в анекдот про нюансы. Нам убедительно доказывают, что мы живем в новой демократии (выборы, референдумы, партии, свобода слова, свобода перемещения — вот это все), в рыночной экономике (свобода движения капитала, рыночные цены, частный бизнес, открытый импорт), в гражданском обществе (движений и фондов хоть отбавляй, волонтеры, казаки, верующие всех мастей, соцсети кипят, оппозиция негодует), что по сравнению с СССР мы сделали колоссальный рывок вперед — и это все, нельзя не признать — правда. А вот власть, оставшаяся навсегда в руках у кучки друзей из КГБ СССР, беспрецедентная коррупция, страшное расслоение и нищета нижних классов, потеря научной и технологической базы (вернее, замена ее на карго фантомы), стагнация экономики несмотря на огромные доходы от экспорта сырья, упразднение базовых понятий современного общественного устройства, таких как неприкосновенность частной собственности, презумпция невиновности, правило contra proferentem, крах правовой системы и полная замена ее на суд феодального типа, сращенный со следствием, беспредел со стороны силовиков — от псевдо-государственного рэкета до садистических репрессий по отношению к вчерашним школьникам, разгул мракобесия с выделением госбюджета на массовое строительство культовых сооружений, посадками за репосты и финансированием лженаучных исследований, ссора со всем миром кроме пары людоедских режимов и полная потеря «лица» и уважения в мире, потеря традиционных рынков и выпадение из цепочек создания стоимости, вывод триллиона долларов и бегство миллиона наиболее квалифицированных и энергичных соотечественников, средневековая пропаганда и общество, ежедневно развращаемое идеями ксенофобии, насилия и собственной исключительности, разложение системы образования, в которой фунаментальные достижения СССР уже не сосуществуют с пропагандой, а ею заменяются — это и многое другое всего лишь нюансы. Те нюансы из того самого анекдота, что отличают положение Василия Ивановича, в котором мы хотели оказаться, от положения Петьки, в котором мы оказались. Что уж тут про письмо говорить — этот нюанс на фоне всего остального почти не заметен.

Россия > Металлургия, горнодобыча. Госбюджет, налоги, цены. Приватизация, инвестиции > snob.ru, 13 августа 2018 > № 2702193 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 5 июля 2018 > № 2678321 Андрей Мовчан

Важнее, хорошо ли чувствует себя правительство, а не хорошо ли чувствует себя экономика

Андрей Мовчан, Ирина Тумакова

Государству очень нужны деньги на то, чтобы сделать народ ещё счастливее. Поэтому правительство создало законопроект о повышении налога на добавленную стоимость (НДС) с 18 до 20 процентов от стоимости товара. Новый уровень НДС будет не самым высоким в истории России. Когда-то он составлял 28 процентов, потом его понизили до двадцати, а в 2004 году, на первом сроке президента Путина, снизили до нынешних восемнадцати. На четвёртом сроке президента Путина хотят повысить обратно. Зачем это нужно и что из этого выйдет – объясняет экономист, финансист, директор программы «Экономическая политика» Московского центра Карнеги Андрей Мовчан.

– Андрей Андреевич, чем так уж плохо повышение НДС? Два процента – это разве много?

– Рост налогов – вещь всегда неприятная. Повышение НДС на 2 процента от стоимости товара приведёт, по предварительным подсчётам, в среднем к однопроцентному подорожанию всех товаров. С нас возьмут больше денег. Правительство подсчитало, что сможет получить дополнительно 600 миллиардов рублей. Если вы поделите это на количество людей, то получится примерно по четыре с половиной тысячи в год с каждого.

– Во время кризисов, когда экономика перестаёт расти, обычно правительства, наоборот, налоги понижают. Почему у нас прибегают к повышению?

– Ситуации «обычно» в природе не существует. Есть разные страны, все по-своему необычны. И говорить о повышении или понижении налогов надо исходя из того, какая страна, какой тип кризиса, какой уровень налогов был до этого и так далее.

– И чем необычна Россия?

– Тем, что в России вообще очень мало внимания уделяют тому, хороша ли экономика. И много внимания – тому, хорошо ли чувствует себя правительство. А правительство хорошо себя чувствует тогда, когда может собрать больше налогов. Вот у них не хватает денег – они будут собирать больше. Для них это совершенно естественно. Для государственных компаний это неважно, потому что да – они больше заплатят налогов, но потом больше возьмут с государства или меньше ему отдадут. Для частного бизнеса это важно, но он в России никого не интересует.

– А граждане?

– А граждане – я уже сказал: будут платить по четыре с половиной тысячи в год этого дополнительного налога. Но они же не протестуют? Они не выходят на улицу, не кидают камни, не жгут покрышки. А пока люди не выходят на улицу, правительство может брать с них деньги – всё больше и больше. Это совершенно логично.

– Люди просто не до конца понимают, что это за зверь такой – НДС. Мы ведь не идём куда-то, чтоб его отдать. Это вроде как для бизнеса, а нас не касается.

– Вы идёте в магазин и платите за товар его стоимость плюс 18 процентов. В чеках это не всегда показано. Эти 18 процентов идут государству. Как именно идут – это уже другой вопрос. Не все сразу, часть уже ушла в процессе продажи товара от бизнеса к торговой сети. Но в конечном итоге потребитель платит все эти 18 процентов. Теперь будет двадцать.

– На сколько процентов вырастут цены?

– По идее, они должны вырасти на 2 процента, но производители возьмут на себя примерно половину из этого. Поскольку при росте цен упадёт спрос, им придётся немножко подвинуться. Поэтому цена, скорее всего, вырастет на один процент. Это будет означать, что мы станем потреблять на один процент меньше товаров.

– Почему для повышения выбрали именно этот налог?

– Его легко администрировать. Наша налоговая система научилась администрировать НДС лучше, чем любой другой налог. В области НДС труднее всего уйти от налогообложения или уменьшить его. Любые методы уменьшения НДС фактически «чёрные». Уменьшить свои налоги на доходы, на прибыль можно, используя законные способы. А с НДС это невозможно.

– Но были и другие предложения: ввести налог на роскошь, ввести прогрессивную шкалу НДФЛ. Так ведь собрали бы больше денег, чем на росте НДС?

– Больше или меньше денег они бы собрали – это вопрос. Налог на роскошь и НДФЛ – вещи, которые легко обходить и трудно администрировать. Вы сами знаете, что яхты и самолёты люди часто покупают в офшорных юрисдикциях, в специальных юрисдикциях их ставят на учёт – и обходят налоги. То же самое можно делать с очень дорогим автомобилем. Недвижимость можно как-то дробить. И так далее. Но это – одна сторона медали. А вторая заключается в том, что законы у нас пишут, как вы понимаете, люди, которые зарабатывают много. Было бы странно, если бы они захотели обложить налогом себя, в первую очередь, а простой народ, который их не очень интересует, оставить без налогообложения. Кроме того, НДС – это всеобъемлющий налог, который распространяется на всех примерно одинаково, потому что это налог на потребление. Налог на прибыль – это только на компании. НДФЛ – только на людей. На роскошь – только на богатых. А НДС – это решение как бы универсальное, оно распределяет нагрузку на всё общество в целом. От этого гораздо меньше страдают те, кто покупает за рубежом; богатые люди страдают значительно меньше, чем бедные, потому что у богатых потребление по-другому устроено. Но номинально – это налог на всех.

– Иначе говоря, в поисках денег правительство выбрало самый оптимальный вариант?

– Мне кажется, искать деньги в дырявом кармане – вообще плохой вариант. Деньги нужно создавать, а не искать. Нужно развивать экономику, чтобы она приносила больше налогов за счёт роста налогооблагаемой базы.

– И почему такой способ нам не подходит?

– Такой способ нам не подходит потому, что он сопряжён с большим количеством рисков для самого правительства. В частности – рисков появления свободного, независимого капитала, который может попытаться, например, вмешиваться в выборы. Нам лучше иметь экономику государственную и неэффективную, но зато хорошо подконтрольную.

– Эти 600 миллиардов, которые хочет получить правительство, – такие большие и нужные деньги?

– В том-то и дело, что это, во-первых, очень небольшие деньги. С учётом того, как у нас лопаются банки, их не хватит даже на поддержание нашей банковской системы. Уж тем более – на какие-то там указы президента. Во-вторых, рост НДС, хотя этот налог и удобно администрировать, может тем не менее привести к сокращению налогооблагаемой базы. И так-то компании не любят платить налоги, и так достаточно большой спектр компаний работает вчёрную, через однодневки и так далее. А после повышения ещё большее число уйдёт, скажем, на упрощённую систему налогообложения, где нет НДС. Какие-то компании выведут операции за рубеж.

– То есть даже эти 600 миллиардов не соберут?

– Да, возможно, что рост НДС на 11 процентов…

– На 11 процентов?

– Два от восемнадцати – это 11 процентов. Возможно, что это приведёт к пропорциональному сокращению налогооблагаемой базы – и в конечном итоге цифры не изменятся.

– Тогда ради чего это делается? Сумма явно не настолько значительная, даже если собрать её полностью, зато есть риск падения ВВП…

– Представьте, что вы – испуганный бюрократ, сидящий в правительстве. Он умеет только пересылать распоряжения президента и боится, что его уволят, если плохо перешлёт или плохо выполнит. Никакой собственной инициативы он не проявляет, это запрещено. Никаких идей не высказывает, потому что кому-то это может не понравиться. Главное для него – чтобы президент был доволен. И дальше президент говорит: найти мне деньги на выполнение моих указов. Вы же должны изобразить, что ищете деньги? А где их найдёшь? Мы все знаем свою страну, у нас нет ни сундуков, ни уголков, по которым искать деньги. Их можно только у кого-то отнять. И вы говорите: вот, Владимир Владимирович, я честно ищу деньги. И нашёл 600 миллиардов.

– Так дальше-то что, если этих шестисот миллиардов не соберут или их не хватит на задуманное?

– Да ничего. Потому что ваша задача – не выполнить указ президента. Ваша задача – продемонстрировать, что вы его выполняете. Чтоб к вам претензий не было.

– Может ли это означать, что НДС – только начало, а дальше нам ещё что-нибудь повысят?

– Думаю, что НДС можно и дальше повысить. Потом, вы же видите, что главная мера, которая сейчас готовится, – это повышение пенсионного возраста. А это всё-таки два с половиной триллиона сразу. Ну, то есть не сразу…

– Вот в том-то и дело, что не сразу, обещают планомерненько повышать.

– Да-да, не сразу, постепенно. Но, на самом деле, достаточно долгий мировой опыт показывает, что повышение налогов не становится источником получения денег. Никогда. Невозможно увеличить бюджет за счёт повышения налогов. Практически никогда и нигде. За счёт собираемости – можно. За счёт перегруппировки налоговой базы – можно. За счёт снижения налогов, когда вы даёте экономике развиваться, – можно. За счёт заимствований – можно. За счёт повышения налогов – нет. Этого не происходит.

– Почему бы правительству не сделать что-то из того, что вы перечислили?

– По большому количеству причин. Во-первых, Владимир Владимирович, как я понимаю, не большой фанат свободной экономики. А у людей, работающих в администрации и в правительстве, есть задача не убеждать президента, не предлагать новое, а неукоснительно выполнять указания. И не дай бог показать, что они думают по-другому.

– Ну, хорошо, развитие свободной экономики – это вы уже раньше объяснили, это не наш путь. А вот, скажем, заимствования: чем плохо? Есть очень развитые страны с очень большим внешним долгом – и ничего, неплохо живут.

– Заимствований у нас боятся традиционно, потому что был 1998 год. У нас не умеют оперировать заимствованиями, у нас их плохо тратят. И я помню, как Путин несколько раз говорил, что увеличение заимствований – не наш путь. А раз Путин так сказал, значит, путь не наш, обсуждать нечего. Ни парламент, ни правительство – не места для дискуссий.

– А перегруппировывать и увеличивать налогооблагаемую базу?

– Для этого надо сделать много других вещей. Например – либерализовать законодательство, внушить населению и компаниям определённое доверие, чтобы они поверили, что смогут нормально работать. А как это сделать, если ты хочешь всё контролировать, быть над законом и менять этот самый закон под себя каждые полгода? И они это хорошо понимают. Им удобно распоряжаться страной именно таким образом. Они понимают, что платят за это экономическим развитием, но для них это не слишком высокая цена.

– Какой-то положительный эффект даст это повышение НДС?

– От повышения налогов положительных эффектов не бывает в ситуации, когда, как в России, уровень налогообложения вполне европейский. Если сравнивать с Европой, у нас достаточно высокие налоги. Они не запредельные, не смертельные для экономики, но уже достаточно высокие. Дальше мы уже можем только ухудшать экономику повышением налогов.

– Хотелось бы ещё уровень отдачи от этих налогов иметь европейский…

– Хотелось бы, да. Уровень отдачи у нас действительно низкий, это все понимают.

– Ну, подождите. Правительство ведь не просто повышает налоги. Они больше заплатят бюджетникам, врачам, например, те понесут «дополнительные» деньги в магазины…

– Вот насчёт того, чтобы больше заплатить бюджетникам, такого я в майском указе не припомню. У нас уже повышали зарплаты врачам. В результате эти зарплаты как бы и повысились, только количество врачей сократилось. И обычные врачи повышения не заметили, а ощутили его медицинские клерки, директора институтов, фиктивно оформленные люди вокруг них и так далее. И в других областях происходит примерно то же самое. Насколько я помню, деньги должны пойти на инфраструктуру, на мегапроекты какие-нибудь.

– Инфраструктура – тоже хорошая вещь.

– Инфраструктура – это вещь спорная. Когда её строит не бизнес, а государство, она не всегда бывает эффективна. А бизнес строит инфраструктуру только тогда, когда она ему нужна. А нужна она ему тогда, когда он хочет развиваться. А развиваться он хочет тогда, когда видит перспективу, видит будущее. А перспективу он видит тогда, когда чувствует доверие к власти. А доверие к власти есть тогда, когда она ведёт себя совершенно не так, как наша.

– Компания Аркадия Ротенберга построила мост в Крым. Чем не бизнес и чем не инфраструктура?

– Только никто не пытался считать: стоимость, которую мы заплатили за этот мост, меньше того, что мы на нём заработаем, или больше? Вот про «Силу Сибири», например, уже посчитали: мы тратим больше денег, чем заработаем. Про газопровод через Балтику – примерно такая же картинка. Подозреваю, что с мостом в Крым картинка похожая. Тем более что в мире не признают статус Крыма. И строить такой тяжёлый мост на территорию, которую никто не признаёт, достаточно рискованно. Для меня это неочевидное вложение.

– Что такое произошло именно сейчас, в 2018 году, что потребовалось повышать НДС? Состояние экономики не самое ужасное. В 2004 году, когда его понижали на те же два процента, было хуже.

– Сейчас логика другая. В 2004 году понимали, что надо развивать экономику. А сейчас понимают, что надо собирать больше денег. Вот и всё. Сейчас налоги постепенно превращаются в дань. Налоги работают именно как налоги в странах, где есть широкая репрезентация налогоплательщиков. Скажем, бизнес, который платит много налогов, имеет много возможностей для влияния на государство. А когда есть князь и свита, контролирующие доходные области, а люди, которые платят налоги, не имеют возможности выразить своё мнение, – это дань, а не налоги. Дани надо собирать столько, сколько возможно. Это просто другая логика, она поменялась за это время.

– Так люди ведь не менялись, почему у них с 2004 года поменялась логика?

– Это не ко мне вопрос, это – к психологу. Думаю, что в 2004 году они не задумывались о своей вечной власти, о том, как будут делить богатства страны. А сейчас этот процесс идёт по всем направлениям. Назначаются на должности дети, племянники, внуки, любовницы, друзья, им достаются лучшие подряды. Страна изолируется от внешнего мира. Это уже абсолютное Средневековье. Когда-нибудь будут написаны хроники этой деградации, но пока, наверное, рано.

– Чего нам ещё ждать – после повышения НДС и пенсионного возраста?

– Вы спрашиваете, что они могут придумать?

– Да.

– Не знаю. Много чего можно придумать. Можно налог на прибыль, например, повышать. Можно обложить налогом процент от дохода – банковские депозиты, например. Можно, как в советское время, обязать людей на часть зарплаты покупать гособлигации. Скажем, 100-летние облигации России под два процента…

– Остановитесь, зря я это спросила. Не надо им подсказывать. Можно ли неприятности от роста НДС чем-то компенсировать? Например, повысить экспортные пошлины на топливо, чтобы в России цены на бензин стали ниже, снизить акцизы?

– Цены на бензин определяются двумя вещами: распоряжением президента и спросом. Если люди покупают его в таком объёме и по такой цене, то никто не будет снижать цену только потому, что упала себестоимость. Это так не работает. Закрывая экономику, повышая пошлины, вы добиваетесь того же эффекта, что от повышения налогов. Компании пользуются этим и начинают продавать товар с большей маржой и более низкого качества. Поскольку предложение ограничено, цены начинают расти. И каждый раз, когда вы закрываете страну, внутри начинает работать инфляция. Этот эффект вы должны были видеть на продуктовых антисанкциях: как резко сразу пошла вверх продуктовая инфляция. Таких вещей вообще нельзя делать, свободный рынок – это значительно более эффективная вещь.

– Знаете, я ещё раз спрошу, потому что теперь совсем не понимаю: они зачем это всё делают? В правительстве работают ваши коллеги – экономисты, они же все эти вещи должны понимать?

– Во-первых, они не экономисты. А те экономисты, которые там были, уже давно отдрессированы, они берут под козырёк и обязуются выполнить. Кто не брал под козырёк – тех либо уволили, либо, страшно сказать, посадили. Во-вторых, экономика для них – отнюдь не приоритетная вещь. У них перед глазами – пример Аргентины, где люди вроде Перрона или Хорхе Виделы разрушали экономику спокойно и радостно, а страна до сих пор жива. Зато разрушение экономики давало этим людям возможность долго править. То есть речь идёт о том, что люди не развивают экономику, а потребляют её, чтобы поддерживать власть. Это реальность. Но можно на это посмотреть и с другой стороны: Аргентина пережила сто лет такого левопопулистского правления – и ничего, жива, в футбол играет, а мы даже покупаем аргентинские долги.

Фонтанка.Ру

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 5 июля 2018 > № 2678321 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 20 июня 2018 > № 2648471 Андрей Мовчан

Как должна выглядеть пенсионная реформа

Андрей Мовчан

Повышение пенсионного возраста – это путь консервации проблемы сейчас и подготовки катастрофы в 20-летней перспективе, причем за счет наименее защищенной части трудоспособного населения. В мире давно внедряется другая модель: государство обеспечивает пенсией только социально незащищенных граждан (пожилых наравне с инвалидами, сиротами и так далее), пенсии эти малы, практически одинаковы для всех и выплачиваются из бюджета страны в целом, без выделения отдельных источников дохода. А средства «на старость» копят сами граждане на специальных пенсионных счетах

Аргументы апологетов идеи повышения пенсионного возраста в России строятся на понятных и абсолютно верных доводах. Во-первых, количество пенсионеров растет быстрее, чем население, то есть доля пенсионеров и отношение их количества к количеству работающих увеличивается. Во-вторых, доля пенсионеров растет не только и не столько за счет того, что падает рождаемость (это на самом деле не совсем так, рождаемость меняется волнами), а в основном за счет того, что люди стали дольше жить и (что тоже важно) позже начинать работать.

Есть и еще один аргумент, и тоже верный – доля труда в ВВП постепенно сокращается и будет сокращаться дальше, то есть работающие чем дальше, тем меньше зарабатывают на один доллар ВВП. Соответственно, говорят сторонники повышения пенсионного возраста, работающие уже сейчас не могут кормить пенсионеров, а дальше будет только хуже. Надо сократить количество пенсионеров и заодно увеличить количество работающих – повысить пенсионный возраст.

85 лет к 2040 году

Логично? Конечно, нет. Во-первых, кто сказал, что повышение пенсионного возраста приведет к тому, что несостоявшиеся пенсионеры будут работать? При стабильно позитивной безработице и существенно больших цифрах незанятого, но потенциально способного работать населения трудоустройство – всегда вопрос. А с учетом того, что люди старше 55–60 лет в большинстве профессий явно уступают более молодым кандидатам по своим качествам (физическая работа им тяжела, новые технологии тоже, переучиваться сложнее), не стоит надеяться на то, что значимая часть лишенных пенсии зрелых людей сможет найти продуктивную работу и заработок.

Забота об этих людях ляжет в большой степени на плечи государства – как через пособие, так и через создание множества искусственных рабочих мест в государственных структурах для абсорбции – нет, не горе-пенсионеров, а тех молодых людей, которые бы их заменили, если бы первые вышли на пенсию. Это при средней пенсии в три раза ниже средней зарплаты, заметьте, утроение расходов государства. Дополнительно государство, конечно, потратится на переподготовку пожилых людей (курсы, программы) – это еще деньги. Ну а остальных возьмут на себя работающие родственники – это эквивалент повышения пенсионных взносов, но только в неявной форме.

Во-вторых, даже если бы идея повышения пенсионного возраста приводила к реальному снижению выплат и росту взносов, остается вопрос – до какого предела мы будем его повышать? Допустим, мы зафиксируем отметку 1,5 к 1 (отношение трудовых ресурсов к количеству пенсионеров), которое возникает после нынешнего повышения пенсионного возраста. К 2030 году нам придется «сократить» количество пенсионеров еще на треть, чтобы выдержать это соотношение, что будет означать подъем пенсионного возраста примерно до 68 лет у женщин и до 70 лет у мужчин.

А если учесть, что доля труда в ВВП упадет еще на 15–20% (с сегодняшних 55% в России до 45–48%), то пенсионный возраст придется отправить за отметку 70 лет. То есть на пенсию в 2030 году пойдут родившиеся перед 1960 годом – это крупнейшая возрастная группа в половозрастной пирамиде. Пенсия даже у них будет небольшой.

Вам сказать, что будет в 2040 году? К 71 году подберутся те, кому сейчас 45–47 лет. Эта группа чуть меньше, чем группа нынешних 55–60-летних, но к тому времени пенсионного возраста уже достигнут те, кому сегодня 50–65 лет – самая большая возрастная группа в нашей пирамиде (в сумме с вновь выходящими на пенсию это около 40% нынешнего населения – более 55 млн человек). А работать на них будут те, кто сегодня в основном входит в группы от 10 до 40 лет – их меньше 40% населения. Это далеко от соотношения 1,5 к 1, не так ли? А ведь работать будут не 100% трудовых ресурсов. И льготный выход на пенсию для 25% трудовых ресурсов никто не отменял. И взносы платят не более 70% работающих. И доля труда в ВВП еще упадет. Поднимаем пенсионный возраст в 2040 году до 80 лет?

Давайте поймем, за что мы боремся. Соотношение платящих пенсионные взносы к получающим пенсию 1,5:1 при ставке пенсионного взноса примерно 20% (22% до базы и 10% свыше базы), с учетом того, что Пенсионный фонд тратит примерно 20% взносов на обеспечение своей жизнедеятельности, дает максимально возможный уровень средней пенсии в размере 24% средней зарплаты. Сегодня он в реальности ближе к 30% – за счет дотирования пенсионного фонда.

При этом дотации ПФР составляют почти 50% выплат. Это значит, что взносы работающих покрывают пенсии в размере едва 15% зарплаты, потому что платят взносы далеко не все, а кто платит – платят не полностью, плюс существуют льготные пенсии, особо крупные пенсии и непрозрачные расходы ПФР. То есть для выплат пенсий на нынешнем уровне без дотирования ПФР необходимо соотношение работающих к пенсионерам 3:1 – и это при сохранении нынешней доли труда в ВВП. До какого уровня надо будет поднять пенсионный возраст к 2040 году, чтобы его достичь? До 85–87 лет?

Garbage in – garbage out

Очевидно, что путь повышения пенсионного возраста – это путь консервации проблемы сейчас и подготовки катастрофы в двадцатилетней перспективе, причем за счет самых слабых – людей зрелого возраста, у которых шансы трудоустроиться наименьшие, а расходы (с учетом медицинских) начинают расти. Мы не решаем даже сиюминутную задачу – пенсии остаются низкими, мотивация платить пенсионные взносы становится нулевой, затраты государства не снижаются, скорее наоборот.

Апологеты повышения пенсионного возраста находятся в плену провальной в современном мире парадигмы – идеи, что работающие граждане должны обеспечивать пенсией пенсионеров. GIGO (garbage in – garbage out) – из плохой идеи рождаются неправильные решения. В мире давно разработана и активно внедряется другая модель: в ней государство обеспечивает пенсией только социально незащищенных граждан (пожилых наравне с инвалидами, сиротами и так далее), пенсии эти малы, практически одинаковы для всех, а источником является в целом бюджет страны (региона) – без выделения отдельных источников дохода.

А средства «на старость» копят сами граждане на специальных пенсионных счетах. Причем граждане имеют право достаточно широко распоряжаться этими средствами (в смысле направлений инвестирования), но только не могут потратить почти ни на что до достижения пенсионного возраста.

Объяснить, как это работает, можно на простом арифметическом примере. Предположим, некто получает стабильную зарплату (то есть растущую ровно на величину инфляции) и откладывает на пенсию 22% своей зарплаты (то есть столько, сколько сейчас вносит в ПФР) в течение 25 лет (скажем, с 35 до 60 лет), вкладывает их каждый год под ставку «инфляция + 2%», а затем прекращает получать зарплату и начинает брать из накопленных средств 30% от своей прошлой зарплаты (тоже с учетом инфляции) – остаток продолжает инвестироваться под «инфляцию + 2%».

Сколько лет он сможет получать такую пенсию? Ответ: 35 лет, до 95 лет. Если он проработает так 30 лет (с 35 до 65 лет), то еще 30 лет (до 95 лет) он будет получать 40% от своей зарплаты. Если он хочет получать 50% от своей зарплаты, придется вкладывать каждый год 27% от зарплаты или работать 33 года, а получать пенсию 27 лет.

То есть даже если не считать самостоятельных накоплений, средний гражданин России при такой системе мог бы получать намного большую пенсию (в соотношении с зарплатой), чем сейчас, с индексацией на инфляцию и выходя на пенсию в 60 лет или даже раньше. При этом ситуация никак не зависела бы от «демографических ям», «сокращения трудовых ресурсов», «доли работающих» и прочих причин для горького плача нынешних специалистов по поиску денег на пенсии.

Пенсионный марафон

Поборники нынешнего метода отрезания хвоста по частям, конечно, скажут на это: вы не говорите ничего нового, но как перейти к вашему накопительному методу? Увы, тут есть один правильный ответ и один верный. Правильный ответ звучит так: надо было начинать 20 лет назад, тогда сегодня не было бы такого вопроса. Ну а верный ответ еще короче – постепенно.

Можно было бы предложить осуществить переход с 2019 года для всех лиц 1983 года рождения и моложе: они перестали бы платить взносы в общий дырявый котел и начали бы копить на индивидуальных счетах пенсию самим себе. С точки зрения вклада в ПФР сегодня от этих молодых людей проку не слишком много – зарплаты у них невысокие, многие учатся, а не работают. С этого момента начался бы 25-летний марафон перехода.

Правда, остается вопрос, как платить пенсии тем, кто родился до 1983 года? Ответ непопулярный, но эффективный: добавлять за государственный счет. Сколько надо будет добавлять, зависит, конечно, от принятого для этой группы людей пенсионного возраста, но давайте будем считать, что пенсионный возраст мы не повышаем, 55 и 60 лет остаются на месте. Тогда в первый же год придется добавить к взносам и существующим субсидиям около 0,4 трлн рублей, и каждый год эта сумма будет расти примерно на 90 млрд рублей. За 25 лет набежит гигантская сумма – 39 трлн рублей. Но в годовом выражении это всего 1,5 трлн рублей, меньше 5% консолидированного бюджета РФ.

Много? Много, но такова плата за промедление в 27 лет с 1991 года. Решать проблему надо было тогда, сегодня осталась альтернатива: либо действовать так, сохранив социальные гарантии на 25 лет и перейдя затем к самообеспечивающейся системе, либо – медленно двигаться к полному банкротству системы пенсионного обеспечения, все равно отъедая у работающих 22% зарплаты, притом что сами эти работающие пенсию в будущем не получат.

Где брать эти 1,5 трлн рублей в год (напомню, что сейчас это не 1,5 трлн, а меньше 0,5 трлн; сумма будет расти медленно и достигнет 1,5 трлн через 13 лет)? Самый простой ответ – экономить, урезать понемногу спорные статьи бюджета (типа расходов на оборону), увеличивать эффективность государственных расходов и прежде всего расходов ПФР (в организации со 110 тысячами сотрудников вполне можно найти все требуемые на первый год 400 млрд рублей).

И конечно, занимать на внутреннем рынке. Сегодня внутренний долг РФ составляет около 7 трлн рублей, 8,5% ВВП. Если из 39 трлн рублей придется занять половину и занимать все это время на проценты, итоговый внутренний долг на момент полного перехода к самообеспечивающейся системе составит в сегодняшних рублях около 34 трлн рублей (с учетом нынешнего долга). Даже если ВВП не будет расти быстрее инфляции, это будет меньше 40% ВВП – вполне допустимая величина.

Учитывая, что с 26-го года реформы бюджет больше не должен будет добавлять деньги в ПФР (кроме социальных пенсий, но их размер сегодня не дотягивает до 600 млрд рублей в год, величина подъемная даже для нашего государства, тем более что доля капитала в ВВП растет, с него и надо брать эти средства), возврат уровня долга к сегодняшним значениям при сохранении параметров бюджета займет еще 20–25 лет – если государство, конечно, решит его сокращать.

Не стоит бояться инфляционного эффекта от роста внутреннего долга и выплат занятых средств пенсионерам. 1,5 трлн рублей в год – это небольшая сумма по сравнению с 60 трлн рублей М2 (М2 в России и так растет существенно быстрее), выплаты эти будут уравновешены стерилизующимися средствами, которые граждане, родившиеся после 1983 года, будут инвестировать со своих пенсионных счетов. Эти средства пойдут на долгосрочные займы, уйдут на внешние рынки, окажутся в недвижимости – из потребительского сектора (где они бы были, если бы пошли на пенсии) они перейдут в инвестиционный.

Остается вопрос: во что граждане России, родившиеся после 1983 года, будут инвестировать свои индивидуальные пенсионные накопления? Над ответом надо как следует поработать, чтобы обеспечить гражданам возможность добиться доходности как минимум «инфляция + 2%» и при этом не брать на себя сколько-нибудь значительных рисков.

Общие контуры ответа легко обозначить. Во-первых, должно быть разрешено инвестирование только через институты, имеющие международные рейтинги инвестиционного уровня. Во-вторых, инвестирование должно быть глобальным. В-третьих, должны быть обеспечены жесткие параметры диверсификации, контроля волатильности и прочее.

Опыт создания таких инвестиционных деклараций в мире накоплен значительный. Инвестиционные системы, им следующие, работают хорошо и уже достаточно долго. Опыт этот можно и нужно перенимать, но что еще важнее – необходимо обеспечить российским гражданам широкий набор конкурирующих возможностей за счет включения большого числа профессиональных международных финансовых институтов. И конечно, надо категорически исключить из рассмотрения любые схемы, ведущие к использованию пенсионных накоплений российским государством, равно как и инвестирование этих средств в рискованные активы, типа венчуров или экзотических финансовых инструментов.

В заключение еще два нюанса. Первый: предложенные идеи – лишь набросок. Конечно, реальная реформа должна прорабатываться глубоко и просчитываться точно. От такой проработки могут немного измениться цифры, уточниться параметры, даты и сроки, но идея не изменится.

Второй: у меня лично нет никакой надежды на то, что подобная идея имеет шанс на реализацию в сегодняшней России. И власть, и общество заражены дистрибутивным взглядом на экономику, ценность качества человеческой жизни в глазах власти так мала, горизонт планирования так узок, что идея войти в 25-летний процесс реформы, занимать средства на ее осуществление, да еще экономить на том, что является идеальной кормушкой для высших чиновников, и все ради того, чтобы какие-то старики через 20 лет получали пенсию, при этом не в виде государственной подачки, а с собственного счета, – будет воспринята как опасная ересь.

Так что реформа, видимо, подождет до времен полного краха пенсионной системы. Тогда все равно придется начинать делать то же самое – только это будет гораздо труднее.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 20 июня 2018 > № 2648471 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 10 мая 2018 > № 2605057 Андрей Мовчан

Чем займется правительство четвертого срока Путина

Андрей Мовчан

Новое правительство окончательно перестает быть местом для выработки стратегий и проведения в жизнь собственной политики. Оно превращается в группу исполнителей, главная задача которых – подобрать правильную методику расчета статистических показателей, чтобы те соответствовали майскому указу и ожиданиям президента

Так уж повелось считать, что Россия – страна непредсказуемостей, русская тройка несется куда незнамо, как – не расскажет, зачем – умом не понять. На этом фоне 7 мая 2018 года останется в истории днем-исключением: представленный на публичное обозрение новым старым премьером (предложенным Думе новым старым президентом) проект нового (не старого) правительства оказался более чем предсказуемым – он в точности соответствует внутриполитическому моменту и отражает завершение растянувшегося на годы перехода России к самодержавной форме правления и полной остановке знаменитой русской тройки.

Да и вообще, новый срок правления Владимира Путина уже с первого дня отличается полной ясностью внутренней политики – она будет основана на тихом отказе от развития и изменений, на фоне ожидаемых гигантских успехов в области креативной отчетности и творческой пропаганды.

Новое правительство интересно прежде всего не теми, кто в нем остался, а теми, кого в нем не будет. В новом правительстве не будет не только ни одного нового лица из числа политических, экономических или кулуарных тяжеловесов; в нем не будет и ни одного старого лица такого калибра. Дворкович и Шувалов покидают правительство, и если бы не уход Рогозина, кто-то мог бы даже подумать о «победе силового клана», но нет – увольнения ровно распределены по спектру политических пристрастий.

Неудивительно, что значимые фигуры российской политики окончательно потеряли интерес к работе в правительстве: зачем сидеть чиновником на маленькой зарплате в вечном страхе публичной порки, а то и антикоррупционного расследования, если можно возглавить госкорпорацию за астрономический оклад, создать собственный бизнес и получить щедрые господряды или просто пойти куда-нибудь советником и зарабатывать на лоббировании. Удивительнее, что президент не настоял на том, чтобы кто-то из тяжеловесов – Сечин, Чемезов, Греф, Кудрин или кто-то еще – в правительство все же вошел.

Вывод из этого можно сделать лишь один: правительство вслед за Думой окончательно перестает быть местом для дискуссий, а равно – для выработки концепций, стратегий, создания нового контента и проведения в жизнь собственной политики или интересов. Последним и единственным центром окончательно становится Кремль; реальным правительством и конгрессом одновременно – администрация президента.

Президентская администрация сделала то, чего не ожидали даже самые большие апологеты президента, – организовала декоративно-конкурентные и внешне честные выборы и выиграла их ему со счетом и явкой, превзошедшими самые смелые ожидания. Неудивительно, что в результате уровень доверия президентской администрации, как и ее значение только выросли.

Будущее правительство становится структурно намного «площе» – значительно больше вице-премьеров, сфера ответственности каждого намного уже, сами сферы несколько страннее. Ну зачем, например, иметь вице-премьера по строительству, особенно того, в чью бытность ответственным за спорт Россию потряс допинговый скандал и позорное отстранение от Олимпиады? На верхний этаж иерархии в правительстве приходят заместитель главы аппарата правительства и начальник контрольного управления «Газпрома».

Несмотря на катастрофическое международное положение России, в ранге вице-премьера не появляется ни одного специалиста по международным отношениям, а внешняя политика вообще остается за рамками полномочий вице-премьеров, зато эфемерная «цифровая экономика» – фетиш нового времени – получает курирующего вице-премьера.

По всей видимости, это означает, что правительство превращается в классический советский исполком – место уж точно не для силовиков, но и не для технократов (все же «кратос» – это по-гречески «власть»), а для техников, квалифицированных исполнителей, занятых текущими внутренними делами, быстро и точно пересылающих документы, формирующих распоряжения на основе указов и указаний президента, составляющих правильные в смысле соответствия ожиданиям отчеты и ни с чем никогда не спорящих.

Есть и еще одна важная деталь – назначение первым вице-премьером Антона Силуанова и сохранение своего поста главой ЦБ Эльвирой Набиуллиной говорит не только о том, что президент не считает проблемой катастрофу частного банковского сектора в России и фактическую национализацию финансовой сферы, но и о высокой (и совершенно заслуженной) оценке макроэкономической монетарной политики, проводимой в России в последние годы. Это назначение – красноречивый ответ всем критикам жесткого монетаризма и справа и слева: эмиссии, льготных кредитов, финансовой поддержки экономики и прочих действий а-ля Венесуэла не будет; это, пожалуй, единственная радостная новость дня.

Техническое правительство получило совершенно технический майский указ в виде комбинации крайне расплывчато сформулированных стратегических целей, на которые можно сразу не обращать никакого внимания, поскольку их формулировка допускает широчайшую трактовку, в том числе и такую, согласно которой они уже выполнены, и мелких практических задач, о выполнении которых также будет сравнительно легко отчитаться вне зависимости от реальности.

Что значит заявить о вхождении в пятерку крупнейших экономик мира? Если речь идет о номинальном ВВП, то сегодня на пятом месте стоит Великобритания с ВВП на 80% больше российского и растущая на 2% в год, в то время как российский ВВП в 2018 году в лучшем случае покажет 1%. Для лучшего понимания: если ВВП России будет расти на 3,5% в год, а ВВП Великобритании так и сохранит 2%-ные темпы роста, то России потребуется 40 лет, чтобы догнать Великобританию. А чтобы догнать ее за 12 лет, потребуется рост ВВП России на более чем 7% в год. Но, даже догнав Великобританию, мы не станем пятыми – перед нами останется Индия, растущая как раз со скоростью 7% в год и имеющая сегодня ВВП на 60% больше российского.

Если говорить о ВВП по ППС (искусственной величине, никак не отражающей реальный размер экономики, но используемой более бедными странами для сокращения разрыва с более богатыми на бумаге), то Россия сегодня отстает от пятого места (где находится Германия) всего на 4,5%. Понятно, что Германия растет сегодня быстрее России, но это не важно – достаточно будет Росстату снизить паритет покупательной способности на 10% (он уже сегодня в России рапортуется сильно заниженный, на уровне Киргизии – видимо, по тем же основаниям), и задание президента выполнено – мы обогнали Германию!

Или как, скажите, обеспечить за какие-то шесть лет «суммарный коэффициент рождаемости 1,7» (кстати, что это? почему «суммарный»? наверное, на 100 жителей в год?) на уровне арабских стран (коэффициент 17 на 1000 жителей – это уровень Ирана, Коста-Рики, Гайаны, Аргентины; даже в закавказских республиках он ниже: в Азербайджане – 16, в Армении – 12, как и в России, в Грузии – 10,8)? В России, живущей вполне по-европейски и уже имеющей коэффициент рождаемости выше, чем в любой европейской стране, в условиях, когда улучшение жизни ведет во всем мире к снижению рождаемости, это кажется невозможным. Но наверняка магическое слово «суммарный» и магический масштаб помогут отчитаться: например, вдруг окажется, что мы считаем этот коэффициент только для населения детородного возраста.

Также несложно обстоят дела со смертностью трудоспособного населения – пока этот показатель в России медленно (примерно на 2% в год) снижается и находится на уровне 530 человек на 100 тысяч населения. За шесть лет он естественным путем должен добраться примерно до 470 человек на 100 тысяч при задании президента 450. Ничего не надо делать, кроме, может быть, изменения методики подсчета трудоспособного населения – достаточно снизить его численность в отчетах всего на 1–2%, и нужный результат будет получен. Правда, непонятно, что делать с повышением пенсионного возраста – если это произойдет, показатель смертности автоматически сильно вырастет.

Многие указы выполняются достаточно просто – путем выделения денег и выбора олигарха, который большую их часть положит в карман. Можно построить множество фельдшерских пунктов (пусть на бумаге или без оборудования, или без фельдшеров). Можно залить деньгами госкорпорации и объявить, что они и их дочерние компании стали инвестиционными.

Ну и, конечно, большая часть задач выполняется просто сменой методики расчетов. Можно легко придумать такой набор критериев, чтобы Россия попала в «десятку ведущих стран мира по качеству общего образования» (пусть этот рейтинг не будет признаваться никем, кроме Кремля). «Ликвидация кадрового дефицита в медицинских организациях» достигается существенным сокращением нормативного времени приема больного и повышением нормативного числа коек на одного врача. Увеличение объема экспорта медицинских услуг достигается учетом в нем услуг, оказываемых иностранным гражданам по «международным» ценам, и так далее.

В метафорическом смысле содержание нового президентского срока тоже определяется четко: русская тройка молчаливо признана окончательно завязшей на переправе из социализма в капитализм, благо разделяющая их река оказалась нефтяной. Наша судьба на ближайшие десятилетия – жизнь без движения, но в нефти со всех сторон, в состоянии постоянного аврала и громких заверений, что вот-вот и мы вытолкнем нашу телегу на правильный берег (какой правильный – каждый будет выбирать сам). А наши власти, состоящие из до боли знакомых фигур (на переправе же никого не меняют), будут в основном поглощены решением одной задачи – как максимально убедительно объявить илистое дно твердой землей, а стояние по оси в вязкой жидкости – конечной целью и полным успехом нашего путешествия.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 10 мая 2018 > № 2605057 Андрей Мовчан


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 4 мая 2018 > № 2598614 Андрей Мовчан

Антисанкции против США. Как сделать их эффективными

Андрей Мовчан

Предлагаемые действия будут выглядеть совсем не как симметричные меры, не как санкции. И кто-то даже сможет сказать, что Россия испугалась. Но давайте не будем забывать о нашей конечной цели – преодолеть катастрофическое отставание от развитых стран и получить основания для ведения с ними диалога на равных. А для этого придется учиться у Запада, перенимать их технологии и методы работы, забирать у них лучших ученых и менеджеров, бизнес и наработки

В ближайшее время Госдума рассмотрит законопроект об ответных мерах на последний пакет американских санкций, ударивший (правда, не сильно) по алюминиевой промышленности России. Законопроект уже подготовлен и опубликован. Он выдержан в соответствии с лучшими традициями семейной ссоры – законодатели постарались внести все предложения, которые максимально навредят обеим сторонам, при этом отказавшись принимать окончательные решения и предлагая правительству РФ сделать за них выбор из предложенного токсичного ассортимента.

Основная идея пакета – разорвать экономические отношения с США по большому числу направлений. В принципе, наши отношения со Штатами и так весьма ограничены – наш товарооборот составляет всего 4% объема внешней торговли России и 0,4% внешней торговли США. К тому же структура торговли несимметрична: мы поставляем в США в основном сырье и биржевые товары (исключение составляют реактивные двигатели примерно на $300 млн в год), в то время как США поставляют нам технологии и оборудование, машины и электронику, лекарства, табак, алкоголь, продукты питания.

Обратная уязвимость

Предлагаемые антисанкции и в силу структуры товарооборота, и в силу десятикратной разницы в доле партнера в общем объеме торговли намного сильнее ударят по самой России. Как бы ни были важны поставляемые Россией минеральные продукты (надо признать, что Россия является ключевым поставщиком кобальта, сурьмы, молибдена и, конечно, титана для США), им найдется замена на мировом рынке. России будет сложнее найти сбыт для своего сырья, чем США – заменить поставщика.

Особенно курьезно будет обстоять дело с попыткой ограничить экспорт российского титана в США. Во-первых, на поставки с «ВСМПО-Ависма» завязан концерн Boeing, который обеспечивает около 40% российского летного парка (видимо, в ответ он прекратит не только поставки новых, но и обслуживание уже имеющихся самолетов). Во-вторых, вокруг СП ВСМПО с Boeing сегодня строится школа российских инженерных кадров и поддержка мирового уровня технологий в самолетостроении. И наконец, 85% ильменита для производства титана мы получаем с Украины – не хотим же мы, в самом деле, одновременно лишить сбыта одно из наиболее продвинутых технологических предприятий в России, оставить отечественное авиастроение без источника кадров и технологий и параллельно дать шанс не любимой Кремлем Украине заполучить все это себе?

Также нет большого смысла вводить запрет на поставки в США ракетных двигателей. Американцы покупают их не из-за уникальности, а из-за дешевизны. Отказ от поставок лишит наше двигателестроение требовательного заказчика, валютной выручки и стимула развиваться; американцев он заставит перейти на других поставщиков, возможно – развить свое производство, попутно пригласив еще пару сотен наших специалистов на работу – и каждый из них станет создавать добавленную стоимость Америке, а не нам.

Примерно так же обстоят дела и с запретом на ввоз американских товаров. Да, соблазнительно закрыть ворота перед бурбоном, американским пивом и сигаретами, едой (качество которой значительно ниже, чем в ЕС). Но американские поставщики, в чьем обороте российский рынок едва ли составляет 1–2%, не заметят такой грозной меры (собственно, даже европейские поставщики продовольствия на российский рынок, который занимал у них более 10%, не заметили антисанкций и нарастили объемы выручки и продаж в год их введения). А вот российские потребители, привыкшие к американским товарам, пострадают – справедливости ради, тоже не слишком сильно, но какой смысл это вообще затевать?

Особые проблемы будут с запретом на импорт американских лекарств. Нет сомнения, что американская фармацевтика является лидером мировой индустрии; множество лекарств, производимых американскими компаниями, уникальны, большинство других действуют на порядок эффективнее своих дженериков, особенно (как ни грустно это признавать) произведенных в России.

Нашей фармацевтике еще долго расти до уровня лидеров – в этих условиях введение ограничения на ввоз лекарств будет означать удар по своим же гражданам. Американские фармацевтические компании легко переживут потерю – их рынок превышает пять миллиардов человек и составляет около $450 млрд. 145 млн россиян и $600 млн в год, на которые в Россию ввозится американских лекарств, – это 0,41% их рынка, в 10 раз меньше среднегодовой волатильности продаж.

Остальной букет предложений даже не хочется обсуждать. Чего стоит, например, идея «выдворить» из страны граждан США, работающих в российской науке и бизнесе? Интересно, задавали ли себе вопрос депутаты, почему конгрессмены в США не додумались до выдворения граждан России, работающих в Кремниевой долине или банках Нью-Йорка? Пора бы понять, что в современной экономике сотрудников нанимают, если они приносят пользу. Ответить на санкции США нанесением самим себе вреда, изгнав приносящих пользу специалистов, – весьма своеобразная мера.

Максимизировать зависимость

Атаковать страну, чей экономический потенциал в 15 раз, а объем международной торговли в 10 раз больше, страну, которая участвует в мощнейших экономических блоках и является членом всех ведущих цепочек создания стоимости, методом эмбарго не только неэффективно, но и вредно для самих себя. Фактически такая атака будет продолжением американских же санкций – по крайней мере в том, что касается эффекта.

В соревновании (борьбе, конкуренции – как угодно) с США задачей России сегодня не может быть «навредить противнику» – это невозможно в принципе, и даже малый вред США обернется большим вредом себе. Задача должна быть прямо противоположной – максимизировать свою пользу, по возможности за счет США, но в крайнем случае – совместно с США.

Начать стоит с того, чтобы сделать потенциальные санкции США против России в будущем существенно менее вероятными и значительно более ограниченными. США до сих пор тщательно обходили (и будут обходить – у них демократия) любые меры, которые рикошетом ударят по американскому бизнесу или потребителям. Потребителю в Америке мы мало что можем предложить. Значит, надо максимально завязать американский бизнес на Россию.

Начать можно с попытки привлечь крупнейшие американские корпорации и корпорации ближайших союзников США в российский бизнес через продажу им крупных пакетов акций. Конечно, чтобы, например, Alcoa купила 24,9% «Русала», а BHP Billiton или Xstrata – 24,9% «Норильского никеля», потребуется совершать сделку по британскому праву и в рамках холдинга, расположенного вне России, возможно – в США. Не будет достаточно таких условий? Дадим государственные гарантии защиты собственности новых миноритариев по международному праву – в конце концов, мы держим почти $100 млрд в американских бумагах, пусть они будут обеспечением. Почему нет?

Эти условия позволят улучшить корпоративное управление внутри России, компании получат доступ к последним технологическим инновациям и обеспечат себе преференционные рынки сбыта, им больше не будут угрожать санкции и торговые барьеры. Кроме того, легко можно сделать так, что средства от продажи пойдут в бюджет России почти полностью – наши олигархи всегда были готовы делиться со страной.

За 24,9% «Норильского никеля» можно выручить сегодня более 400 млрд рублей – на 30% больше размера федеральных ассигнований на науку в России в год. Если сделать 10–15 подобных сделок, то мы не только обезопасим свою промышленность и привлечем в нее лучшие современные технологии, мы получим удвоенное финансирование науки на 15–20 лет вперед и сможем кардинально продвинуть свой уровень разработок и свое положение в современном научном мире.

Помимо этого, можно предложить американским и европейским компаниям идеальные условия для размещения сборочных и инженерных центров (Boeing – отличный пример, как это можно делать в России), создать совместные логистические хабы и транспортные узлы (о пресловутом северном шелковом пути можно даже не говорить, это малоосуществимая мечта; но достаточно создать условия для транспортировки по коридорам между Балтийским и Черным и Белым морями).

Можно попробовать втянуть американцев и европейцев на свою территорию для первичной переработки сырья, поставляемого нами в Европу и США; можно локализовать не только производство Ford и General Motors, но и всех корпораций, поставляющих в Россию и близлежащие страны машины и оборудование, лекарства и технологии, например, воспользовавшись индийским принципом: хочешь продавать в России – оставляй 30% в качестве инвестиций. При этом, повторюсь, правильно будет услышать и выполнить требования иностранцев по защите их прав и оптимизации законодательства – это даст мощный толчок развитию собственного правового поля.

Не стоит думать, что американские компании не воспользуются предоставляемой возможностью – бизнес циничен, перед Второй мировой войной американские сталепроизводители полулегально продавали сталь в Японию, невольно готовя ее агрессию против США. Более того, можно быть уверенными, что Россия обретет в лице крупных промышленников США и Европы верных лоббистов – не надо будет вмешиваться в американские выборы и тратить миллиарды на вещание RT, все будет сделано за нас.

Обучение у противника

Разумеется, и США, и Европа будут относиться к России тем лояльнее, чем больше их граждан будет находиться на российской территории. В этом смысле необходимо не только в одностороннем порядке принять решение о безвизовом въезде в Россию граждан ЕС и США и бессрочном их праве на пребывание на основе простого уведомления, не только инвестировать большие средства в создание туристической инфраструктуры и рекламу туризма в Россию, но и полностью открыть рынок труда для граждан этих стран (а также Канады, Австралии, Великобритании, Норвегии) – отменить разрешение на работу и квоты полностью.

Весь смысл таких квот и разрешений – в защите собственного рынка труда от более дешевой внешней рабочей силы. Но в упомянутых странах зарплаты выше – если уж российский работодатель станет приглашать на работу американца, значит, польза от него перевешивает переплату. Российский рынок труда можно и нужно сделать привлекательным для специалистов из развитых стран – в частности, следует удерживать налоговую нагрузку на них на низком уровне.

Задачей номер один надо видеть создание в России современной информационной индустрии с домицилиацией крупнейших компаний из области информационных технологий, привлечением ведущих специалистов и инвесторов. Для этого нужно не только создавать инфраструктуру, но и обеспечивать компаниям комфортные условия работы и защиту. Можно создать для всех компаний из сектора особые (крайне упрощенные, не допускающие толкований и льготные) условия налогообложения, а контроль за ними вывести в отдельное специализированное подразделение ФНС; принять закон о статусе иностранного менеджера/инвестора, предусматривающий иммунитет, кроме случаев особо тяжких преступлений против личности, защиту интересов на уровне международного права, государственные гарантии инвестиций и прочее.

Очень важно создать в России систему международного научного сотрудничества. Часть средств на финансирование науки и образования надо потратить на предоставление беспрецедентных льгот университетам из числа ста ведущих в мире при открытии ими своих кампусов в России. Бесплатно должна предоставляться недвижимость, деятельность должна быть освобождена от налогов, для ввоза оборудования и материалов должен быть установлен режим fast track, проживание иностранных специалистов должно субсидироваться.

В случае создания интеллектуальной собственности на территории России государство должно выплачивать создателям бонус. На крупных ученых в США и Европе необходимо начать масштабную охоту, поставив себе целью в течение десяти лет привлечь в страну, не жалея средств, не менее ста крупных ученых с мировым именем и передовыми разработками в каждой значительной области современной науки. Разумеется, это будет означать инвестиции в строительство лабораторий; разумеется, это невозможно без полной свободы интернета и особого статуса приглашенных ученых – но уже через несколько лет инвестиции многократно окупятся.

Крайне важным ответом на санкции США будет не увеличение количества запрещенных сайтов и социальных сетей в интернете, а, наоборот, объявление режима полной открытости и предоставление комфортных условий для всех создателей интернет-приложений. Мы не только не должны блокировать Telegram, провоцируя своих граждан уходить в VPN, мы должны открыто пригласить в Россию авторов Wikileaks и подобных сайтов, создателей секретных чатов, разработчиков систем поиска, сбора и публикации информации, в том числе компрометирующей, открывающей реалии западного мира.

Нам нечего бояться – объем и так известного компромата на российскую власть огромен, а на ее рейтинг он не оказывает никакого влияния. Другое дело – власть в западных, демократических странах. Если Россия станет столицей свободного интернета, западные демократии будут с тревогой следить за тем, что делают свободные расследователи из Москвы или Петербурга и какую информацию им удастся добыть.

Да, предлагаемые действия будут выглядеть совсем не как «симметричные» меры, совсем не как санкции – и кто-то даже сможет сказать, что Россия испугалась. Но давайте не будем забывать о нашей конечной цели – преодолеть катастрофическое отставание от развитых стран и наконец получить основания для ведения с ними диалога на равных, а где надо – и с позиции силы. А для этого придется учиться у Запада, перенимать их технологии и методы работы, забирать у них лучших ученых и менеджеров, бизнес и наработки.

Это будет напоминать традиционную российскую тактику – исторически Россия всегда была не готова к большой войне (так же как мы сейчас – к конкуренции с США), всегда пускала врага далеко на свою территорию (а 200 лет назад была сдана даже Москва), всегда тратила много времени и сил на то, чтобы перестроиться, перевооружиться, научиться воевать, научиться в первую очередь – у врага. И только потом переходила в наступление и выигрывала войну. Нам пора забыть про попытки бросаться с шашками на танки и вспомнить, как играть вдолгую, рассчитывая на стратегический успех. А об антиамериканских санкциях поговорим, когда наши ВВП хотя бы сравняются.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 4 мая 2018 > № 2598614 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 28 апреля 2018 > № 2590580 Андрей Мовчан

Индульгенция с подвохом: чем отличается новая амнистия капиталов

Андрей Мовчан

Финансист, руководитель экономической программы Московского центра Карнеги

Законы об амнистии капиталов поставили в невыгодное положение законопослушных граждан — им никто не вернет честно уплаченные налоги

«Никогда такого не было, и вот опять» — эти слова Виктора Черномырдина вспоминаются первыми, когда читаешь пакет законов о продлении амнистии капиталов, подписанный президентом 19 февраля. Изменения в 140-ФЗ «О добровольном декларировании…» и в Налоговый кодекс РФ призваны продлить амнистию, предлагавшуюся владельцам активов, полученных с нарушением налогового законодательства, а также владельцам счетов в иностранных банках и зарубежных юрлиц, не выполнявшим требования закона о валютном регулировании и валютном контроле.

Первая волна послаблений прошла в 2015–2016 годах и задержалась в части ликвидации иностранных компаний до января 2018 года. Амнистия капиталов — как предыдущая, так и новая — предполагает освобождение от уплаты подоходного налога на все ранее не обложенные доходы, в том числе полученные в рамках деятельности подконтрольных иностранных юрлиц.

В этот раз налоговая льгота и амнистия коснулись вообще всех доходов, превратившихся в имущество, которые были получены до 1 января 2018 года, — достаточно заявить о них в специальной декларации. Здесь есть небольшой казус: из-под льготы выпадают доходы, потраченные получателем без формирования имущества, но, видимо, власти справедливо полагают, что налогов на этом поле все равно уже не собрать

В рамках амнистии «чистыми» с точки зрения валютного регулирования будут признаны средства, зачисленные до 1 января 2018 года на счета в зарубежных банках, если их владельцы до 28 февраля 2019 года подадут соответствующую декларацию и заявление об открытии и закрытии таких счетов по форме. Под амнистию попадают также и ранее закрытые счета.

Новые дополнения и изменения во второй части Налогового кодекса практически полностью повторяют налоговую льготу, предусмотренную в 217-й и 220-й статьях НК. Она позволяет владельцу контролируемой иностранной компании (КИК) ликвидировать бизнес в зарубежной юрисдикции до 1 января 2018 года (в ряде случаев и позже) и вывести из него все имущество без уплаты налога. Таким образом, разница между старой и новой версиями льготы состоит в основном в сроках — теперь ликвидация должна произойти до 28 февраля 2019 года. Кроме того, отменена бессмысленная норма, которая отказывала владельцу ликвидируемой КИК в получении имущества в денежной форме. До этого владельцы КИК были вынуждены исхитряться, покупая имущество «на один день», и заваливали Минфин письмами с вопросами вроде «а что такое имущество и являются ли таковым права требования?».

Надо учесть, что амнистия касается только налоговых и таможенных «преступлений». То есть имущество, полученное в результате преступной (незаконной) деятельности, не станет легальным. Вероятно, у налоговых органов, которые будут получать декларации и исследовать указанные в них источники приобретения имущества, будет большой соблазн доказать, что в процессе создания капитала декларанты нарушили не только те пять статей УК, которые прописаны в законах об амнистии.

Остается неясным вопрос и о праве налоговых органов отказывать в приеме деклараций. В первую волну амнистии такие случаи имели место, но, судя по всему, это не было инспирировано сверху. Теперь данные предоставляются по выбору в районный орган ФНС или в центральный аппарат. Похоже, районные налоговые службы во время первой волны оказались не готовы к такой сложной процедуре.

Амнистия не имеет никакого отношения к репатриации капитала. Она касается всего имущества, вне зависимости от его нахождения. Требований по возврату средств в Россию или по управлению ими из России нет. Видимо, власть признает факт тотальной неуплаты налогов экономическими агентами в предыдущие периоды и хочет подвести черту самым миролюбивым способом: согласием забыть и простить все, а заодно «поставить на учет» активы, чтобы потом следить за уплатой налогов.

Государство, однако, забывает, что хранение активов в тени в нашей стране в большей мере продиктовано вопросами безопасности — как собственной, так и имущества. Кто-то боится бандитов, кто-то — силовиков и региональных властей. Возможно, по этой причине декларации в первую волну сдали только 7500 человек из примерно 135 000 российских миллионеров (менее 5,5%). И это несмотря на то, что тем, кто исправно платил налоги, подача декларации сулила индульгенцию и 100-процентную гарантию отсутствия претензий. За последние годы Россию покинуло больше состоятельных россиян, чем тех, кто задекларировал имущество.

На этот раз власти ожидают большего числа деклараций, ссылаясь на начало автоматического обмена финансовой информацией между странами: на этом фоне многие россияне ликвидируют КИК и готовятся подавать декларации. Однако не меньше и тех, кто готовится сменить резидентство или отправляют за границу родственников и передают им имущество. Многие находят номинальных владельцев, кто-то вкладывает средства с брокерских счетов (не подлежат декларированию) в фонды, где их доля будет ниже 10% (не подлежит декларированию).

Многие справедливо замечают, что законы об амнистии поставили в невыгодное положение законопослушных граждан — им никто не вернет честно уплаченные налоги. Вторая амнистия выглядит как насмешка не только над ними, но и над теми, кто спешил ликвидировать иностранные компании к 1 января, производя множество действий, которые не требуются по новому закону, или подавал декларации в 2016 году.

В российском правовом поле давно уже не все в порядке, и нарушать базовый принцип всеобщего равенства перед законом нам не впервой. Но каждое новое нарушение лишь усиливает правовой нигилизм. Да и соблазн еще подождать велик — вдруг не за горами третья амнистия?

Россия > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 28 апреля 2018 > № 2590580 Андрей Мовчан


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 9 апреля 2018 > № 2562754 Андрей Мовчан

Система санкций и противовесов. Куда ведет санкционная война России и Запада

Андрей Мовчан

В санкционные списки попадут еще многие олигархи, чиновники, компании. Россия, не видя немедленного катастрофического эффекта, будет отвечать на них усилением контроля внутри страны, поиском внутренних врагов и антиамериканской пропагандой. От Штатов, которые ничего не теряют от такой политики, ждать изменений не стоит – придется Кремлю что-то менять в своем подходе, пока не стало слишком поздно

Так уж повелось в последнее время, что чем более нудно и тщательно анонсируются те или иные события, чем более очевидна их экономическая или политическая подоплека, тем большее количество комментаторов называет их «неожиданными» и «меняющими мир». Таким «неожиданным» событием стал арест братьев Магомедовых после разногласий с представителями «Роснефти», ну и, конечно, расширение американских санкций еще на 24 человека и 14 компаний, тесно связанных с Россией.

Само расширение списка никак не может считаться удивительным или внезапным – делается это уже далеко не первый раз с 2014 года; о появлении в списке «околокремлевских олигархов» США предупреждали общественность многократно и в разных форматах. Чиновники и политики из списка ничего не добавляют к санкционному стандарту, установленному в 2014 году. Попавшие в список «бизнесмены» Скоч и Керимов давно являются политиками, чье имущество правильно реструктурировано и под санкции не попадет. Владимир Богданов (руководитель и условный бенефициар «Сургутнефтегаза») оставался вне списка скорее по недоразумению – сам «Сургутнефтегаз» давно под санкциями. Новый оттенок списку добавляют только два имени – Олега Дерипаски и Виктора Вексельберга.

Выбор двух крупных подконтрольных Кремлю бизнесменов, активно и плодотворно работавших с США и американцами, точно не объясняется ни проблемами рыбок, ни покупкой яиц. Он казался бы случайным, если бы не одно слово, которое их объединяет: слово это – алюминий. Дело в том, что En+ Дерипаски и SUAL Виктора Вексельберга и Леонарда Блаватника являются основными владельцами «Русала» – российского алюминиевого гиганта (Прохоров удачно продал свой пакет в «Русале» совсем недавно – повезло, или владелец контрольного пакета Brooklyn Nets что-то знал заранее).

США потребляют 16% мирового выпуска этого металла, а американское производство из-за экономической неэффективности за несколько лет сократилось в пять раз до менее чем 1 млн тонн в год. Администрация Трампа уже официально объявила о начале борьбы за возрождение внутреннего производства алюминия. Так появилась 10%-ная пошлина на ввоз алюминия из «дальних» стран. Так образуются санкции против «Русала» и Еn+ – это минус 0,7 млн тонн на американском рынке. Европейские партнеры США, которые перехватят поставки «Русала» по более низкой цене, тоже будут не против такого подарка.

Взаимные проекции

В разгорающейся в последние годы санкционной войне ясно отразилась неэффективность и российской, и западной внешней политики, которой с обеих сторон управляют бюрократы, плохо представляющие и свои и чужие государства и занятые в большой степени доказательством собственной нужности. Политические функционеры по обе стороны Атлантики продолжают проецировать свои представления о важном и неважном на другие страны, в которых система ценностей и триггеров выглядит совсем не так, как у них дома.

Россия бесконечно пытается обыграть Запад, ударяя в собственные слабые места. То хакерскими атаками пытается повлиять на избрание «не того» президента, как будто на Западе так же, как в России, от президента зависит курс страны; то военными угрозами провоцирует новую гонку вооружений, как будто не Россия является слабой стороной в такой гонке; то вводом антисанкций мы пытаемся ударить по европейскому бизнесу, как будто Европа не гибкая часть общего рынка, которая легко приспосабливается к смене покупателей, а ригидная, как российская, экономика, неспособная маневрировать.

В отношении России Штаты также последовательно пытаются применять меры воздействия, которые были бы чувствительны для их собственной власти. Страна почти идеальных институтов и с жесткой, высококонкурентной борьбой за власть, Штаты крайне чувствительны к темпам экономического роста, уровням доходов населения, состоянию государственных финансов. Неудивительно, что чиновники Госдепартамента легко убеждают законодателей, что экономические санкции должны всерьез повлиять на рейтинг кремлевской власти.

Поскольку успех избирательной кампании в США во многом зависит от ее частного финансирования и нефинансовой поддержки значимых фигур (селебрити и крупных бизнесменов, которые в США независимы в своих партийных симпатиях), тем же чиновникам не сложно убедить конгрессменов, что финансовую и промышленную элиту России можно расколоть, наказывая за сотрудничество с российской властью, что приведет к потере этой властью поддержки и, как следствие, к расшатыванию ее положения.

Первая проблема у этой стройной схемы обнаруживается еще до изучения российской специфики: именно потому, что США (да и Европа) так чувствительны к своим экономическим показателям, Штаты вынуждены применять по отношению к России только такие санкции, которые не ударят по экономике Америки и ее союзников.

Ассортимент невелик – хорошо, что подворачивается домашняя проблема с алюминием и можно под нее подвести показательную политическую акцию. Есть еще сталь, там, правда, проблемы США не так остры, но все же администрация Трампа хочет увеличить загрузки собственных мощностей на 8–10% и для этого даже вводит 25%-ную пошлину на «дальний» импорт – так что в будущем есть вероятность санкций против НЛМК и «Евраза». Есть еще сжиженный газ (конкуренция России на европейском рынке раздражает Белый дом), но пока США не смогут обеспечить достаточные поставки в Европу, вряд ли нам стоит ожидать секторальных санкций на этом рынке.

Тут возможности заканчиваются. Россия и США вообще почти не взаимодействуют в торговом поле, при этом сбыт американских компаний (машины, самолеты) трогать нельзя. Так же как нельзя трогать, например, поставки титана. Даже никель не может быть предметом санкций – США его сами не производят, закупки из России важны, удар по «Норильскому никелю» повысит цены для Штатов.

Союзники США по НАТО пока прочно зависят от российских поставок углеводородов и кровно заинтересованы в сбыте оборудования и машин на российский рынок – они даже на продовольственные контрсанкции, фактически не наносившие им экономического ущерба, реагировали болезненно. А сегодня, на фоне запрета на поставки в Россию целого спектра технологий, многие европейцы открыто выступают против санкций – их компании теряют существенную выручку (а топ-менеджеры и посредники, возможно, щедрые гонорары).

В итоге экономические санкции носят удивительно мягкий характер. Подсанкционные банки спокойно работают, подсанкционные госмонополии легко привлекают деньги через государство как посредника, подсанкционная продукция продается на третьи рынки, и даже технологии, правда очень ограниченно, но просачиваются на территорию России.

Удары по олигархам, контролирующим внутренний рынок, наносятся (собственно, старший Ротенберг, Тимченко, Чемезов уже давно в списках), но те практически неуязвимы в условиях избытка ликвидности в России и возможности государства неограниченно привлекать средства и спонсировать приближенных к Кремлю предпринимателей.

Вдобавок Россия – это, конечно, не США. Отсутствие конкуренции за власть (поле выжжено, дворцовые кланы нейтрализованы, система прочна) снимает экономические вопросы с повестки дня (действительно, плюс-минус 10% ВВП, кого это волнует?).

Массированная пропаганда, удачно опирающаяся на общественную травму нищеты конца 80-х и реформ 90-х годов и в неменьшей степени на объективный рост благосостояния общества в нулевые за счет роста цен на углеводороды, поддерживает фокус общества на идеологических, а не экономических вопросах и формирует устойчивый страх перемен. Вне элиты ухудшение экономического состояния страны (справедливости ради, происходящее не за счет санкций) воспринимается как вызов извне, инстинктивно толкающий граждан к власти, а не от нее.

Санкционные жертвы

Конечно, первые «мирные жертвы» санкционной войны должны быть огорчены. Акции En+ падали на объявлении санкций на 25%, «Русала» – на 50%, и падение продолжится – американские инвесторы и испуганные непрофессионалы выходят из капитала (а России бы сейчас как раз покупать!). Впереди много мелких проблем – будут увольняться сотрудники, имеющие американское гражданство; будут европейские и азиатские партнеры, которые пересмотрят программы сотрудничества (для размещенного в Гонконге «Русала» это особенно важно); что-то надо делать и Леонарду Блаватнику – американскому гражданину.

Но российские олигархи сильно отличаются и по статусу, и по стратегии от своих американских коллег. С 2003 года у них нет не то что возможностей влиять на власть или как-то ей оппонировать – у них нет даже фантазий на эту тему. Российские олигархи справедливо рассматривают свои российские активы как взятые во временную аренду у государства.

Российский «миллиардер» владеет огромным бизнесом на территории России только формально, а на самом деле является младшим управляющим по милости Кремля на неопределенное время (возможно, до завтра, может быть – до полуночи). И когда такой бизнесмен получает удар в спину от американцев из-за политики Кремля, у него, прямо скажем, не особенно большой выбор.

Можно возмутиться и показать Кремлю свое недовольство; с вероятностью 99% смельчака быстро переквалифицируют из миллиардеров в лучшем случае в почетные миллионеры, а в худшем – в заключенные. Был бы человек, а дело найдется; и молодых хищников, готовых принять из холодеющих рук миллиардный бизнес, у сегодняшней российской власти достаточно.

Можно попробовать бежать на Запад, но только до санкций. Потом Запад сам отрезает этот путь, объявляя олигарха «прокремлевским». К тому же бежать могут лишь те, у кого есть существенные зарубежные активы, приличная репутация и возможность показать, что заработаны эти активы непосильным трудом, а не в результате коррупционных схем и сотрудничества с властью. Таких олигархов в России немного, и почти все уже сбежали. Те же, кто этого еще не сделал, скорее всего, имеют более чем веские причины оставаться.

Последняя напрашивающаяся альтернатива – объявить, что санкции – это оценка высокой лояльности олигарха Кремлю, расписаться в абсолютной верности, пригрозить городу и миру дефолтами и запросить еще больше финансовой и бизнес-поддержки. Кремль, который рассматривает олигархов как приказчиков, поставленных следить за своим имуществом, поддержку, естественно, окажет. Всемерная помощь пострадавшим уже анонсирована, и можно не сомневаться, что они будут получать и льготные кредиты, и лучшие контракты, и специальные преференции, и, если надо, налоговые вычеты.

Так можно не только выжить, но даже преуспеть. Тем более что санкции против «Русала», безусловно чувствительные для компании, не разрушают ее бизнес, а лишь заставляют перенаправить потоки товара и схемы расчета. Параграф 574 DoT FAQ, посвященный санкциям, прямо разрешает налоговым нерезидентам США проводить с подсанкционными индивидуумами и компаниями все транзакции, кроме significant, включая deceptive or structured. То есть фактически все торговые операции, по размерам не превосходящие 10% валюты баланса компании (или состояния индивидуума), разрешены, ну а американскую часть финансирования «Русал» заместит российским. На глобальный запрет на взаимодействие с теми, кто попал под санкции, Штаты не решаются – слишком много будет побочных проблем.

Поэтому реакция и Дерипаски, и Вексельберга так предсказуема: они оба ведут работу по приспособлению вверенных им Кремлем империй к ситуации и просят поддержки у любимой власти. «Ренова» продает итальянские газовые активы (которые и так были не слишком прибыльны), сокращает свои доли в зарубежных предприятиях до менее чем 50% (сделка с Sulzer по снижению доли «Реновы» до 48% уже анонсирована) и фокусируется на рынке России, Ирана и стран Юго-Восточной Азии.

Кремль, в свою очередь, не обеспокоен последствиями санкций. В Кремле никогда не понимали, что такое «акционерная стоимость», тем более «частной» компании, так что биржевой крах «Русала» их не волнует – производство и продажи алюминия существенно не пострадают. А даже если и пострадают, то несколько миллиардов долларов экспорта для страны, наращивающей по нескольку десятков миллиардов резервов в год, – это болезненный, но булавочный укол. Такой collateral damage по сравнению с тем эффектом, который подобные действия США оказывают на российское общество, объединяющееся вокруг Кремля и лично президента в ответ на внешнюю угрозу.

Как ни странно, в конечном итоге (как это часто бывает в реальной политике) все стороны, принимающие решения, довольны. Белый дом регулярно отчитывается перед избирателями о принятии адекватных мер против неадекватного российского режима, параллельно решая мелкие задачи типа защиты собственного алюминиевого производства.

Кроме того, в США и Европе отлично понимают, какая долгосрочная бомба заложена под российскую экономику запретом на поставки чувствительных технологий (и фактическим отказом западных контрпартнеров от поставки существенно большего списка технологий просто ради перестраховки). На горизонте 10–15 лет такой бойкот неминуемо приведет к потере конкурентоспособности в немногих еще конкурентных областях российского производства, а значит, зависимость от импорта будет только расти, в то время как производство углеводородов – падать. Россия выводится из числа стран, с которыми в принципе возможна экономическая конкуренция (а внешнеполитическая позиция России очень в этом помогает), и это как бы решает «российскую проблему» без кризисов, катастроф, опасности применения ядерного оружия или толп беженцев с российской территории.

Кремль может быть вполне доволен результатами своей политики: активный «гринмейл» мирового сообщества и его неуклюжая реакция создали необходимую атмосферу внутри страны и позволили буквально вытащить рейтинг правящего режима из намечавшегося в 2010–2012 годах пике. При этом жесткая макрополитика удерживает экономику страны от развала, медленная рецессия никого не смущает, потери олигархов (давно ставших разменной фигурой в игре за власть) не беспокоят, а долгосрочная перспектива, в которой Россия планомерно опускается на уровень малой страны Юго-Восточной Азии, разве что с ядерными ракетами, вообще находится за горизонтом планирования нынешней власти. На их век хватит, а там всегда есть опция обернуться либералами и запросить помощи у того же Запада – в конце концов, неконтролируемое ядерное оружие и толпа беженцев по традиции должны беспокоить их, а не Кремль.

В будущем можно ожидать, что в санкционные списки попадут еще многие олигархи, чиновники, компании и бизнесы – в основном те, санкции против которых будут на руку Трампу в его политике поддержки собственного рынка, но возможно, и другие.

Россия, не видя немедленного катастрофического эффекта, будет отвечать на новые санкции достойно (в глазах собственного электората) – усилением контроля внутри страны, запретом иностранных СМИ (а возможно, эмбарго на отдельные товары и торговые марки), поиском все большего количества внутренних врагов, активной антиамериканской пропагандой.

Между тем технологическая удавка будет все больше затягиваться. И каждый новый список (или новый запрет, или посадка в России) будет встречаться как «новый этап», «серьезное усиление» или «изменение подхода». И лишь когда пресса устанет удивляться, а избиратели – реагировать, политикам придется поискать более разумные пути взаимодействия. Впрочем, от Штатов, которые ничего не теряют от такой политики, ждать изменений не стоит – придется Кремлю что-то менять в своем подходе, пока не стало слишком поздно.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 9 апреля 2018 > № 2562754 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > newizv.ru, 28 марта 2018 > № 2547011 Андрей Мовчан

Андрей Мовчан: Виноват ли в пожаре капитализм?

Очень многие пишут сегодня: "всему виной этот капитализм, когда все продается и покупается и за взятку можно не заботиться о пожарной безопасности". Нет, это не капитализм - это вы описываете клептократический феодализм, который действительно построен в нашей стране. Можно я расскажу вам про капитализм?

Замечательный пост, поясняющий глубинные причины не только кемеровской трагедии, но и всего происходящего в России, оставил известный российский экономист Андрей Мовчан:

«Я много чего видел и пережил. Но у меня есть дети. И мне жутко. Жутко думать, жутко обвинять или оправдывать, клеймить или защищать. Я могу только, изо всех сил блокируя эмоции, постараться задать себе вопрос: "Как это возможно?" И попробовать на него ответить.

Капитализм - это частные надзорные компании, которые лицензированы компактным государственным органом на ведение надзора в области пожаробезопасности, причем лицензии - федеральные, а правила их получения очень просты и являются заявительными - должно быть достаточно сотрудников с личными сертификатами (экзамен на компьютере), достаточный для работы капитал и достаточный объем оборудования. Их несколько, их цены - рыночные, за отсутствием сговора следит ФАС, да они и сами не будут сговариваться - всегда найдется тот, кто продаст дешевле, если это выгодно. Они оказывают услуги по проектированию в части пожаробезопасности, по сертифицированию помещений и по контролю за соблюдением правил. Владельцам зданий и арендаторам больше не надо знать безумные и противоречивые правила, которые не знают даже госинспектора; им достаточно и необходимо иметь договор с такой компанией и выполнять ее документированные указания.

Если владельцу здания не нравится такая надзорная компания (например, ему кажется, что она пытается слишком много взять), он может ее сменить на конкурента в любой момент. Деятельность надзорных компаний застрахована в обязательном порядке. Если выясняется, что они допустили у своих клиентов нарушение - вся цепочка от инспектора до директора идет под суд и в случае большого ущерба или гибели людей - садится в тюрьму, а страховая компания платит жертвам огромные компенсации. Ну, конечно, эксплуатант здания тоже будет отвечать - но только если будет доказано, что он намеренно допустил нарушение требований, в явном письменном виде составленных для него надзорной компанией.

Любая система работает для того, кто ей платит. А в клептократической феодальной России за все платит государство, а деньги оно берет от продажи нефти - и потому всё работает на него, включая губернатора Тулеева: он и извиняется за детские жизни перед Путиным, поскольку Путин - это государство, и оно ему платит. Поэтому мы в России не граждане, мы - "демография", причем "плохая", и жечь нас не стоит только потому что она плохая.

Сегодня в России вся система власти, вся система государства, вся инфраструктура, вся социалка - финансируются не мной, не народом, а продажей нефти. Знаете, какая корреляция доходов бюджета с ценой на нефть? 98%. Знаете, сколько составляет подоходный налог в доходах бюджета? 9%, из которых половина - подоходный налог чиновников, бюджетников и работников госкомпаний и еще 20% - налог с работников частного нефтегаза. А знаете, сколько составляет налог на прибыль? 10%. Из которых 50% - налог с государственных компаний и еще 25% - налог с негосударственных нефтяных компаний. А сколько у нас людей получает зарплату из бюджетов? 28% трудовых ресурсов. А сколько работает на госкомпании и подрядчиков? 10%. А сколько работает в нефтегазовом секторе? 5%. А в торговле? 9%. Итого - 53% трудовых ресурсов не только не платят государству - оно платит им. А знаете сколько у нас официально работающих? 65% трудовых ресурсов. Итого - платят государству даже наши маленькие налоги реально 12% трудовых ресурсов. Так что нечего. Не вы девушку ужинаете, не вам ее и танцевать. Ничего удивительного.

Мне удивительно другое. Мне удивительно что привлекательное "за меня платят" в психологии российского общества перевешивает леденящее душу "за меня решают", "меня ни в грош не ставят" и "я получаю все низшего качества".

Я хочу капитализма. И я хочу платить. Я хочу, чтобы у систем, которыми я пользуюсь, был только один источник дохода - я и мои сограждане. Тогда я буду клиентом, и меня будут обслуживать. Но как много поднимется рук "за" если я скажу: в нормальных странах подоходный налог - от 20 до 45% (даже в Китае так), давайте платить подоходный 30%, налог на прибыль - 30%, все доходы от нефти и газа вместо бюджета пустим напрямую в пенсионный фонд и резервы, заведем в Россию все свои оффшорные сбережения, но (!!!) мы требуем выборности местной власти и судей, муниципализации полиции, коммерциализации всех проверяющих органов, независимости образовательных учреждений, лимита на количество бюджетников в 10% от трудовых ресурсов, парламентскую республику и создания временного чрезвычайного комитета по реформе законодательства с минимум 51% иностранных специалистов?

Я думаю - очень мало. Вы смотрите российское бесплатное (оплаченное государством) телевидение? Нет? Почему - дурно пахнет? А помните, сколько раз вы спросили у меня, как можно посмотреть "Дождь" бесплатно, при его стоимости в полтора рубля за триста лет? Как много людей, даже из записных либералов, готовы сказать хотя бы "Я плачу за Дождь, потому что я поддерживаю независимое СМИ, даже если мне оно не очень нравится"? Так вот - все, за что платит государство, если только его источник - не ваши налоги, и если оно вам неподотчетно, по определению пахнет так же, как НТВ: и президент, и губернаторы, и пожнадзор, и внешняя политика, и Дума и так далее по списку.

В этом - корень проблемы. А все остальное - коррупция, произвол, автократия, разгильдяйство, агрессия, бесчеловечность и бессмысленность - лишь следствия. И пока так будет, ничего не изменится, какой бы ни была фамилия президента, губернатора или пожарного инспектора...»

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > newizv.ru, 28 марта 2018 > № 2547011 Андрей Мовчан


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 19 февраля 2018 > № 2502435 Андрей Мовчан

Куда приведут экономику России «20 шагов» Грудинина

Андрей Мовчан

Грудинин всерьез собрался восстановить в России СССР, но СССР 1990 года и без накопленных к 1990 году ресурсов. Страшный удар по стоимости рубля в сочетании с политикой изоляционизма, обвальный рост дефицита даже самых необходимых товаров, повсеместное формирование черных рынков, катастрофа покупательной способности населения не могут не привести к «восстанию» целого ряда регионов, новые лидеры которых будут не назначены, а избраны, а старые предпочтут действовать в интересах региона, не видя никакого централизованного выхода из кризиса

Пресса активно тиражирует костяк экономико-политической программы кандидата №2 на президентских выборах 18 марта – Павла Грудинина, так называемые «20 шагов». Документ этот составлен в лучших традициях экономического нонсенса и является смесью неправильно понятых идей вульгарного народничества второй половины XIX века, «сказаний о всеобщем счастье» из доктрин диктаторов Юго-Восточной Азии и популистских речей каудильос Латинской Америки.

Скорее всего, эти «20 шагов» всего лишь отписка номинального кандидата в президенты, чья задача – получить голоса ни в коем случае не более чем 5–10% общества, готовых поверить в кашу из терминов и популистских заявлений. Но возможно, «20 шагов» – это первый (пока неуклюжий) вариант левой программы для грядущего левого поворота российской внутренней политики и экономики (тогда программа Навального – это ее неуклюжий правый вариант).

Про левый поворот (то есть переход к эмиссионному стимулированию, завершению огосударствления экономики и введению масштабных экономических ограничений типа регулирования цен, блокирования движения капитала и внешней изоляции) как естественное следствие нынешнего режима «феодальной демократии» и завершающую фазу в процессе разрушения экономики и, скорее всего, государственности России я уже не раз писал – опасность такого поворота трудно переоценить, и потому придется мне описать наиболее вероятные последствия внедрения «20 шагов» в жизнь.

Для анализа я позволил себе изъять из текста «шагов» всю воду и лозунги, оставив только конкретику. Под каждым пунктом – комментарий со сценариями последствий, куда входят также результаты взаимного влияния всех указанных предложений.

1. Смена экономической стратегии. Проведем национализацию стратегически важных и системообразующих отраслей промышленности, электроэнергетики, железных дорог, систем связи, ведущих банков. Государство вернет себе монополию на производство и оптовую продажу этилового спирта.

Павел Грудинин опоздал – национализация уже активно идет. Тот факт, что в стране еще существует полторы сотни олигархов, номинально контролирующих те или иные отрасли, мало что значит – они полностью управляемы, а вся финансовая сфера и основная часть бизнеса уже принадлежат государству напрямую или через госкорпорации.

При этом государственные компании в России платят в бюджет в пересчете на рубль выручки меньше, чем частные – зря товарищ Грудинин надеется «вместо бюджета стагнации за счет национализации создать бюджет развития». Скорее наоборот – по общемировой статистике государственные предприятия имеют маржинальность почти на треть меньше частных, то есть завершение национализации унесет треть от 45% (доля прибыли в ВВП) от тех 30% ВВП, которые сегодня в России не имеют к государству отношения. Результатом будет сокращение ВВП примерно на 4,5%; сокращение доходов бюджета будет еще больше – около 10%.

Отдельный вопрос – как будет проведена национализация? Через конфискацию? Но как же тогда «справедливый суд» из следующих пунктов программы? Суд будет справедливым, но не для олигархов? А как быть с иностранными инвесторами, миноритарными акционерами, с владельцами более мелких национализируемых предприятий? Может быть, национализация будет проведена за деньги по рыночной стоимости? Тогда придется заплатить 6–8 годовых прибылей этих компаний – где взять эти средства и зачем, ведь в период президентства Грудинина такая покупка явно не окупится.

Более того, после национализации правительство встанет перед дилеммой – отбирать у госпредприятий больше, чтобы финансировать ползущий по швам бюджет, или, наоборот, давать им больше, чтобы стимулировать инвестиции и развитие. В Венесуэле решили больше отбирать, и спустя 12 лет добыча нефти упала в два раза, а общее производство в госсекторе – в три. В СССР решили больше давать и закончили тотальной архаизацией технологий и падением производительности (деньги вбухивались «ради плана»), перепроизводством ненужной, зато капиталоемкой продукции и тотальным дефицитом продукции, требующей конкурентоспособного качества и чувствительной к себестоимости.

Грудинин, судя по всему, предлагает делать и то и другое одновременно – в итоге с большой вероятностью мы получим недоинвестирование в развитие формирующих добавленную стоимость компаний (то есть снижение добычи нефти, газа, металлов, потерю конкурентности на рынке нефтехимии и прочее) на фоне бурного роста производства продукции, не имеющей естественного сбыта, потреблять которую российское общество придется заставлять, искусственно перекрывая каналы поставки более качественных и дешевых импортных товаров.

Мы вернемся в мир «Жигулей», телевизоров «Рекорд», холодильников «ЗиЛ» и джинсов «Рабочая одежда» – причем, поскольку инженерная, дизайнерская и научная школы даже в том жалком виде, в котором они были у нас 30 лет назад, сегодня прекратили свое существование, это будет именно мир «Жигулей», «Рекордов» и «Рабочей одежды» – без новых модификаций.

2. Восстановление экономического суверенитета России. Те триллионы рублей, что хранятся в банках и долговых обязательствах США, мы сделаем капиталовложениями в производство, науку и образование. Мы ограничим доступ иностранного спекулятивного капитала к российскому рынку. Откажемся от участия в ВТО, ведь за четыре года пребывания в этом экономическом карцере мы получили более триллиона рублей прямых убытков и пять триллионов – косвенных.

В этом пункте явно отсутствует понимание разницы между золотовалютными резервами (ЗВР) и деньгами в обращении, из-за чего возникает представление, что мы храним рубли в обязательствах США. ЗВР – это активы Банка России, под которые он выписывает свои внутренние обязательства, в частности так называемые рубли. Чтобы выписать столько рублей, сколько хочет Грудинин (и в 10 раз больше тоже), не надо трогать ЗВР.

Проблема будет не в объеме ЗВР, а в стоимости рублей после такой масштабной эмиссии. ЗВР начнут использоваться, когда ЦБ Грудинина (подконтрольный правительству, по его же плану) выпишет всем триллионы рублей, а «все», видя их обесценение, пойдут в ЦБ покупать доллары. Вот тогда ЗВР начнут стремительно сокращаться, а вместо них на счетах у компаний за границей и у граждан под подушками осядут доллары, да еще в страну приедет множество импортных стиральных машин – раз рублей много, что на них купить, кроме импорта?

Почему так будет? Потому что, очень грубо говоря, стоимость одного рубля равна отношению суммы всех имеющихся рублей к сумме всех имеющихся товаров, которые за них можно купить. Представьте себе, что напечатаны новые рубли и розданы людям и компаниям на рынке. Люди и компании понесли их в магазины. Магазины, увидев растущий спрос, подняли цены – количество товаров ведь не изменилось. Выросла инфляция, курс рубля пошел вниз, население пошло покупать доллары, магазины завезли импорт, который продается за эти лишние рубли.

Предположим, что за эти лишние рубли куплены доллары, на доллары – оборудование для производства очень важных товаров, на оборудовании будут производить эти товары, замещая импорт, – разве плохо? Плохо. На самом деле нехватка денег сегодня не мешает все это проделать – имеющихся рублей на счетах банков хватит на создание огромного масштаба производства.

Мешают этому счастью три важных фактора: 1) риски – все боятся это делать, национализация, эмиссия, суд «не для олигархов» и прочие «20 шагов» риски кардинально увеличивают; 2) отсутствие технологий и школы производства конкурентоспособного товара, эта проблема решается только масштабным приглашением иностранных бизнесов, но «20 шагов» предполагают иностранцев убрать; 3) проблемы себестоимости. У нас средние зарплаты выше, чем в Юго-Восточной Азии (и будут выше – трудовые ресурсы сокращаются, а бюрократия отъедает лучшие их части), бюрократические расходы больше, чем в большинстве стран мира, налоговая нагрузка тоже, география страны такая, что логистика стоит дорого, затраты энергии в силу отсталых коммунальных технологий выше, чем практически везде в мире.

Эти проблемы решаются стимулированием конкуренции, открытием рынка для иностранной рабочей силы, масштабным сокращением госперсонала, снижением налогов на труд и производство, логистическими проектами, которые идут вслед за бизнесом, а не за волей президента. Все эти идеи прямо противоречат «20 шагам».

Что будет в реальности? В реальности будет эпическая растрата ресурсов, которые уйдут жуликам, обещающим построить сказочные производства. В малом масштабе мы имеем это уже сегодня – от Олимпиады в пять раз дороже корейской и самых дорогих футбольных стадионов мира до мертворожденных бизнесов типа «Сибирского кремния» и прочих проектов ВЭБа, «Роснано» и компании. Выполним «20 шагов» – получим это в масштабе всей страны, на последние деньги.

Да, еще выход из ВТО. Комментарий к «триллиону убытков» я дать не могу, я даже не понимаю, как он рассчитан. При общем среднем уровне снижения таможенных пошлин на 10% от объема импорта потерять триллион означает ввезти в страну только этих товаров на 10 трлн рублей – это семь ВВП страны и 21 годовой объем импорта. Грудинин говорит о таких убытках за четыре года.

Вообще же выход из ВТО означал бы для нас две вещи: импортные товары дороже для граждан (значит, качество и объем потребления упадут), экспорт товаров затруднен (значит, приток валюты ниже). Да, государство, возможно, собирало бы таможенными пошлинами несколько больше (но не факт, что импорт сократился бы), но население точно стало бы беднее.

3. Кредитные ресурсы – на восстановление экономики. С этой целью снизим банковский процент. Пресечем дикий вывод капиталов за рубеж. Денежная система обеспечит предоставление долгосрочного дешевого кредита.

Конечно, государство может законодательно установить предел процентной ставки по кредитам. Напомню: в нормальной экономике есть конкуренция кредитных организаций, в результате которой ставка процента устанавливается на уровне, дающем этим организациям минимальную приемлемую маржу. В России конкуренция банков приняла экзотический характер – фактически конкурируют банки, принадлежащие одному хозяину, и потому процент может быть регулируемым. Но если он убыточен для банков, то кто будет покрывать убытки?

Грудинин, видимо, считает, что государство (тем, что у него останется после потерь на национализации и раздаче под горе-предприятия по предыдущим пунктам). Куда же пойдут эти дотации? В карманы посредникам. Дело в том, что предприятия-заемщики имеют свои уровни рентабельности, которые позволяют им взять кредит по ставке не выше определенной. При нерыночном снижении ставки кредита банки будут выдавать кредит по ставке ниже, чем готовы взять заемщики. Естественно, у банкиров и госчиновников появится желание забрать разницу себе – так уже происходит во всех сферах льготного финансирования в России.

Дотации уйдут на взятки за выдачу кредита. При этом не важно, сколько будет кредитных ресурсов: для банкира и чиновника любой выданный без взятки кредит будет потерянными деньгами, поэтому будут найдены сотни поводов для отказа. Изменит ли эта идея что-то в экономике? Да – увеличит уровень коррупции, еще истощит бюджет.

За рубеж у нас сегодня уходит немного – порядка 2% ВВП; вывозить капитал из страны при стабильном рубле и низких прибылях некому и незачем. Зато при выполнении предыдущих пунктов капитал рванется из страны – в основном через покупку долларов населением. Запретить вывоз – значит «запретить доллар»; часть населения будет обречена на потерю сбережений, часть – на участие в черном валютном рынке. Расстреливать валютчиков можно, но черный рынок от этого не исчезнет, а вывоз капитала только увеличится – будут покупать золото, вывозить физически за границу. Закрыть границу? Потеряем разово критическую массу образованных, талантливых и работоспособных людей, конечно, если граница закроется не за ночь.

4. Новая индустриализация, модернизация экономики и ее вывод на инновационные рельсы. Заняться активным развитием отраслей, которые обеспечивают технологический прогресс: микроэлектроники, биотехнологий, робототехники и станкостроения. Долю обрабатывающей промышленности мы доведем с нынешних 15–20% до 70–80%, как в передовых странах мира.

Непонятно, от чего отсчитывается доля «обрабатывающей промышленности». Если от ВВП, то в передовых странах она не выше 15%; 70–80% она не бывает нигде – даже в самых отсталых и безресурсных странах она не более 40%, там превалирует сельское хозяйство. Если же речь идет о доле в промышленности вообще, то возникает два вопроса: 1) на какие средства будет вестись это активное строительство (вспомните ситуацию с бюджетом) – неужели на эмиссионные рубли и кредиты за взятки? 2) что за продукцию мы будем производить, учитывая все вышеизложенные обстоятельства: риски, себестоимость, отсутствие конкурентного отбора, отсутствие школы разработки и прочее? Задумывался ли Грудинин, почему СССР, где все условия для такого развития были созданы как раз по его модели, отстал от Запада кардинально по всем параметрам и более всего – именно в указанных отраслях?

5. Обеспечение продовольственной безопасности России, преодоление ситуации, когда значительная часть продовольствия ввозится из-за рубежа. Программа устойчивого развития села. На эти цели мы направим не менее 10% бюджетных расходов. Мы вернем ГОСТы и введем уголовную ответственность за фальсификацию продуктов питания.

Россия является крупным производителем и экспортером продовольствия. Сельское хозяйство вносит крайне малый вклад в ВВП и становится прибыльным только в случае высочайшего уровня его эффективности, для достижения которого российскому сельскому хозяйству $20 млрд в год (10% бюджета сегодня на самом деле, благодаря предыдущим действиям бюджет сократится, так что правильнее сказать – $12–15 млрд) совершенно недостаточно.

Учитывая предлагаемую национализацию всего (в том числе земли), сложно ждать частных инвестиций в агрокомплекс, а государству просто не хватит средств. Это означает, что основная масса импортного продовольствия так и останется для нас более дешевой и качественной – в этих условиях производить более дорогой и менее качественный продукт будет безумием. Значит, будем жертвовать качеством, вернемся к ассортименту Советского Союза. Потеряв 10% бюджета страны, ее граждане снова будут выбирать между голландским и пошехонским, из пальмового масла, и то – к празднику или в заказе.

6. Наша историческая задача – обеспечить возрождение «провинциальной» России. Мы проведем выравнивание возможностей региональных бюджетов. Осуществим газификацию страны. Гарантируем поддержку малых городов, поселков и сельских поселений. Обеспечим возвращение в них школ, больниц и иной социальной инфраструктуры. Развернем бесплатное для граждан подведение газа, электричества, воды и канализации к частным домам в малых городах и селах.

Мы возвращаемся к вопросу: кто платит? За газификацию, судя по всему, «Газпром»? Значит, ему будет уготована судьба Венесуэльской нефтяной компании – убытки, потеря инвестиций, отказ от технологий и падение добычи. А за воду и канализацию?

Предлагается газифицировать жилища примерно 50 млн человек, 18 млн квартир и домов. Сегодня средняя стоимость газификации (очень условно) подходит к 100 тысячам рублей за квартиру. Это 1,8 трлн рублей, шесть годовых прибылей «Газпрома». И это только «последние мили», без магистральных газопроводов. Это 16% годового бюджета страны.

Предположим, что государство финансирует все три проекта – это значит, что в течение половины срока правления Грудинина бюджет сокращается еще на 16% (у нас, по приблизительным подсчетам, сокращение в эти годы и без этого перевалило за 20% впрямую и еще процентов десять – из-за вторичных причин, и это без капитальных затрат).

Но самое интересное не это. Самое интересное, что будут делать малые города, со всеми их больницами, школами (это, кстати, еще деньги, мы их не считали), водопроводами и газом? Чем зарабатывать? Частный бизнес мы убили национализацией и дотированием крупных игроков; госкомпании не делают мелкого бизнеса – они будут строить гигантов. Что, от двухсот моногородов мы перейдем к 10 тысячам, построив еще 9800 градообразующих предприятий по производству никому не нужной продукции? Создадим еще 9800 призраков, чью проблему придется решать следующему поколению? Не лучше ли дать частному бизнесу жить и наполнять города эффективными производствами и/или дотировать мобильность жителей умирающих городов, давая им возможность переселяться в более успешные районы?

7. Контроль над ценами на основные продукты и товары первой необходимости, на тарифы ЖКХ. Мы прекратим спекулятивный рост цен на жизненно необходимые товары и услуги. Снизим цены на лекарства и тарифы на все виды транспортных перевозок. Поборы за капитальный ремонт будут отменены. Тарифы ЖКХ не должны превышать 10% дохода семьи.

В этом предложении нет ничего удивительного – предыдущие пункты приведут к тотальному дефициту, высокой инфляции и разрушению системы снабжения. Придется начать регулировать цены. Качество отечественной продукции упадет в соответствии с ограничением цены; те товары, которые невозможно сделать дешевле и хуже, станут производить еще меньше, а разница между регулируемой ценой и рыночной пойдет в карман спекулянтам.

Импорт, цена на который будет тоже ограничена, будет завозиться только самим государством – в убыток; но на прилавках он не появится – спекулянты (и первыми будут чиновники) организуют массовый реэкспорт в страны с рыночным ценообразованием. Грудинин никогда не покупал женские сапоги в СССР и не читал про Венесуэлу?

8. Налоги – в интересах справедливости и развития. Подоходный налог на богачей вырастет, а для малоимущих будет отменен. Налоговая система станет стимулировать инвестиционную и инновационную деятельность предприятий. Будет ликвидирован налог на добавленную стоимость, удушающий нашу промышленность. Мы отменим транспортный налог и систему «Платон».

Проблема роста подоходного налога на богачей будет в отсутствии богачей. Новыми богатыми будут взяточники, налогов вовсе не платящие, и спекулянты, которые тоже не сдают деклараций. Так что можно считать, что бюджет потерял еще 20% своей консолидированной прибыли. Убираем НДС? Еще минус 22%. На этом фоне не жалко и транспортный налог – всего 1% бюджета. Вы спросите, как удалось из сокращенного уже примерно на 46% в реальном выражении бюджета убрать еще 43%? Я тоже хотел бы это спросить.

9. Восстановление гарантий на труд и восьмичасовой рабочий день, обеспечение людей работой и приличной зарплатой. Минимальная заработная плата составит 25–30 тысяч рублей. Выпускники государственных вузов получат гарантированное первое рабочее место. Будут запущены масштабные программы переобучения и повышения квалификации.

Про минимальную зарплату 25 тысяч рублей уже написаны тома. Но, кажется, Грудинину как раз не составит труда ее поднять до этого уровня – по итогам остальных его действий инфляция будет такой, что 25 тысяч рублей в реальном выражении будут ниже 10 тысяч сегодня. Что касается выпускников вузов, в России, по большому счету, нет проблемы их трудоустройства – 75–85% трудоустраивается и сегодня сразу после учебы, и можно предположить, что большинство из оставшихся либо не планировали трудоустраиваться, либо устроились в неформальный сектор.

10. Разрушение социальной сферы будет остановлено. Мы гарантируем бесплатность и качество среднего и высшего образования и медицинского обслуживания. Вернем ежегодную бесплатную диспансеризацию. Установим нормативы финансирования науки, образования и здравоохранения – не менее 7% ВВП для каждой отрасли. Государство возьмет на себя все расходы по лечению тяжелобольных людей, особенно детей. Физическая культура и спорт станут достоянием народа, важнейшим средством укрепления здоровья нации.

Сегодня высшее образование получают 22% выпускников школ (в США – 29%, Канаде – 21%). Более половины – платно. За деньги учатся около 2,7 млн студентов, в среднем уплачивая по $4000 в год. Это $10 млрд в год (600 млрд рублей, 2% бюджета страны, сумма, сравнимая со всем налогом на имущество организаций). Вы еще помните, что от бюджета осталось 29%? Так вот теперь их осталось 27%. Эти 27% пойдут на финансирование науки, образования и здравоохранения – при нашем бюджете примерно 35% ВВП 7% ВВП – это 20% бюджета, три раза по 7% ВВП – это 60% бюджета, и после выделения обещанных средств в бюджете остается минус 33%.

11. Материнство и детство получат всемерную поддержку. Мы восстановим систему дошкольного воспитания, гарантируем место для ребенка в детском саду и в группе продленного дня в школе. Реальностью станут развитие массового детского спорта, бесплатные кружки и творческие студии. Мы приравняем ежемесячное детское пособие к прожиточному минимуму ребенка. Выплата ежемесячного пособия увеличится с полутора до трех лет. Государство будет субсидировать производство детских товаров.

Но минус 33% – ерунда для настоящего коммуниста. Еще примерно 3% бюджета уйдет на предложения, указанные в этом пункте.

12. Гражданам – достойные пенсии. Мы незамедлительно примем закон о «детях войны». Сохраним нынешний возраст выхода на пенсию. Вернем индексацию пенсий работающим пенсионерам. Отменим понижающий коэффициент 0,54 для военных пенсионеров. Гарантируем среднюю пенсию по старости – не менее 50% средней зарплаты.

10% текущего бюджета составляют дотации Пенсионному фонду России (ПФР) от государства. С учетом национализации и прочих действий по сокращению доходов компаний можно предположить, что дотации составят без имплементации положений данного пункта примерно 12–13% «старого» консолидированного бюджета. Имплементация этих положений потребует увеличить расходы ПФР примерно на 40% или дотации на 80%, доведя их до 20% «старого» бюджета. Итог – дефицит бюджета уже 53% от «старой» величины, условно – 16 трлн рублей.

13. Мы защитим духовное здоровье нации. Возродим отечественную культуру. Окажем всестороннюю поддержку музеям, театрам, библиотекам.

Без комментариев – просто еще деньги.

14. Мы гарантируем массовое строительство качественного и доступного жилья. Введем обеспечение квартирами или домами молодых семей, ликвидацию ветхого и аварийного жилья. Развернем массовое строительство жилья по себестоимости и предоставление его семьям с детьми в рассрочку, без ростовщического процента. Ставки по ипотеке будут снижены до 3–4%. Многодетные и молодые семьи получат беспроцентный целевой заём на срок 30 лет. С уплотнительной застройкой будет покончено.

«Строительство по себестоимости» – это новый в экономике термин. А какое еще бывает строительство? Продажа по себестоимости – это другое дело. В реальности нет никакой проблемы в продаже по себестоимости – так же, как на сегодня нет большой разницы между себестоимостью строительства жилья в России и ценой продажи – рухнувший рынок оставляет девелоперам маржу на капитал меньше 10%, то есть, с учетом сроков строительства, в среднем около 3–4% годовых (при ставке по ОФЗ – 5–7%).

В стране на сегодня более 150 компаний-застройщиков находятся в стадии банкротства, а более 4 млн квадратных метров строящейся жилой площади заморожено или находится на грани замораживания – доходы строителей не дают им возможности работать дальше. Так что осталось национализировать всех застройщиков – и вот вам рынок по себестоимости (национализировать придется всех, потому что коммерческие застройщики хотят получать прибыль, а цены на рынке будут еще сбиты продажами по себестоимости). А вот доведение ставки по ипотеке до 3% (с нынешних 10,6%) требует от государства вложения 350 млрд рублей в год в субсидирование ставки дополнительно. Мелочь по сравнению с 16 трлн уже образовавшегося дефицита.

15. Обуздать жадность ростовщиков. Мы обеспечим долговую амнистию для жертв «микрофинансовых организаций». Поддержим валютных ипотечников. Будет введена уголовная ответственность за втягивание в кабальные сделки, запрет на коллекторскую деятельность и переуступку долговых обязательств граждан.

Вряд ли речь тут идет о компенсации государством микрофинансовым организациям их потерь от невозвратов кредитов. Скорее планируется просто освободить должников от обязанности платить. Разорить ростовщиков несложно; очевидно, после принятия обозначенных мер в стране больше не будет рынка потребительского кредитования.

Не будем вспоминать, что работу потеряют сотни тысяч сотрудников рынка, что обанкротятся банки, которые зарабатывали на кредитах и поддерживали другие операции за их счет. Но раз не будет рынка – не будет и потребления на кредиты. А это 2 трлн рублей в год, 2,5% ВВП. Потребление в 2017 году выросло на 0,5% только благодаря кредитному росту. Налоги составляют в цепочке потребления примерно 40% ВВП. Это значит, что мы еще теряем в налогах 1% ВВП, или 800 млрд рублей. Итого наш ежегодный дефицит бюджета уже 17 трлн рублей. С копейками.

16. Обеспечить защиту природы. Мы введем запрет как на приватизацию, так и на долгосрочную аренду лесных и водных угодий. Практика перевода лесов и парков в земли под строительство будет пресечена.

Интересно, что тогда будет переводиться под строительство – сельскохозяйственные земли, как это сделал сам Грудинин, отдав часть земель своего совхоза под строительство торговых гигантов? Но как тогда быть с продовольственной программой? Или будем строить на безлесных горах и в болотах? Но так или иначе, экономический эффект от этой идеи не слишком велик.

17. Гарантировать обороноспособность и безопасность страны, высокий научно-технический уровень оборонной промышленности. Существенно повысится боеготовность Вооруженных сил, престиж военной службы и правоохранительных органов.

Конкретика отсутствует, однако вряд ли попытка достичь указанных результатов потребует увеличения бюджета силовых структур меньше чем на 25% – это еще 1 трлн рублей плюс к бюджету; итого 18 трлн годового дефицита.

18. Справедливый суд будет на стороне закона, гражданина и общества, а не олигархата.

Жаль, что «олигархат» не состоит, видимо, из граждан страны и членов общества. К экономике отношения не имеет.

19. Восстановление системы народовластия и народного представительства.

Стоимость проведения более частых выборов и референдумов невелика – примерно 15–20 млрд рублей на раз; на экономику этот целиком состоящий из лозунгов пункт прямо не влияет.

20. Повышение качества государственного управления. Мы поднимем ответственность президента за формирование кабинета министров и ответственность правительства за свои действия. Утверждение состава правительства будет происходить в Государственной думе. Кандидатуры на все министерские посты будут публично обосновываться президентом. Центральный банк заработает как подконтрольный и подотчетный орган госвласти, мотивированный на промышленное развитие. Счетная палата станет высшим и подлинно независимым контрольным органом. Пресечение коррупции не на словах, а на деле даст и экономический, и морально-политический эффект.

Катастрофа, результатом которой будет 18 трлн рублей дефицита бюджета уже в первый год реализации «20 шагов» (это, напомню, 60% всего консолидированного бюджета на сегодня, сумма $330 млрд, то есть 70% ЗВР, три бюджета ПФР, 22% ВВП – размер, невиданный для стран, не находящихся в состоянии коллапса), будет дополнена катастрофой управления.

Зависимый ЦБ превратится из регулирующего органа в орган, печатающий деньги, а Россия с таким ЦБ – из Венесуэлы, построенной за счет предыдущих 19 пунктов, в Зимбабве. Поскольку экономическое выживание в России будет теперь напрямую зависеть от нахождения при и во власти, утверждение состава правительства в Думе превратится в битву государственных лоббистов за финансирование. Совершенно при этом непонятно, как Счетная палата станет независимым органом, если ее руководство и руководство правительства будут утверждаться одним порядком.

Но все это будет уже не важно. Грудинин всерьез собрался восстановить СССР в России – но СССР 1990 года и без накопленных к 1990 году ресурсов. Страшный удар по стоимости рубля в сочетании с политикой изоляционизма, обвальный рост дефицита даже самых необходимых товаров, повсеместное формирование черных рынков, катастрофа покупательной способности населения не могут не привести к «восстанию» целого ряда регионов, новые лидеры которых будут не назначены, а избраны, а старые предпочтут действовать в интересах региона, не видя никакого централизованного выхода из кризиса.

В 1990 году Россию от распада и крови удержали общий вектор обещанных преобразований, провозглашаемое властью будущее, соответствующее идее мирного развития и интеграции в гуманистический внешний мир, и болезненные рыночные реформы. В первый год правления Грудинина вектор будет ровно противоположным, а уровень агрессии, накопленный в обществе, и его настрой на силовое решение проблем, скорее всего, приведут к взрыву и распаду страны, возможно – к гражданской войне (на нескольких фронтах или глобально), голоду и малопредсказуемой ситуации на границах и в отношениях с соседями, Китаем и Западом, которые не смогут стоять в стороне от кризиса в ядерной державе.

Кто-то полагает, что ужасный конец лучше, чем ужас без конца – но применительно к вышеописанному, думаю, это не так.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 19 февраля 2018 > № 2502435 Андрей Мовчан

Полная версия — платный доступ ?


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > newizv.ru, 1 февраля 2018 > № 2482786 Андрей Мовчан

Андрей Мовчан: «кремлёвский доклад» оказался откровенной халтурой

Причем халтурой сделанной совершенно сознательно: авторы доклада сами указывают на низкий уровень подготовки материалов.

Когда читаешь так называемый «кремлёвский доклад», сделанный по поручению Конгресса США, сразу понимаешь, что что-то в этой работе сразу пошло не так, - пишет директор программы «Экономическая политика» Московского Центра Карнеги Андрей Мовчан на сайте этой организации. Хотя казалось бы, целых полгода тяжелой работы...

«Первое, что бросается в глаза,– это ничтожный объём открытой части доклада: всего девять страниц, из которых семь – списки по одной фамилии в строке. На двух страницах текста треть занимает повторение «задания», а остальные две трети – короткое объяснение сути доклада, а именно:

1.Исполнители поняли задание очень узко – они лишь приготовили списки лиц, не занимаясь вопросами их активности, взаимосвязей с властью в России, происхождения капитала, неформальной роли в российской иерархии.

2. Для формирования списков использовались открытые публичные источники, то есть никакой «разведывательной» или даже аналитической работы не проводилось принципиально.

3. Для попадания в список использовались формальные критерии – работа на высшем уровне в федеральных органах власти или квазигосударственной организации (под «квазигосударственными» разработчики понимают организации с более чем 25% государственной собственности и оборотом от $2 млрд) или подозрение во владении состоянием свыше $1 млрд, по версии «публичного источника информации».

В открытой части доклада проигнорированы сразу 95% запросов, которые были перечислены в задании Конгресса...».

Более того, авторы доклада сами указывают на низкий уровень подготовки материалов, и замечают, что включение лица в данный доклад ничего не означает, не может быть основанием ни для каких действий или бездействия, не служит указанием на необходимость или наоборот – запрет на какие-либо действия или бездействия и не имеет никакого отношения к процессам введения санкций. Источниками же информации «заслуживающими доверия» они считают номер журнала Forbes со списком 200 богатейших людей России, а также сайты администрации президента РФ и правительства России, тогда как следов других источников в докладе не обнаружено.

«Только предельная ограниченность источников позволяет объяснить тот факт, что в списке отсутствует руководство Центробанка России или руководители регионов, кроме Москвы и Петербурга, глава «Роснано», Россельхозбанка, или, например, Алексей Кудрин. Конечно, про то, что в России есть регионы и ЦБ, американцы, у которых вместо этого штаты и ФРС, вполне могли и не знать; в конце концов, ЦРУ – это не кафедра исследований славянских стран Гарвардского университета, - иронизирует автор.

Забавно, по мнению эксперта, выглядит и сам список, в котором с нынешними королями бизнеса соседствуют «звезды» прошлых десятилетий, о которых уже много лет ничего не слышно. Принцип построения списка прост: из журнала Forbes за 2016 год отобраны те, кто владеет состоянием более $1 млрд. Этот принцип называется «принципом Полонского», бывшего олигарха от недвижимости, который сбежал от кредиторов, разорился, был пойман и сидел в тюрьме. Он известен крылатой фразой: «У кого нет миллиарда, могут идти в жопу!»

Стоит ли говорить, что этот список давно устарел и многие его фигуранты потеряли бизнес, уехали из России и никак не связаны с Путиным. Удивительно, что ЦРУ об этом не знает и полагается на данные Forbes.

Но не верит эксперт и в то, что открытая часть доклада всего лишь ширма, за которой скрывается закрытая часть, а в той собраны результаты настоящего расследования, проведенного ЦРУ. Ведь и сами авторы предупреждают читателя от использования выводов доклада, да и документ-ширма не должен содержать грубых фактических ошибок, забытых кусков и анахронизмов...

«Скорее всего, - предполагает Мовчан, - перед нами весьма не тонкий способ дать конгрессменам понять: отстаньте от нас с вашими глупостями, мы делаем важную работу, на ваши запросы такого рода у нас нет времени, не ждите от нас сотрудничества по теме...» То есть эта халтура сделана совершенно сознательно, причем по сигналу власти о том, что «хотя шоу должно продолжаться, но широких публичных акций не будет, всё, надо спускать на тормозах».

Косвенно это подтверждают и многочисленные твиты чиновников США, в которых они ясно дают понять, что вовсе не нуждаются в докладе для того, чтобы что-то менять, всё в порядке.

То есть доклад, - убежден автор, - останется формальностью, и санкционный процесс будет идти каким-то своим чередом. Это видно и по тому, что рубль и российские акции после публикации доклада растут, а банк одного из попавших в список олигархов даже объявил о размещении международных долговых обязательств.

Вероятно, конечно, что у лиц, попавших в доклад, будут появляться какие-то проблемы, но не слишком большие.

«Ну а мы будем теперь ждать нового шоу – ЦРУ опаздывает с докладом об эффекте расширения санкций на суверенный долг России. И третьим актом, через полгода, выйдет доклад о незаконной финансовой активности Российской Федерации, на который ЦРУ было дано целых 12 месяцев. Выйдет он в августе, а значит, используемый в нем список Forbes будет на целый год новее...» - язвительно заключает Мовчан.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика > newizv.ru, 1 февраля 2018 > № 2482786 Андрей Мовчан


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 января 2018 > № 2482651 Андрей Мовчан

Список Полонского. Почему «кремлевский» доклад ЦРУ оказался таким поверхностным

Андрей Мовчан

Скорее всего, перед нами весьма не тонкий способ дать конгрессменам понять: отстаньте от нас с вашими глупостями, мы делаем важную работу, на ваши запросы такого рода у нас нет времени, не ждите от нас сотрудничества по теме. Гора Лэнгли родила мышь совершенно сознательно, а это не могло произойти без внятного сигнала от всех задействованных ветвей власти. Доклад, видимо, останется формальностью, а санкционный процесс будет идти каким-то своим чередом

В ночь на 30 января (по Москве) в Конгресс США был представлен доклад, заранее получивший кодовое название «кремлевский». Доклад был составлен по поручению Конгресса, выданному шесть месяцев назад, и должен был содержать сведения о лицах, близких к президенту России Путину и осуществляющих в России и за ее пределами масштабные экономические операции.

Задание Конгресса (полный текст можно прочитать здесь, SEC. 241) довольно подробно описывало, что должно содержаться в этом докладе, включая список высокопоставленных российских политиков и олигархов и членов их семей, степень их близости к режиму, размеры состояний, их зарубежные экономические связи, а также список квазигосударственных организаций с описанием их роли в российской экономике, структуры собственности, зарубежных связей и т.д. Помимо этого, требовалось описать, насколько эти люди и организации активны в экономике США, какими могут быть последствия от санкций, касающихся российских финансовых и долговых инструментов, а также возможный эффект от введения вторичных санкций против попавших в списки лиц и организаций.

Шесть месяцев тяжелой работы не пропали зря. В кремлевском докладе упомянуты 210 частных лиц и 19 квазигосударственных корпораций. Правда, едва начав читать доклад, понимаешь, что что-то в работе ответственных министерств и ведомств США в этот раз пошло не так.

Первое, что бросается в глаза, – ничтожный объем открытой части доклада: всего девять страниц, из которых семь – списки по одной фамилии в строке. На двух страницах текста треть занимает повторение «задания», а остальные две трети – короткое объяснение сути доклада, а именно:

1. Исполнители поняли задание очень узко – они лишь приготовили списки лиц, не занимаясь вопросами их активности, взаимосвязей с властью в России, происхождения капитала, неформальной роли в российской иерархии.

2. Для формирования списков использовались открытые публичные источники, то есть никакой «разведывательной» или даже аналитической работы не проводилось принципиально.

3. Для попадания в список использовались формальные критерии – работа на высшем уровне в федеральных органах власти или квазигосударственной организации (под «квазигосударственными» разработчики понимают организации с более чем 25% государственной собственности и оборотом от $2 млрд) или подозрение во владении состоянием свыше $1 млрд, по версии «публичного источника информации».

В открытой части доклада проигнорированы те запросы, которые были перечислены в Секции 241 в пунктах с 1.В по 1.D, 2, 3, 4, 5. То есть 95% всех запросов согласно Секции 241 части 3 «Акта о противодействии дестабилизирующим действиям Ирана от 2017 года» (куда санкции против России были включены за компанию).

Дважды в докладе делается ссылка на закрытую часть: первый раз, когда говорится, что «закрытая часть может включать ссылки на лиц, не упомянутых в открытой части, и наоборот»; второй – когда говорится, что история квазигосударственных организаций и ответы на прочие запросы про них, согласно пунктам 2–5, приведены в закрытой части отчета. Ну что ж, закрытая часть отчета нам недоступна, но о ее потенциальном качестве и полноте все же можно сделать кое-какие выводы – по открытой части.

Авторы доклада сами указывают нам на низкий уровень подготовки материалов и малозначимость отчета. Один из самых длинных абзацев открытой части доклада состоит из шести предложений, в которых выражена всего одна мысль: включение лица в данный доклад ничего не означает, не может быть основанием ни для каких действий или бездействия, не служит указанием на необходимость или наоборот – запрет на какие-либо действия или бездействия и не имеет никакого отношения к процессам введения санкций.

На деле все еще хуже, чем пишут авторы доклада. Начать можно с того, что «заслуживающими доверия источниками информации» оказался номер русской версии журнала Forbes за апрель 2017 года со списком двухсот богатейших людей России, сайт администрации президента РФ и сайт правительства Российской Федерации – следов любых других источников в докладе обнаружить не удается.

Правда, в тексте есть фраза: «На 2016 год квазигосударственные компании создают 70% российского ВВП». Если предположить, что ЦРУ путает вклад в ВВП государства в целом и вклад в ВВП госкомпаний (разницу составляет примерно 40%-ный вклад бюджетов всех уровней, но в конце концов ЦРУ – не бизнес-школа Чикагского университета, чтобы понимать такие тонкости), то тогда это цитата из выступления Кирилла Андросова в начале 2016 года на Гайдаровском форуме, про ситуацию 2015-го, а не 2016 года, причем Кирилл Андросов говорил о «приблизительной оценке».

Только предельная ограниченность источников позволяет объяснить тот факт, что в списке отсутствует руководство ЦБ РФ или руководители регионов РФ, кроме Москвы и Петербурга, глава «Роснано», Россельхозбанка, или ОСК, или, например, Алексей Кудрин. Конечно, про то, что в России есть регионы и ЦБ, американцы, у которых вместо этого штаты и ФРС, вполне могли и не знать; в конце концов, ЦРУ – это не кафедра исследований славянских стран Гарвардского университета.

Да и список, почерпнутый из журнала Forbes, не лучше. В сборной из 96 олигархов есть нынешние короли российского бизнеса и опальные эмигранты; комсомольцы, разбогатевшие на приватизации, и знаменитые ученые, построившие свое состояние на научных открытиях и изобретениях; родственники первых лиц государства и те, кто никогда дел с государством не имел; олигархи ельцинского призыва, о которых ничего не слышно в России уже многие годы, и новые русские из путинского и медведевского кланов. Батурина соседствует с Илиевым, Алекперов – с Гапонцевым.

Принцип построения списка прост: берем данные Forbes за 2016 год (апрельский номер 2017 года) и отбираем из него всех, кто, по мнению Forbes, владеет состоянием более $1 млрд.

Этот принцип известен как «принцип Полонского» – был в России когда-то такой олигарх от недвижимости, который сперва строил очень много домов, потом брал очень много кредитов, потом сбежал от кредиторов в Юго-Восточную Азию, потом сидел в тюрьмах Таиланда и России, а потом, потеряв свое состояние, просто растворился на просторах Российской Федерации. Этот олигарх известен крылатой фразой, сказанной в сильном подпитии: «У кого нет миллиарда, могут идти в жопу!»

Удивительно, но похоже, авторы доклада знали про Полонского и сочли, что в России дела делаются именно таким образом – иначе как объяснить странный критерий, оставивший в списке не сколько-нибудь, а 96 (3х32, 6х16?) олигархов? Особенно должно быть обидно номерам с 97-го по 100-й (в их числе люди действительно великие, стоящие упоминания в любом списке замечательных личностей России, – такие как Павел Дуров или Рубен Варданян).

Насколько Forbes – reliable source, – отличный вопрос, но не самый важный. Важнее, что список банально устарел. Потеряли свои бизнесы и банк братья Ананьевы – они уехали из России и уж никак не могут считаться «связанными с Путиным»; сильно потеряли в цене Хачатуров и Минц; Шамалова, кажется, больше не следует считать родственником Путина и олигархом; пара госкомпаний поменяла руководство, – но все это произошло после 20 апреля 2017 года – Forbes не успел об этом написать, а значит, ЦРУ не могло об этом знать.

Можно, конечно, предположить, что доклад, который даже у школьника старших классов получился бы более точным и содержательным и потребовал бы не больше одного вечера на подготовку, – всего лишь ширма, за которой скрывается закрытая часть, а уже в ней собраны результаты настоящего расследования, проведенного ЦРУ в лучших традициях, изображенных в стольких голливудских фильмах. Но верится в это с трудом: и потому, что авторы сами предостерегают читателей от использования выводов доклада, и потому, что даже вступление, отписка, документ-ширма не должны содержать грубых фактических ошибок, забытых кусков и анахронизмов – это дурной стиль, недопустимый даже в обществах существенно менее эффективных.

Скорее всего, перед нами весьма не тонкий способ дать конгрессменам понять: отстаньте от нас с вашими глупостями, мы делаем важную работу, на ваши запросы такого рода у нас нет времени, не ждите от нас сотрудничества по теме. Если так, то гора Лэнгли родила мышь совершенно сознательно, а это не могло бы произойти без внятного сигнала от всех задействованных ветвей власти, – сигнала о том, что хотя шоу должно продолжаться, но широких публичных акций не будет, всё, надо спускать на тормозах.

Косвенным свидетельством тому служат и многочисленные твиты высокопоставленных чиновников США, появившиеся после публикации доклада, с общим лейтмотивом: процесс сдерживания России идет по своей программе, мы не нуждаемся в докладе для того, чтобы что-то менять, всё в порядке, тема неактуальна.

Как мы и предполагали в свое время, доклад, видимо, останется формальностью, и санкционный процесс будет идти каким-то своим чередом. Собственно, рынки думают именно так: рубль и российские акции после публикации доклада растут, а банк одного из попавших в список олигархов даже объявил о размещении международных долговых обязательств.

Конечно, нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что в свете постоянного ужесточения норм комплаенс в развитом мире у лиц, попавших в доклад, будут проблемы с теми или иными контрагентами, которые предпочтут перестраховаться и сократить свое взаимодействие со «страшными русскими олигархами». Мир сегодня довольно нерационален. Но «русские олигархи» привыкли к неопределенности – что там западные контрагенты, тут в России тебя в любой момент могут с позиции министра или владельца ключевой нефтяной компании, губернатора или генерала низвергнуть до положения заключенного, без всякого доклада и списка; так что для них доклад не является источником повышенной опасности.

Ну а мы будем теперь ждать нового шоу – ЦРУ опаздывает с докладом об эффекте расширения санкций на суверенный долг России. И третьим актом, через полгода, выйдет доклад о незаконной финансовой активности Российской Федерации, на который ЦРУ было дано целых 12 месяцев. Выйдет он в августе, а значит, используемый в нем список Forbes будет на целый год новее.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 30 января 2018 > № 2482651 Андрей Мовчан


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 января 2018 > № 2477026 Андрей Мовчан

Пар ушел в список

Андрей Мовчан

Министерство финансов США представило Конгрессу «Кремлевский доклад» — список из 210 чиновников и бизнесменов, приближенных к Владимиру Путину. Экономист Андрей Мовчан рассуждает о том, как в одном списке оказались братья Ананьевы, Юрий Шефлер и российские высокопоставленные чиновники, почему им не стоит об этом сильно беспокоиться и что произойдет после публикации доклада

Доклад — это не только список фамилий, но и повествовательная часть. А там открытым текстом написано: уважаемые члены Конгресса, нам очень не хотелось делать нашу работу, и мы по возможности послали вас с вашими просьбами, ограничившись формальной отпиской.

Да-да, так и написано: список составлен на основании reliable public sources, достоверных открытых источников. То есть почитали, что в газетах напечатано, и сделали доклад. Там точно сказано: вместо создания списка олигархов, сотрудничающих с властью, мы просто написали всех, кому reliable public sources приписывают состояние в миллиард долларов и выше. И что список не имеет никакого отношения к санкциям, не является основанием для них. А также что наличие в нем фамилии не говорит о том, что человек действовал как-то незаконно. Там четко написано, что на основании доклада нельзя принимать по отношению к упомянутым лицам никаких ограничительных мер. С политической частью списка ситуация ровно такая же: никаких доводов о том, что упомянутые люди причастны к нарушению международных договоров и так далее.

То есть Минфин США просто взял несколько публичных источников — Forbes, Financial Times, The Wall Street Journal и сайт правительства Российской Федерации — и переписал оттуда фамилии. И не очень, к слову, точно: есть люди, типа братьев Ананьевых, которые уже давно находятся за пределами Российской Федерации, и никакого миллиарда у них уже давно нет. Совершенно неожиданно было увидеть в списке и Юрия Шефлера, который давно уже не входит в фавориты и не может быть обвинен в сотрудничестве с Кремлем — ему и в Россию-то, должно быть, въезд запрещен. Это говорит о том, что данные брались не сегодняшние, а из публикаций 2015–2016 годов.

Упрекнуть авторов доклада не в чем: они сделали то, о чем их и просили, но внутри списка достаточно слов, которые не позволяют его как-либо использовать

Конгресс поручил Минфину странную вещь: давайте найдем всех плохих людей в России и напишем список. А такие расследования — о связях олигархов с государством — вообще не делаются публично, это работа не для развлечения избирателей. Понятно, что серьезные профессионалы из ЦРУ, Минфина и казначейства посмотрели на это косо и проконсультировались с Администрацией президента, которая в итоге сказала: «Черт, только этого нам не хватало. Давайте сделаем что-то такое, чтоб все спустилось на тормозах». Косвенно об этом свидетельствуют твиты членов АП США, которые пишут: ну да, доклад выпустили, поручение исполнено, при этом существующие санкции и так хорошо работают, так что необходимости менять что-то нет, а если изменения и будут, то не в соответствии с докладом, а исходя из здравого смысла.

То есть позиция американской исполнительной власти очень жесткая: мы знаем, что делаем, не мешайте, у нас все в порядке с режимом санкций, и ваши списки нас не интересуют. В сухом остатке: упрекнуть авторов доклада не в чем, потому что они сделали то, о чем их и просили, а внутри самого доклада написано достаточно слов, которые не позволяют его как-либо использовать.

С самого начала было ясно, что затея с докладом — попытка родить мышь. Мероприятие очень бессмысленное: у нас теперь есть перепечатанный на бумаге Конгресса список Forbes, а также перепечатанный список политиков с сайта правительства Российской Федерации.

Безусловно, найдутся в мире организации и компании, которые откажутся работать с людьми из списка, несмотря на то что такой рекомендации в сопроводительной записке нет и вообще так делать не надо. Так что, с одной стороны, для упомянутых людей это вещь неприятная. А с другой — если кто-то из них будет проходить где-то комплаенс, он сможет принести с собой этот список в качестве подтверждения, что у него достаточно собственных средств для того, чтобы, например, во что-то их инвестировать — раз уж ЦРУ считает, что у него есть миллиард долларов.

Но анализировать тут просто нечего. Можно расслабиться и жить дальше.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 30 января 2018 > № 2477026 Андрей Мовчан


Россия > Финансы, банки > inopressa.ru, 15 января 2018 > № 2456954 Андрей Мовчан

Как наладить разрушенную банковскую систему России

Андрей Мовчан | Financial Times

"Коммерческие российские банки приходят к банкротству один за другим. В 2017 году "Открытие" и "Бинбанк" обанкротились в промежутке всего в несколько недель. В последние 17 лет 2,6 тыс. из 3 тыс. с небольшим зарегистрированных банков утратили лицензии. За годы неправильного управления Банк России, ЦБ страны, создал нечистоплотную и неэффективную банковскую систему. Сейчас она должна быть восстановлена с нуля", - пишет старший научный сотрудник Московского центра Карнеги Андрей Мовчан в статье для Financial Times.

Автор пишет, что российская банковская система возникла на руинах советской, в 1990-е годы практиковались неблаговидные методы извлечения прибыли, в том числе отмывание денег и уклонение от налогов, и к 2000-м годам большинство выживших банков так и не превратились в законные приносящие доход учреждения.

"Банкиры ожидали, что экономический рост России, подпитываемый ценами на нефть, покроет скрытые потери. Финансовый кризис 2008 года сокрушил эти надежды", - пишет Мовчан.

"После пяти лет экономической стагнации следовало ожидать консолидации раздробленного банковского сектора. Но слияния и поглощения были редки, в основном потому, что Банк России создал условия, которые делают запрещенные операции и вывод активов намного более выгодными", - говорится в статье.

"ЦБ допустил то, что российские банки прекратили выполнять свою главную функцию: быть эффективными посредниками на рынках капиталов", - полагает автор.

"Банковская система нуждается в надзорном органе, независимом от ЦБ. Розничным банкам нужно запретить инвестировать в неликвидные активы, в то время как рынок ликвидных ценных бумаг нужно оставить инвесторам. Небанковские кредитные учреждения и площадка для займов должны стимулировать рынок различать между кредитованием и чистыми транзакциями, чтобы снизить угрозу чисто транзакционных операций. Чтобы вернуть на рынок элемент риска, страхование вкладов не должно ни в коем случае покрывать весь баланс и должно финансироваться вкладчиками путем страховых взносов", - рекомендует Мовчан.

"Без этих мер российский банковский сектор останется обанкротившейся системой, которая лишь облегчает обогащение людей, знающих правила игры в системе", - заключает он.

Россия > Финансы, банки > inopressa.ru, 15 января 2018 > № 2456954 Андрей Мовчан


Россия > Финансы, банки > inosmi.ru, 15 января 2018 > № 2455364 Андрей Мовчан

Как навести порядок в подорванной банковской системе России

Несмотря на драконовские меры регулирования, Центробанк слеп в вопросах надзора.

Андрей Мовчан, Financial Times, Великобритания

Частные российские банки терпят крах один за другим. В 2017 году друг за другом с интервалом в несколько недель обанкротились банки «Открытие» и «Бинбанк». За последние 17 лет 2 600 из 3 000 с лишним зарегистрированных банков лишились лицензий. За годы бесхозяйственности Банк России, как называют центральный банк страны, создал нечистоплотную и неэффективную банковскую систему. Сейчас ее необходимо перестраивать с нуля.

Современный финансовый сектор появился в России в 1990-е годы на развалинах советской банковской системы. Банки, попавшие под контроль олигархов, сосредоточились на накоплении заемных средств, чтобы финансировать покупку приватизированных предприятий акционерами. Банки получали прибыль в результате весьма сомнительной деятельности, в том числе посредством отмывания денег и уклонения от уплаты налогов. Многие из них потерпели крах к концу тысячелетия, однако большинство выживших банков не перестроились и не стали законными организациями, приносящими прибыль. Банкиры рассчитывали на то, что российский экономический рост, подпитываемый увеличением нефтяных цен, покроет скрываемые убытки.

Финансовый кризис 2008 года убил эти надежды. Казалось бы, после пяти лет экономической стагнации вполне логично рассчитывать на консолидацию разрозненного банковского сектора. Но слияния и приобретения происходят редко. В основном это вызвано тем, что Банк России создал такие условия, в которых подобные операции находятся под запретом, а выкачивание активов стало намного прибыльнее.

Центральный банк ввел чрезмерные нормы регулирования, которые мешают банкам действовать легально. Из-за бесконечной отчетности российские банки вынуждены нанимать в пять раз больше сотрудников в расчете на одолженный доллар, чем американские.

В такой атмосфере банки выживают за счет того, что ищут способы обойти закон стороной. Они выдают кредиты с поддельным обеспечением, завышают стоимость активов и преувеличивают официальную сумму капитала за счет структурированных сделок с дочерними компаниями. В страну вернулись отмывание денег и операции по обналичке. За последние 15 лет более 80% банков опустошили вклады своих клиентов за счет рискованных сделок и офшорных переводов на персональные счета акционеров.

Как это ни парадоксально, несмотря на драконовские меры регулирования, Центробанк слеп в вопросах надзора. Банк России пока не предсказал ни единого краха и постоянно снимает с себя любую ответственность. По поводу банка «Открытие» глава Центробанка Эльвира Набиуллина сказала, что эта организация завысила цены российских государственных облигаций в своей отчетности. Это возмутительно, что такие неверные представления не привлекли к себе внимание аудиторов из Центробанка, поскольку цены на облигации общеизвестны. Однако Банк России отказывается разбираться со своими аудиторами.

В такой обстановке банки выживают за счет поисков путей в обход закона.

Отрегулировать российский банковский сектор не в состоянии даже рыночные механизмы. Созданная Центробанком система, гарантирующая полную компенсацию вкладов на сумму до 25 тысяч долларов, лишила рынок важнейшего регулирующего механизма, каким является инвестиционный риск.

Центральный банк позволил российским банкам не выполнять свою главную функцию: играть роль эффективных посредников на рынках капитала. Теперь основная законная деятельность этих институтов сводится к тому, что они перенаправляют средства с депозитов вкладчиков на инвестиции в российские корпоративные и суверенные облигации.

Поскольку приток денег ведет к повышению рыночных цен, банки занимаются перекупкой бондов у Центробанка по несколько раз, используя значительные суммы заемных средств для увеличения прибыли. Цены поднимаются еще выше, из-за чего рынок становится непривлекательным для посторонних инвесторов.

Банковской системе нужен надзорный орган, независимый от Центробанка. Банкам, обслуживающим мелкую клиентуру, надо запретить вкладывать деньги в неликвидные активы, а рынок ликвидных ценных бумаг необходимо спасать от инвесторов. Небанковские кредитные организации и рынок кредитования способны помочь рынку отличить нормальных кредиторов от торгово-операционных компаний, дабы снизить риск проводимых транзакций. Чтобы вернуть на рынок элемент риска, страхование вкладов не должно покрывать всю сумму депозитов. Его должны финансировать сами вкладчики за счет страховых взносов.

Без таких мер российский банковский сектор останется банкротом, который лишь способствует обогащению людей, знающих, как можно пользоваться этой системой к собственной выгоде.

Автор статьи — старший научный сотрудник Московского центра Карнеги.

Россия > Финансы, банки > inosmi.ru, 15 января 2018 > № 2455364 Андрей Мовчан


Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 ноября 2017 > № 2380691 Андрей Мовчан

Сегодня в России нет группы, которая могла бы назначить преемника

Андрей Мовчан, Мария Карпухина

В октябре 2015 года на страницах «МК» вышла статья финансиста, директора программы «Экономическая политика» Московского Центра Карнеги Андрея Мовчана «План-1954 для современной России». «Многие критикуют российское руководство за отсутствие долгосрочной стратегии развития страны. Тем не менее власть упорно молчит, не предлагая ни программы, ни видения, создавая впечатление движения по инерции. Может быть, план есть, но хорошо засекречен?» — задавался вопросом автор. И сам же давал ответ: «Нетрудно поверить, что нынешнее руководство страны действительно искренне стремится построить в России капитализм. При этом за неимением практики и лучших учебников представление о капитализме оно сформировало по учебнику политэкономии 1954 года выпуска. Если так, то можно констатировать достижение полного успеха. Загнивающий монополистический империализм у нас построен. Вот только что делать с «неизбежностью социалистической революции»? Еще не поздно, и можно двинуться по пути, по которому так успешно прошли западные страны, — от империализма к постиндустриальной демократии. Но для этого нужен хотя бы какой-то новый план, уж точно не 1954 года издания».

Sobesednik.ru спросил у Андрея Мовчана, как сегодня выглядят со стороны представления властей о том, что будет на четвертом сроке Путина и после него:

— Это очень сложный вопрос. Причем всерьез сложный — не в связи с незнанием сегодняшних обстоятельств, а в связи с тем, что обстоятельствам свойственно меняться. Если все тенденции и тренды, которые есть сейчас, сохранятся, то с большой долей вероятности в 2024 году Владимир Владимирович [Путин] снова победит на выборах.

Он, кажется, имеет такую возможность — он может изменить законодательство, сыграть «рокировку», может изменить логику управления страной и станет, например, председателем парламента. Так или иначе он сохранит за собой контроль и будет продолжать управлять страной.

Если мы смотрим на сегодняшние тренды, то за шесть ближайших лет никаких глобальных коренных изменений в ситуации не предвидится. Но если что-то поменяется, то это надо будет обсудить тогда, когда это поменяется.

— Стоит ли тогда ожидать чего-то нового от результатов будущих выборов в Госдуму?

— Вы знаете, у нас Госдума пульсирует немножко с точки зрения демократического крыла — скажем так, праводемократического крыла. В течение всего времени существования новой России большинство в этой Думе принадлежит либо левым демократам, либо левым консерваторам.

И в этом смысле я не думаю, что следующие выборы будут как-то отличаться. В последнее время убежденные правые демократы не проходили в Думу — проходили центристы и левые. Может, пройдут немножко правых демократов, а может и нет. В любом случае Дума подконтрольна одной партии и будет оставаться подконтрольна одной партии.

— Как по-вашему, если Путин все-таки пойдет на «третий срок» подряд [в общей сложности пятый — прим. ред.], что изменится в политике, в режиме страны?

— Мы живем в процессе медленного уменьшения того, что грубо называется кормовой базой. То есть у нас нарастают потребности в использовании средств для реновации инфраструктуры и для развития, у нас нарастает банковско-кредитная проблема, нарастает кризис строительства, нарастают проблемы, связанные с технологическим обменом. И постепенно международные санкции начинают наносить нам ущерб. С другой стороны, нефть сейчас стоит 60 долларов за баррель — это делает нашу жизнь достаточно комфортной. Но если она будет стоить 50, 45 [долларов за баррель], это будет чувствительно, а если 40 — то это будет совсем неприятно.

Поэтому сейчас все процессы будут идти в режиме изыскания резервов и ресурсов. Немножко долг будет внутренний расти, немножко будут поджимать бизнес, чтобы взять больше налогов, немножко меньше будут социальные расходы, немножко меньше будут расходы на все то, что можно оставить на потом, потому что средств не очень хватает. Пожестче будет конкуренция будет среди правящих кланов и тех, кто причастен к власти, за свой кусок пирога. То есть в общем все будет тоже самое, с каждым годом будет становится все более грустно, но процесс этот будет очень медленный.

— А есть ли у власти долгосрочная стратегия развития страны?

— Нет, они этого сами не скрывают. Никакой долгосрочной стратегии нет и быть не может в такой ситуации — у нас власть абсолютно реактивна в своем поведении и пытается удерживать ситуацию под контролем.

— Стоит ли, в таком случае, ожидать от населения недовольства и выступлений, которые смогут что-то поменять?

— Недовольства и выступления могут быть тогда, когда ситуация у большой массы населения дойдет до уровня, при котором они не готовы толерировать даже ценой политического риска. Пока этого нет. Будет ли это к 2024 году, я не знаю: очень сложно предполагать. Будет нефть [стоить] 70 [долларов за баррель] — не будет. Будет 40 — скорее всего, будет.

Пока, на данный момент, при всем нашем неравенстве, при всей бедности регионов, при всех проблемах и так далее массового повода для выступления нет. Власть достаточно активно поддерживает репрессивный аппарат для того, чтобы предупреждать такие выступления.

— Возвращаясь к тому, что вы сказали про конкуренцию среди правящих кланов. Насколько вообще ужесточится борьба элит за свой кусок пирога?

— Это, честно, плохой вопрос, потому что он очень субъективизирован персонально. Мы видели непродолжительную схватку [совладельца АФК «Система» Владимира] Евтушенкова и [главы «Роснефти» Игоря] Сечина. Вот как можно было предположить, что именно так развернется вопрос? Очень сложно. Это индивидуальный вопрос. Вот [экс-министр экономического развития Алексей] Улюкаев — тоже как бы случайный процесс.

Тот факт, что количество таких столкновений увеличится — и на региональном уровне, и на государственном, — он не определяет, кто это будет и когда. Вы же понимаете, что когда речь идет о маленькой группе людей, не статической, то там личные действия играют огромную роль. Там достаточно одному человеку поссориться с другим, и начнется неконтролируемая цепь событий. Поэтому предсказывать это очень сложно, но говорить, что в целом эта борьба усилится и таких кейсов мы будем видеть больше, я, конечно, могу.

— И все же: Путин когда-нибудь покинет пост президента. Что, как вы думаете, будет с Россией после этого?

— Ну не знаю, вдруг изобретут таблетку для бессмертия. Тут, понимаете, проблема двоякая, ее не нужно рассматривать плоско. Первая проблема в том, что у нас в принципе отсутствует институт для передачи власти. У нас физически нет такого института. Власть в России всегда передавалась двумя путями: либо индивидуальным назначением преемника, либо назначением преемника узкой группой людей.

На сегодняшний день в России нет даже хорошо выделенной узкой группы людей, которая могла бы назначать преемника. Мы не понимаем, есть ли она на самом деле и скрыта ли она за занавеской. Если она скрыта за занавеской, то все более-менее окей: если Путин по тем или иным причинам перестает управлять страной, эта группа назначит преемника.

В ситуации, если такой группы на самом деле нет, а есть там некоторые равнодействующие в разрозненных интересах разные люди, которые готовы на конфликт, то мы можем получить период безвластия и серьезной турбулентности после ухода по тем или иным причинам Владимира Путина.

Знаю, что очень многие политологи начали бы вам сейчас рассказывать конспирологию про то, что на самом деле происходит, но я боюсь, что уж точно ни я, ни сами эти политологи не знают, как устроено, условно говоря, «правящее политбюро», и насколько оно монолитно, и насколько оно в состоянии выработать кандидатуру преемника, — заключил Андрей Мовчан в разговоре с Sobesednik.ru.

Собеседник

Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 7 ноября 2017 > № 2380691 Андрей Мовчан


Россия > Финансы, банки > carnegie.ru, 28 сентября 2017 > № 2329674 Еуджениу Кирэу, Андрей Мовчан

Формула рубля. Как рассчитать курс российской валюты в любой момент времени

Еуджениу Кирэу, Андрей Мовчан

Рубль не только представляет собой валюту, жестко привязанную к стоимости нефти и более ни к чему, но и характер этой привязки не меняется с годами. Первые 17 лет XXI века эту привязку никак не ослабили. Скорее наоборот – чем дальше, тем точнее рубль следует за ценой на нефть. Судя по всему, мировой рынок убежден, что нефть – единственный актив, которым Россия может покрыть свои обязательства

В августе 2013 года в российском Forbes вышла колонка одного из авторов этой статьи (Андрея Мовчана) о том, чем определяется курс рубля в XXI веке. «Общепринятых» мнений по этому вопросу тогда было несколько. Наиболее распространенной была идея, что курс рубля определяется политикой ЦБ, удерживающей его в неких рамках (тогда еще существовало таргетирование курса). Другие пеняли на изменения в оттоке капитала, связывали твердость курса рубля с успехами экономической политики России, а падение курса в 2008 году – с происками США. Также колебания объясняли политическими новостями или действиями крупных экспортеров и банков-спекулянтов. Эти «теории» были достоянием не только желтой прессы – их поддерживали и распространяли политики, бизнесмены и даже сотрудники надзорных ведомств.

В статье «Почему через три года за доллар будут давать 50 рублей» автор на примере среднегодовых значений показал, что курс рубля к доллару явно зависит от двух параметров – стоимости нефти на мировом рынке и соотношения инфляции в США и России. На основании исторических данных автор предположил, что в результате ожидаемого существенного снижения цен на нефть (в августе 2013 года нефть стоила около $120 за баррель, но было ясно, что эпохе дорогой нефти приходит конец) курс рубля существенно снизится. В колонке предполагалось, что через три года (в 2016 году) при стоимости нефти $60 за баррель доллар будет стоить 55–60 рублей.

С тех пор прошло четыре года, гипотеза автора полностью подтвердилась, рубль сначала стремительно упал на фоне снижения цен на нефть, а потом, после длительной волатильности, к 2017 году нашел свой уровень стабилизации и на фоне низкой инфляции даже продемонстрировал способность к длительному укреплению – впрочем, так же, как и в 2003–2007 годах. Эмоции относительно движения рубля поутихли, и настало время в деталях разобраться, что же такое рубль с точки зрения его рыночной стоимости.

В сущности, задача «разоблачения» рубля не может не иметь тривиального решения. Мы знаем все существенные экономические параметры международного и российского рынков, от которых может зависеть стоимость рубля. Мы будем использовать простейший метод линейной регрессии, который чаще всего хорошо работает в экономике. В нем используется линейное уравнение, в котором справа от знака равенства стоит сумма произведений неизвестных коэффициентов на значения известных нам параметров (например, курс евро, размер ВВП, размер инфляции, значение индекса S&P), а слева – курс рубля к доллару.

Метод состоит в том, чтобы найти такие коэффициенты, при которых в любой момент времени (значения параметров со временем очевидно меняются, значения коэффициентов – нет) равенство соблюдается наиболее точно (для точности стоит заметить, что «наиболее точно» тоже имеет определение: сумма квадратов отклонений от равенства для всех моментов времени должна быть минимальной). Получаемые коэффициенты указывают значимость того или иного параметра. Если коэффициент, скажем, при индексе РТС окажется равным нулю (или около нуля), это будет означать, что между индексом РТС и курсом рубля нет связи. Если он будет большим и положительным, это будет указывать на прямую связь РТС и курса рубля. Если большим и отрицательным – на обратную. Поскольку слишком частая сетка значений создавала бы излишний шум, мы будем брать недельные значения всех параметров.

Важный аспект анализа с помощью регрессии, который часто упускают, – это различие между «нахождением лучших значений коэффициентов на всем массиве данных» и «нахождением реальной зависимости». Можно сказать и жестче: как правило, для большого набора данных и большого списка параметров всегда находится набор коэффициентов регрессии, который делает уравнение регрессии достаточно точным. Проблема начинается потом – время идет, вы получаете новые данные, и они не вписываются в модель, регрессия ломается.

Настоящей задачей прогнозиста является не как можно лучше описать коэффициентами всю совокупность данных, а найти такие коэффициенты, которые бы хорошо описывали зависимость не на какой-то одной, а на любой части данных – тогда есть основания полагать, что найдена реальная связь. В применении к курсу рубля это означает, что искать надо не коэффициенты на всем массиве данных (от начала 1990-х и до 2017 года), а найти такие коэффициенты и параметры, которые хорошо описывают зависимость на интервале в 3–4 года и так же хорошо на любых других интервалах.

Для начала следует отказаться от идеальной модели, в которой курсы валют связаны через соотношение инфляции и больше никак. Эта пропорция хорошо работает на горизонте от 30 лет и только для стран со сходными моделями экономики и открытыми рынками, но плохо в остальных случаях. Для рубля она вообще не работает – если бы это было не так, то курс рубля не укреплялся бы ни в период 2003–2008 годов, ни в 2016–2017 годах, а нынешнее значение курса рубля к доллару (если начинать отсчет с 1991 года) зашкаливало бы за 250.

Тем не менее использовать «идеальный курс» можно для сравнения, но не забывая, что мы не знаем, от какой точки его отсчитывать (то есть не можем найти того начального года, в котором курс был «справедлив»), а значит, как бы мы ни перемещали график «идеального» курса по вертикали, прицепляя его то к одному, то к другому году, он будет оставаться одинаково годным для сравнения – и одинаково неверным. Впрочем, приведение курсов рубля к доллару к «реальным», то есть скорректированным на инфляцию значениям позволяет нам избавиться от этого параметра.

На протяжении большей части истории России курс рубля был регулируемым, и его наблюдаемые значения, казалось, были производными не только от фундаментальных детерминант, но и от переменных, на которых строилась монетарная политика ЦБ и к которым был привязан курс рубля. Естественно предположить, что курс рубля зависит от множества параметров – как минимум от курса евро или корзины валют (поскольку доллар сам колеблется относительно корзины), от объемов экспорта и импорта, от действий российского Центробанка, от инвестиционных аппетитов, выраженных в виде индексов, и так далее.

При этом, используя «реальные» значения курса (то есть скорректированные на разность инфляций), мы можем исключить инфляцию из состава переменных. Увы, регрессионные эксперименты очень быстро приводят к выводу: многопараметрическая система может красиво описать весь массив значений курса рубля за период, но не предсказать его. Поиск зависимости на более коротких исторических выборках, скажем интервале 2000–2004 годов, и экстраполяция полученной зависимости на «будущее» и «прошлое», то есть периоды после 2004 и до 2000 года, приводит к существенным ошибкам – большинство параметров оказываются ложными и/или коэффициенты существенно изменяются со временем (см. график 1).

На Графике 1 Brent – долларовая стоимость барреля нефти марки Brent; EUR – курс валютной пары EUR/RUB; DXY – индекс доллара (курс валюты США относительно корзины из шести мировых валют); Interest – разница доходности по пятилетним гособлигациям России и США; S&P 500 – индекс фондового рынка США; R²adj – скорректированный на количество переменных показатель R² для регрессии, оцененных за 2000–2004 годы. Все значения переменных (за исключением Interest) логарифмированы

Как это ни парадоксально, использование модели с единственным параметром – ценой нефти марки Brent1 – позволяет получить стабильно надежные результаты, превосходящие другие модели по точности оценки справедливого курса рубля на прогнозных периодах. Мало того, эта модель, построенная на данных с 2000 по 2004 год, позволяет давать приемлемую по точности оценку курса рубля вплоть до сегодняшнего дня.

График 2

График 3

Правая шкала – процентное отклонение оценки курса пары USD/RUB от его рыночного значения

Вывод очевиден – справедливый курс рубля на сегодня можно с достаточной точностью оценить, базируясь лишь на двух основополагающих факторах: соотношении инфляции в России и США (при расчете регрессии закладываются в значения курса) и стоимости нефти марки Brent, которая является бенчмарком для марки Urals (результаты практически нечувствительны к выбору марки нефти).

Такая зависимость не является случайной гримасой статистики и, судя по всему, не временное явление. Коэффициент при стоимости нефти в уравнении регрессии оказывается крайне стабильным: на небольшой выборке, которую мы используем для построения зависимости (2000–2004), он равен минус 0,47, в то время как его лучшей аппроксимацией при включении в расчет всех 17 лет является минус 0,52. То есть то же значение, что и для периода 2000–2008 годов, с отклонением от полученного на интервале 2000–2004 годов значения коэффициента всего 10%.

Не надо также забывать, что в 2000 году в России еще сказывались последствия кризиса 1998 года: панические настроения 1998–1999 годов, с одной стороны, и политика жесткого сдерживания курса до 1998 года – с другой, еще сильно влияли на рынок. Поэтому любителям абсолютной точности не стоит удивляться, что коэффициент на этом периоде немного отличается от значений, которые получаются на более длинных периодах, – влияние 1998 года оказывается не таким уж большим, отклоняя зависимость меньше чем на 10%.

График 4

Все коэффициенты статистически значимы на уровнях значимости менее 1%, вертикальная ось инвертирована

Указанный коэффициент, кстати, имеет достаточно простую интерпретацию. Поскольку мы строили логарифмическую регрессию (см. описание регрессии в сноске), этот коэффициент показывает, на сколько процентов изменяется курс рубля при изменении цены нефти марки Brent на 1%. Согласно модели, при росте цены нефти на 1% скорректированный на инфляцию курс рубля укрепляется примерно на 0,526% к доллару США. При этом 95%-ный доверительный интервал коэффициента составляет от 0,514% до 0,538% (разумеется, здесь мы говорим о коэффициенте, полученном на всем массиве данных, а не о коэффициенте, рассчитанном на данных 2000–2004 годов).

Интересно также, что представленная модель очень устойчива с точки зрения волатильности результатов. Прогноз, сделанный на основе данных с 2000 по 2004 год, даже в 2017 году дает отклонение всего на 12,2% от реальных данных, а модели, построенные на выборках, включающих большее количество лет, дают еще более точные результаты на прогнозном периоде.

График 5

Как видно, рубль не только представляет собой валюту, достаточно жестко привязанную к стоимости нефти марки Brent и более ни к чему, но и характер этой привязки не меняется с годами. Первые 17 лет XXI века (со всеми «модернизациями», «реформами», «диверсификациями» и прочее) эту привязку никак не ослабили. Скорее наоборот – чем дальше, тем более точно рубль следует за ценой на нефть. Во времена золотого стандарта государства, выпускавшие бумажные деньги, обязались выдавать их предъявителям соответствующий объем физического золота по требованию. Судя по всему, мировой (да и внутренний) рынок убежден, что нефть является единственным активом, которым Россия может покрыть свои обязательства.

Тем не менее регрессия дает только оценку, а реальный курс все время немного отличается от расчетного. Остается вопрос, насколько на динамику курса рубля влияют прочие факторы, прежде всего действия Центробанка, который часто заявляет, что занят «таргетированием» – то напрямую курса рубля, то процентных ставок, то инфляции. Существуют и другие факторы, о которых много говорят, – например, введение санкций против России. Наконец, кажется, что курс рубля не может не зависеть от изменений на глобальных рынках.

График 6

Источники: Расчеты авторов; Моисеев С. Р. (2016). Валютные интервенции. Исторический опыт Банка России в 1992–2015 годах. Деньги и кредит, (6), 24–31; Годовые отчеты Банка России за 1995–2016 годы. Логарифмическая шкала курса рубля позволяет сравнивать степень изменения курса рубля в разные периоды

На представленном графике наглядно видны действия ЦБ и их результаты. Вот период с 1995 года: экспортеры продают не менее 50% валютной выручки; ЦБ, когда считает нужным, продает резервы для поддержания курса рубля (продаются за год от 30% до 70% резервов, рискуя обеспечением импорта, но считается, что цель оправдывает средства) – и рубль держится дороже своего естественного курса. Чем дальше, тем жестче ЦБ оттягивает рубль вверх – к 1998 году курс отличается от расчетного в два раза. Заканчивается это упражнение плачевно – в 1998 году происходит дефолт, и курс все равно возвращается туда, где он и должен был быть.

Продажа 63% резервов не помогает – курс пойдет еще выше, и до 2002 года рубль будет недооценен – видимо, в память о бессмысленной и убивающей экономику политике ЦБ в прошлые годы. К 2002 году ЦБ удается убедить рынок, что его действия будут более ответственными. С этого момента и до 2008 года курс рубля благодаря постоянному вмешательству ЦБ и объявленным ограничениям на волатильность действительно ведет себя более спокойно, чем его «расчетный» вариант. Курс в среднем следует лишь чуть ниже расчетных значений и постоянно с ними пересекается.

В 2008 году резкая коррекция стоимости нефти толкает рубль вниз – и нервы у ЦБ опять не выдерживают. ЦБ продает на рынке $185 млрд лишь для того, чтобы немного (на графике отлично видно, насколько немного) сгладить падение. К 2011 году курсы снова пересекутся, как будто и не было продажи почти $200 млрд. Вплоть до сентября 2014 года реальный курс рубля будет лишь незначительно ниже расчетного (будут сказываться и легкие интервенции ЦБ, и официально установленный коридор).

В сентябре 2014 года оба курса полетят вверх совершенно синхронно, и даже продажа $78 млрд за год не поможет. ЦБ предусмотрительно объявит о «свободном плавании» – все же научились на ошибках. Более того, на волне паники, связанной с резким изменением учетной ставки (локально) и резким изменением внешней политики России (глобально), рубль улетит на 15% ниже расчетного курса. Второй период паники (на резком падении нефти до $27 за баррель) будет через год, но он будет и короче, и меньше. Падение курса будет полностью соответствовать модели, и ЦБ уже не будет вмешиваться (хочется надеяться, что приобретенный опыт научил ЦБ понимать границы своих возможностей).

Нам остается разобраться с 2017 годом. С первых недель марта текущего года можно наблюдать существенное расширение спреда между оценкой курса рубля и его рыночным значением, которое к июню выходит за пределы двух стандартных отклонений исторических данных (то есть, несколько упрощая, сложившаяся ситуация имела примерно 5%-ную вероятность) и только в августе возвращается к уровню полутора стандартных отклонений (то есть примерно 20% вероятности реализации).

График 7

Это расхождение интуитивно (никто из комментаторов не ссылался на формулы) ощущалось многими экономистами как «неправильное», а рубль назывался и называется «переоцененным». Некоторые предрекали рублю значительное падение, кто-то обвинял ЦБ в искусственном создании спроса на рубли, кто-то заявлял, что причиной роста курса рубля являются иностранные инвесторы, скупающие высокодоходные рублевые бумаги, продавая для этого доллары. В качестве факторов называются и существенное сокращение импорта в связи с рецессией российской экономики и падением доходов населения, и «сговор» ЦБ с крупнейшими экспортерами, которые обязались продавать свою выручку.

Скорее всего, все перечисленные факторы имеют влияние, но значение каждого из них достаточно мало: падение импорта произошло задолго до появления отклонения; общий объем покупок рублей иностранными инвесторами вряд ли превосходит $30 млрд (вспомните, сколько надо было продать валюты ЦБ, чтобы так же отклонить курс рубля вверх в 2008–2009 годах). Намного важнее другое: несмотря на устойчивое отклонение, рубль ни разу не оказывался в «невероятной зоне» (даже 5%-ная вероятность вполне может реализоваться один раз за 17 лет). Мы уже были в подобных ситуациях, например в 2006–2008 и 2008–2010 годах.

Важен и еще один факт: расчетное значение курса рубля по модели, построенной на базе данных 2000–2004 годов, на сегодня отличается от его реального значения всего на 11%, или на 6,4 рубля. Этого категорически недостаточно для того, чтобы ожидать обвала рубля, даже если операции керри трейд иностранными инвесторами будут по какой-то причине прекращены. Если предположить, что нефть останется на уровне $50 за баррель, инфляция в США и России не изменится, но под влиянием краткосрочных крайне негативных факторов (скажем, мировой кризис, и/или война с Северной Кореей, или резкое обострение отношений между Россией и развитыми странами) курс рубля упадет за год до отметки «расчетный курс минус два стандартных отклонения», мы получим лишь 75 рублей за доллар – значение, которое мы уже проходили, далекое от катастрофы.

Наличие зависимости между стоимостью нефти и рублем позволяет подумать об инвестиционных решениях, основанных на отслеживании отклонений текущего курса рубля от расчетного в надежде на их последующее схождение. Самым простым способом в случае такого расхождения было бы открыть позиции по нефти и по рублю в разные стороны: если рубль слабый – покупка рублей и продажа нефти, если рубль сильный – наоборот.

В ситуации сильного рубля такое инвестирование затруднено высокой стоимостью рубля на рынке (занимая рубли под 14–16% годовых, вы рискуете ничего не заработать, если отклонение будет сохраняться достаточно долго), но если рубль опустился ниже своего расчетного значения минус две стандартные девиации, то покупка рубля на занятые доллары и продажа фьючерса на нефть в соответствующем объеме с большой вероятностью принесут инвесторам хороший доход. Остается дождаться благоприятного момента.

Наконец, возникает соблазн использовать полученную формулу для среднесрочного прогноза курса рубля. Увы, сегодня делать это намного труднее, чем в 2013 году. Тогда нефть стоила существенно дороже, чем в среднем в рамках цикла, а на рынке появлялся совершенно новый класс углеводородов – сланцевые нефть и газ. Себестоимость самых дорогих потребляемых углеводородов тогда составляла более $90 за условный баррель, в то время как сланцевые углеводороды начались при себестоимости менее $80 за баррель и быстро снизили ее до $42–45. При этом операционная себестоимость их добычи упала существенно ниже $40.

Сегодня уровень стоимости нефти ($45–55 за баррель) близок к среднециклическим значениям ($55–60 2013 года), а себестоимость всех новых гипотетических источников нефти (месторождения Восточной Африки, углеводороды, добываемые плазморазрывом, и прочее) не выглядит ниже себестоимости сланцевых углеводородов, добываемых методом гидроразрыва пласта (в основном в США). С точки зрения экономических циклов нас, вероятно, ждет долгосрочная депрессия цен на биржевые товары, поэтому сверху мы с большой вероятностью ограничены тем же уровнем $60 2013 года за баррель (при возможных краткосрочных периодах роста выше этого уровня на негативных новостях). При этом депрессия не может быть глубокой – этого не допустит себестоимость добычи.

Разумно предполагать, что мы не скоро (а именно до появления принципиально нового источника энергии или принципиально нового дешевого метода добычи) увидим цену нефти ниже уровня $40 2013 года за баррель (и снова – с учетом краткосрочных провалов на фоне новостей о снижении потребления или открытии новых технологий энергообеспечения).

Что касается инфляции, можно предположить, что рост инфляции в США будет медленным, в то время как инфляция в России, достигнув минимума в 2017 году, начнет с 2018–2019 годов медленно расти к уровням 6–8% годовых, более привычным для российской экономики в период стабильности. Таким образом, при стабильной цене нефти естественным будет падение курса рубля на 1–3% в год по отношению к доллару – опять же краткосрочные колебания могут быть существенными, поскольку рубль все же остается локальной валютой, российский рынок – волатильным, а объемы его – небольшими.

С точки зрения цифр такой условный (в силу своей явной неточности) прогноз означает для рубля коридор от 56 до 69 рублей за доллар, с границами, медленно (на 1–3%) повышающимися от года к году. Но уверенность в таком прогнозе ниже, чем в том, который делался в 2013 году, и это не стоит забывать.

Примечания

1 - Источник данных: Thomson Reuters, недельные данные по котировкам валютной пары USD/RUB, фьючерсным контрактам на нефть марки Brent (continuation 1), месячные данные по ИПЦ США, ИПЦ России. Период выборки: с января 2000 года по сентябрь 2017 года.

Переменные:

CPInorm i,t = CPIi,t/CPIi,0

CPIratiot = CPInormRU,t/CPInormUS,t

NonInflationaryRUBt = RUBt/CPIratiot

Модель: lnNonInflationaryRUBt = α+β ln(Brentt) + εt

Оценка курса рубля: RUBestimatet = elnNonInflationaryRUBt × CPIratiot

Россия > Финансы, банки > carnegie.ru, 28 сентября 2017 > № 2329674 Еуджениу Кирэу, Андрей Мовчан

Полная версия — платный доступ ?


Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 17 июля 2017 > № 2267049 Андрей Мовчан

Гнать друзей, искать врагов. Совет Алексею Навальному

Андрей Мовчан

Андрей Мовчан отвечает на критику его соображений относительно предвыборной программы Навального

Ничто так не бесит меня по жизни, как халтура, выдаваемая за продукт. Нет, вру: еще больше бесит меня халтурщик, который по-хамски учит меня, как работать. Тут уж я теряю всякий лоск.

Вот давеча секта свидетелей Алексея Навального (чтобы было понятно: Алексей относится к этой секте примерно так же, как Иегова — к секте своих свидетелей, но свидетелям не важно, лишь бы светил в небе их кумир) родила ответ на мои претензии к экономической программе Алексея. Ответ не от кого-нибудь, а от целого профессора (правда, со специализацией в корпоративных финансах и бухгалтерском учете) IE Business School из Мадрида Максима Миронова. И самое обидное: этот профессор учился когда-то в University of Chicago, то есть является моим co-alumnus, членом одного клуба.

Ответ (в лучших традициях сект свидетелей) начинается, конечно, не с научного «я не согласен с некоторыми тезисами» или «у меня есть несколько другое мнение». Нет, что вы, профессор Миронов пишет, что я «называю себя экономистом, игнорируя базовые принципы экономического анализа, …выдаю свои ощущения и мысли за общепринятые утверждения и факты, путаю корреляции и причинно-следственную связь, привожу ничем не обоснованные цифры и ложные закономерности…» и тем самым «дискредитирую дискуссию вокруг экономической программы Навального».

Я бы мог наплевать на очередного дурака и хама: их было уже достаточно и будет еще. Но в конечном итоге я пишу свои статьи не для развлечения, а в попытке что-то объяснить, поделиться знаниями и мнениями. И если на мои статьи будет писаться хамская и спекулятивная критика, то смысла в них будет немного. Как справедливо замечает тот же профессор, «широкая общественность начинает судить об экономике, послушав и почитав изречения подобных экономистов». Когда хамство и спекуляции встают на защиту популизма, это публике особенно приятно. Так что придется мне потратить часть воскресенья и сделать подробный разбор сего творения.

Начнем с пресловутых 25 000 рублей минимальной зарплаты. Напомню мои тезисы вкратце.

(1) Подъем МРОТ до 25 000 рублей потребует больших средств, для которых нет источников. Я в упоминаемом профессором интервью сказал про 2,9 трлн рублей для выплат бюджетникам; как считается эта цифра? Очень просто. Берем данные Росстата, разделенные на 21 группу по размеру (хотя бы на сайте Финама, они там не слишком новые, но как раз соответствуют по возрасту программе Навального). Считаем, сколько надо доплатить, чтобы средняя зарплата по всем группам стала не меньше 25 000. Это не совсем точно, потому что в каждой группе медиана может быть ниже средней (по всей стране медиана ниже средней примерно на 25%), но это даст нам нижний порог оценки (а если эти 25% добавить — это будет, наверное, верхний порог). Полученный результат надо умножить на 1,3 — добавить налоги на ФОТ. В итоге нижняя граница определяется как 3,8 трлн рублей в год, верхняя — как 4,7 трлн. Владимир Милов оценивает сумму в 4,1 трлн — вполне корректно. Бюджетников в этой сумме много больше, чем частных работников. Во-первых, потому что у бюджетников зарплаты достаточно низкие, особенно в регионах, и уж точно у них нет высоких зарплат. Во-вторых, потому что у нас, по данным ОЭСР, примерно 30,6% трудовых ресурсов получают зарплату у государства. Но (стоп!) у нас же официально работает (данные Голодец) 50 млн человек из 77 млн трудовых ресурсов! Значит, доля бюджетников в официально работающих составляет почти 50%. Если предположить, что на 50% бюджетников придется 70% затрат на повышение зарплаты, мы получим именно 2,9 трлн рублей. Но и 2,05 (50%) — тоже огромная цифра.

(2) Повышение вызовет жесточайший перекос на рынке труда, потребовав повышения зарплаты и многим из тех, кто получает 25 000 плюс, так как они будут демотивированы ростом зарплат у подчиненных и коллег. Если предположить, что последствием такого поднятия будет только 10-процентное увеличение зарплат вдоль всей верхней части линейки, в ФОТ добавится еще чуть больше 2 трлн рублей в год.

(3) Совместно повышение МРОТ и зарплат из диапазона «немного выше» 25 000 создаст существенную нагрузку на бизнес, который в России и так не слишком хорошо себя чувствует (как минимум бизнес заплатит 1,2 трлн рублей, но, скорее всего, сильно больше), — мы увидим уход в тень, в которой зарплаты, конечно, будут рыночными, а не навязанными, только налогов станет сильно меньше, ведь в тень уйдут компании целиком, а не только в части низкооплачиваемых работников.

(4) Из 77 млн потенциальных работников в России официально работают и платят налоги только 50 млн, как уже сказано. Это значит, что 27 миллионов человек работают в тени и сейчас. Но то, что они работают в тени, не меняет рыночности определения их стоимости труда. В эту рыночность государство с повышением МРОТ грубо влезет, создав перекос «в пользу» бюджетников и вызвав рост оплат и на теневом рынке. Так что к новой нагрузке на белый бизнес (ранее мы ее считали как 1,2 трлн рублей) добавится еще неизвестно сколько на теневой, но если «в тени» зарплаты такие же, как и «в белую», то это будет еще примерно до половины от 4 трлн — 2 трлн рублей. Итогом будет потеря бизнеса, а значит, рабочих мест и доходов населения — того самого, о котором мы хотели позаботиться.

(5) ИП и частники платят взносы, исходя из МРОТ. Повышение МРОТ в 3,5 раза повысит в 3,5 раза нагрузку этого рода на ИП и приведет к катастрофическому уходу в тень или закрытию ИП.

(6) Пенсии в России рассчитываются исходя из среднего заработка, который не может быть меньше МРОТ. Увеличение в 3,5 раза МРОТ закладывает атомную бомбу под пенсионную систему — через 10–15 лет она столкнется с выросшими в 3,5 раза выплатами 50% пенсионеров и рухнет (если, конечно, не рухнет раньше).

(7) В регионах возникнут еще более существенные проблемы: во многих из них средние зарплаты сильно ниже, и процент низкооплачиваемых работников сильно выше, чем по стране с учетом Москвы. Такие регионы смогут только требовать денег из федерального центра, а получив их и выплатив, поднимут инфляцию на своем рынке.

(8) Решение о поднятии МРОТ до 25 000 рублей, таким образом, добавит к зарплатам (общий объем которых около 26 трлн в год, данные того же периода) еще до 6-8 трлн. Это 23–27% плюс к объему средств, идущих на потребление. Это означает рост цен — конечно, не так сильно, но процентов на 10–15 точно будет. Это значит, что все, кто до этого момента получал 25 000 рублей и больше, разом беднеют на 10–15%. Это означает рост импорта и снижение курса рубля. Я полагаю, что Навальный на YouTube, на «Дожде», «Эхе» и пр. обращается в основном к избирателям, у которых зарплата выше 25 000 рублей, да и поддерживают его в основном жители крупных городов; те, кто получает по 8 000 рублей, вряд ли слышат его и вряд ли о нем знают. Странная это попытка понравиться своим избирателям, если вдуматься.

Есть и много других проблем, но уже указанных хватает, чтобы, мягко говоря, задуматься. Для сравнения: совокупный капитал российских банков — около 9 трлн рублей; совокупная прибыль всех предприятий России — около 10 трлн рублей; все расходы федерального бюджета на безопасность и правоохранительную деятельность — 1,2 трлн рублей; на образование — 0,6 трлн рублей; на здравоохранение — 0,4 трлн. Весь дефицит бюджета — около 3 трлн рублей.

Профессор, конечно, активно возражает: «Моя верхняя оценка — порядка 2,5 триллионов для всей экономики. Однако это оценки для всей экономики, а не только для бюджетников, которых в России порядка 20% от всех занятых...» Как жаль, что профессор не только не владеет математикой (иначе как бы он получил 2,5 там, где все получают 4+), но и не потрудился проверить количество бюджетников, которые есть в доступе и гуглятся за пару минут.

Но профессор не успокаивается. «Как профинансировать эти деньги?.. Например, немного взять у силовиков». Профессор не в курсе, что на силовиков в России сегодня в федеральном бюджете выделено всего 1,2 трлн рублей, из которых около 60% — зарплаты (которые тоже надо повышать!) и пенсии. Еще ценнее перл: «В крупном бизнесе финансирование увеличения минимальной зарплаты будет за счет небольшого перераспределения прибыли от владельцев бизнеса к работникам». Ага. Вся прибыль всего бизнеса России — 10 трлн рублей. Из них 3 трлн приходится на 10 крупнейших компаний, (сложно посчитать, но, очень примерно на 100–150 компаний приходится 75–80% прибыли), более 30% компаний в России убыточны, еще процентов 35–40 балансируют с минимальной прибылью. Нельзя же быть профессором и мерить здоровье пациентов средней температурой по больнице, ей богу!

Вам мало? Давайте еще: «Вклад увеличения минимальной зарплаты в инфляцию будет меньше, чем вклад от ежегодного увеличения тарифов естественных монополий. Если хочется, чтобы увеличения инфляции вообще не было, можно в год увеличения минимальной зарплаты не увеличивать тарифы естественных монополий». Профессор забывает, что изменение тарифов естественных монополий — это перераспределение средств в экономике, в конечном итоге ведущее к сокращению доходов потребителей и росту доходов монополий. И тем не менее даже такое перераспределение увеличивает инфляцию. А зарплаты придется платить новыми, эмиссионными деньгами — очевидно инфляция на это среагирует активнее. Продолжим: вот, например, возьмем газ (естественная монополия, не так ли?). В России самый дешевый газ для населения в Европе, в 3 раза дешевле, чем в Украине, в 4 раза, чем в Турции, в 5 раз, чем в Латвии, в 6 — чем в Словакии. И каков итог? Подушевое потребление газа в России — в 2,6 раза выше, чем в Европе в среднем, в 2 раза выше, чем в суперпромышленной и богатой Германии с вполне нашим климатом. Ну конечно, за такие деньги можно батареи на полную мощность и форточку настежь. Правда состоит в том, что тарифы «естественных монополий» у нас низкие, страна фактически субсидируется бюджетом и в области ЖКХ, и в области потребления энергии, а продукт, производимый этими монополиями, безбожно разбазаривается. Да, монополии не эффективны, да, там воруют. Да, если бы не воровали (а как?), если бы были эффективными, то можно было бы немного еще снизить даже их тарифы, но (!) их будущая эффективность базируется на (сюрприз!) низких зарплатах! А если зарплаты и у них повышать, то никакой эффективности не хватит, цены то у них ниже, чем у кого бы то ни было! К тому же даже Столыпинский клуб, объединяющий ненавистников естественных монополий, оценивает возможный выигрыш бюджета от заморозки тарифов в 80 млрд рублей в год, а рост ВВП (и тут они, по-моему, преувеличивают) — в 220 млрд рублей в год. Это вам не 3 трлн бюджетникам (и даже не 2 трлн)!

Я не хочу занимать время читателя разбором всех «возражений», приведенных профессором по всем пунктам моей критики: там все такого же качества и в том же духе — безосновательно, спекулятивно и с легким хамством. Я лишь хочу напомнить апологетам Навального, которые воспринимают теперь профессора как верного сторонника идеи «все отнять, зарплату повысить», что этот же господин Миронов (не знаю, был ли он уже профессором тогда) в конце 2014 года выпустил статью в «Ведомостях», озаглавленную «Нам всем глобально переплачивали», в которой он писал: «Можно сколько угодно говорить о слезании с нефтяной иглы, но без радикального сокращения зарплат это все прожекты. Китай, который все у нас любят ставить в пример, никуда бы не двинулся, если бы уровень зарплат там был как в современной России». Так что ценны взгляды профессора своей гибкостью — на кого пишет, тому и взгляды.

Правда, иногда профессор все же высказывает свои взгляды. В той же статье он пишет: «В ближайшие несколько лет можно ожидать падения рубля еще в 1,5–2 раза, чтобы выйти на уровень развитых стран третьего мира, где мы и должны объективно находиться». В день выхода статьи курс рубля к доллару составлял около 48 рублей, то есть профессор Миронов предсказывал нам на сегодня (прошло уже как-никак три года) курс доллара к рублю в районе 72–96. Ну что же, возможно, он верил в приход к власти Навального и МРОТ по 25 000 уже в 2017 году? Я конечно, цитируя профессора, «всякий мовчан, овчан, морчан» и «уважаемый эксперт» в кавычках. Ну что же. Еще в 2013 году (нефть 120, доллар — 28, никаких признаков ни Миронова, ни падения цены нефти) я писал в «Форбсе» про цену нефти в диапазоне 56–59 долларов за баррель и курс рубля не менее 50 рублей за доллар. Публично извиняюсь, что недооценил падение себестоимости сланцевой нефти, так что нефть у нас по 50, а не 56, и рубль по 59, а не по 50. И все же, даже если вы не читали все предыдущее (я согласен, это длинно и нудно), последний абзац может слегка подсказать вам, кому стоит верить, а кто «выдает ощущения за общепринятые истины», как называет это сам профессор.

Так что «профессор» — не синоним «знающий» и даже «культурный». Не зря в российской академии наук всегда было специальное звание — «профессор кислых щей». Имейте в виду. Я в этой статье тоже не очень культурный, но мне можно — я не профессор.

В заключение я хотел бы обратиться к Алексею Навальному, с которым мы изредка обмениваемся мнениями. Алексей, с такими друзьями вам, как говорится, никаких врагов не надо. Настоящие враги своей глупостью и злобой вам только добавляют популярности, а такие друзья дискредитируют саму вашу идею, ассоциируя ее с шарлатанством, популизмом и нетерпимостью к другому мнению у всех тех, кто, когда и если вы вдруг получите власть, мог бы помочь вам не привести страну к быстрой катастрофе. Хотите быть хорошим лидером — мой вам совет (на правах старшего по возрасту): научитесь гнать согласных с вами и искать несогласных. Нынешний наш президент не справился с этой задачей (у него такие «профессора» стали в том числе и академиками) — и что получилось?

Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > snob.ru, 17 июля 2017 > № 2267049 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены. Финансы, банки > carnegie.ru, 27 июня 2017 > № 2223375 Андрей Мовчан, Ирина Тумакова

Пока 144 миллиона готовы жить, как в Камбодже, ничего меняться не будет

Андрей Мовчан, Ирина Тумакова

Цены на нефть через 3 года будут колебаться в пределах от 90 до 36 долларов за баррель, а за единицу американской валюты станут давать 50 рублей. Такие расчёты привёл финансист, директор программы «Экономическая политика» Московского центра Карнеги Андрей Мовчан в журнале Forbes летом 2013-го. Тогда, если кто не помнит, доллар стоил 33 рубля, нефть плясала между отметками 102 и 120. «Сегодня цена нефти $56 за баррель и доллар за 50 рублей выглядят утопично», – написал в конце статьи Андрей Мовчан. Прошло 4 года – и «Фонтанка» попросила его рассказать, куда двинется дальше эта «утопия».

- Андрей Андреевич, эксперты по нефти и экономисты в один голос повторяют, что цены на нефть предсказать невозможно. Выходит, можно?

– Здесь есть два важных компонента. Первый – я не предсказывал цену нефти именно в 2017 году. Я говорил о том, какой должна быть равновесная, справедливая цена на нефть. А её рассчитать, в принципе, не очень сложно, потому что там как раз факторов немного: себестоимость и соотношение спроса и предложения. Можно посмотреть историю, какой была средняя циклическая цена на нефть, оценить, что изменилось с тех пор, сравнить и посчитать. А вот дальше начинается другая история: вопросы спекуляции, вопросы рисков – они краткосрочные, поэтому цена может двигаться в ту или другую сторону. Когда я писал, что цена через 3 года будет близка к 50 долларам за баррель, я имел в виду, что с точки зрения экономических показателей должна сложиться ситуация, при которой справедливой будет эта цена. Могли произойти самые разные вещи: война в Персидском заливе, огромная авария на сланцевой скважине, которая изменила бы способы добычи, большой кризис в Китае и так далее. Но так сложилось, что никаких крупных факторов на рынке не возникло, и нефть просто пришла туда, где она должна была быть с точки зрения макроэкономики. В этом смысле мне, можно сказать, повезло.

- Но вы приводили именно расчёты и даже графики, и связаны они были с зависимостью между ценами на нефть и на золото.

– Это не совсем расчёты. Это была, скорее, иллюстрация: эти commodity статистически действительно связаны между собой в цене достаточно сильно. Синусоида, описывающая стоимость нефти в унциях золота, очень точная: она показывает, как изменяются внутри цикла соотношения спроса на актив, который нужен для производства, и на актив, который нужен для хеджирования от рисков. И я говорил: эта синусоида идёт через цикл, он движется, и вот в такой точке он должен быть через три года. Но всё-таки этот разговор – производное от того, каков спрос, каково предложение, каковы на рынке производительные силы. Хотя расчёт красивый, и его, конечно, можно использовать.

- Особенно красив он сейчас, когда не приходится его опровергать. Поэтому я хочу попросить вас вынести за скобки фактор везения, о котором вы сказали, и продолжить этот расчёт: какой будет дальше динамика нефтяных цен?

– Скорее всего, мы вступили в длинный, может быть – лет пятнадцать, период медленного снижения цены нефти.

- Она уже подешевела не «параллельно» золоту, а ещё и по отношению к нему. В ваших расчётах за 2013 год унция стоит 16 баррелей, а сегодня получается порядка 27 баррелей нефти. Что значит эта тенденция?

– Да, мы сейчас находимся в таком периоде. Это достаточно интересный период. Это самое-самое-самое начало следующего цикла. Когда у рынков ещё нет ощущения быстрого роста спроса на нефть, но уже есть ощущение того, что экономика развивается, поэтому золото им не очень нужно как хеджирующий актив. Поэтому сейчас мы близки к минимуму цены нефти в золоте. Важно, что может дальше происходить с этой пропорцией. Нефть может начать расти в цене, чтобы стать дороже по отношению к золоту, или золото может начать падать в цене.

- Вот это и есть самое для нас главное: нефть подорожает?

– Думаю, что золото начнёт падать в цене. Сейчас его себестоимость сильно, в полтора раза, ниже стоимости.

- Это значит, что сейчас на золото хороший спрос?

– Золото – защитный актив. Пока рынки не определились с тем, как они живут, страхов и рисков ещё очень много. Поэтому спрос на золото достаточно велик. Дальше, когда экономики начнут расти более уверенно, когда процентные ставки по валютам станут выше, спрос на золото снизится.

- Почему?

– Центробанки начнут продавать золото, потому что оно не приносит процентов, а основные валюты приносят, причём ощутимо. И золото, как и нефть некоторое время назад, уйдёт в такое длинное пике в цене. Я вполне вижу и 800 долларов за унцию, и даже ниже.

- Это, если я правильно знаю, в полтора раза меньше, чем нынешние 1240?

– Именно так. На соотношение золото – нефть это повлияет сильно. Сейчас нефть стоит, грубо говоря, 50 долларов за баррель. Даже если она будет стоит сорок, это всё равно падение всего на 10 процентов.

- Нас, конечно, интересует рубль: как на него это всё повлияет? Какие факторы могут затормозить его падение?

– На рубль всё это вряд ли будет влиять позитивно. Цена доллара в России определяется исключительно спросом и предложением. Если нефть стагнирует и цена её потихоньку снижается, то мы получаем меньше валютной выручки, соответственно, у нас в стране меньше долларов. Предложение доллара будет потихоньку снижаться, поскольку будет падать нефтяной экспорт в связи с падением цен на нефть. Золото – тоже наш товар, мы его тоже продаём на экспорт. Правда, не так много, поэтому здесь влияние меньше.

- А спрос? Мы же видели, как нефть дешевела, но рубль стоял на месте, потому что никто не мчался скупать валюту.

– Вот спрос – это большой вопрос. Спрос на доллары у нас определяется двумя параметрами. Первый – хеджирующий спрос частных лиц и организаций, которые защищают себя от падения курса рубля и от инфляции.

- Простите, я уточню: хеджирующий спрос – это «куда мне деть деньги, чтобы не пропали»?

– Да-да, это «я боюсь рубля, поэтому всё перевожу в доллары». Второе – спрос для импорта. Чтобы купить импортные колготки, стиральные машины и вертолётоносцы, нужно сначала купить доллары. Если дальше в России сохранится низкая инфляция, если импорт продолжит падать, потому что население может покупать всё меньше и меньше, а промышленные предприятия не инвестируют, то спрос на доллары тоже будет падать. Потому что люди, когда они живут всё хуже, покупают всё меньше импортного товара. То есть нужно меньше долларов. Если предприятия меньше инвестируют в экономику, опять-таки нужно меньше долларов. Так что точно сказать, как всё это будет воздействовать на рубль, сложно. Потому что два фактора идут в одну сторону: падают и предложение долларов, и спрос на них.

- На сколько процентов курс рубля зависит от нефти, а на сколько его определяют эти самые спрос-предложение на доллар?

– Это сложно сказать точно. Сейчас у нас инфляция низкая, и за счёт этого и у населения, и у организаций пропал аппетит к валюте. Потому что они видят, что рубль стабилен. За счёт этого он растёт даже при достаточно низкой нефти. Но неизвестно, какой будет у нас инфляция в будущем, восемь процентов или два. Неизвестно, с какой скоростью будут падать доходы населения. Вдруг они опять начнут резко снижаться? Тогда спрос на доллары станет просто нулевым, потому что импорт за рубежом покупать никто не будет.

- В 1990-е годы доходы были куда ниже, но спрос на доллары был ещё тот, кругом всё считали в долларах.

– Если бы у нас сейчас активно разгонялась инфляция и пошла долларизация экономики, как в 1990-е, можно было бы сказать: надувается рублёвый пузырь, рубль должен падать. Но это ж не так, этого не происходит, правда?

- Говоря о возможном снижении доходов, вы употребили слово «вдруг». А что, по тенденциям в нашей экономике нельзя предсказать, будут ли они снижаться и с какой скоростью?

– Это сложно предсказать. Потому что экономика – вещь всё-таки очень многофакторная. Есть государственный сектор экономики, есть бюджетный сектор, есть частный, они могут повести себя по-разному. Например, примут у нас решение о повышении подоходного налога – упадут, соответственно, располагаемые доходы населения. Будет большой урожай пшеницы – вырастут доходы. Продолжат силовики делать с бизнесом то, что делают сейчас, – доходы будут падать быстрее. Осадит их «царь», перестанут они осаждать бизнес так активно – доходы у людей будут расти побыстрее. Очень сложно говорить о будущем. В нашей стране, где так высоки регулирование и администрирование, будущее очень сильно зависит от произвола власти. В хорошем и в плохом смысле. А его предсказать тяжело.

- Мне-то как раз казалось, что у нас полная стабильность и полная предсказуемость.

– Пока – да: мы видим, что доходы населения стабильно падают на 3-5 процентов в год.

- И с «произволом власти» всё тоже очень стабильно.

– Если и нефть останется стабильной, то где-то эти 3-5 процентов рубль и будет терять каждый год. Но не плавно, а какими-нибудь зигзагами. В какой-то год, может быть, даже вырастет, потом отступит назад сильнее.

- Президент Путин регулярно призывает к диверсификации экономики, к уходу от нефтяной зависимости. Это можно сделать?

– Смотрите, что произошло с Мексикой. В своё время она вошла в NAFTA – организацию, обеспечивающую беспошлинную торговлю, общие стандарты производства, экологии и так далее. И стала великолепной площадкой для производств, которые до этого находились в Америке. Средняя зарплата мексиканского рабочего тогда была в 15 раз ниже, чем в США, а сейчас она в 3-8 раз ниже. Американские производства, не только автомобильные, но и другие – металлургические, авиакосмические, пластиковые, нефтехимия и так далее, все они рванули в Мексику. Потому что у них себестоимость оказалась ниже. Они не только рванули туда, чтобы производить товары для американцев, но и для всего мира. Следующим ходом производства всего мира рванулись в Мексику производить для США то, что покупали американцы. Те же европейцы так и поступили. Volkswagen ринулся в Мексику производить машины для американцев.

- Вы хотите сказать, что мы могли бы сделать то же самое?

– Если бы мы в той или иной форме ассоциировались с Евросоюзом, подписали бы какое-то специальное соглашение, которое позволило бы нам для европейских производителей создать дешёвую производственную базу. У нас средняя зарплата уже ниже, чем в Китае, и, конечно, сильно ниже, чем в ЕС. Плюс – мы можем привезти к себе миллионы мигрантов для работы на этих заводах. Mercedes, Opel, Fiat, Siemens, AEG – огромное количество европейских концернов с большим удовольствием разместили бы у нас производства для всего мира. Особенно если бы они были уверены, что никто не отнимет у них инвестиции, что правила игры будут нормальные.

- Тогда в Европе народ начал бы возмущаться так же, как избиратели Трампа в Америке.

– Совокупный объём производства Евросоюза – 18 триллионов долларов. Наш совокупный ВВП – 1,2 триллиона. Даже если бы ЕС отщипнул нам 10 процентов своего объёма, мы бы больше чем удвоили свой ВВП.

- Но это ведь происходит: у нас и холодильники Bosch собирают, и автомобили, вон – в Петербурге целый кластер. Правда, машины почему-то стоят дороже, чем в Европе…

– К нам пришли производства, ориентированные исключительно на российский рынок. Только потому, что по определённым соглашениям производить здесь для российского рынка стало выгоднее, чем привозить автомобили целиком. Причём эти производства очень условные, нам привозят практически всё. Здесь прикручивают колёса – и говорят, что машина произведена в России. Российский рынок очень маленький, потому что люди бедные. И это оказывает на ВВП несущественное влияние. Если бы те же Volkswagen или BMW, которые пришли произвести немножко для России, наладили здесь производства для всего мира или хотя бы для Китая, то мы бы у себя ощутили это совершенно по-другому.

- Может быть, это географически невыгодно? Америка от европейцев далеко, а тут – какая разница, собирать Volkswagen в Вольфсбурге или в Калуге?

– Но американцы же пришли в соседнюю Мексику, чтобы производить для самих себя? В Турцию же пришли немцы? Турция производит половину бытовой техники, которую покупает Евросоюз. Почему Турция смогла это сделать, а мы – нет? Более того: производство для Китая было бы очень удобно в России – на полпути.

- Что тогда мешает?

– Мешает коррупция. Мешают чудовищные, древние, архаичные законы. Мешают абсолютно другие технические стандарты – и наш полный отказ от перехода на стандарты разумные. Мешает бюрократия, очень тяжёлые переговорные процессы, абсолютная неспособность чиновников держать слово. Мешает чудовищный международный имидж России, с которой нельзя иметь дело, которая устраивает войны, которая не готова взаимодействовать в дружеской и конструктивной манере.

- Всё наоборот! Это они нас не любят, они к нам не идут, всё, что им нужно, – отнять наши богатства, поэтому они душат нас санкциями. Разве нет?

– Санкции, конечно, тоже мешают.

- Разве до 2014 года это было так же остро? А ведь и тогда не шли.

– Было вполне остро и до 2014 года. То есть до 2003 года Россия к этому не была готова просто структурно, законодательно и с точки зрения логистики. А после дела «ЮКОСа» нам уже никто не доверяет. И потом это дело «ЮКОСа» было раз сорок подтверждено другими подобными делами. Иностранцы всегда говорили: какое может быть доверие?

- Однажды причину того, что бизнес всё-таки идёт в Россию, мне объяснил князь Лобанов-Ростовский, приезжавший на очередной форум из Франции по приглашению российских властей: «Поверьте, нигде деньги не делаются так быстро, как в России».

– Ну, это уже не из области экономики.

- Это неправда?

– Конечно, неправда. То есть если ты во власти, если у тебя есть коррупционные возможности, если каким-то образом ты выделен из общей толпы, то да – это так. А если ты просто бизнесмен, то, скорей всего, ты рано или поздно всё потеряешь.

- И какие у нас перспективы? Вот, скажем, план Кудрина?

– План Кудрина – фейк. Это способ сделать вид, что что-то делаешь, не делая ничего. Чтобы что-то изменить, менять придётся основы системы. Нужно строить систему либеральной экономики. План Кудрина предлагает «либеральную косметику» на абсолютно позднебрежневской системе. Но пока мы можем жить так, как живём. Пока миллион человек в России живёт, как в Европе, а другие 144 миллиона готовы жить, как в Камбодже, меняться ничего не будет.

Россия > Госбюджет, налоги, цены. Финансы, банки > carnegie.ru, 27 июня 2017 > № 2223375 Андрей Мовчан, Ирина Тумакова


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 июня 2017 > № 2214322 Андрей Мовчан

Что означают для России новые санкции США

Андрей Мовчан

У президента США теперь есть достаточно легкие способы атаковать российские бизнесы точечно, и невозможно сейчас понять, останется это пустой угрозой, будет применяться для защиты интересов американских компаний, использоваться по согласованию с Кремлем для давления на тех или иных русских олигархов или со временем станет оружием по тотальному выдавливанию России с мировых рынков

Американский Сенат, кажется, впервые после инаугурации Дональда Трампа выказал единодушие, которое привычнее видеть не в Вашингтоне, а в здании Думы в Москве. Предложенную поправку 232 к акту 722 из ста сенаторов поддержали 97 против двух. Впрочем, возможно, единодушие заразная болезнь, ведь принятая поправка касается именно России и называется «Санкции в отношении Российской Федерации и борьба с терроризмом и незаконными финансовыми операциями». Поправка, которую сенаторы уже называют «the most significant step the Congress made on Russia in recent history», выглядит объемной и значимой, но если прочесть ее внимательно, то смысл может показаться существенно отличающимся от того, что говорят пресса и представители Вашингтона.

Родные и обязательства

Основную часть текста занимает структуризация, кодификация, формализация и организация мер, санкций и процедур, уже введенных при президенте Обаме. Причина такого внимания к процедурным деталям, выражающегося в основном в усилении бюрократической стороны процедур, на первый взгляд достаточно прозрачна – законодатели из Вашингтона явно боятся дать президенту Трампу возможность существенно изменить уже имеющиеся санкционные списки или отменить часть санкций.

Значительно усложняется процедура отмены санкций против конкретных лиц – президент теперь, если захочет это сделать, должен написать длинный отчет, практически дипломную работу, доказывающую правомочность такой отмены, и отправить ее в Конгресс.

Наконец, дается длинный список оснований для применения санкций против лиц, которые будут идентифицированы в процессе изучения российской активности набором уже действующих вашингтонских комиссий. Президент теперь обязан («mandatory imposition» и «President shall» в тексте методично заменяют «President may» и «President is entitled to» и не оставляют возможности двойного толкования) вводить санкции в отношении всех, по поводу кого есть хотя бы одно основание.

Эта процедура заменяет расплывчатые призывы вводить санкции против соответствующих лиц без детализации. Соответственно, президента (если, конечно, он подпишет эту поправку) теперь будет легко поставить перед необходимостью добавить в санкционные списки любого, против кого любой американский политик (и не только) найдет доказательства запрещенной деятельности (или убедит комиссию в своей правоте, даже при отсутствии доказательств).

Отдельный блок посвящен семейной ответственности. Глава, дающая президенту право блокировать транзакции, совершаемые в целях нарушения санкционных запретов, включает транзакции в пользу «any child, spouse, parent or sibling» такого лица. Российские бонзы под санкциями, решавшие до того проблему переводом всей активности на сына или жену, будут вынуждены теперь строить еще более сложную линию обороны – возможно, привлекать невесток или родителей жены к участию в бизнесе.

Финансовые санкции

Применение санкций, однако, лишено категоричности – они могут быть отменены, даже если лица под санкциями всего лишь «совершают действия, ведущие к существенному сокращению запрещенной активности» и/или «гарантируют, что в будущем не будут сознательно вовлечены в запрещенную активность». Санкции могут не вводиться, если для них есть все основания, но их введение «противоречит интересам США» – последнее аккуратно вписано во все параграфы.

Волшебные «интересы США» не зря появляются в данном документе: уже несколько сенаторов высказались в том духе, что новая поправка достаточно хорошо написана, чтобы «послать внятное сообщение, но при этом не лишать президента США возможности улучшать отношения с Россией». Благодаря «интересам» можно заведомо исключить из санкционных списков всех, с кем США ведут переговоры (то есть всех первых лиц государства и персон, реально влияющих на политику), все компании, которые представляются стратегически важными для поддержания стабильности в России, обеспечить критически важные поставки (например, титана).

Другая часть поправки определяет расширение потенциального (включение определяет министр финансов индивидуально) круга лиц, попадающих под старые санкции. К спискам добавились компании из горнорудной и металлургической промышленности, железнодорожные компании и морские перевозчики. Все санкции, однако, касаются только американских лиц и компаний (US persons and persons in the US) и не задевают долларового финансирования, осуществляемого другими лицами.

Санкции не ретроспективны – речь идет о новом долге (и новых акциях). Союзники США, которых эти санкции не ограничивают, могут не опасаться и будущего ужесточения санкций, поскольку на тот момент нынешний новый долг станет старым. Самим же американцам можно не опасаться давать в долг компаниям из других отраслей, даже если они потом перекредитовывают санкционные компании. Несмотря на то что в поправке содержится призыв к президенту «закрыть все лазейки и возможности для обхода санкций», запрет на новые долги не включает компании, имеющие финансовые отношения с указанными в списке запрещенными отраслями.

Они и не опасаются – до 40% рынка российского внутреннего долга принадлежит нерезидентам, а евробонды российских компаний торгуются на уровне существенно выше странового рейтинга, так, как если бы Россия была как минимум частью Восточной Европы и членом ЕС.

Действительно, что может быть лучшей иллюстрацией достаточности спроса на российский долг: сегодня долги, например, американского эффективного и не обремененного долгами мясопроизводителя JBS, у которого бразильские акционеры вовлечены в коррупционный скандал, показывают доходность 8–9% годовых; одновременно долги той же срочности корпорации «Система», которая последовательно подвергается атакам крупнейшего хищника в России, дают доходность всего лишь 5–5,5%. Словно в качестве заранее заготовленного ответа на включение металлургов в санкционные списки металлургическая компания «Северсталь» разместила в феврале новый выпуск евробондов на $750 млн – разумеется, с переподпиской.

Потребности во внешнем финансировании (если анализировать реальный спрос, а не гипотетическую потребность России в инвестициях) крайне невелики. Россия переживает стагнацию: c третьего квартала 2013 года по третий квартал 2016 года (более поздних данных ЦБ пока не дал) общий объем задолженности субъектов экономики перед банковской системой в России упал с $1,17 трлн до $680 млрд. Российский внешний долг составляет $530 млрд – всего на сто с небольшим миллиардов больше, чем золотовалютные резервы, сократившись на $200 млрд за три года. Вряд ли в этих условиях у финансовых санкций есть реальный адресат.

Да, Сенат запрашивает у министра финансов, руководителя службы национальной разведки и госсекретаря отчет о возможном эффекте включения в финансовые санкции российского национального долга и деривативов на него и национальную валюту. Отчет ожидается через полгода, и будет очень интересно посмотреть на него: суверенный долг России невелик, доля американских инвесторов в нем небольшая, планы по выпуску долга не амбициозны. Помимо того, похоже, желания распространять санкции на суверенный долг у США пока нет, иначе какой смысл был бы запрашивать такой отчет, а не действовать проактивно, как обычно?

Нефтяные санкции

Подтвержден и глобальный запрет на передачу технологий разработки дорогой нефти (но не газа; глубоководные проекты, Арктика, сланцевая нефть). Запрет, однако, не категорический. Для того чтобы под него попасть, нужно быть одновременно: а) перспективным месторождением; б) разрабатываемым российской компанией; в) с участием лица, находящегося под санкциями.

Да, сенаторы предусмотрели защиту от утечки технологий через участие российских компаний в зарубежных проектах. Однако с минимальным напряжением можно придумать десяток простых ходов, которые позволят разрабатывать российские месторождения с применением американских или других передовых технологий: например, приглашать иностранную компанию на начальном этапе, не включая российские компании в разработку, или держать лиц из санкционных списков подальше от разработки.

Отдельный вопрос – зачем сегодня, при стоимости нефти ниже $50 за баррель, разрабатывать такие месторождения. Россия в основном озабочена закрытием арктических скважин. Перспективный северный газ под санкции не попал. Да, сенаторы говорят: мы перекрыли России возможности разработки месторождений будущего. Вот только наступит ли это будущее – будет ли нефть из Арктики когда-нибудь рентабельной?

Приватизационные санкции

Есть в поправке и новые санкции. Самый безвредный раздел направлен на лиц (без ограничения территориальности), которые, участвуя в приватизации государственной собственности в России любым способом стоимостью более $10 млн в год (то есть не только инвестируя в приватизируемые компании, но и оказывая платные услуги в этом процессе), «способствуют возможности приватизации имущества Российской Федерации способом, дающим несправедливые выгоды» чиновникам или их близким.

Эта страшная угроза явно не направлена на инвестиционные банки и аудиторов (они не получают больше $10 млн в год от одной транзакции), не задевает и других инвесторов в приватизируемую собственность (они никак не «способствуют возможности»). Это даже не про Glencore и Катарский фонд, потому что их транзакция мнимой приватизации доли в «Роснефти», возможно, была сделана в пользу российских руководителей корпораций, но уж точно не в пользу чиновников.

В России вообще научились укрывать интересы чиновников так хорошо, что данная статья вряд ли может когда бы то ни было быть применена «по-честному». Ну а не по-честному можно было все, что угодно, и раньше. Тем более что и здесь грозное «President shall» дополнено «if President determines». Ну а если не determines, то на нет и суда нет.

Киберсанкции

Более внятно определены санкции за подрыв кибербезопасности. Санкции против неких киберпреступников, связанных с Россией и действующих по заданию Кремля, вводятся впервые. Поправка требует от президента, чтобы в течение 60 дней после ее подписания он ввел санкции против всех лиц, которые «вовлечены в существенную активность по подрыву кибербезопасности любой персоны или института» и/или «сознательно оказывают таким лицам любую существенную помощь или обслуживают таких лиц, в том числе в плане финансовых сервисов».

Задача за 60 дней выявить всех таких лиц по всему миру достойна восхищения. На деле эта поправка дает президенту право налагать санкции на крайне широкий круг организаций и частных лиц; никакого решения суда или доказательств не требуется, поправка говорит лишь «the President determines».

Однако и эта, самая жесткая часть снабжена оговоркой про «национальные интересы». Более того, она (как и часть по поставкам оружия в Сирию) единственная, где именно президент, а не комиссия решает, достоин ли тот или иной человек или компания санкций. Таким образом, поправка оставляет для президента полную свободу неприменения санкций, несмотря на формальное требование согласовывать с Конгрессом любой отказ накладывать санкции – ведь, чтобы отказаться их накладывать, надо идентифицировать сам субъект санкций, а это делает президент.

Более того, гипотетические страшные киберпреступники, работающие на Кремль (как и поставщики оружия в Сирию, к которым, согласно поправке, применяются такие же санкции, как и к киберпреступникам), не очень боятся конфискации своего имущества в США и запрета на въезд в эту страну. Данная поправка не столько устрашает нарушителей, сколько дает им ясную возможность избежать наказания, если «интересы США» будут того требовать. Как сделать, чтобы они «требовали», – вопрос к президенту США и его переговорам с Россией.

Трубопроводные санкции

Совершенно новые санкции предложены в области технологий и материального обеспечения российских экспортных трубопроводов. Поправка предлагает вводить санкции в адрес любого лица, кто существенно (то есть более чем на $5 млн в год) способствует развитию или модернизации российской экспортной трубопроводной сети.

Безусловно, такие санкции нанесут существенный урон российскому газовому и нефтяному сектору, который ориентирован на экспорт (треть добытого газа и половина нефти вывозятся) не только в перспективе из-за падения экспорта через стареющие трубопроводы, но и уже сейчас – из-за остановки работ на «Турецком потоке», «Северном потоке – 2» и газопроводах, идущих в Азию.

Дело тут даже не в том, что у России нет нужных технологий и материалов (а это так). Экспортные трубопроводы быстро пересекают границы России, а на чужой территории без местных провайдеров российские компании просто не смогут оперировать. Только вот в этой части поправки произошла неожиданная замена обычного «President shall» на «President may» и избирательного «a person». Президенту разрешили не применять санкции, причем в отношении любой вовлеченной персоны. Можно не применять совсем.

Можно, например, узнав, что китайская компания становится подрядчиком при модернизации газопровода, а американская не получила подряд, пригрозить китайцам санкциями, а своих не наказывать. Можно угрожать строителям «Северного потока – 2», мотивируя европейцев увеличить покупки жидкого газа и сокращая офшорные доходы первых лиц «Газпрома» и окружения.

Нельзя только применить эти санкции всерьез – от поставок по существующим газо- и нефтепроводам из России европейские союзники США зависят не меньше, чем сама Россия. Возможно, в будущем зависимость уменьшится и ЕС будет готов отказаться от этих поставок. Только зачем тогда будут нужны санкции, не проще ли просто договориться с Брюсселем о приостановке закупок?

И доклад

В итоге новый пакет санкций, одобренный Сенатом и ждущий одобрения президентом (вероятность его неодобрения есть, как заявил представитель администрации еще 13 июня), состоит, во-первых, из попытки Конгресса бюрократизировать процедуру и включить себя в процесс. А во-вторых, из 1) мер, которые не представляют для могущих попасть под них лиц существенной проблемы или угрозы в ближайшей перспективе, или 2) мер необязательных, применяемых по личному желанию президента без всякой системы, или 3) мер, не применимых на практике без существенного нарушения good practice в части определения и доказательства оснований их применения.

В этом смысле поправка 232 не отличается от всех предшествующих санкционных акций в отношении России, написанных в лучшем соответствии с принципом «волки [американские избиратели, требующие действий, и русские политики, нуждающиеся в поддержании имиджа США как врага] сыты, а овцы [активы и бизнесы российской элиты, включая первых лиц, как и интересы американских компаний] целы».

Новостью в поправке является пока невнятно, но уже просвечивающий призыв для нарушителей, в частности по кибервопросам и поставкам оружия: «Давайте сотрудничать, и не будет вам санкций». В конце концов, интересы Америки превыше всего, и это не новость.

В экселевских таблицах, содержащих данные по экономике России, новая поправка не оставит следов. Зато тем, кто в последнее время подзабыл, что Америка – наш главный враг и стратегический соперник, придется об этом вспомнить.

Правда, у поправки есть и вторая часть, на перспективу. Сенат в заключительных главах внес требование к министру финансов, главе службы национальной разведки и госсекретарю в течение 180 дней представить подробный доклад о российских окологосударственных олигархах и бизнесах, их истории, роли, близости к Кремлю, участии в коррупционных операциях и прочее. Доклад должен также содержать «предварительные оценки воздействия применения санкций к означенным лицам на них самих, их бизнес, экономику России, экономику США и их союзников».

Не вполне понятно, зачем на это отведено 180 дней – любой выпускник «Вассара», стажер Белого дома сможет сделать такой доклад методом copy-paste из русскоязычного Forbes с вставками из The New Times для драматичности в течение пары рабочих дней. Возможно, сенаторы США не читают русский Forbes. Возможно, 180 дней нужны на редактирование списка – с тем, чтобы в него попали только тщательно оговоренные и согласованные персоналии. Согласованные с кем – большой вопрос; не исключено, что даже с Кремлем, который через американские санкции сможет кого-то из олигархов вернуть в Россию, кого-то отучить от нелояльности, кого-то заставить забрать деньги из бизнесов, которые нужнее американским инвесторам.

Туманные итоги

Наконец, вишенкой на торте в самом конце поправки сенаторы внесли в документ положения, которые реально ощутят на себе многие россияне. Целый раздел посвящен усилению борьбы с незаконными финансовыми операциями россиян.

В разделе нет ни одной конкретной меры, только призывы усилить контроль, закрыть бреши в системе, более широко трактовать термин «подозрительные операции» и прочее. Практика показывает, что результатом таких призывов становится не замораживание счетов олигархов, чиновников или крупных коррупционеров (как все знают, в самый разгар борьбы за know your client и против отмывания денег русские полковники типа Захарченко спокойно имеют счета в лучших западных банках), а еще большая бюрократизация compliance процедур для рутинных клиентов, новые позиции в отделах compliance, новые бонусы их руководителям, еще более безумные их требования.

Владельцы счетов на несколько сотен тысяч или миллионов долларов, имеющие российский паспорт, возможно, будут предоставлять теперь не три доказательства адреса проживания, а пять. Может быть, будут подтверждать происхождение денег не только формой 2-НДФЛ, первичными документами и комфортным письмом из банка, но еще и свидетельствами трех дипломированных юристов, что они лично видели бенефициара законно получающим деньги.

Российские компании будут терять время на многодневных проверках их рутинных платежей, а деньги, идущие из российских банков, будут неделями без объяснения причин лежать в Bank of America или BONY и иногда произвольно возвращаться назад (уже и так недавно был случай: деньги клиента Сбербанка, переводящиеся в западный фонд, лежали в Bank of America две недели, а на пятый запрос Сбера оттуда нехотя ответили: «Так Сбербанк же под санкциями»).

Есть в поправке и еще одна примечательная деталь: cенаторы создают фонд в размере $250 млн, средства которого будут расходоваться на борьбу с российской киберугрозой и незаконными финансовыми операциями. Примечательно в этом рутинном деле ($250 млн – копейки по американским меркам) то, как обозначен список потенциальных получателей. Это страны, «участвующие в расширении НАТО или ЕС, включая… Грузию, Молдавию и Украину».

Гипотетическое принятие документа в любом случае оставит много вопросов. Один из них – присоединится ли к санкциям ЕС. Если да, их экономическая значимость из нулевой станет незначительной. Зато у президента США теперь есть достаточно легкие способы атаковать российские бизнесы точечно, и невозможно сейчас понять, останется это пустой угрозой, будет применяться для защиты интересов американских компаний, использоваться по согласованию с Кремлем для давления на тех или иных русских олигархов или со временем станет оружием по тотальному выдавливанию России с мировых рынков.

В любом случае новые санкции на руку Кремлю, который уже давно взял курс на экономическую, политическую и культурную изоляцию, позволяющую ему держать страну под контролем и создавать ощущение угрозы, сплачивающее нацию вокруг своих лидеров, в то время как потоки нефти в ЕС продолжают обеспечивать и раздутый военный бюджет, и спортивные мегапроекты, и суперъяхты с замками для тысячи приближенных к власти семей, и приличный доход для полумиллиона чиновников и близких власти бизнесменов, и кусок хлеба для остальных граждан.

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 19 июня 2017 > № 2214322 Андрей Мовчан

Полная версия — платный доступ ?


Россия > Приватизация, инвестиции. Финансы, банки. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 24 апреля 2017 > № 2151577 Андрей Мовчан

Почему господдержка вредит бизнесу

Андрей Мовчан

Мы много слышим о различных программах господдержки бизнеса. Государство уверяет, что помогает и малому бизнесу, и избранным крупным компаниям, и отдельным отраслям, и в целом, например экспортерам. Но помощь в основном состоит в адресном предоставлении денежных средств. Парадокс в том, что государство, испытывающее сегодня потребность в деньгах, предлагает бизнесу, у которого избыток денег, финансовую поддержку.

Эффективный бизнес, будь в России сегодня благоприятные нефинансовые условия, легко нашел бы деньги и без государства — у банков, инвесторов, иностранцев. Банкиры сегодня говорят, что деньги у них есть, но их некому дать — не потому, что у нас нет хороших предприятий, а потому, что они поставлены в условия, когда они не могут отвечать за результат своей деятельности. А неэффективный бизнес, сегодня активно питающийся госпрограммами, стране не нужен в любом случае.

Суть программ поддержки могла бы состоять в создании условий, при которых частный сектор свои деньги будет использовать. Нужно снижать риски ведения бизнеса — за счет улучшения законодательства и системы правоприменения, открытия России для мировых рынков. Но снижение рисков не должно разрушать рыночные механизмы. Та же система страхования вкладов сегодня в России играет крайне опасную роль из–за попытки "отменить" рыночный механизм оценки вкладчиками рисков вложения в банки.

В результате банки, ведущие слишком рискованные операции или просто уводящие активы в пользу своих владельцев, не встречаются с оттоком вкладов — наоборот, привлеченные высокими процентами и чувствующие защиту Агентства по страхованию вкладов, люди несут деньги в те банки, которые готовы платить больше. В конечном итоге банки–мошенники и банки, ведущие рискованную политику, зарабатывают (и воруют) за счет средств других банков и государства, себестоимость операций "порядочных банков" растет, так как им приходится не только платить взносы в АСВ, но и конкурировать ставками с будущими банкротами — все это существенно снижает качество банковской системы.

Ситуация в банковской сфере усложняется и многолетней традицией прятать убытки и недостатки баланса — система надзора ЦБ с удовольствием проходит мимо проблем банков, если они минимально спрятаны. Большое количество кредитов в портфелях банков сегодня объективно являются невозвратными; для хотя бы частичного восстановления качества балансов банкам надо было бы распродать залоги по таким кредитам, однако признание кредитов "плохими" приведет к репрессивным мерам со стороны ЦБ, и банки "тащат" кредиты, финансируя безнадежных заемщиков еще и под выплату процентов, а объекты залога, которые зачастую уже и сам заемщик не эксплуатирует, постепенно теряют стоимость.

Так что, возможно, в обозримом будущем нас ждет не только сокращение числа российских банков до 100–200, но и масштабный банковский кризис, который государству предстоит заливать деньгами: совокупный капитал банков оценивается в 9 трлн рублей, и, возможно, на спасение банков придется отдать 4–5 трлн — это почти два годовых дефицита нашего федерального бюджета.

Деловой Петербург

Россия > Приватизация, инвестиции. Финансы, банки. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 24 апреля 2017 > № 2151577 Андрей Мовчан


Россия. Весь мир > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 6 апреля 2017 > № 2132722 Андрей Мовчан

Россия и «ресурсное проклятие»: когда действия режима контрпродуктивны для экономики

Павел Кошкин

бывший главный редактор англоязычного аналитического ресурса Russia Direct

Как преодолеть «ресурсное проклятие»? С каких стран брать пример? К чему может привести неграмотная экономическая политика? Почему инстинкт самосохранения у власти может быть опасен для экономического развития? Эти и другие вопросы Андрей Мовчан, директор программы «Экономическая политика» Московского Центра Карнеги, обсудил в интервью во время своей конференции в Московской школе управления Сколково.

— В своем недавнем докладе «Сравнительная история нефтезависимых экономик конца XX — начала XXI века» вы проанализировали 10 стран, для которых характерна проблема «ресурсного проклятия». На ваш взгляд, опыт какой из стран наиболее актуален сегодня для России?

— Я бы не стал приоритезировать: есть позитивный опыт, есть негативный опыт. На мой субъективный взгляд, самый интересный и позитивный опыт для нас — это две территории: Объединенные Арабские Эмираты (ОАЭ) и Мексика.

ОАЭ — это пример того, как можно стимулировать развитие, а Мексика — это пример того, как можно будет использовать свое географическое положение. Для России, наверное, лучшей перспективой является стать Мексикой для Европейского союза. Мы имеем дело с примерно одинаковыми размерами экономик, с одинаковым населением (что в Америке, что в Евросоюзе, что в России, что в Мексике), с одинаковыми проблемами в наших странах.

При этом Мексика умудрилась диверсифицироваться за счет сотрудничества с Америкой, а мы совершенно не в состоянии сделать того же самого за счет Евросоюза. При этом у нас есть стратегическое преимущество, которое связано с тем, что у Евросоюза нет нефти и газа.

Если Мексика — это наиболее хороший для России пример, то Венесуэла — классическая комедия ошибок. Ангола — важный пример, показывающий, что происходит, когда власть не меняется и консолидирует под себя больше и больше возможностей. Норвегия — прекрасный пример для тех, кто считает, что демократия — это панацея: вот, пожалуйста, демократия есть, а рост ВВП — небольшой.

— Вы отмечали, что по степени нефтяной зависимости Россия находится примерно между Венесуэлой, Казахстаном и частично Ираном. Можно ли эти выводы перенести в политическую плоскость: означает ли это, что Россия находится в точке бифуркации — между политической стабильностью и потрясением?

— Прямолинейно — нет. Если мы говорим про этот кластер, то это вопрос экономический. Но движение от российского кружочка (в системе координат) в ту или иную сторону будет связано с политическими решениями: то есть либо мы пойдем в сторону Венесуэлы — популизм в экономике, закрытие рынков, либо мы идем вниз [к Ирану] — это дальнейшая изоляция, усиление ура-патриотических тенденций, это замыкание экономики и более высокое ее регулирование.

Нам, конечно, следует двигаться туда, где значительно более высокая эффективность использования нефти в ВВП, там, где находится Канада и та же самая Мексика.

— Вы не раз отмечали, что нефть является фактором стабильности для России и ее нельзя скидывать со счетов. Однако не кажется ли вам, что эта стабильность иллюзорна и говорит о хрупкости системы — как нависающий над головой дамоклов меч, который рано или поздно сорвется и упадет?

— На данный момент мне это совершенно не кажется иллюзией. Стабильность — она и есть стабильность. Вы это сами видите — можете посмотреть уровень поддержки власти, можете посмотреть уровень социальной активности. Но — только на данный момент. Может быть, кризис будет одним из средств перевести экономику на другой уровень. В этом смысле хорошо было бы, чтобы этот переход не был криминальным. Хорошо было бы, чтобы он не привел к распаду страны, к гражданской войне, например.

На самом деле, глядя на опыт Украины, мы можем много увидеть, хотя Украина никогда не была такой ресурсной страной (как Россия. — Forbes). Однако все-таки уголь, газ, и нефть на Украине были. Она просто быстрее России пришла к ресурсному тупику, потому что у нее было меньше ресурсов.

Но картина в целом очень похожа: у вас теряется централизация власти, потому что ей нечем покупать лояльность; у вас возникают кланы, группы, которые начинают тянуть на себя одеяло. И дальше это легко может привести к дестабилизации и даже к распаду, особенно учитывая тот факт, что Россия была на востоке Украины, а на востоке России находится Китай, страна с похожими принципами, страна, которая может быть заинтересована в части наших территорий.

— Насколько реалистичен прогноз, что стремление Трампа сделать из США энергетическую супердержаву, а также новая волна сланцевого бума смогут опрокинуть цены не нефть?

— Сделать из США энергетическую супердержаву физически невозможно просто потому, что США — это технологическая держава, и технологии не уступят своего места, сколько бы нефти вы ни добывали. Все равно, как бы ни увеличился объем добытой нефти в Америке, это будет один из продуктов третьего уровня по важности.

С другой стороны, с точки зрения нефти — Америка большой независимый игрок, и она может нивелировать роль картеля [ОПЕК]. Тогда вы получаете рынок. Падают цены — значит, будут добывать меньше. Растут — увеличат добычу. Сейчас цены остановились в диапазоне 50-55 долларов. Через пять лет мы, возможно, будем видеть 40-45 или даже 35-40 долларов в силу того, что себестоимость последовательно падает. И это тренд не связан с тем, чего хочет и чего не хочет Трамп или кто-то другой: это большие рыночные силы.

С одной стороны, это повышение эффективности использования, с другой — это повышение эффективности добычи, с третьей стороны — увеличение объема извлекаемой нефти. По идее, мы должны прийти, наверное, к 25-30 долларам за баррель в обозримом будущем, может быть через 10-15 лет. Но для России это, конечно, уже очень мало — тем более что объем нашей добычи будет падать. Вот тогда мы будем говорить, что у нас начинается украинский синдром.

— Почему нестабильность на Ближнем Востоке не влияет на ценообразование нефти, как это было в 1970-х годах, когда цены на энергоносители выросли в 2-3 раза?

— Потому что там нет нестабильности. Там все стабильно.

— Как же? А война в Сирии, ситуация в Ираке и противостояние между Саудовской Аравией и Ираном?

— Сирия — это не то место, где добывают много нефти, и этот фактор не может повлиять. Саудовская Аравия стабильна, является союзником Соединенных Штатов. Иран стабильно функционирует в своем режиме. Ирак производит стабильно нефть, несмотря на угрозу ИГИЛ (Исламская организация Ирака и Леванта — террористическая организация, запрещенная в России). В свою очередь, ИГИЛ производит нефть стабильно, несмотря на то, что он из себя представляет. Поэтому я не вижу угрозы стабильности, которая может повлиять на цены.

— Cтабильна ли Саудовская Аравия на самом-то деле? Есть же «черные лебеди», которые гипотетически могут привести к развалу режима.

— Саудовская Аравия — гипербогатая ресурсная страна. Доходы населения достаточно высокие. Система контроля достаточно эффективная. Почему там должен рухнуть режим? Война с Ираном? Тотальная? Но Саудовская Аравия лучше вооружена, и на ее стороне Соединенные Штаты. Иран вряд ли начнет такую войну. Сама Саудовская Аравия точно не начнет. О чем вы говорите?

— Вы говорили, что политический режим страны — будь то демократия или авторитаризм — не влияет на экономический рост. Означает ли это, что Россия, может, воспользуется этим и откажется проводить политические реформы, усиливая при этом авторитарные тенденции?

— На экономику название режима не влияет, но сильно влияет эффективность проводимой режимом политики. Больше всего на экономику влияют риски, которые видят для себя участники рынка. Источниками больших рисков являются чаще всего действия режима, которые контрпродуктивны по отношению к экономике. Когда эти действия появляются? Тогда, когда у режима есть задача более важная, чем развитие экономики. А более важной задачей у режима, чем развитие экономики, может быть только самосохранение. Тратить на это силы и ресурсы, разрушать экономику популистскими действиями, гиперконтролем, милитаризацией, разрушением системы контроля рисков (типа независимого правосудия) режим начинает только тогда, когда не уверен в своей легитимности и правитель очень боится перемен и потери власти. Когда режим стабилен, то ему не надо заниматься самосохранением. Стабильная демократия, стабильная монархия, стабильная диктатура — они не занимаются самосохранением, поэтому они чаще занимаются развитием страны. И да, у нас есть свидетельства того, что демократии в среднем немного эффективнее, чем другие режимы. Но, во-первых, это «в среднем», во-вторых — в категорию «другие режимы» включаются все нестабильные, больные режимы, которые превратили свои страны в кормушку для избранных и защищают свою власть путем подавления как протестов, так и законности в целом. При этом сравнение демократий со стабильными недемократическими режимами, как ни странно, часто будет не в пользу первых.

Когда мы говорим о правлении эмира в Объединенных Арабских Эмиратах, мы имеем дело с семьей, которая спокойна за свою власть. Она не занимается популизмом — она достаточно эффективно решает вопросы экономики. И демократия в Норвегии делает то же самое.

Поэтому вопрос в данном случае не в том, какой режим, а насколько этот режим легитимизирован. Если он существует и не беспокоится о себе, то он будет проводить и ненужные, и непопулярные меры. А люди, которые бенефициируют от этого режима, могут инвестировать внутри страны.

— То есть российские политические элиты пока эффективно справляются с «ресурсным проклятием». А как долго это может продолжаться?

— Эффективно для себя, но не для страны. Сколько — это большой вопрос. Мы не знаем точно. То есть будет, конечно, хуже. Будет продолжаться спад экономики. Будет продолжать падать потребление. Будут падать доходы населения, инвестиции и так далее. Однако у нас есть большой запас: обратно к началу 1990-х мы будем идти еще долго.

Россия. Весь мир > Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 6 апреля 2017 > № 2132722 Андрей Мовчан


Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика. Финансы, банки > carnegie.ru, 19 января 2017 > № 2061645 Андрей Мовчан

Алгоритм сверхдохода

Андрей Мовчан

Мимо меня в бумажном, электронном, вербальном и разве что не тактильном виде пролетают, проносятся, проплывают, протаскиваются и проковыливают туда-сюда многочисленные предложения дать денег на алгоритмическую торговлю (чем угодно – акциями, валютой, нефтью, деривативами и пр.). Предложения разные – безграмотные и очень аккуратные, с указанием подтвержденной успешной истории и без таковой, для ритейла и для крупных клиентов. В обратную сторону мимо меня летят мнения инвесторов – от «как это круто» до «опять мошенники спамят». Я по роду службы хорошо осведомлен вообще о управлении инвестициями и в частности о алгоритмических стратегиях – может быть пора мне высказаться по поводу гомеопатии, астрологии, алгоритмов инвестирования.

Рынок инвестиций огромен и игроков на нем очень много – просто как в живой природе. Относительно реальных стоимостей инвестирование – это игра с очень небольшой положительной суммой (формируемой перетоком части доходов из реального бизнеса на рынки в виде платы за предоставляемый рынками капитал), в которой участники перераспределяют в основном то, что принесли на рынок, между собой, не забывая платить дань банкам, брокерам, юристам, налоговым органам, мошенникам и пр. То есть, в переводе на butthead language, подавляющее большинство игроков просто отдает свои капиталы более умелым и приспособленным, или – жуликам. Десятилетия опыта и миллиарды долларов конечно дали множеству игроков возможность приспособиться к рыночной среде и приспособить рынки – так же, как в живой природе одни вырастили зубы, другие – когти, третьи стали очень быстрыми, четвертые – очень большими, остальные - умерли. Кто эти выжившие чемпионы? Это инсайдеры. Это – крупные посредники, глобальные игроки, которые способны видеть потоки и опережать их своими действиями. Это пиратские команды, состоящие из профессионалов высочайшего класса, с опытом в десятки лет и железными нервами, которые даже не видят – чувствуют качество той или иной инвестиции, просто потому что уже не раз наблюдали что-то подобное на рынке. Это монстры, способные вложить больше других, провести анализ на месте силами десятков аналитиков и экспертов, договориться с теми, кто определяет политику, организовать рыночные манипуляции, заставив толпу пойти в нужную сторону. Наконец это те, кто сумел построить технологии, гарантирующие им опережение остальных игроков – мощнейшие сервера, уникальные процессоры, программы, замечающие арбитражные возможности раньше всех и раньше всех реагирующие на них. Эти «технологии» стоят сотни миллионов долларов просто потому, что они постоянно становятся быстрее – в этом деле первый получает все, второй – убытки. И тем не менее, даже все эти чемпионы устойчиво зарабатывают не впечатляющие обывателя цифры. Лучшие (если мерять на скажем 10-тилетнем горизонте) показывают 11-12% годовых. Нормальные, осторожные и умные – 7-8% годовых, зато значительно стабильнее. Вполне хорошо если инвестор получает и 4-5% годовых – он все равно выигрывает у рынка и у инфляции с запасом. О, да, есть конечно получающие любые доходы, хоть 1000%, хоть 1000000%. Это те, кто выиграл джек пот, случайно попал в яблочко. Один раз. Два раза – не исключено теорией вероятности, но в природе не встречалось. А если говорить все же о устойчивых показателях, то показывающих 15% годовых на вменяемом горизонте (те же 10 лет) – просто не существует - за редким исключением тех, кто (а) получил случайную сверхприбыль 1 раз и с тех пор ее еще не проел (ну, скажем, взял Apple с плечом в нужный момент), или (б) достаточно тупо стоял в позиции, а эта позиция росла (например если в 2008 осенью взял РТС и дожил до конца 2013го). Ни в том, ни в другом случае нет ни искусства ни технологии – есть везение.

Что же такое алгоритмическая торговля, если она не основана на стоящих сотни миллионов долларов технологиях? Особенно – если она к тому же приносит или обещает приносить пресловутые «5% в месяц»? Мошенничество? Иногда. Но не всегда. Иногда же это просто “survivorship bias”. Собираются ребята, изучившие курс математики технического вуза и поторговавшие на свои 5 тыс долл. акциями в БКС. И решают запилить алготрейдинг. Кто-то верит в свою гениальность от недостатка знаний; кто-то в силу нормальной для затянувшегося детства самоуверенности; кому-то повезло во время торговли в БКС и он поверил в свою звезду. Пишут они роботов медленных (оборудования нет, каналы обычные), настроенных на простые алгоритмы (а откуда им взять сложные при их подготовке и опыте) – в основном торгуют на расхождениях пар с устойчивой ковариацией, факторном распознавании трендов, поиске простых образов и пр. Групп таких ребят собираются в год сотни, благо вузы штампуют технарей и экономистов, применения им мало, а программировать сегодня в России может почти каждый неглупый подросток из крупного города 25-ти лет от роду, да и брокеров, готовых их подсоединить к своей платформе, много и в России и в мире – казино всегда прибыльный бизнес.

Их торговые стратегии в сущности – белый шум, с небольшой долей длинных позиций относительно рынка, и соусом из краткосрочных паттернов, которые они верно находят с помощью регрессионного анализа (только вот паттерны эти «уползают» на глазах). Но по закону больших чисел результаты у них будут распределены достаточно случайно, половина в плюс, половина в минус. В первый год половина получит убытки сходу и по большей части «сольется» с рынка. Тридцать процентов получит маленькую прибыль и решит, что они на верном пути, и будет искать новых алгоритмов. Процентов двадцать получат приличную прибыль и уверует в свою гениальность. На следующий год соотношение будет тем же – в итоге через 2 года останется 4% тех, кто два года получал огромную прибыль, 6% тех, кто получил огромную прибыль в первый год и небольшую во второй, 6% тех, кто получил небольшую прибыль в первый год и огромную во второй, и наконец 9% тех, кто получил в оба года небольшую прибыль. После третьего года у нас все равно еще будет примерно 2% тех, кто либо все три года получал очень высокую прибыль, либо получил небольшую прибыль в первый год и очень высокую во второй и третий. Эти будут ходить с нимбами и продавать себя направо и налево совершенно искренне. Если в первый год в игру вступило 300 команд, то таких великих через три года будет ни много ни мало 6 команд. К ним добавится еще примерно 15 команд с более скромными, но тоже хорошими результатами, они тоже будут себя продавать. Если считать, что 10% вступивших в игру – мошенники, то поверх этой 21 группы искренне заблуждающихся у нас будет еще 30 групп, фальсифицирующих свои результаты и утверждающих, что у них все отлично, и тоже собирающих деньги. Итого каждый год добавляет нам условно 51 группу алгоритмических трейдеров, которые продают клиентам свои услуги. Обращаю внимание – более 40% из «успешных» действительно верят в свой успех.

Что случится с этими группами еще год спустя (то есть – что случится с вашими деньгами, если вы дали их какой-то из этих групп)? Половина из честных и все мошенники получит вам убытки – ваш шанс заработать с командой, продающей вам свой трехлетний успешный опыт - примерно 20% (всего их, напомню, 51, прибыль вам принесет лишь половина из 21 команды не мошенников). Ваш шанс заработать большие деньги – примерно 8% (20% от 21 команды из общего числа предлагающих в 51). Ваш шанс заработать большие деньги 2 года подряд – уже меньше 2%. Ваш шанс зарабатывать 10 лет подряд с такими ребятами – примерно 1/1024 если говорить о каких бы то ни было доходах и 1/10000000 если речь идет о крупных доходах каждый год.

А внутри экосистемы алготрейдеров идет сложная жизнь, которая делает ваши шансы еще ниже. В частности, происходит конвертация части «гениев» в мошенники по факту получения ими первых убытков. Примириться с убытками они не могут, и потому еще долго продают «результаты за избранный период» или «среднее по трем годам», например +60%, +80% и -90% становятся у них не 1,6*1,8*0,1 = 0,29 (то есть 71% убытка), а (0,6+0,8-0,9)/3 = 16,7% годовых, которые они выдают за свой устойчивый результат. Мошенники же тоже совершенствуются: помимо простой выборки периода, фейковых отчетов и искусственных сделок для изменения результата, они например заводят два счета с противоположными стратегиями, и показывают официальный отчет по тому счету, который в этом году зарабатывает. Управляющие жаждут высоких комиссий и достаточно спокойно переживают быстрый уход клиента, потерявшего деньги – за время инвестирования он все равно заплатил, а на его место придет другой любитель даровых сверхдоходов. Использующие же два противоположных продукта одновременно вообще просто делят свои активы в уме на два – одна половина приносит огромные комиссии и генерирует новых клиентов, вторая половина просто сливает клиентов; в следующем периоде они меняются местами.

Возникает вопрос – можно ли заработать, передав деньги такой команде? Ответ – да. Можно и не один год зарабатывать. Из 1024 команд 1 команда должна 10 лет подряд генерировать прибыль. Если «ваши ребята» 10 лет подряд приносят вам прибыль – значит где-то рядом минимум 1023 инвестора потеряли деньги. Какова вероятность заработать на 11 год? 50%.

Возникает еще вопрос – неужели нельзя предположить, что вдруг в московской (питерской, нижегородской) квартире найдется гений, который построит такой алгоритм, ну просто растакой алгоритм, что он именно что будет зарабатывать большие деньги на рынках, и все его клиенты будут счастливы, а все не клиенты – несчастны? Ответ – нельзя, и вот почему:

Во-первых, рынки представляют из себя по большому счету случайные процессы, в которых детерминированная составляющая (а) невелика, (б) тщательнейшим образом изучается тысячами мощных игроков. Каким бы ни был алгоритм, против случайного процесса не попрешь, именно поэтому все настоящие «алгоритмики» не предсказывают будущее, а ловят микроскопические расхождения – между индексом и корзиной, которая его составляет, между стоимостью на разных площадках, между активом и комбинацией деривативов, которая воссоздает профиль дохода от актива. Эти расхождения рождаются и умирают в течение наносекунд – потому что их ждут и ловят, как только они появляются, сотни крупных игроков. Нет у тебя мегаэкипировки – отдыхай, все арбитражные возможности заберут за несколько наносекунд до того, как ты проснешься.

Но вдруг мы ошиблись – и на рынках где-то все же прячется закономерность? Тут наступает «во-вторых». Какова вероятность что сотни (тысячи!!!) многочисленных команд с нобелевскими лауреатами в составе, обремененные дорогущим оборудованием и десятками лет индивидуального опыта, не открыли такую закономерность, а гений ее открыл? Какие ресурсы есть у этого гения? Где и как берет он временные ряды данных, которые стоят сотни тысяч долларов в приобретении и поддержании? На каком компьютере он их обсчитывает? – для минимального разумного обсчета нужны мейнфреймы. Я не хочу сказать, что вероятность этого ровно ноль, хотя количество открытий в современной науке, сделанных на коленке – именно ровно ноль. Но даже если она равна одной тысячной, а вероятность заработать при случайном инвестировании – 50%, то я не могу отличить 50% от 50,1% - если хотите верить в гения, считайте что вероятность позитивного исхода инвестирования в продукт местных алготрейдеров 50,1%. Ой, не забудьте что они возьмут 2% за управление и 20% за доход, а комиссии брокера составят еще от 0,5 до 3%. Выгоднее (статистически) кидать дартс в экран системы Блумберг.

Ну и «в третьих». Вдруг закономерность все же нашлась и она работает. Что произойдет, если начать ее применять? На рынке, прямо на биржах, сидят роботы-анализаторы стратегий, занимающиеся выявлением видимых паттернов. Их уже много и будет еще больше. Удачную стратегию тут же поймают, соберут по ней достаточно данных, расшифруют и скопируют, и наконец – применят крупные игроки, которые занимаются выращиванием и селекцией стратегий. Они будут быстрее, и съедят вашу прибыль с момента расшифровки под ноль. Более того – их действия поменяют рынок, закономерность перестанет работать – на рынке, как и в квантовом мире, наблюдать уже значит изменять, а уж инвестировать – значит изменять все.

Откуда же берутся счастливые инвесторы, успешные локальные алгоменеджеры, адепты и апологеты, сотни постов и статей, прославляющих удачные алгоритмы? Оттуда же, откуда берутся дорогие гомеопаты, хиропрактики, тибетские медицинские практики и даже народные приметы. Их отец – человеческая психология (способность запоминать только то, что соответствует желаниям, способность принимать случайность за закономерность, готовность верить логичным доводам, даже если они оперируют на абсурдной базе, склонность игнорировать факты, идущие в разрез с нашими желаниями и пр.). Их мать – человеческая алчность: если вам свойственно заблуждаться, будьте спокойны – найдется немало тех, кто на этом заработает. Их няня – асимметричность доходов управляющих: зарабатываете вы или теряете – управляющий всегда в плюсе.

Была такая история – про грузинского акушера-гинеколога, который изобрел специальный метод обеспечения желаемого пола у будущего ребенка. Он был таким честным, что брал с родителей деньги только в случае, если пол ребенка совпадал с пожеланием. Не представляете, сколько родителей были ему благодарны! К чему это я? Да так, вспомнилось…

Россия. Весь мир > Внешэкономсвязи, политика. Финансы, банки > carnegie.ru, 19 января 2017 > № 2061645 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > inosmi.ru, 4 января 2017 > № 2025619 Андрей Мовчан

Коротко о главном: российская экономика—2017

Данная публикация является обновленной версией работы Андрея Мовчана «Коротко о главном: российская экономика в XXI веке».

Андрей Мовчан, Carnegie Moscow Center, Россия

В прошедшие с момента распада СССР 25 лет состояние российской экономики и методы ее преобразования были предметом большого количества спекуляций и поверхностных суждений и в России, и за рубежом. Эта «война заблуждений» стала одной из причин того, что Россия не только упустила 25 лет и несколько уникальных возможностей для экономического и технологического прорыва, но и по своему политическому и экономическому укладу вернулась к состоянию, близкому к началу XX века. Основной проблемой стало предельное упрощение взгляда на статус и перспективы российской экономики, наивность и примитивность большинства предлагавшихся в течение этих лет подходов к управлению и анализу ситуации. Реальная картина всегда была намного сложнее, и увидеть ее можно, только всесторонне разобравшись в достаточно сложном сплетении внешних факторов и внутренних интересов.

Особенности российской экономики последних 25 лет

• К концу 80-х годов XX века экономика СССР окончательно потеряла управление — из-за внутреннего дисбаланса и негибкости плановых методов хозяйствования в условиях социалистической системы собственности. Вместе с тем в наследство от СССР Россия получила не только огромные минеральные ресурсы, но и развитую инфраструктуру и большой объем неэффективных, но функционирующих промышленных активов.

• После 1991 года система функционирования экономики быстро менялась, но демократические институты при этом не были сформированы.

• В XXI веке Россия пережила классическую «голландскую болезнь», усугубленную централизацией власти и собственности и отсутствием демократических институтов. Однако за то время, пока цены на углеводородное сырье были высокими, страна сумела накопить достаточно резервов, чтобы сегодняшнее падение цен на нефть и относительная международная изоляция страны не стали причиной экономического краха.

• Все основные экономические факторы и даже имеющиеся ресурсы управления сегодня либо негативно влияют на экономику России, либо просто не могут обеспечить ее рост.

• Внешнеполитические факторы, прежде всего санкции, вторичны, малозначимы и не оказывают на экономику существенного негативного влияния, несмотря на то что власть в России активно использует их как оправдание экономических проблем.

Основные выводы и прогнозы

• В 2017 году не стоит ожидать от российской экономики существенных сюрпризов — как негативных, так и позитивных. В базовом сценарии не просматривается ни катастрофических экономических, ни радикальных социальных процессов.

• Самым слабым звеном в ближайшие годы будет российская банковская сфера.

• Существуют и другие «слабые места», в которых могут произойти изменения катастрофического характера.

• Ответить на экономические вызовы правительство России решило не попыткой реформирования экономики, а курсом на удержание уровня дефицита бюджета в краткосрочной перспективе на приемлемом уровне, в том числе за счет перспективы долгосрочной. Меры в основном направлены на рост налоговых сборов и сокращение обязательств бюджета. Эта стратегия находится только в начале своего естественного пути развития: 2017 и 2018 годы, скорее всего, будут ознаменованы точечным ростом налогов и сборов и мягким сокращением бюджетных расходов. Но с 2019 года рост налогов ускорится, начнется активное наращивание внутреннего государственного долга и ограниченная эмиссионная подпитка бюджета.

• Весьма вероятно, что правительство пойдет на значительную эмиссионную программу с параллельным закрытием трансграничного движения капитала, ограничением валютных операций и контролем за ценами. Однако этого не случится до президентских выборов 2018 года и вряд ли случится до 2022–2024 года.

• Экономика России не уникальна — «голландская болезнь», пережитая ею, имеет вполне типичные симптомы и последствия.

• Россия пока далека от экономического краха и потери управляемости, но медленно движется в их сторону. Если удастся избежать катастрофических сценариев, связанных с ошибками руководства или внешними факторами, у России есть экономический запас прочности на срок от шести до десяти лет и более; затем вопрос будет стоять о необходимости срочных решительных изменений для сохранения целостности и управляемости страны. Однако, судя по общественным настроениям, такие изменения, скорее всего, будут включать в себя ужесточение контроля, дальнейшую национализацию, закрытие экономического пространства и упрощение экономической структуры.

ВВЕДЕНИЕ. МОЖНО ЛИ ВЕРИТЬ СВОИМ ГЛАЗАМ?

Количественная оценка показателей российской экономики упирается в условность систем изменения различных параметров и точность данных, которыми мы располагаем. Данные до 1991 года вообще сложно признать значимыми, так как статистика времен СССР формировалась по совершенно отличным от современных принципам, вела измерения в искусственно оцениваемой валюте и в экономике регулируемых цен. После 1991 года статистика стала более адекватной, но существенные вопросы к ней все равно остались.

Основным вопросом оценки ВВП России всегда была доля теневой экономики, причем не только в прямой форме (не учтенные официально заработки и прибыли).

В частности, сильно искажала статистику практика искусственного ценообразования — завышения цен на государственные поставки и подряды. По строительным подрядам завышение цен составляло и составляет, по разным данным, от 20 до 50%. По поставкам сложного технологического и потребительского оборудования — до 200% от реальной цены. Очень распространена была и практика частного искажения цен на ввозимые товары с целью уплаты более низких пошлин, на оказанные услуги с целью снижения НДС, на вывозимые товары с целью снижения выручки и неуплаты налогов на прибыль и проч.

Доля неформального бизнеса в России в 1990-х годах, по некоторым оценкам, превышала весь размер официально зарегистрированного бизнеса. К 2013–2014 годам эта доля, по официальным же данным, сократилась до 10% экономики. Однако неизвестно, как проводились официальные измерения неофициального бизнеса. Зато в 2014 году Росстат сообщил, что существенно пересмотрел методику и значительно увеличил долю неформального бизнеса в ВВП. Благодаря этому, а также включению экономики Крыма в расчет ВВП 2014 года, по официальным данным, даже вырос, правда менее чем на один процент.

О таких показателях, как средние доходы домохозяйств (в целом и по индустриям или регионам), достаточно сложно судить по следующим причинам.

В России, из-за запретительных сборов с фонда заработной платы и налогообложения зарплат и доходов начиная от нулевого уровня, большая часть выплат маскируется под другие формы финансовых операций либо производится из неучтенной наличности. Доля наличного оборота в розничной торговле в 2014 году превышала 80%, 30% жителей не имели банковских карт, а количество наличных рублей в обращении за последние 14 лет выросло более чем в 45 раз.

На оценку среднего дохода домохозяйств и равномерности его распределения влияет также факт массового фиктивного трудоустройства граждан.

Непросто оценивать в России распределение расходов бюджета: более 30% этих расходов засекречено. Традиционно считается, что засекреченные статьи бюджета используются на финансирование оборонно-промышленного комплекса и других силовых ведомств. Но есть косвенные свидетельства того, что диапазон их использования существенно шире.

Даже резервы, сформированные правительством, бывает непросто оценить: несмотря на то, что их состав публикуется, многие статьи непрозрачны, а некоторые (как, например, деньги, переданные Внешэкономбанку) с большой вероятностью представляют собой невозвратные кредиты.

Сложности вызывает и оценка единиц измерения: за 2000−2015 годы (см. ниже) рыночный курс доллара США к рублю колебался относительно расчетно-инфляционного курса в диапазоне от примерно 140 до 60%. Если бы ВВП России, например, за 2013 год был пересчитан в доллары не по рыночному курсу, а по расчетно-инфляционному, сумма 2,1 трлн долларов превратилась бы не более чем в 1,4 трлн. Последовательный взгляд на события российской экономики с учетом такой волатильности рубля относительно своей справедливой стоимости должен скорее говорить не о падении ВВП России в 2015–2016 годах, а о неадекватном его завышении в 2005–2013 годах из-за переоценки рубля.

Большая проблема существует в России и с применением коэффициента паритета покупательной способности (ППС) к экономическим показателям. Проблема не только системная, но и индивидуальная: в России существенно искажены цены на коммунальные услуги, изменчивость цен на одни и те же товары и услуги в разных регионах достигает сотен процентов, потребительские корзины для разных слоев населения в силу высокого расслоения имеют совершенно разный состав. Официально принятые уровни ППС, превышающие 300%, вряд ли могут адекватно отражать сравнительные уровни цен в России и США. Достаточно вспомнить, что более половины потребления россиян составляет импорт, цены на топливо в России и США сегодня примерно одинаковы, цены на недвижимость сопоставимы, а по целому ряду продуктов потребительского спроса (продукты питания, одежда, предметы быта, бытовая техника, автомобили и проч.) цены в России по отдельным товарам оказываются выше, чем в США.

Все эти издержки количественных методов нам придется учитывать, анализируя экономику России. Необходимо помнить, что результаты анализа будут лишь настолько точны, насколько это позволяют данные.

БЕНЗОКОЛОНКА В ПЕРИОД БУМА: ЭКОНОМИКА РОССИИ В 2000–2013 ГОДАХ

Экономика России за последние 15–16 лет пережила классический ресурсный цикл и «голландскую болезнь» — явления банальные и хорошо изученные. К 2000 году Россия подошла с крайне высокой концентрацией активов в государственной собственности и в руках ограниченного круга частных лиц, практически на 100% получивших эти активы из рук государства в обмен на управляемость и лояльность.

Власть после конфликта между президентом и парламентом в 1993 году практически полностью перешла в руки президента и его администрации, сделав парламент в лучшем случае совещательным органом, а партии, в нем представленные, — лояльными президенту в обмен на экономические возможности. При этом в стране так и не сложились институты независимой судебной власти, законы все еще были архаичны, противоречивы и неэффективны, защита прав собственности, инвестиций, защита от изменений законодательства и прочие атрибуты снижения рисков предпринимателей не работали. Страна только что пережила дефолт по внутреннему долгу и шестикратную девальвацию своей валюты к доллару США. В этих условиях в обществе был высок запрос на реформы, который поддерживался властью, не видящей другого выхода из экономического кризиса.

Повышение цен на нефть в начале века привело к быстрому росту бюджетных доходов и выручки секторов, занятых в добыче, транспортировке и переработке природных ресурсов, и позволило власти отказаться от стимулирования процесса расширения налоговой базы через реформы.

Рост благосостояния граждан, явившийся следствием пролиферации нефтяных доходов, быстро создал и у общества, и у инвесторов иллюзию правильности и эффективности правительственной политики.

С другой стороны, благодаря возможности контролировать нефтяные потоки власть консолидировала непрямой контроль за углеводородной индустрией, банковским бизнесом и через них — за всей экономической и политической жизнью страны. Это оказало негативное влияние и на развитие любого ненефтяного бизнеса, и на эффективность экономических и бюджетных решений, и на приток инвестиций в страну.

Фактически к 2008 году бюджет России на 65–70% состоял прямо или косвенно из доходов от экспорта углеводородов, а корреляция темпов роста ВВП, доходов федерального бюджета и размеров резервов с изменениями цены на нефть достигла 90–95% (см. таблицы и графики). На этом фоне рубль за счет массивного притока нефтедолларов оказался значительно переоценен — в 2006–2007 годах его рыночный курс превышал расчетный инфляционный на 35% (см. график). На экономическое развитие России оказывали влияние три негативных фактора:

Власть в своем стремлении к контролю за финансовыми потоками15 невольно ухудшала инвестиционный климат, отказываясь от защиты прав инвесторов и предпринимателей и даже дискриминируя их. Это привело к сокращению потока инвестиций, удорожанию денег, снижению предпринимательской активности и постоянно растущим потерям финансового и человеческого капитала — из России было выведено более 1 трлн долларов, лучшие бизнесмены и профессионалы уезжали из страны.

В первые же годы роста нефтяных цен на правительственном уровне было принято решение о стерилизации дополнительных прибылей бюджета в резервы. Эта политика, которая вполне оправдала себя в моменты кризисов 2008 года и 2014−2015 годов, создав возможность для смягчения бюджетных последствий, тем не менее увеличивала стоимость привлечения бизнесом денег. Вследствие этого привлекательность инвестирования снижалась, а формирование капиталоемких или медленно развивающихся областей становилось практически невозможным.

Неэффективность несырьевых секторов экономики, низкий уровень инвестиций, гипертрофированный государственный сектор и переоцененный рубль привели к 2007−2009 годам к такому уровню имущественного расслоения населения, что правительство уже не могло его игнорировать. Перед лицом падения своей популярности власть приняла решение пойти на популистские меры, направленные на необоснованный рост зарплат в государственном секторе и социальных выплат. Эти меры, получившие отражение в так называемых майских указах президента, вместе с сохраняющимися высокими налогами на компании и социальными сборами с фондов заработной платы резко завышали себестоимость продукции, делая внутреннее производство нерентабельным.

В результате на фоне общего роста доходов — за счет экспорта углеводородов и опережающего роста потребления — Россия деградировала практически во всех областях экономики, так и не создав конкурентной производительной сферы. В российском ВВП до 20% заняла добыча углеводородов; до 30% — торговля, гипертрофированная из-за огромных за счет нефтедолларов потоков импорта; около 15% — внутренний рынок энергии и инфраструктура; еще 15% пришлось на государственные проекты; 9% составила доля банковской сферы. И наконец, не более 10% ВВП к 2013 году относилось к сфере независимых услуг и нересурсному производству. К 2014 году, по данным Росстата, доля импорта в области средств производства в России достигла 85−95%, в области товаров народного потребления — 50−70%.

На это наложилась неразумная социальная политика: рост доходов населения опережал рост ВВП даже с учетом нефтяной составляющей. В 2013 году на фоне пиковых цен на нефть рост ВВП составил всего 1,3%, причем инвестиции сократились на 0,5%, капитальное строительство — на 1,5%, экспорт — на 0,8%. На фоне инфляции в 6,5% заработная плата в реальном выражении выросла на 11,9%, торговля — на 4%, импорт — на 1,7%, стоимость государственных коммунальных услуг — на 8%.

Бюджет стал работодателем для 30% трудоспособного населения, приняв на себя непомерную нагрузку. Три пенсионные реформы фактически провалились из-за нерешительности власти и неготовности отказаться от социалистических принципов социального обеспечения, и на 2015 год дефицит Пенсионного фонда России составлял около 15% доходов федерального бюджета (примерно 3% ВВП). Вдобавок бюджет был перегружен амбициозными неэффективными проектами и гипертрофированными затратами на оборону и безопасность, а расходы бюджета сильно увеличивались не только потому, что деньги тратились неэффективно, но и из-за высокого уровня коррупции.

По данным Минфина РФ, в 2014 году доходы от внешнеэкономической деятельности составляли 38% доходов федерального бюджета. Поскольку доля несырьевого экспорта в 2014 году, по данным Госкомстата, составляла около 8% (но при этом вывозные пошлины по несырьевым товарам ниже примерно в два раза), можно заключить, что федеральный бюджет на 35,4% был наполнен напрямую за счет экспорта углеводородов.

Кроме того, налоги, сборы, платежи за природные ресурсы, кроме налогов на внешнеэкономическую деятельность, составляли 20% бюджета, а акцизы и прочие налоги на ввозимые товары — 13%.

НДС, полученный при продаже импортных товаров, которые, как уже указано выше, закуплены на 92% на средства от экспорта сырья, составил еще 17% бюджета, то есть 15% — это НДС с товаров, купленных за счет выручки от экспорта сырья.

Суммируя вышеуказанное, можно заключить, что 83,4% доходов федерального бюджета составили доходы от добычи и экспорта сырья.

Но и это еще не все. Существенную часть налогов на прибыль платят предприятия, добывающие сырье. Существенная часть подоходных налогов уплачивается работниками добывающего и топливно-энергетического комплексов. До 40% налогов на доходы физических лиц собирается с работников федеральных предприятий и бюджетных организаций — это средства, возвращающиеся в бюджет. Неудивительно, что корреляция стоимости нефти и доходов федерального бюджета составляет более 98%.

В результате после падения цен на нефть Россия осталась с недиверсифицированной, квазимонополизированной экономикой, в которой отсутствуют как факторы, так и ресурсы для роста.

Ожидания пессимистов не оправдываются

В 2014 году многие европейские аналитики и экономисты ждали скорого краха российской экономики и удивлялись, когда им говорили об успешном прохождении «нефтяного шока». Пройти нефтяной шок относительно гладко России помогли два фактора.

Во-первых, за годы высокой стоимости нефти Россия накопила достаточные запасы. Золотовалютные резервы в три раза превышали ожидаемый объем импорта 2015 года; предприятия создали достаточное количество основных фондов; население накопило более 250 млрд долларов в банках и, возможно, не меньше наличными, сформировало запас товаров долгосрочного пользования, средняя жилая площадь на человека увеличилась более чем в два раза.

Во-вторых, экономические отношения в России были в большой степени либерализованы. В частности, трансграничное движение капитала ограничено не было; цены на основные товары и услуги и стоимость труда определялись на основе рыночного балансирования спроса и предложения; курс рубля устанавливался хотя и не без участия ЦБ как крупнейшего игрока, но все же на рынке и по рыночным правилам.

В течение 2014−2015 годов российская экономика существенно сокращалась, но происходило это без катастрофических деформаций. Единственным опасным моментом можно было бы считать валютный кризис начала декабря 2014 года, когда неразумное решение ЦБ в ночь объявить о подъеме ставки рефинансирования в два раза спровоцировало панику на рынках. Однако ситуация была исправлена очень быстро достаточно жесткими заявлениями правительства, которое взяло на себя обязательство воздержаться от других резких действий.

К осени 2016 года Россия пришла с сокращением долларового эквивалента ВВП на 40% по сравнению с 2013 годом (падение примерно на 15% в реальных рублевых ценах). Падение доходов домохозяйств, безусловно, является беспрецедентным, однако и оно пока вернуло россиян на уровень доходов 2007 года, то есть во времена в целом стабильные. Подушевой ВВП в России в 2016 году составит около 8,2 тыс. долларов. В списке стран это конец седьмого десятка, рядом с Турцией, Мексикой и Суринамом, а с ВВП по ППС Россия окажется в начале шестого десятка — вместе с Латвией, Казахстаном, Чили, Аргентиной.

Эти показатели скромны, но еще далеки от катастрофических: зона «цветных революций», в которой находились в моменты дестабилизации Египет, Сирия, Украина, Колумбия, Индонезия, Тунис и подавляющее большинство других стран, переживших периоды нестабильности, начинается на отметке около 6 тыс. долларов подушевого номинального ВВП.

Важнейшим стабилизирующим экономическим фактором стало сокращение импорта, опередившее как падение доходов домохозяйств, так и экспортную выручку. Причиной этого сокращения стало катастрофическое падение спроса, произошедшее, в свою очередь, из-за быстрой девальвации рубля и крайне пессимистических настроений всех без исключения экономических агентов. В результате счет внешнеторговых операций и внешний счет удержали позитивный баланс, и когда цены на нефть стабилизировались на новых уровнях, это привело к стабилизации курса рубля и снижению инфляции.

РОССИЙСКАЯ ЭКОНОМИКА: АРХАИКА, РИСКИ, СОКРАЩЕНИЕ ТРУДОВЫХ РЕСУРСОВ

В настоящий момент российскую экономику тормозит ряд факторов.

В области производственных ресурсов Россия, исторически недоинвестировавшая в основной капитал, даже сегодня сталкивается с почти 85%-ным заполнением производственных мощностей. И это притом, что существенная часть (по некоторым оценкам, более 40%) производственных мощностей в России устарела технологически и физически и не может производить конкурентоспособную и потребляемую рынком продукцию. Например, за десять лет станочный парк в России уменьшился почти в два раза, и такое сокращение редко объясняется выбыванием старых, маломощных станков и вводом в строй новых, более высокой мощности.

Для роста экономики необходимо ускоренно капитализировать производство, создавать новые мощности. На это у государства нет средств: дефицит бюджета в 2016 году превысит 3% ВВП, а в 2017 или 2018 году достигнет, скорее всего, 5%; у государственных компаний нет свободных ресурсов. Частные и иностранные компании не готовы сегодня инвестировать в Россию из-за кризиса доверия.

В области эффективности Россия сильно отстала от мировых конкурентов. Речь идет об эффективности и энергетической, и логистической. Соответственно, снижается конкурентоспособность производимых товаров, а это барьер на пути к увеличению производства и рынков сбыта.

В области производительных сил Россия все больше страдает от нехватки трудовых ресурсов, они сокращаются в силу естественных демографических причин на 0,5% в год.

Большая часть трудовых ресурсов при этом задействована в сферах с нулевым или очень низким уровнем добавленной стоимости: на государственной службе, в силовых структурах, частной охране, торговле, крайне неэффективной банковской сфере. Оставшаяся часть не покрывает потребностей государства. Катастрофически не хватает, даже при сегодняшнем уровне развития производства и сервиса, инженерных и технологических кадров, квалифицированных рабочих и одновременно эффективных менеджеров, специалистов по управлению.

Российское коммунальное хозяйство фактически держалось на полузаконной эксплуатации труда миллионов мигрантов, в том числе нелегальных. До недавнего времени remittances (денежные переводы, посылаемые иностранными работниками на родину) из России были статьей государственного дохода №1 в Киргизии и №2 в Таджикистане, существенными для Украины, Узбекистана, Молдавии, Белоруссии. Сегодня, в связи с резким падением рубля и покупательной способности населения, количество трудовых мигрантов в России резко сокращается. Дефицит рабочей силы начинают испытывать и коммунальные службы, и все виды бизнеса, в которых задействовано большое количество неквалифицированных работников, вплоть до сетевых ретейлеров.

Непоследовательная и нелогичная политика в области законотворчества и правоприменения, а также в области экономики и предпринимательства продемонстрировала инвестиционному и бизнес-сообществу как внутри, так и за пределами России, что власть ненадежна, настроена враждебно по отношению к предпринимателям, поддерживает высокий уровень коррупции, склонна к приоритизации государственных интересов, программ и бизнесов в ущерб частным.

Естественной реакцией стал отказ от инвестиций в Россию — сперва в долгосрочные, а потом и в любые проекты — и отъезд местных предпринимателей и инвесторов. За 16 лет доля частного бизнеса в ВВП сократилась до 30%. Объем внешнего долга упал до уровня ниже 50% ВВП из-за стагнации инвестирования. Можно считать, что у российской экономики инвестиционный и предпринимательский ресурсы отсутствуют. И они не появятся как минимум до тех пор, пока не произойдет радикальная смена управленческой парадигмы.

Не слишком велик в России и девальвационный ресурс. Безусловно, девальвация сыграла позитивную роль в поддержке экспортеров, бюджета и сглаживании проблем «жесткой посадки» экономики. Однако сложно ожидать от нее позитивного эффекта в части роста ВВП. Во-первых, потенциальный рост ВВП в России завязан практически полностью на внутренний спрос — для роста экспорта нужны капиталовложения и технологии, которых нет. То есть этот рост измеряется в рублях и практически не растет. Во-вторых, почти 100% российского производства в большей или меньшей степени завязано на импорт сырья, комплектующих или оборудования (зависимость варьируется от 15 до 70–80%), и в связи с девальвацией рублевая себестоимость производимых товаров и даже услуг повышается существенно быстрее роста платежеспособного спроса.

Влияние внешних факторов — много шума из ничего

К важным внешнеполитическим факторам, влияющим на экономику России, можно отнести, пожалуй, только санкции (и контрсанкции). Во всем, что не касается санкционных режимов, внешнеполитическая ситуация для российских экономических агентов вполне благоприятна: Россия является членом ВТО и других международных экономических организаций, свои резервы размещает в наиболее ликвидных инструментах и валютах, валютные и внешнеторговые операции проводит без ограничений, доходности по суверенным долгам находятся на низких уровнях. При этом враждебных экономических действий по отношению к России и российским компаниям (защиты рынка, антидемпинговые пошлины, ограничения свободы торговли и проч.) сегодня не больше, чем обычно, и не больше, чем по отношению к другим странам, в том числе развитым.

Да и санкции, наложенные США и ЕС, сегодня не оказывают существенного влияния на российскую экономику. Важно понимать, в чем суть наложенных санкций: они запрещают заимствование на международных рынках ограниченному числу российских коммерческих организаций, запрещают владение активами в ряде стран, въезд узкому кругу российских граждан и, наконец, запрещают передачу России узкого перечня технологий, в основном связанных с эффективной разработкой недр и созданием военной техники.

Ограничения на заимствования (даже если забыть, что круг организаций, подпавших под них, очень узок) вряд ли могут оказать влияние на страну, которая уже несколько лет последовательно сокращает свой внешний долг. В наши дни он уже менее чем в два раза превосходит золотовалютные резервы (и существенно меньше суммы ЗВР и частных активов в валюте, в ЗВР не учтенных). Россия сегодня не нуждается в масштабных заимствованиях — большинство агентов экономики сокращают балансы, не инвестируют в развитие, уменьшают обороты. Безусловно, финансовые санкции, если они распространятся на более широкий круг эмитентов и заемщиков и включат в себя суверенные долги, через три-пять лет, когда Россия исчерпает запасы капитала и будет вынуждена привлекать средства в больших объемах, могут оказать убийственное влияние на экономику. Но пока масштаб санкций не таков, да и ситуация за три-пять лет может кардинально измениться.

Конечно, ограничения на передачу технологий в долгосрочной перспективе будут отрицательно влиять на состояние экономики России. Ограничение в технологиях разведки и добычи (с учетом того, что в России таких технологий нет, как и базы для их создания) через пять-семь лет негативно скажется на уровнях добычи и себестоимости нефти и газа. Но на сегодняшний день эффект от такого ограничения равен нулю. То же можно сказать о военных технологиях — сегодня Россия активно наращивает производство вооружений и к 2015 году привела размер экспорта к уровню 14 млрд долларов в год (это третий показатель в мире после США и Китая), и санкции пока никак на этот бизнес не влияют.

Контрсанкции, то есть меры самоограничения, касающиеся импорта продовольствия, которые были введены сперва против ряда стран (прежде всего ЕС) и впоследствии временно против Турции, также не слишком сильно влияют на экономику. «Импортозамещения» запрещенных позиций (то есть пропорционального роста производства точных их аналогов в России) не произошло как минимум потому, что в результате девальвации рубля существенно сократилось потребление — потеря объема запрещенного импорта оказалась по сравнению с этим незначительной. Товары «импортозамещения» подорожали сильнее, чем в среднем товары каждодневного спроса. Однако из-за упавшего спроса и тотального снижения качества отечественных аналогов (переход на суррогатные ингредиенты, отказ от выдерживания технологии и проч. с целью снизить себестоимость и ускорить производственный процесс) не появилось ни излишков производства, ни дефицита.

Пожалуй, наибольшее негативное влияние на российскую экономику оказывает непредсказуемое и непоследовательное враждебное поведение России по отношению к иностранным экономическим институтам. Попытка «автономизации» страны в жизненно важных областях часто является результатом лоббистских усилий местных игроков, которые оперируют не очень умело и в ограниченном масштабе, и коррумпированных или недальновидных чиновников. Эта попытка приводит к существенным затратам средств; к тому, что получается продукт, который нельзя полноценно использовать в качестве замены современным технологиям, а иногда — к болезненному отказу от испытанной международной технологии. Это действительно ставит под угрозу безопасность России, но только не из-за вымышленной внешней угрозы, а из-за реальной — нефункциональности продукта-заменителя.

2017 ГОД — ПРОСТО ПРОДОЛЖЕНИЕ ТРЕНДА

2016 год оказался в какой-то степени сюрпризом даже для хорошо знающих российскую экономику специалистов. Провал нефтяных цен ниже 30 долларов за баррель и их восстановление до 50 долларов за баррель к осени не оказали существенного влияния на краткосрочную динамику экономических показателей. Пожалуй, только курс рубля к доллару продолжал вести себя как и раньше, чутко реагируя на изменения стоимости нефти. Несмотря на последовательное сокращение и нефтяного, и ненефтяного экспорта (что лишний раз показывает важность получения нефтедолларов экономикой России), сальдо счета внешнеторговых операций34 оставалось позитивным — в первую очередь за счет опережающего сокращения импорта. Последнее было вызвано резким сокращением финансируемых из бюджета программ, остановкой инвестиций и, наконец, падением доходов домохозяйств еще примерно на 8% в годовом исчислении в реальных ценах.

Экономика в 2016 году демонстрирует продолжение процесса медленного постепенного сжатия, который проходит, однако, без эксцессов. Индекс промышленного производства по 2016 году в среднем составит, по-видимому, около 96% к 2015 году. И это несмотря на то, что производство углеводородов выросло в натуральном выражении уже более чем на 3%, а средняя цена на нефть в 2016 году обещает оказаться выше, чем годом ранее.

На фоне пессимистических ожиданий инвесторов и предпринимателей в России существенно уменьшился спрос на деньги — остатки средств банков в ЦБ России за девять месяцев 2016 года выросли в два раза. При инфляции в районе 6% годовых размер агрегата М2 вырос с начала 2016 года уже на 11% — видимо, за счет вливаний ЦБ в проблемные банки. Денежная база в России продолжает расти быстрее инфляции уже как минимум восемь лет.

В 2017 году российской экономике также не стоит ожидать больших новостей. По крайней мере, рынок биржевых товаров обещает быть более стабильным; нефть, по осторожным прогнозам, останется в коридоре 40−60 долларов за баррель, обеспечивая достаточную поддержку бюджету.

Одним из основных рисков 2017 года является возвращение на потребительский и индустриальный рынки отложенного спроса. Действительно, потребители в 2014−2015 годах из-за негативных ожиданий существенно сократили потребление товаров долгосрочного использования. Отдельные категории товаров все еще продолжают испытывать последствия такого решения. Однако в целом в 2016 году с января по сентябрь импорт сократился уже всего на 10% по сравнению с 2015 годом, в то время как экспорт упал на 22%, а несырьевой экспорт — на 15%. Покупатели возвращаются на рынки, используя сбережения, в силу необходимости замены амортизирующихся товаров — и это может быть тревожным знаком. Если экспорт продолжит снижение более быстрыми темпами, чем импорт, тем более если импорт начнет расти, Россия столкнется с ростом инфляции и снижением курса рубля, несмотря на стабильную цену на нефть.

Разумно ожидать от 2017 года продолжения постепенного и плавного падения основных экономических показателей.

Инфляция вряд ли составит ожидаемые правительством 4% (в частности, из-за угрозы возврата отложенного спроса). Однако в силу общей депрессии она вряд ли выйдет за пределы 6−7%: наличие резервных фондов и относительно высокая цена на нефть позволят правительству проводить жесткую монетарную политику.

Курс доллара будет, как и раньше, следовать за нефтью и инфляцией.

ВВП продолжит снижение, так как драйверы роста отсутствуют, предпринимательская активность сокращается, а бюджет не в состоянии заменить частный капитал в области инвестиций.

Падение основных инвестиционных показателей, скорее всего, окажется в пределах 10–20%, в то время как долгосрочные инвестиции, в том числе в капитальное строительство, упадут сильнее. По некоторым прогнозам, капитальное и особенно жилищное строительство может сократиться до 50%.

Российский бюджет благодаря гибкому курсу рубля будет, как и в 2016 году, сведен с разумным дефицитом. Правительство полагает, что он не превысит 3% ВВП за счет появления «дополнительных доходов бюджета», в основном от приватизации. Однако опыт продажи «Башнефти» и доли в «Роснефти» заставляет скептически относиться к таким прогнозам. Скорее мы увидим дефицит в размере около 4% ВВП (50 млрд долларов). Дефицит будет покрыт в основном за счет использования резервных фондов. Однако правительство уже анонсировало планы по началу масштабных заимствований на внутреннем рынке, и 2017 год будет показательным с точки зрения оценки рынком риска такого долга и его стоимости.

Рост налоговой нагрузки в 2017 году будет способствовать дальнейшему сокращению бизнес-активности и уходу в тень все большей доли среднего и малого бизнеса. По данным Росстата, с начала 2016 года количество малых предприятий в России уменьшилось на 70 тыс. (примерно 25%). Часть из них, конечно, просто переквалифицировалась в средние и микропредприятия. Но большая доля этого снижения приходится на закрытие юридических лиц предпринимателями, выходящими из бизнеса и уходящими в тень. При этом, поскольку торговля значительно легче уходит в тень, чем производство, она будет сокращаться опережающими темпами, уступая рынок низкокачественному серому импорту.

На фоне общего падения объемов производства в 2017 году в России следует ожидать дальнейшего быстрого снижения качества продукции в широком спектре индустрий и роста доли контрафакта и фальсификата как в ингредиентах, так и в конечном продукте. Причем не столько из-за вынужденного сокращения издержек производителями, сколько из-за слабого контроля со стороны регуляторов и высокого уровня регуляторной коррупции.

РОССИЙСКАЯ БАНКОВСКАЯ СИСТЕМА: ПУСТОТА ВНУТРИ

Реальный капитал российской банковской системы неизвестен. Это связано с тем, что в течение многих лет служба надзора Центрального банка России делала все, чтобы коммерческие и государственные банки скрывали реальное положение дел в балансах и искусственно завышали свой капитал. Смена руководства надзорной службы, состоявшаяся только что, косвенно подтверждает следующий факт: банковская система дошла до точки, после которой продолжение политики тотального украшения витрин будет означать быструю катастрофу.

Эффективность банковской системы в России, даже оцененная в размерах активов на одного работника, в разы ниже, чем в США и ЕС. Масштабы существенно меньше, а риски кредитования на порядок выше. И в 2017 году эти риски будут расти: уже за 2015 год просрочка по потребительским кредитам выросла на 33%. По коммерческим же кредитам картина неясная: она по-прежнему всячески ретушируется, чтобы имитировать сохранение банками капитала. В частности, это приводит к тупиковой ситуации с залогами по несостоятельным кредитам: банки не производят реализации залогов (сегодня на рынке они стоят ниже, чем сумма объема кредита и начисленных процентов), для того чтобы не фиксировать убытки. Залоговые активы фактически становятся бесхозными: владельцы ими уже не управляют, а банки не способны это делать.

Количество банков в России сокращается примерно на 10% в год, сегодня число функционирующих — уже ниже 500. При этом концентрация активов очень высока, на топ-5 банков приходится около 56% активов всей банковской системы, на топ-50 — 88%. Чтобы банковская система продолжала обслуживать потребности экономики, необходимо сохранить немногим более 50 банков, и теоретически банкротство всех остальных банков не окажет существенного влияния (кроме, быть может, позитивного эффекта некоторой очистки системы и стерилизации средств неудачливых вкладчиков, погнавшихся за более высоким процентом).

Совокупный капитал банковской системы сегодня формально не превышает 9 трлн рублей. Теоретически даже полная рекапитализация системы сегодня России по плечу, а в 2017 году банкам, скорее всего, не потребуется больше чем 1–1,5 трлн рублей на докапитализацию. Конечно, 41 трлн рублей выданных кредитов — притом что мы можем ожидать резкий рост просроченной задолженности и невозвраты — это объем, который государство не сможет компенсировать. Однако в балансах банков ему противостоят 44 трлн вкладов организаций и частных лиц, а у государства есть в арсенале стабилизационных мер такие эффективные средства, как, например, принудительная конвертация депозитов и вкладов в валюте в рубли по низкому курсу; заморозка депозитов с переводом их частично в капитал банков, частично — в долгосрочные государственные обязательства и проч.

Но это крайние меры, и в 2017 году мы их не увидим. Другое дело более отдаленная перспектива — спустя пару лет после президентских выборов, когда в основном исчерпаются резервы прочности банковской системы даже при нефти в 50 долларов за баррель.

Пожалуй, более серьезным риском, чем системное разрушение банковской системы, является внезапное для рынка и регуляторов разрушение одного или двух крупнейших банковских институтов, например одного или нескольких банков из топ-10. А как следствие — цепная реакция потери ликвидности и неспособности проводить платежи, попытка бегства вкладчиков из всей системы и ее паралич. Задачей ЦБ является, с одной стороны, попытка предсказать и предупредить подобную ситуацию, с другой — моментально среагировать на нее вливанием ликвидности в систему. Пока нет оснований сомневаться в способности ЦБ справиться с задачей, но вероятность ошибки или промедления все же выше нуля.

БЮДЖЕТ И ЭКОНОМИКА: ЗАПАС ПРОЧНОСТИ ЕСТЬ, НО ОН НЕ ВЕЧЕН

Российская экономика находится в процессе кризисного сокращения, архаизации и постепенно потери международной конкурентоспособности даже в тех областях, в которых она пока создает конкурентный продукт. В последние годы в ней также сформировался серьезный денежный дисбаланс. Российский бюджет дефицитен уже третий год, а во внебюджетной части присутствует большой объем избыточной ликвидности. При этом проблемы бюджета, который ранее почти полностью ориентировался на доходы от природных ресурсов и в период пика нефтяных цен существенно инфлировал, не выглядят ни нерешаемыми, ни катастрофическими с точки зрения поддержания стабильного функционирования государства.

На конец 2015 года показатели подушевого ВВП в России соответствуют в реальных ценах уровню 2006 года, уровень средней зарплаты — 2007 году. При ожидаемых показателях экономики за 2016 год эти показатели отступят еще на один год — к уровням 2005 и 2006 года соответственно. Примерно так же будет выглядеть ситуация с доходами федерального бюджета, которые все годы XXI века, будучи измерены в баррелях нефти Brent, составляли чуть более 4 млрд баррелей в год. И 2016 год, с ожидаемыми доходами в размере 13 трлн рублей (210 млрд долларов — 4 млрд баррелей нефти при цене чуть выше 50 долларов за баррель), не является исключением: доходы федерального бюджета России в реальном выражении примерно совпадут с доходами за 2003−2004 годы, когда реальная стоимость нефти была сравнима. Все эти годы не характеризовались существенными проблемами ни в экономике, ни в бюджетной сфере.

В таком темпе у России еще есть куда отступать: на пике падения в 1999 году, когда казалось, что еще шаг — и экономика развалится, подушевой ВВП был ниже на 21%, а средняя зарплата на 40% уровней 2016 года. Да и доходы бюджета были существенно ниже.

Другое дело, что у государственного бюджета есть его расходная часть, которая почти в два раза превышает соответствующую часть бюджета 1999–2000 годов. И если снижение средней зарплаты или доходов домохозяйств заставляет получателей приспосабливаться к негативным изменениям и сокращать потребление, уравновешивая сальдо внешнего счета и стоимость валюты, то потенциальное сокращение расходов бюджета существенно уменьшает возможности заработка для групп влияния, которые привыкли к неэффективным расходам и постоянно растущим посредническим и коррупционным доходам.

Группы влияния будут бороться за сохранение своего заработка, не давая бюджету сокращаться. Этот процесс уже заметен: с пика расходы консолидированного бюджета упали в реальном выражении менее чем на 20%, то есть существенно меньше, чем общее потребление. Такая тенденция приводит к стабилизации и даже росту дефицита бюджета и росту налоговой нагрузки в России в ближайшие годы, а та, в свою очередь, еще замедлит экономическую активность в стране. Группы влияния будут стремиться восполнить потери от сокращающихся бюджетных потоков за счет увеличения своего контроля над государственными и негосударственными бизнесами; за счет повышения ренты, состоящей из взяток; навязанного долевого участия; нерыночных продаж товаров и услуг и получения нерыночных преимуществ в конкуренции.

Мы уже видим, как этот процесс идет в нефтегазовой области через национализацию, в области внешней торговли — через консолидацию потоков за счет санкций, в области технологий — через формирование нового рынка госзаказа вокруг систем контроля и ограничения контента, в области строительства — через формирование новых списков мегапроектов и проч. Чтобы не потерять одобрение групп влияния, власть будет вынуждена поддерживать их действия, что еще больше затормозит экономику. Поэтому в ближайшие годы мы можем ожидать дальнейшего сокращения инвестиций, постепенного ухода все большей доли частного бизнеса в тень и опережающего (с момента, когда налоги, собираемые от добычи и экспорта углеводородов, начнут сокращаться уже вместе с объемами добычи и экспорта) сокращения бюджетных поступлений.

Эта закрученная вниз спираль с большой вероятностью приведет страну в итоге к экономическому коллапсу. Но будет это не скоро: процесс сокращения экономики идет медленно, сокращение объемов добычи нефти из-за недоинвестирования начнется не ранее чем через три-четыре года.

Что же касается бюджета, для покрытия его дефицита в ближайшие годы могут быть использованы в комбинации следующие меры: усиление налогового давления на углеводородную индустрию, использование остатков резервов правительства, увеличение государственного внутреннего долга в различных формах, сокращение бюджетных расходов в широком спектре направлений (в том числе и в области пока неприкосновенных расходов на оборону и безопасность).

Расчеты показывают, что государство сможет в течение трех-четырех лет удерживать первичный дефицит бюджета на уровне около 3 трлн рублей (50 млрд долларов, 4% ВВП в год). Рост государственного внутреннего долга на 1,5−2 трлн рублей в год (2−2,5% ВВП) в течение пяти-шести лет как минимум не будет угрожать бюджету избыточным ростом процентных расходов, а остаток дефицита можно будет покрыть использованием Резервного фонда (на середину 2016 года еще осталось 38 млрд долларов) и ликвидной части Фонда национального благосостояния еще примерно в течение трех лет. Но с 2020 года замещать использование фондов придется сокращением бюджета пропорционально падению сборов, ростом налогов, необеспеченной эмиссией55.

Сложно сказать, когда наступят серьезные изменения в бюджетной конструкции. Если нефть будет расти в цене, то каждые 10 долларов прибавки цены нефти будут приносить в бюджет от 20 до 40 млрд долларов. Таким образом, уже нефть по 65−70 долларов за баррель практически решает проблему бюджетного дефицита на сегодня. Аналогично, если нефть упадет даже до уровня 30−35 долларов за баррель, проблемы дефицита встанут намного острее и ситуация кардинально поменяется уже к 2019−2020 году.

В любом случае рано или поздно России придется пересматривать уровень бюджетных расходов кардинально. Скорее всего, мы увидим один из двух вариантов.

Либо умеренное сокращение социальных расходов, резкое сокращение оборонных расходов и попытку вернуться к клиентской позиции по отношению к мировому сообществу: открытие рынков, запрос на кредиты, помощь МВФ и проч.

Либо резкое сокращение социальных расходов, сохранение расходов на оборону и безопасность и курс на полную экономическую и политическую изоляцию.

Второй вариант представляется более вероятным.

ЭКОНОМИКА СОКРАЩАЕТСЯ — НАСЕЛЕНИЕ НЕ РЕАГИРУЕТ

Причин у этого феномена несколько.

Во-первых, с точки зрения подавляющего большинства граждан России, текущий кризис наступил после длительного периода экономического роста. В общественном сознании тот факт, что ситуация сегодня все еще лучше, чем 15 лет назад, перевешивает ощущение, что ситуация ухудшилась. Для того чтобы возникло массовое недовольство, уровень доходов населения, скорее всего, должен опуститься еще примерно на 30–40%, в область показателей 1999–2000 годов.

Во-вторых, рост благосостояния в 2000–2012 годах, как и последующая стагнация и падение в 2014–2015 годах, были крайне неравномерно распределены в обществе. Существенные изменения почувствовала лишь небольшая социальная группа.

Действительно, в России в 2015 году лишь у 24% немосквичей были загранпаспорта, при этом лишь 6% россиян в последние годы выезжали за границу один раз в год и чаще. Медианная зарплата отличается от средней по России почти на 50% (то есть доходы половины населения смещены в область очень низких зарплат)58, менее чем у 30% населения есть вклады в банках, а количество владельцев валютных вкладов не превышает 9% населения. Индекс Джини, который в конце XX века в России составлял около 8, сегодня превышает 18. Центры концентрации роста благосостояния в России — Москва и несколько других крупных городов. В Москве к 2014 году подушевой ВВП составлял около 30 тыс. долларов в год к 2016 году он упал до примерно 20 тыс. долларов, и этот уровень еще достаточно высок, для того чтобы вызвать социальный взрыв. А подавляющее большинство населения страны за прошедшие 15 лет стало жить всего лишь чуть лучше, в последние годы — всего лишь чуть хуже. Изменения не настолько значительны, чтобы вызвать резкий рост протестных настроений.

В-третьих (и только в-третьих), в отличие от западных демократий, в России нет публичной конкуренции элит за власть, сопровождающейся активной критикой правящей группы через независимые СМИ и другие каналы, — той конкуренции, которая финансируется и организуется оппозиционными группами элиты. Информационное пространство идеологически монополизировано. И если в развитых демократиях СМИ, как правило, преувеличивают экономические проблемы в пропагандистских целях, а оппозиционные силы имеют возможность координировать социальные выступления через информационные источники, в России сегодня они преуменьшают проблемы, снимают с власти ответственность, перенося ее на внешние факторы, а оппозиция лишена доступа к капиталу и возможности координации протестов.

УГЛЕВОДОРОДЫ НЕЗАМЕНИМЫ ДЛЯ ЭКСПОРТА

Российский ВВП в течение всего нефтяного кризиса 2013−2016 годов показывает удивительную стабильность состава: большинство основных сфер активности практически не изменили свою долю.

Российский экспорт помимо углеводородов и продуктов их первичного передела имеет еще три значимые статьи: экспорт металлов, экспорт сельскохозяйственной продукции и экспорт продукции военной промышленности.

Экспорт металлов из России, так же как и экспорт углеводородов, страдает от общего снижения цен на биржевые товары. В 2015 году даже сложилась ситуация превышения внутренних цен на ряд металлов над мировыми биржевыми ценами. В течение предыдущих 15 лет экспорт черных металлов удерживался на уровне около 20 млрд долларов в год, а экспорт цветных металлов рос, достигнув к 2011−2012 году объема в 40 млрд долларов в год.

Сегодня ситуация кардинально изменилась: за шесть месяцев 2016 года Россия экспортировала металлов в сумме менее чем на 20 млрд долларов, из них цветных металлов — менее чем на 4,4 млрд. Россия является одним из мировых лидеров по продажам металлов на внешний рынок, и ожидать, что ее рыночная доля существенно вырастет, не приходится. Медленное развитие рыночного цикла свидетельствует о том, что цены на металлы в обозримой перспективе, скорее всего, значительно не вырастут. Но даже если они вырастут, вряд ли Россия сможет значительно увеличить экспортные продажи по сравнению с предельными уровнями предыдущих лет. Рынок очень конкурентен, в мире действуют множественные торговые барьеры и ограничения, и только в отношении российской продукции ограничения введены более чем 20 странами.

Сельскохозяйственный экспорт в последнее время растет, и объемы его могут еще сильно вырасти — конечно, при условии существенных инвестиций и сохранения льгот производителям. Однако такой экспорт почти не приносит налоговых поступлений и не формирует базы для инвестирования в другие области производства. Добавленная стоимость от сельскохозяйственного производства очень низка, совокупная доля сельского хозяйства в ВВП России не превышает 3%, в мире доля агропромышленности в ВВП существенно сокращается уже более 30 лет подряд. Скорее увеличение агроэкспорта будет приводить к дополнительной нагрузке на бюджет в виде необходимости увеличивать субсидии, спонсирования льготного кредитования и строительства необходимой инфраструктуры за бюджетный счет.

Экспорт вооружений Россией ведется в основном в кредит, и большая часть таких кредитов никогда не возвращается. Более того, российский экспорт плохо диверсифицирован: Индия, Вьетнам, Венесуэла и Китай покупают более 70% всего российского экспорта.

Разумеется, в перспективе невозможность использовать мировые достижения в развитии технологий двойного назначения приведет к тому, что российское вооружение начнет отставать от ближайших конкурентов — США, ЕС, Израиля и, скорее всего, Китая. Уже сегодня позиции России на международном рынке вооружений слабеют. Похоже, она потеряет рынок Индии (прежде всего военные самолеты). Китай, все еще покупающий российские системы ПВО, уже ориентируется в области авиации на свои разработки. Через 10–15 лет, когда фокус в этой области переместится на системы шестого поколения у развитых стран (и, соответственно, пятого у развивающихся), России нечего будет предложить на рынке.

Развитие новых направлений экспорта требует от России создания условий для одновременного достижения финансовой эффективности производства на ее территории и приемлемого уровня качества и потребительских свойств товаров. К сожалению, предпосылок для формирования этих факторов нет.

Средняя зарплата в России хотя и снизилась довольно существенно по сравнению с 2008−2010 годами, все еще остается значительно выше, чем в странах, являющихся основными конкурентами России с точки зрения размещения трудоемкого производства. Транспортная инфраструктура достаточно дорога, а экспортные операции практически монополизированы, и себестоимость выхода на международный рынок намного выше, чем у конкурентов. Общая налоговая нагрузка на бизнес в России примерно на 10% выше, чем в среднем в европейских странах. Неэффективная и не имеющая шансов просуществовать в течение срока жизни даже одного поколения пенсионная система и коррумпированная, неэффективная система здравоохранения порождают фактическое задвоение пенсионных и социальных сбережений. После уплаты в бюджет высоких социальных и пенсионных сборов работники, получающие зарплату, вынуждены выделять дополнительные существенные средства на медицинское обслуживание и «старость».

С точки зрения конкурентоспособности продукции Россия заведомо проигрывает большинству иностранных производителей. В России отсутствует традиция конкуренции. Патерналистское отношение государства к производителям и крайне нерациональное распределение трудовых ресурсов вкупе с низкой мобильностью населения приводят к тому, что нежизнеспособные, дорогие и некачественные производства сохраняются десятилетиями, получая дотации. Санкции и заградительные пошлины не способствуют развитию конкуренции, позволяя отечественным производителям не заботиться о качестве. 70% ВВП производится государственными и квазигосударственными компаниями, которые легко монополизируют рынок и за счет этого резко снижают свои расходы на маркетинг и контроль качества. Многим производителям не хватает масштаба и возможностей для выхода на международные рынки. Внешнеэкономическая деятельность сильно зарегулирована (на это жалуются все экспортеры), а себестоимость выполнения таможенных процедур очень высока.

Многократно анонсированные мероприятия по упрощению ВЭД, обеспечению льготного кредитования экспортных поставок, развитию конкуренции оказываются словами, как и обещания реформ в других областях. Правительство продолжает полностью полагаться на добычу и экспорт природных ресурсов — благо у него еще есть запас времени и стабильности.

• План правительства — медленное движение в тупик

Правительство России будет озабочено поиском способов улучшить качество администрирования, чтобы обеспечить наполнение бюджета и удовлетворить денежные аппетиты групп влияния. При этом никакие меры, условно называемые реформами, не могут решить задачу немедленного балансирования бюджета. Напротив, реформы скорее приведут к тому, что в ближайшие три-пять лет средств нужно будет тратить больше, на время появится дисбаланс в экономике — и кризис усугубится.

Сегодняшняя российская власть, которая своей миссией считает самосохранение на фоне стабильности общества, таких экспериментов просто не может себе позволить. Реальное доверие к власти в России очень невысоко. Менее 29% населения, по заявлению «Левада-центра», признают, что верят заявлениям высших чиновников. Эта цифра корреспондирует с результатами последних выборов в Думу, на которых явка составила от 30 до 40% и за «Единую Россию» проголосовали от 35−40 до 52% участников. Более 60% населения не нашли себе достойных кандидатов и бойкотировали выборы, доля проголосовавших за власть составляет от 10 до 20% населения. В стране набирают силу левые настроения: призывы к ограничению внешней торговли и рыночных механизмов, к масштабной эмиссии, национализации, государственным инвестициям в инфраструктуру все активнее находят поддержку в обществе. В этих условиях у власти нет мандата на реформы — и поддержание статус-кво остается ее единственной возможностью.

Ожидаемые административные меры с точки зрения экономической теории будут направлены на увеличение доходов бюджета без изменения самой экономики или взаимоотношений в обществе и могут быть шести типов:

• Увеличение количества налогов и сборов

С учетом депрессии в экономике власть не может пойти на кардинальный рост налоговой нагрузки, особенно в случае чувствительных к ней бизнесов. Поэтому рост налоговой нагрузки будет происходить в области либо бюджетного круговорота; либо неизбегаемой базы; либо чрезвычайно широкой базы, с тем чтобы очень малое увеличение дало существенные прибавки к поступлениям (налог на имущество, сборы за проезд и парковки, акцизы на широко потребляемые импортные и отечественные товары, введение/увеличение сборов за детский сад, школу и проч.).

Предпочтение будет отдаваться тем методам, которые позволят ставить между бюджетом и плательщиками частных агентов из числа «приближенных» членов элиты, получающих свою комиссию; иногда она будет доходить до 100% сборов.

• Расширение налоговой базы

Можно ожидать сокращения количества льгот, по существующим льготам будет дано указание на неприменение, суды будут оказывать поддержку налоговым органам.

• Дискриминация

В отношении меньшинства населения, непосредственно не влияющего на стабильность системы, могут быть приняты дискриминационные законы, которые обеспечат пополнение бюджета.

Например, могут быть введены экспоненциальные ставки налогов на недвижимость, автомобили, предметы искусства; объявлены существенные сборы за наличие заграничного паспорта; ограничены по размерам и обложены налогом расходы за границей; введена очень высокая ставка подоходного налога для высоких заработков «верхних» 3–5% населения.

Проживание в центре города, проживание в отдельном доме, наличие автономных коммунальных систем могут быть обложены постоянными налогами; приобретение высококлассного оборудования, украшений, дорогих предметов одежды — разовыми.

• Сокращение базы бюджетополучателей

Мы неминуемо придем к повышению пенсионного возраста.

Расходы на образование и здравоохранение будут недофинансироваться и зачастую уходить в непрозрачных направлениях.

Всем производителям закупаемых бюджетом товаров и услуг будут даны жесткие указания сократить стоимость поставляемых товаров, в том числе за счет качества. Проверки качества будут окончательно формализованы.

В областях неочевидных для широкой публики сократится перечень финансируемых позиций и объемы. В первую очередь пострадают, например, квоты на медицинские манипуляции, объемы и качество лекарств, поставляемых в больницы; сократится (едва ли не до нуля) финансирование «побочных» и не связанных с интересами групп влияния социальных институтов, например музыкальных школ или учреждений внешкольного образования. Подобные институты будут частично переходить на платную основу, частично передаваться организациям, желающим распространить свое влияние и лояльным власти, в частности РПЦ. Элитам регионов (а таких несколько), доверие которых сегодня покупается щедрым финансированием из центра, будет предложено существенно урезать аппетиты. В случае несогласия всегда есть возможность применить жесткие силовые меры. А если они окажутся неудачными, затратными или приведут к большим жертвам, будет на что свалить экономические проблемы и использовать ситуацию для отвлечения общества от проблем с экономикой.

• Реквизиции

Вполне возможны реквизиционные действия в отношении банковских вкладов:

— массовое банкротство банков с передачей государству активов;

— принудительный обмен валютных вкладов на рубли по низкому курсу;

— принудительный обмен рублевых вкладов на долгосрочные обязательства государства и акции самих банков, особенно государственных.

Возможна реквизиция капитала за границей — например, полный запрет на собственность за рубежом для резидентов России с требованием ввода денег в Россию и последующим обменом валюты.

Возможна и реквизиция бизнесов: частично для увеличения доходов бюджета, частично в пользу крупных и мелких местных агентов групп влияния (для удовлетворения их аппетитов в качестве замены прямым поступлениям из бюджета).

В какой-то момент может заработать судебная конфискация имущества: государство будет «по закону» забирать собственность ставших неугодными или просто более слабых владельцев активов и продавать ее за очень небольшие деньги сильным и лояльным агентам влияния. Бюджет будет получать прибыль, а расходы на поддержку лояльности можно будет снизить.

• Экономическое обусловливание

Множество публичных сервисов, которые сегодня государство предоставляет бесплатно или за символическую плату, оно может использовать для сокращения своих расходов, в частности на оплату труда.

Обязательная отработка в государственном секторе для студентов — в течение нескольких лет после окончания вуза на заниженной зарплате — может стать условием бесплатного обучения.

Обязательная служба в армии или на альтернативной хозяйственной службе вне зависимости от поступления в вуз может стать условием бесплатного обучения в школе.

Объявленную приватизацию вряд ли можно включить в перечень мер, которые правительство принимает с целью улучшить ситуацию и пополнить бюджет.

Стоимость активов в России сегодня очень низка, а желающих их покупать мало. И в лучшем случае приватизация обернется реквизицией у неугодных олигархов капитала (но его не хватит для решения проблем), перераспределением наличности, например от «Сургутнефтегаза» к «Роснефти», или стерилизацией вкладов в банках и средств в негосударственных пенсионных фондах.

Недавняя широко разрекламированная сделка по приватизации нефтяной компании «Башнефть» — сделка, которая должна была состояться параллельно с продажей государственной доли в крупнейшей российской ВИНК «Роснефть», — наглядно показала, что от приватизации в России никак нельзя ожидать ни снижения доли государства в экономике, ни получения им дополнительных средств. Покупателем «Башнефти» в итоге стала и так высоко закредитованная государством «Роснефть». Доля же государства в «Роснефти», из-за полного отсутствия сторонних покупателей, будет превращена в казначейские акции — скорее всего, путем кредитования «Роснефти» Внешэкономбанком.

Все эти меры, полумеры и имитации мер, в силу очевидно негативной реакции экономики, будут приводить к дальнейшему сокращению возможностей для получения доходов бюджетом и (или) носить невоспроизводимый, разовый характер. В течение пяти-шести лет их потенциал также будет исчерпан, а давление «слева» только усилится. Это значит, что российское общество, привыкшее к патернализму и ожидающее от государства не создания условий для процветания, а растущего субсидирования уровня жизни, будет требовать индексаций зарплат в бюджетном секторе, пособий и пенсий, роста расходов на низкоэффективную социальную инфраструктуру и поддержку импорта.

Элиты, и прежде всего так называемые «системные оппозиционные партии», привыкшие обменивать лояльность власти на стабильные потоки средств из бюджета в личные карманы, также будут недовольны сокращением официальных ассигнований и неофициальных возможностей. Можно ожидать, что «левые» партии, в сумме получившие в новой Думе более 40% мандатов, по мере того как начнут понимать, что власть теряет поддержку, а они являются единственными, кто может ее получить, — будут увеличивать свою независимость от власти и давить на нее. В частности — требовать все больше популистских шагов, шантажировать власть отказом в поддержке и началом независимой игры. Власть будет вынуждена идти на все большие компромиссы: увеличивать объем регулирования цен и бизнеса, наращивать необеспеченную эмиссию, закрывать внутренний рынок, производить де-факто национализацию целых отраслей промышленности и конфискацию сбережений и собственности, вводить дальнейшее ограничение трансграничных операций.

Падение возможностей для импорта товаров народного потребления и промышленной продукции (из-за сокращения объемов и стоимости экспорта) будет вести к развитию, в основном в рамках государственной собственности или с масштабной государственной поддержкой, замещающих производств. Однако их эффективность — в отсутствие доступа к современным технологиям, к международной школе R&D, полноценной производственной кооперации и дешевому финансированию — будет низкой, а себестоимость в условиях малого рынка будет высока. И россиянам придется вспоминать про стандарты потребления позднего СССР, когда даже отечественные товары низкого качества были в дефиците, а целые их группы (автомобили, электроника, недвижимость, качественная одежда) недоступны из-за дороговизны.

Россия втянется в многолетний период так называемой перонистской экономической политики. По опыту других стран такие периоды могут длиться более десяти лет, а их последствия, в том числе социальные, прослеживаются гораздо дольше.

Даже если власти удастся сохранить стабильность экономики и не допустить катастрофы, случившейся на рубеже 1990-х годов прошлого века, Россию может ожидать еще менее оптимистичный сценарий. Велика вероятность, что на смену нынешнему умеренно-консервативному авторитарному режиму, по мере исчерпания у него экономических возможностей поддерживать лояльность населения, придет более жесткий, лево-консервативный полувоенный или военный режим, поддержка которого населением будет основываться на смеси недовольства текущим положением дел и страха перед внешним миром.

Такой режим задержит развитие страны еще больше.

ЧЕРНЫЕ ЛЕБЕДИ РОССИЙСКОЙ ЭКОНОМИКИ

Вероятность следующего развития событий невелика, но сбрасывать ее со счетов не стоит.

В рамках нашего базового сценария российская экономика сокращается пропорционально в течение не менее трех-четырех лет, после чего в ней начинают превалировать процессы социализации. Постепенно возникают ценовое и валютное регулирование, монополизируется внешняя торговля, ускоряется масштабная национализация, вводятся регулируемые уровни зарплат и гарантированное потребление и проч. В результате экономика получает возможность сокращаться дальше, но не разваливается еще несколько лет, возможно более десяти.

Однако этот процесс может быть прерван серьезными событиями, в результате которых ситуация начнет неконтролируемо быстро развиваться в сторону разрыва внутренних хозяйственных связей, натурализации хозяйства, быстрой долларизации экономики и потери рычагов валютного управления, обвального сокращения поступлений в бюджет, возникновения тотальных дефицитов и формирования больших групп населения, не способных себя обеспечить.

В свою очередь, за этими явлениями последуют резкий рост преступности; автономизация практически всех регионов (и доноров, которые не захотят больше делиться, и иждивенцев, которые будут искать варианты выживания в условиях прекращения дотаций) вплоть до активных и, возможно, удачных попыток отделения; возникновение локальных вооруженных конфликтов, в первую очередь возврат напряженности на Северном Кавказе, — и, скорее всего, череда попыток смены власти по типу дворцового переворота. Затем, вероятно, наступит длительный период политической нестабильности и, возможно, даже распад страны — по модели СССР или в результате куда более кровавых процессов.

Вряд ли какое бы то ни было изолированное событие может в ближайшие годы привести к описанному сценарию. Однако комбинация двух-трех факторов, рассмотренных ниже, вполне может послужить достаточным условием для начала катастрофы.

• Банковский кризис, не компенсированный государственными вливаниями и докапитализацией в силу медлительности власти или неспособности принять решение

В случае если масштабный банковский кризис или катастрофа одного-двух крупных банков, как уже говорилось выше, не будет потушен предоставлением ликвидности до того, как плательщики начнут испытывать трудности с проведением платежей, а среди вкладчиков начнется паника, — возможно одномоментное обезвоживание банковской системы, попытка массового вывода сбережений в наличную валюту (даже при прямом запрете) и в материальные активы, моментальный скачок инфляции и курса валюты и потеря рублем функции меры стоимости.

Похожая ситуация была в Германии в середине 1920-х годов, когда инфляция и запредельные расчетные риски быстро лишили бизнес стимулов развития — и экономика ответила резким падением.

• Выход из строя или существенное снижение работоспособности значительного числа объектов инфраструктуры

Это может произойти в результате естественной амортизации, падения качества обслуживания, перебоев в снабжении запасными частями и электроэнергией, произошедших из-за общего сокращения бюджетных ассигнований и отсутствия инвестиций в модернизацию оборудования. При определенных условиях аварии на ключевых объектах инфраструктуры, даже если они обойдутся без жертв и ущерба другим объектам, могут существенно повлиять на экономику страны. Особенно опасны в этом смысле коммунальные системы (водоснабжение, газоснабжение, бытовое снабжение электроэнергией), проблемы с которыми могут возникнуть из-за недофинансирования и локального коллапса систем обслуживания ЖКХ.

• Резкое падение добычи углеводородов

Рассмотрим такую возможность в условиях сохранения низких цен на нефть и газ на внешнем рынке.

Используемые в России методы добычи нефти являются неэффективными с точки зрения коэффициента извлекаемости, который на сегодня ниже, чем в США, в среднем на 30% и медленно снижается, в то время как в США медленно растет. Предельно возможная добыча в России будет падать и, по некоторым оценкам, к 2035 году сократится минимум в два раза. Мы не знаем до конца уровень долгосрочного негативного эффекта от сегодняшней практики ускоренной добычи нефти в России, но научно подтверждено: эта практика ведет к снижению коэффициента извлекаемости. Вполне возможно, что добыча станет существенно падать уже через три-четыре года, а отсутствие у России современных технологий разведки и экономной добычи, частично обусловленное санкциями, не позволит ее увеличить. Как это происходит, мы можем видеть на примере Венесуэлы, которая потеряла почти две трети возможной добычи за десять лет и уже закупает нефть за рубежом.

Аналогичный эффект может иметь ввод против России эмбарго на закупку нефти и газа странами Европейского союза. Теоретически ЕС в течение трех-четырех лет будет готов отказаться от российской нефти, однако пока ни причин для этого, ни таких намерений ЕС публично не оглашал.

• Коллапс крупных индустрий

В связи с падением покупательной способности в России в ближайшие годы существенно изменится спрос на различные услуги и товары, в первую очередь товары длительного пользования. Под угрозой целый ряд индустрий — от массовой, такой как малые предприятия индивидуального сервиса, до значительной, как, например, строительная индустрия.

Себестоимость строительства квадратного метра в России снизилась за последние годы на 20%, до уровня 2002 года, но и цены на рынке упали до уровня 2001 года (все в реальных рублях). В таких ценовых параметрах спроса и предложения в 2002 году объем строительства составлял 49 млн кв. м в год, а не 138, как в 2014 году, задействованы в индустрии были не более 5 млн человек, а не 5,7 млн, как сегодня.

Можно предположить, что объемы строительства в отсутствие глобального субсидирования будут стремиться к тем самым 50 млн кв. м в год или даже окажутся ниже, а безработными только в этой индустрии станет 1 млн человек.

К списку можно добавить банковскую индустрию, бизнес перевозок, туристический, гостиничный и ресторанный бизнесы, импортную торговлю и проч. Есть вероятность, что произойдет одномоментный и взаимоиндуцирующий обвал нескольких индустрий с ростом безработицы на 5–10 млн человек (8–12%) — до 13–18% от трудовых ресурсов.

Ни государству, ни бизнесу нечего предложить этим работникам. Инвестиционная активность в стране практически нулевая; индустрии, которые 12–15 лет назад (когда строительство имело значительно меньшие масштабы, как и индивидуальные сервисы) давали этим людям работу, сильно сократились или вымерли.

• Внутренний конфликт среди групп влияния

Ситуация маловероятная, но возможная.

Маловероятна она потому, что интересы групп влияния достаточно хорошо поделены, арбитрирование между ними налажено, и похоже, что все группы стремятся к сохранению мира.

С другой стороны, опыт многих стран показывает, что конфликт, несмотря на высокий уровень организации сдержек и противовесов, часто возникает, если доля ренты в ВВП падает ниже 10–12% и распределяемых потоков начинает не хватать, а подушевой ВВП низок — ниже 6 тыс. долларов. В России доля ренты в ВВП лишь немногим выше (около 16–17%) и медленно снижается, подушевой ВВП составляет, по прогнозу на 2017 год, около 8 тыс. долларов.

Опять же по опыту других стран мы знаем: конфликт между группами влияния, даже если он напрямую не перерастает в войну кланов, все равно влечет за собой существенную дестабилизацию экономики. Это происходит из-за значительных кадровых перестановок вплоть до отставки первых лиц, принятия конъюнктурных, но крайне вредных для экономики решений, резкого роста рисков в связи с переносом борьбы кланов в правовую плоскость (использование масштабных уголовных дел) и проч.

Такая же ситуация зачастую складывается даже в стабильных и хорошо организованных элитах, в случае если из строя выбывает ключевое лицо (лица), ответственное за баланс интересов. В России сегодня такое лицо одно, и, хотя вероятность того, что это лицо внезапно перестанет эффективно исполнять функции арбитра и контролера интересов, низка, она все же не равна нулю.

• Высокий риск очень дорогого, непоправимого и нерационального решения

В современной России, где власть неинституционализирована, отсутствуют конкуренция и системы критической оценки решений и действий, а общественное мнение существенно искажено пропагандой и отвлечено ложными повестками, такой риск существует.

Речь идет о решении, которое вызовет резкое изменение ситуации и приведет к крайне негативным экономическим последствиям.

Сложно предсказать, что это будет за решение: может быть, повышение налоговой нагрузки, которое вызовет обвальное снижение бизнес-активности; может быть, эскалация или начало новых военных или гибридных действий, стоимость которых в итоге подорвет экономику или приведет к санкциям совершенно другого уровня; или решение по введению жесткого регулирования цен, капитальных операций или курса валюты.

ИНВЕСТИЦИИ В ИНФРАСТРУКТУРУ НЕ БУДУТ ЭФФЕКТИВНЫ

Существуют подтверждения прямой связи между объемом государственных инвестиций в инфраструктуру и ростом экономики. Однако необходимо понимать, что связь эта работает далеко не всегда и не везде.

Любые инвестиционные действия — то есть фактически предложение рынку новых возможностей — должны соответствовать спросу, который либо уже существует, либо еще только может сформироваться. В противном случае они экономически бессмысленны.

Нам известны случаи подстегивания экономики за счет инвестиций в инфраструктуру в ситуации, когда спрос на инфраструктуру со стороны бизнеса значительно превышал предложение.

Это явление наблюдается в африканских странах, где не хватало инфраструктуры даже для базового развития торговых и производственных отношений. При этом иностранные компании были готовы вкладываться в экономику, а местное население — включаться в экономические отношения современного типа. Мы помним примеры новых территорий в США, Канаде, Мексике, других странах, где именно расширяющийся бизнес толкал государство на инвестиции (к слову, далеко не все инвестиции в инфраструктуру были государственными).

То есть эффективнее всего эта модель работает там, где уровень инфраструктуры крайне низок, а запрос на развитие высок. В странах со средним уровнем инфраструктуры, как у России, эффект обычно значительно меньше. Настолько, что возникает вопрос: в случаях, которые можно считать «успешными», не было ли начало государственного инвестирования в инфраструктуру реакцией на рост экономической активности?

В сегодняшней России депрессия экономического развития не связана с инфраструктурным потолком, а высокая себестоимость транспортировки, связи и логистики влияет на увеличение стоимости продукта не так сильно, как факторы риска. Вдобавок в России не хватает капитала и трудовых ресурсов для обеспечения бурного роста.

В этих условиях масштабные инвестиции в инфраструктуру со стороны государства, скорее всего, столкнутся со следующей серией проблем:

• Планирование

Будут выбраны не нужные направления инвестирования, а направления, выгодные наиболее мощным лоббистам.

• Финансирование

У проектов будет масштабная изначальная переоценка; до 50% и более будет потрачено сверх реальной стоимости; большая часть уйдет в офшор, снижая курс рубля.

• Выполнение

Работа будет идти медленно, без соблюдения стандартов качества; часть объектов окажется в итоге малопригодна или непригодна для эффективного использования.

• Использование

Объекты будут недооснащены, не укомплектованы штатом, спрос на их использование — под вопросом. Отсутствие дополнительных инвестиций на содержание и адаптацию обречет многие объекты на простой.

• Влияние на общий спрос

Средства на инфраструктурные инвестиции будут получены эмиссионным путем, их пролиферация в экономику приведет к росту инфляции, общий объем платежеспособного спроса только сократится, и спрос на эти объекты еще сильнее уменьшится.

• Влияние на бизнес-климат

Переключение ресурсов на государственные инвестиции снизит бизнес-активность и повысит себестоимость для независимых бизнесов. В условиях низких объемов производства и нехватки трудовых ресурсов государственные инвестиции будут оттягивать на себя и сырье, и работников, поднимая и цены, и зарплаты. Использование потоков денег для прямого импорта (сырье, материалы, оборудование) и для косвенного (товары для продажи работающим на проектах) временно увеличит импорт и создаст дополнительное давление на курс рубля и социальную сферу.

• Влияние на внутреннюю политику

Эмиссионный характер трат даст временный заработок связанной с властью элите, что ослабит ее потребность в реальных реформах для сохранения своих доходов. Таким образом, реформы в очередной раз отодвинутся, а страна откатится еще дальше вниз по уровню развития. Отставание от конкурентов станет еще большим.

• Влияние на внешнюю политику

Сочетание внутренних источников и усугубляющихся экономических проблем потребует переключения внимания населения и сделает внешнюю политику для поддержания рейтинга еще более агрессивной. Это сократит вероятность как привлечения иностранных инвестиций, так и встраивания в мировые технологические процессы.

Но даже если предположить, что в стране существует запрос на инфраструктуру и всех вышеупомянутых проблем удастся избежать, объемы государственных инвестиций для раскачивания экономики, которая уже находится на российском уровне подушевого ВВП и инфраструктурного развития, должны быть колоссальными.

По статистике, если страна со средним доходом и устойчивым уровнем государственных инвестиций в ВВП 3–4% увеличивает инвестиции в инфраструктуру на 1%, это дает разовый прирост ВВП на 0,08% с 75%-ным затуханием за год. Для того чтобы достичь роста ВВП в 3% в год, России надо начать с увеличения государственных инвестиций на 36%, в следующем году увеличить их еще на 18%, потом на 9%, потом на 4,5% и так далее. Всего инвестиции государства должны вырасти в 3,7 раза (а если учитывать, что у нас 50% разойдется по коррупционным схемам и на неэффективность — то в 7 раз). По самым скромным оценкам, Россия должна будет вкладывать в инфраструктуру 15% ВВП в течение многих лет. Для сравнения: Мексика расходует на инфраструктуру 5% ВВП, Индия — 10%, Индонезия — меньше 7%, Китай — от 6 до 11%.

ЭФФЕКТИВНЫЕ РЕФОРМЫ

У российской экономики две базовые проблемы: риски, несоразмерные возможностям получения дохода, и зарегулированность.

Самая примитивная (но очень верная) модель экономики говорит: рост происходит там, где предприниматели и инвесторы видят позитивную разницу между уровнем ожидаемых доходов и уровнем ожидаемых рисков от вложений или старта проектов.

Таким образом, для роста экономики необходимо, чтобы либо потенциальные доходы были достаточно высоки, либо риски ведения бизнеса существенно снизились. В этих условиях капитал сам начинает идти в страну — и предприниматели осваивают новые инвестиции. При этом рынок с минимальной помощью государства в виде разумного регулирования способен идентифицировать точки роста.

В России сегодня нет областей, в которых можно ожидать сверхприбылей. Россия — страна, достаточно жестко изолировавшая себя от международной кооперации и со сравнительно небольшим для изолированного рынка населением (всего 2% от всей Земли) — этого недостаточно для выхода бизнеса на уровень конкурентных цен и качества в мировом масштабе.

Россия — страна среднего дохода, здесь фактически не осталось ниш для высокомаржинального бизнеса, особенно сегодня, когда доходы жителей падают.

Россия — страна квазимонополистических конгломератов, которые оказывают жизненно необходимые бизнесу услуги (поставка энергии, перевозки и проч.) по завышенным ценам.

Россия в высокой степени зависит от импорта, то есть сырье российские компании закупают по высоким ценам — и оно облагается повышенными налогами.

В этой ситуации единственный способ увеличить экономический потенциал страны — снизить риски. В развитых странах, таких как государства Северной Европы, США, Канада и другие, пространство для получения сверхдоходов также ограниченно, если вообще оно есть, — в первую очередь из-за высокой конкуренции, высоких налогов и медленного роста потребления. Тем не менее средняя скорость роста подушевого ВВП в этих странах превышает 1 тыс. долларов в год (что для России составляло бы 13% годовых!) — этот результат достигнут за счет крайне низких рисков ведения бизнеса.

Базовые риски, с которых надо начинать, это риски, связанные с владением собственностью и правоприменением — как в спорах с государством в лице регулирующих, силовых и фискальных органов, так и между хозяйствующими субъектами.

К сожалению, кратко изложить последовательные и детальные предложения по коренной перестройке системы с целью минимизации рисков правоприменения невозможно. Однако стоит обозначить направления движения.

Необходимы:

1. масштабные изменения законодательства, направленные на защиту предпринимателей и инвесторов;

2. гарантии примата международных судов и прáва;

3. презумпция невиновности в делах против государства;

4. запрет на возбуждение уголовных дел при отсутствии поддерживающего решения и даже прямой передачи дела в гражданском процессе;

5. повсеместное внедрение суда присяжных;

6. программа защиты бизнеса при обвинении владельцев или топ-менеджеров;

7. независимая всеобщая выборность судей начиная с низшего звена;

8. система защиты добросовестного приобретателя и снятие всякой ответственности с держателя прав, в случае если права были действительно выданы государством вне зависимости от допущенных государством при этом нарушений;

9. 100%-ная амнистия собственности и т. д.

Все это должно привести к тому, что предприниматели и инвесторы пересмотрят оценки рисков и произойдет переход от сегодняшней феодально-коррупционной модели правоприменения к модели, основанной на состязании сторон и соблюдении закона.

Наконец, очень важной частью системы снижения рисков является комплекс законодательных мер для защиты инвесторов и предпринимателей от изменений законодательства, решений и действий (не только противоправных) государственных органов и прочих действий или бездействия со стороны государства или любых должностных лиц в любых формах, которые влекут за собой убытки или упущенную выгоду.

В частности, такие законодательные акты должны защищать инвесторов и предпринимателей от тех изменений законодательства и решений органов власти, которые существенно ухудшают условия ведения бизнеса, — в случае если бизнес создавался или развивался в разумном расчете на прежние условия и (или) если государство в той или иной форме давало гарантии или заверения, в том числе устные, что условия останутся прежними.

И конечно, массовые иски и защита в международных судах должны допускаться без каких-либо оговорок.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > inosmi.ru, 4 января 2017 > № 2025619 Андрей Мовчан

Полная версия — платный доступ ?


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 1 января 2017 > № 2038351 Андрей Мовчан

Экономические итоги года

Андрей Мовчан

Директор программы «Экономическая политика» Московского Центра Карнеги Андрей Мовчан подвел итоги экономической ситуации России в уходящем году. Также эксперт рассказал "Актуальным комментариям" об основных тенденциях, которые будут влиять на экономику в 2017 году.

Главное экономическое событие уходящего года в России – это чёткое признание властями того факта, что делать ничего не надо и сделать ничего невозможно. Собственно, ещё в 2015-м году очень бурно обсуждались вопросы, что власть может сделать что-то для развития экономики. Предлагались разные пути, от безумных идей Глазьева и не очень правильных предложений, таких, как у Столыпинского клуба, до каких-то правильных идей, связанных с различными реформами.

Но 2016 год показал, что власть на самом деле делать ничего не будет. Мы окончательно вошли в стадию карго-культа, мы изображаем действия. Пишутся всякие указания президента правительству обеспечить рост.

В качестве еще одного важного события можно отметить арест министра Улюкаева. Но я не думаю, что это экономическое событие, оно скорее имеет отношение к политике. В принципе министр Улюкаев как не влиял, так и не влияет.

В 2016 году Центральный банк показал себя достаточно хорошо. Весь год они достаточно уверенно и чётко держали свою линию, не позволяя экономике впасть в волатильность. И это не вина Центробанка, что у нас экономика находится в состоянии рецессии. Но в заслугу ЦБ можно поставить тот факт, что экономика не разносится в стороны «болтаниями» рубля по 30% туда-сюда, что инфляция у нас падает, хотя бы в чём-то мы можем экономике доверять сейчас, в том, что инфляция будет не очень высокой, и это хорошо.

Помимо этого, в 2016 году достаточно интересным экономическим событием можно считать начало работы кудринской группы по созданию проекта реформ. Группа работает очень подробно и очень полно, хотя есть большие сомнения, что кто-нибудь будет выполнять их рекомендации. Но уже сейчас понятно, что рекомендации кудринской группы будут объёмными, детальными и проработанными.

Ещё важное событие уходящего года, которое, на первый взгляд, совсем не экономическое, – это результат Партии Роста на выборах в Думу. Данное событие представляет интерес, во-первых, потому, что для Кремля голосование за или против Партии Роста было неким тестом на популистскую экономическую политику. Мы помним, что Партия Роста выступала за выдачу больших льготных кредитов госкомпаниям и избранным предприятиям, и так далее. Однако люди проголосовали против совершенно явно.

Во-вторых, исход думских выборов позволяет понять, может ли псевдолиберальное предпринимательское течение, движение, даже с поддержкой Кремля, пользоваться популярностью у населения. И на данный момент общество говорит «нет», не смотря на то, правильный или неправильный это ответ. Поэтому Кремль ещё долго не будет поддерживать такие предпринимательские движения, т.к. люди сказали: «Нас предприниматели не интересуют, мы за них голосовать не будем».

Таковы основные события уходящего года. В новом 2017 году экономическая ситуациях может развиваться следующим образом:

Россия работает как большая корпорация, которая добывает нефть. Если нефть упала в цене, соответственно, у нас упали доходы. Катастрофы экономической нет и не было. Всё работает, все ходят на работу, безработица выросла совсем немного, голодающих нет, инфраструктура продолжает функционировать, и так далее. Падение ВВП в 2016 году все еще наблюдалось, но в 2017 году его может даже и не быть, т.к. цена на нефть выросла за год на 30%. При цене на нефть в 60 долларов за баррель мы сводим концы с концами так, чтобы сдерживать ВВП на необходимом уровне. У нас не катастрофа, у нас не кризис, у нас структурная рецессия. У нас ухудшается качество экономики, потому что мы страдаем от ресурсного проклятия и оказались очень плохими экономистами. За всё время избыточных цен на нефть мы не сумели построить диверсифицированную экономику, а сейчас уже на это и денег нет.

Вдобавок к этому внутри самой экономики и политики России чудовищный уровень недоверия и рисков. В таких условиях экономика не строится. Поэтому в 17-м году скорее всего будет то же, что и в 16-м.

Нефть и ВВП стабилизируются, доходы домохозяйств продолжат сокращение, потому что неоткуда взять триггеров для роста. Предприятия, которым нужны инвестиции, в какой-то момент будут вынуждены делать инвестиции, жертвуя выплатами акционерам и работникам. Налоги подрастут в следующем году. Пока ещё не кардинально, но всё-таки вырастут. На фоне этого также следует ждать сокращения доходов домохозяйств.

Рубль в 2017 году будет более-менее стабильным. Он будет находиться в диапазоне плюс-минус 20%.

Помимо этого постепенно будут вычерпывать резервные фонды, сокращать качество и уровень образования и медицины. В общем, мы будем жертвовать социальными выплатами, которые объективно растут из-за старения населения.

2017 год станет первым годом скромных расходов на оборону. При этом видим по операции в Сирии, что у нас далеко не идеальная ситуация в обороне. У нас самолёты с авианосцев за борт сваливаются. У нас, как оказывается, стратегически важные военные полёты обслуживают давно устаревшими разваленными гражданскими самолётами. Но тем не менее, наши расходы будут уже меньше, чем у Саудовской Аравии, а через три года будут меньше, чем у Франции.

То есть мы в 17-м году, пожалуй, впервые будем вынуждены осознать, что мы, хотя и сильное государство, но довольно бедное государство с бедным населением, у которого не диверсифицированная экономика. Государство, которое не может себе позволить практически ничего, в том числе не может позволить себе большие расходы на оборону.

Государство, которое, в том числе не может позволить себе социальные расходы, не может позволить нормальные пенсии, качественное медицинское обеспечение, дальнейшего инфраструктурного развития. Мы не можем позволить себе науку.

Ещё 10 лет назад мы претендовали на то, что скоро будем как Европа. Потом претендовали на то, что мы лучше Китая. Теперь нам самое время претендовать на то, что мы будем на следующей ступеньке стран после Китая, как Индонезия, например. Это не очень хорошее положение, тем более, что Индонезия намного лучше держится, чем мы. В частности, зависимость от разных ресурсов там намного ниже. Так что 2017 год, скорее всего, будет годом стабильного привыкания к тому, что мы люди гордые, но бедные.

В мире несколько иные тенденции. США выходят из проблем, достаточно успешно. Они никуда не торопились. Они с самого 2008 года медленно и спокойно выходят из проблем перекредитования и увеличения рисков. В этом году прирост ВВП в США составил 3%.

В следующем году прирост ВВП, думаю, будет не меньше. У них позитивные ставки процента, которые хорошо ограничивают собственно пузыри на кредитных рынках. То есть у них всё сбалансировано. Хотя у них большой долг, он очень дешёвый, и поэтому их расходы по обслуживанию долга меньше, чем во времена Рейгана. Сейчас США будут в основном заняты тем, что будут переосмысливать свою внешнюю экономическую политику. Прежде всего это связано с новой администрацией президента, у которой есть большие амбиции, заявки на то, чтобы поменять курс в самых разных аспектах экономической политики. Поэтому про них говорить надо через годик, посмотреть, чего реально будет сделано.

Европа выросла на 1% в этом году, что ни много? ни мало. Прирост $500 на человека - достаточно хороший показатель для всего мира, но, конечно, плохой показатель для Европы, так как они могли иметь более высокие показатели роста.

И они будут думать, как достичь более высоких показателей роста. Сейчас в Европе очень много разговоров о том, как быть с экономикой.

Они недовольны, и недовольны справедливо. Сегодня между севером и югом Европы существует высокий дисбаланс. Видно, что они представляют собой высоко бюрократизированную систему. Но по крайней мере не опускаются вниз в экономических показателях, живут, работают и могут себе позволить решать свои проблемы.

Китай тоже достаточно стабилен. Несмотря на чудовищный дисбаланс - и кредитный, и торговый, и какой угодно – благодаря высокой централизации многие дисбалансы могут быть решены правительством. Риск китайской экономики скорее состоит в том, что в какой-то момент устанут делать инфраструктурные инвестиции.

Они уже очень неэффективны, а эта усталость отразится на ВВП, она отразится на выплатах людям, на средней зарплате. Если этот процесс совпадёт ещё с уменьшением товарооборота в Америке, что тоже возможно, в Китае мы увидим временную стагнацию. Это очень сильно повлияет на рынки, и мы увидим большую волатильность на них. Но это вряд ли произойдет в 2017 году.

Остальные страны вносят свой небольшой вклад. Кто лучше, кто хуже. Латинская Америка, кроме Венесуэлы, в экономическом плане ведет себя очень прилично. Бразилия, пожалуй, в кризисе, остальное нормально. Африка слишком мала, чтобы её обсуждать, да и серьезных проблем там тоже нет. Юго-Восточная Азия очень хорошо растёт и прекрасно себя чувствует. Турция тоже стабильна, несмотря на то, что там много вопросов к экономике, и не очень понятно, как они резервы считают. Но они далеки от того, чтобы называть своё состояние кризисным.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 1 января 2017 > № 2038351 Андрей Мовчан


США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 1 января 2017 > № 2038350 Андрей Мовчан

Мы ничего не сделали и ничему не научились

Андрей Мовчан

Мало что изменилось за прошедший 2016 год. У нас падает спрос, потому что падают доходы. Из-за низкой цены на нефть у нас не хватает денег, чтобы капитализировать экономику. Продолжается разрушение производственного и сервисного сектора, потому что у нас накапливаются проблемы из-за нехватки нефтяных денег. А условия для работы и риски в стране зашкаливающие, и они только растут. Все меньше и меньше представителей бизнеса, которым интересно тут работать. Количество предприятий сокращается, количество банкротств растет.

На этом фоне падает, естественно, инфляция, но только лишь потому, что спрос упал. Товары дешевеют. Центробанк называет это своей заслугой, хотя это заслуга рецессии, которая у нас идет. При этом, на таком вот фоне, на выборах в сентябре у нас граждане проголосовали ровно за эту политику. И поэтому, скорее всего, она будет продолжаться.

Инвестиции в стране близки к нулю. Они у нас никогда не были особо большими, но если отвлечься от каких-то госпроектов, которые у нас радостно засчитываются в инвестиции, то они у нас близки к нулю уже довольно давно – третий год подряд. Этот тренд продолжится, потому что иностранные инвестиции у нас частично не заходят из-за санкций. Внутренних инвестиций нет, потому что люди прекрасно понимают уровень рисков, а государство сокращает инвестиции, потому что у нас денег в бюджете нет.

Победа Трампа на выборах в США нам ничего не дает. Начнем с того, что я никогда не встречал людей, которые бы «очень радовались победе Дональда Трампа на выборах». Во-вторых, нам нет никакого дела, какая там фамилия у президента США. По телевизору можно рассказать все, что угодно. Но что только теперь будет делать сам телевизор, как он будет выходить из положения, не очень понятно. Все, что теперь сделает Америка из числа того, что нам не очень нужно, теперь уже нельзя будет сваливать на американцев, потому что мы уже объявили их хорошими по телевизору…

Трамп - не политик, Трамп – бизнесмен. Судя по его предвыборной программе, он не до конца понимает экономические механизмы. Но Трамп при этом абсолютный прагматик, в отличие от политиков, и делать он будет, скорее всего, то, что он сочтет полезным для своей страны. Его не волнует никакая дружба или вражда с Россией – его вообще не волнует Россия, потому, что это всего 1,5% мирового ВВП, и там, где будет противостояние США и России он будет действовать в интересах США. Если он сочтет, что США не выгодно противостоять России – он не будет противостоять. А если он сочтет, что вот в этом конкретном месте полезно противостояние – значит, он изменит политику под данную конкретную выгоду, и это может случиться в любой момент.

Наша экономика на США никак не завязана. У нас со Штатами товарооборот в два раза ниже, чем с Китаем. И ничего такого критичного у них не покупаем, ничего критичного не продаем. Я бы даже не стал дискутировать вопрос наших экономических отношений.

Теперь о санкциях. Они на нас не особенно влияют. Запретили нескольким компаниям и банкам брать деньги за рубежом? Так они их и не берут, у нас и без того полно денег в экономике. У нас внешний долг упал на 30% за последние три года не потому, что санкции ввели – он падал еще до санкций. Он упал, потому что нам некуда эти деньги использовать, мы не хотим их тратить. Вкладывать куда-то – у нас рецессия. Санкции по поводу технологии добычи нефти? Но мы добываем нефть на переделе. У нас добыча нефти растет, никакие санкции нам тут не мешают.

В данном случае для правительства было удобно обвинять во всем санкции США, сваливая с больной головы на здоровую, а теперь мы обе головы объявили здоровыми, и что теперь будем делать – не знаю.

Стоит ли доллар 61 рубль или он стоит 80 рублей, как год назад, по большому счету, не имеет никакого значения. Значение имеет то, сколько денег получают домохозяйства. А домохозяйства в этом году реально получают на 6% меньше, чем в прошлом. При этом если бы рубль был 80, а домохозяйства получали бы больше – это был бы успех. А так он 61 рубль, а домохозяйства получают меньше – это неудача. Сейчас, например, доллар вырос по отношению к евро. На пике он был 1,6 к 1 , сейчас 1, 05 к 1. Никто в Америке этому не рад. Все задумываются – как с этим быть, почему такая твердая валюта, это будет мешать экспорту. Твердый рубль тоже мешает экспорту. И вовсе не является признаком успеха.

Что касается сельского хозяйства – оно должно работать, другой вопрос, что все сельское хозяйство у нас в стране – это меньше 3% ВВП. И даже рост сельского хозяйства допустим на 0,5 % - что он нам дает? Абсолютно неощутимая цифра. На пшенице мы не выедем, это не панацея.

Нам нужны отрасли с высокой добавленной стоимостью, высокотехнологичные, нужны большие масштабы производства, большие масштабы сервиса. А с сельским хозяйством – ну будет засушливый год, и опять все уменьшится. Так экономика не работает.

Наше правительство не делает ничего, оно просто наблюдает за картинкой. Но может оно и к лучшему, потому что все, что правительство делало, оно обычно оборачивалось к плохому.

Сделать можно было бы многое. Нам надо снижать риски – это уже такая мантра, которую мы без конца повторяем. Нам надо снижать риски, чтобы предприниматели и инвесторы поверили правительству, поверили обществу, что им наконец, дадут возможность работать, что у них не будут отнимать, их не станут сажать, не будут законы постоянно новые вводить, что не будет налоговая база каждый день меняться и способы их исчисления.

Нам надо проводить такую внешнюю политику, чтобы иностранцы могли инвестировать в нашу экономику. У нас, между прочим, если забыть обо всем прочем, у нас 1 триллион долларов лежит на счетах наших граждан за рубежом. Сделать так, чтобы люди захотели вернуть эти деньги в экономику страны – уже будет большим достижением правительства.

Мы, как экономика, застряли, и за весь 2016 год ничего не произошло: ничего не сделали, ничему не научились.

Speakercom

США. Россия > Внешэкономсвязи, политика. Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 1 января 2017 > № 2038350 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 29 декабря 2016 > № 2038367 Андрей Мовчан

Вперед в феодализм. Как модернизировать Россию достижениями средневековой Европы

Андрей Мовчан

Большинство реформаторов справедливо сетуют на то, что Россия – чисто феодальная страна, но все равно не учитывают это в своих предложениях. Хотя правильный ответ, возможно, лежит на поверхности: развивать надо то, что есть, методами, доказавшими свою эффективность в странах, похожих на сегодняшнюю Россию, – например, в Европе времен раннего Средневековья, в Золотой Орде, в Византии

Близится Новый год – время веселья, а не раздумий, время для шуток, а не дел. А меня все чаще спрашивают, как может выглядеть программа экономических реформ. А я все чаще отказываюсь отвечать – тема слишком грустная. Я даже говорю: не могу всерьез разговаривать на эту тему. Но в конце концов, раз Новый год, то можно ведь поговорить и не всерьез.

Мы все хотим экономического роста. Проблема (я пока все еще всерьез) не в наших желаниях, а в том, что наше общество, наше сознание совершенно не готовы к продуктивным переменам. Изобилие ресурсов столетиями позволяло нам сохранять архаичную экономику и политическое устройство, а страшные события ХХ века (хронический голод нулевых, Первая мировая, революция и Гражданская война, красный террор, голод 30-х, репрессии, Вторая мировая, репрессии 40–50-х, медленная ломка сознания застоем, экономическая катастрофа конца 80-х и массовая эмиграция 90-х) уничтожили не только десятки миллионов граждан, но и инициативность общества, созидательную энергию, гражданскую активность, внедрили в сознание большинства иждивенчество и примитивно-групповой комплекс.

Мы не созрели для принятия перемен, катализатором которых были бы позднекапиталистические реформы – весь этот уже избитый набор из независимости судов, выборности властей, защиты прав, примата индивидуума, стимулирующих экономических законов и общих свобод. Давно ли мы смеялись над Монголией, которая «совершала скачок из феодализма в социализм», и вот сегодня большинство реформаторов-теоретиков справедливо сетуют на то, что Россия чисто феодальная страна, но вместо того, чтобы учитывать это в своих предложениях, требуют волшебного превращения ее в страну развитого общества, верховенства закона и политической демократии.

Социологи могут говорить о современной российской шизофрении: с одной стороны, мечты о капиталистической демократии, которые некому реализовывать, с другой – феодальная реальность, которую никто не хочет учитывать и подстраивать под нее экономические программы. И на двадцать программ, как развивать нашу экономику, если вдруг завтра мы проснемся и обнаружим Россию современной и демократической (не говоря уже о двадцати программах, говорящих о том, как Россию побыстрее утопить – то в эмиссии, то в регулировании, то в новом переделе собственности, то в войне силовиков), не найдется ни одной, говорящей, что делать, если, проснувшись завтра, мы обнаружим Россию точно такой же, как и сегодня.

И вот тут я перестаю быть серьезным (ВНИМАНИЕ!), и в голову мне приходит следующее: возможно, правильный ответ лежит на поверхности: развивать надо то, что есть, методами, доказавшими свою эффективность в странах, похожих на сегодняшнюю Россию, – например, в Европе времен раннего Средневековья, в Золотой Орде, в Византии.

Система протекции

Начнем с главных проблем российской экономики – отсутствия доверия между экономическими агентами и высокого уровня рисков ведения экономической деятельности, совершенно неадекватного ожидаемому доходу. Из-за недоверия и страха никто не хочет ничего делать. Заработанное, украденное или полученное в беззалоговый кредит выводится из страны. Главное устремление более образованных граждан – попасть на государственную службу и оттуда одной рукой получать жалованье, а другой – взятки; менее образованных – попасть в силовые органы и оттуда грабить более образованных. Но и в Средние века общая ситуация была похожей: законы были рудиментарными, судьи – бессильными, кто был вооружен лучше, тот и был прав. А страны тем не менее развивались.

Развивались они благодаря системе протекций – феодальная лестница представляла защиту экономическим агентам от самого верха и до самого низа. Конечно, Россия лишена системы сословий и феодальной иерархии, и это даже хорошо, поскольку открывает вертикальные лифты, но систему протекции у нас ввести вполне возможно.

Сегодня малый, средний и даже крупный бизнес страдают от произвола чиновников, губернаторов, силовиков и центральных властей. Система протекций могла бы искоренить произвол, заменив его строго регламентируемыми отношениями. Протекция могла бы быть лицензируемым бизнесом. Лицензии получали бы организации, обладающие своими развитыми юридическими службами, охранными подразделениями, достаточным капиталом, могущие доказать свои устойчивые связи с высшей властью и способность влиять на решения судебной системы.

Администрация президента могла бы выполнять роль «протектора протекторов» и давала бы протекцию самим лицензированным протекторам друг против друга. Успешными протекторами могли бы быть, например, Сбербанк, РПЦ, ВТБ, «Почта России», группа банка «Россия», РЖД, «Газпром», «Транснефть», «Ростехнологии», «Роснано», ВЭБ, РФПИ, ряд других организаций. Очень важно, чтобы протекторы действительно могли защищать клиентов, поэтому их число должно быть ограниченным, в регионах они должны действовать через свои филиалы.

С протекторами их клиенты делились бы долей в бизнесе и некоторой частью прибыли. Максимальные тарифы за протекцию регулировало бы государство. У протекторов собирались бы пакеты акций клиентов, которые можно было бы объединять в фонды, а фонды, например, листинговать на бирже – это подстегнуло бы фондовый рынок. Компании без протекторов вообще можно было бы не листинговать – чего они стоят без протекции.

Были бы, конечно, некоторые условия. Например, протекторы не имели бы права участвовать в конкурентной борьбе своих клиентов. Их задачей было бы только защищать бизнес от посягательств бюрократии во всех ее видах – властной, судебной, контрольной, силовой. С другой стороны, протекторы несли бы ответственность за клиентов в части выполнения последними их обязательств и этики их бизнес-поведения, что существенно повысило бы доверие между бизнесменами. Наконец, протекторы могли бы нести ответственность вместе с клиентом, если последний был уличен в преступлении. Это обеспечило бы пристальный контроль за клиентами со стороны протекторов.

Система протекции решила бы вопрос защиты бизнеса от посягательств бюрократии и проблему взаимного недоверия в бизнес-среде. При этом конкуренция между протекторами привела бы к рыночным отношениям с ними, с прозрачным ценообразованием. Это было бы залогом допустимого уровня стоимости протекции для развития бизнеса и, главное, предсказуемости, что так важно для бизнесменов.

Магдебургско-тверское право

Наряду с системой протекции (которая хороша для традиционных бизнесов, но не способствует развитию новых технологий, изобретательству и наукоемкому бизнесу) было бы неплохо взять на вооружение и средневековую систему локального внедрения прогрессивного права в отдельных городах – там, где могут формироваться кластеры новой экономики. Если в Европе это было магдебургское право, то в России это может быть, например, тверское право – специальный свод законов, созданный путем перевода в Твери основных законов, скажем, немецкого хозяйственного права на русский язык.

Города, получающие такое право, будут аналогами особых экономических зон, только суть этих зон будет не во внешних субсидиях или сниженных налогах (как будет показано далее, система позволит снизить налоги повсеместно), а в создании возможности для установления эффективных экономических отношений. Такие города должны избирать свое руководство (магистрат) из числа жителей, сами принимать законы о проживании (принимать в число граждан города по своим правилам), сами устанавливать локальные налоги и вносить изменения и дополнения в законы, регламентирующие работу коммерческих предприятий и социальную жизнь (вплоть до уголовного кодекса) на их территории, сами избирать свой суд и руководство силовых органов, сами формировать социальное обеспечение своих граждан, а саморегулируемые профессиональные организации должны иметь самые широкие полномочия.

Разумно будет ограничить число таких вольных городов парой десятков, а количество жителей, скажем, 15 процентами от числа жителей страны. Эти цифры примерно будут соответствовать уровню готовности российского общества к таким экономическим отношениям. Можно даже разумно ограничить выезд жителей таких городов в остальные области России (но, конечно, не за границу) и приезд жителей остальной России в эти города. Есть высокая вероятность, что внутри таких городов сосредоточатся не только прикладная наука, образование, современная культура и производство, но и протестные группы населения, что позволит отчасти удовлетворить эти группы и снизить уровень протеста и, кроме того, эффективно изолировать их от остального общества.

Налоговая система и бюджет

Конечно, сама по себе система протекции и уход в вольные города современных бизнесов могут иметь негативные последствия для бюджета – протекторы эффективно защищали бы бизнес не только от поборов налоговых органов, но и от избыточной налоговой нагрузки, а вольные города платили бы меньше налогов в федеральную казну (если не считать сбор за право проживания в вольном городе, который мог бы быть существенным). Поэтому при внедрении этих принципов необходимы балансирующие механизмы.

Более того, строительство системы протекции займет время, да и после ее построения эффект проявится не сразу. Новые инвестиции будут приходить постепенно, потребуются годы на то, чтобы они превратились в рабочие места и товары. Решить проблему переходного периода и снижения налоговых платежей, вызванного протекцией, можно за счет одновременного кардинального изменения налоговой системы, изменения приоритетов расходования средств бюджетов и внедрения эффективно работавшей в средневековой Европе системы налоговых откупов.

Откупы

Откупы (разумеется, с использованием лицензированных откупщиков) позволят решить сразу несколько важных проблем. Во-первых, государство получит возможность стабильно планировать расходы и сможет сформировать дополнительные резервы, так как плата за откуп будет вноситься вперед на срок от года и до нескольких лет (возможны даже продажи «навечно», до 49 лет). Во-вторых, продажа откупов на тендерной основе позволит максимизировать выручку государства – откупщики будут конкурировать за мандаты. В-третьих, система откупов позволит перевести ныне являющиеся большой нагрузкой на госбюджет персонал и инфраструктуру налоговых органов в разряд структур рыночных, к тому же уплачивающих налоги с прибыли, – это существенно сократит нагрузку на государственные бюджеты, а откупщики, в стремлении больше сэкономить, значительно оптимизируют бюджеты этих организаций.

В-четвертых, откупной деятельностью займутся и протекторы, и другие структуры из числа особо приближенных к первым лицам государства (откупной бизнес очень прибыльный). Это позволит легализовать их право на сверхдоходы, и, вместо того чтобы быть обузой для бюджета и постоянно разворовывать выделяемые им на спецпроекты средства, «друзья первых лиц» будут мотивированы максимизировать доходы бюджета (как один из вариантов условий откупа можно продавать право откупа за фиксированную сумму, а потом все собранное сверх нее делить в определенной пропорции между откупщиком и бюджетом).

Откуп можно будет секьюритизировать, и на финансовом рынке России появится целый сегмент с капитализацией в десятки, если не сотни миллиардов долларов, со своими деривативами, системами хеджирования, отдельным рынком долга, обеспеченного откупом, и прочее. Это даст огромные возможности для пенсионных фондов, банков, иностранных инвесторов, оживит финансовую систему.

Наконец, откупщики создадут разумный рыночный баланс протекторам в области корпоративных налогов (а если будет введен институт личной протекции, то и в области налогов с частных лиц) – очевидно, что Сбербанк более разумно договорится о размере налогов со своего клиента, например, со структурой Ротенберга, чем сам клиент с налоговым инспектором.

Изменение налогов

Параллельно надо существенно изменить саму налоговую систему. Сегодня подоходный налог и налог на прибыль организаций составляют едва ли по 10% от доходов бюджетов РФ (20% всего), сбор их крайне трудоемок, уровень уклонений высок. Полезно вспомнить, что в средневековой Европе не было никаких индивидуальных подоходных налогов, а аналоги налога на прибыль были похожи либо на вмененные (договорные) налоги, либо на добровольные пожертвования. Вполне можно отменить и тот и другой налог в России.

Заменой подоходному могли бы служить увеличенные легкособираемые налоги на имущество и землю. Чтобы компенсировать подоходный налог, их надо увеличить примерно в три раза. Это одновременно решит проблему прогрессивности, обеспечит ощущение социальной справедливости и предоставит преференции отечественным землевладельцам и строителям – в отличие от иностранцев они не будут уплачивать налог на прибыль.

Заменой налога на прибыль мог бы стать введенный налог с конечных продаж (уплачиваемый покупателями, приобретающими товар или услугу для использования, а не для перепродажи), который одновременно заменил бы в ряде случаев сложно вычисляемый НДС. Если сохранить НДС только на импорт в том же размере, что и сейчас, а для внутренних операций ввести налог с конечных продаж, то бюджет не пострадает, администрирование и вычисление налогов станет существенно проще, экономические агенты будут мотивированы сберегать (а значит, инвестировать), создавать бизнес и реинвестировать прибыль.

В сегодняшней России распространена практика необоснованных требований налоговых выплат, из-за которых плательщики, понимая бесперспективность судебного разбирательства, часто уплачивают начисленные налоги или договариваются с чиновниками о замене уплаты начисленных налогов выплатой взятки. Эту практику частично должна победить система откупов, но мы можем предполагать, что и в рамках откупной системы, и под протекцией все равно будут встречаться попытки изъятия избыточных налогов. При этом государство уже получит к моменту такого спора причитающиеся ему деньги и будет заинтересовано исключительно в продолжении работы плательщика.

Поэтому систему стоит дополнить еще и правом сборщиков налогов (откупщиков) и плательщиков (защищаемых протекторами) договариваться о размерах уплачиваемых налогов вне связи с объемами, которые могут быть исчислены исходя из законодательства. Это даст и тем и другим б?льшую гибкость в адаптировании выплат под текущее рыночное положение, защитит компании и граждан от слишком высоких выплат в трудные времена и снимет существенную нагрузку с судов, рассматривающих налоговые споры.

Сокращение бюджета

Разумеется, надо критически подойти к вопросу размеров бюджетов, определив, что надо финансировать, что не надо, а чему надо дать возможности для самофинансирования. Условно российский бюджет можно разделить на семь крупных частей, у каждой из которых будет своя судьба и свои методы снижения и компенсации этого снижения. Очень схематично план реструктуризации бюджета приведен далее.

Содержание армии

Очевидно, что генералитет – опасная группа, в руках которой находятся возможности вплоть до дестабилизации обстановки в стране и смены власти, поэтому речь о сокращении совокупного финансирования этой группы идти не может. Тем не менее можно существенно изменить систему, открыв перед армией и ВПК новые, внебюджетные источники финансирования.

В частности, можно закрепить права высших офицеров принимать решения о коммерческом использовании армейских подразделений вне страны. В конце концов, частные армии существуют и получают большие доходы, и Россия могла бы и здесь пойти по пути средневековых монархий и продавать услуги своей армии – востребованность ее не вызывает сомнений. Уверен, что даже страны НАТО с удовольствием платили бы за решение российской армией своих задач. Военнослужащие могли бы не только приносить огромный доход своей стране, но и попутно решать некоторые геополитические задачи, а также постоянно тестировать и рекламировать новое вооружение.

Кроме того, армия в лице тех или иных своих институтов могла бы получить лицензию протектора и эффективно ее использовать. Преобразование армии в профессиональную необходимо проводить не путем отмены призыва, а путем превращения его в военную повинность с отказом от любых форм отсрочек и освобождений, кроме освобождений по состоянию здоровья: срок службы надо увеличивать до 4–5 лет, при этом учредить и службу для женщин (покороче, скажем, 18 месяцев или два года).

Важнейшим элементом такой повинности, которую мало кто хотел бы отрабатывать, будет разрешение расплатиться деньгами вместо прохождения службы. Сумма выкупа должна быть существенной, но выносимой; скорее всего, ее можно будет установить на рыночной основе, продавая с аукциона, скажем, 300 тысяч «щитовых единиц» в год (скорее всего, спрос будет еще выше). Для максимизации выручки можно продавать несколько уровней «щитовых»: полное освобождение; сокращение срока (продажа помесячно); возможность служить в комфортных частях, близко к дому, с возвращением на выходные домой; возможность служить в гражданском персонале с проживанием дома, и прочее. Примерный расчет показывает, что «щитовые» могут дать не менее 10–20% «бюджета обороны» (безусловно, надо будет кредитовать выплату щитовых и создать агентство, предоставляющее рассрочки в выплате, процентные доходы добавят выручки армии).

Параллельно увеличение срока и привлечение девушек на службу в армию не только частично решит проблему безработицы среди молодежи из малообеспеченных слоев общества, но и повысит возможности извлечения армией коммерческих доходов. В частности, можно вернуться к практике военных поселений, где поселенцы будут заниматься сельскохозяйственной деятельностью; из призывников можно будет формировать специальные военные строительные компании, которые будут заняты и в гражданском хозяйстве; Министерство обороны должно будет иметь охранную лицензию и активно продавать услуги охраны и прочее.

Содержание ФСБ и МВД

Так же, как и армия, силовые структуры могут быть крайне опасны с точки зрения стабильности власти. Сотрудники органов стоят за вторым по числу (после военных) количеством переворотов и являются единственной силой, способной эти перевороты предотвратить. Сокращать их финансирование было бы неразумно. Однако и здесь можно разработать целый ряд мер по прямому пополнению бюджета этих организаций.

Начать можно с использования естественного стремления наиболее обеспеченной части населения страны к получению информации и свободе коммуникации. С учетом опасности, которую потенциально представляют для стабильности свобода слова и бесконтрольное функционирование СМИ, но и принимая во внимание, что прямая цензура является архаичным, неэффективным и противоречащим естественным вольностям институтом, можно подумать о введении платной лицензии на свободное получение информации (например, на доступ к зарубежным сайтам, на получение иностранных изданий, на чтение неподцензурных печатных и интернет-изданий, выпускаемых в России) и о платном лицензировании СМИ, блогеров и авторов, которые хотят работать без цензуры.

В России наберется не менее 10 млн человек, которые будут готовы покупать лицензию на свободную информацию (можно брать с них немного – порядка 1000 рублей в месяц, это уже даст 12 млрд рублей). Мы не знаем, сумеют ли СМИ, которые пожелают быть «свободными», платить, например, 10 млн рублей в месяц каждое, да это и не важно; сумеют – значит, бюджет будет пополняться (а эти СМИ будут свободно привлекать рекламу, так как рекламодатели не будут бояться их закрытия); а не сумеют – некому будет покушаться на стабильность в обществе.

Более того, следуя принципу «свобода дорого стоит» и с учетом того, что любые свободы представляют для общества опасность, противодействие которой силами силовых ведомств стоит денег, необходимо взимать значимые сборы за предоставление гражданам тех или иных свобод, параллельно сделав список таких свобод максимально большим.

Платными должны стать свобода перемещения по стране (годовая лицензия на свободные поездки), свобода смены работы (разовый сбор), свобода отказа от трудовой деятельности (ежемесячные выплаты), право находиться на улице ночью (годовая лицензия), право на хранение и ношение оружия (месячные платежи, типы вооружения не ограничены), право на выезд за границу (разовые сборы в размере 100% стоимости билетов), право на хранение денег и приобретение ценностей за границей (сбор 10% с суммы), право на проведение собраний и митингов (сбор в размере $100–200 с участника, если собрание проходит в общественном месте, и $10–20 – если на частном пространстве; собранием должны считаться встречи более десяти человек, если не все они являются родственниками), право на отключение государственного телевидения (в норме телевизор должен работать 16 часов в день на одном из государственных каналов, при нежелании надо будет платить подневный взнос) и прочие права.

Кроме того, можно создать еще и систему платных привилегий – например, за несколько тысяч долларов в год можно давать автомобилю плательщика преимущественный статус на дороге (для чего ввести зеленые мигалки). Система платных привилегий может сформировать внутри общества группу новой аристократии. Платность привилегий будет делать новых аристократов крупными спонсорами бюджета, а значит, полезной для общества стратой, что должно будет примирить общество с некоторым ущемлением его прав в пользу этой группы. Условно платную аристократию я разделил бы на следующие разряды.

Третий разряд. $10 тысяч в год. Примерно 1 млн человек. Право на все услуги и сервисы, включая частные, вне очереди, но уступая аристократам более высокого разряда. Право неподчинения линейным сотрудникам правоохранительных органов и сотрудникам охраны, право доступа в учреждения и общественные места без досмотра и приглашения. Сильно сокращенный список оснований для задержания. Право требовать от не принадлежащих к аристократии уступать дорогу и выполнять мелкие поручения. Право словесного оскорбления, порчи малоценного имущества и нанесения побоев без телесных повреждений не принадлежащим к аристократии. Право требовать замены должностных лиц в местных органах власти (вплоть до мэра города) при совместном заявлении ста аристократов третьего разряда.

Второй разряд. $100 тысяч в год. Примерно 10 тысяч человек. То же, что и у третьего разряда, плюс неподсудность судам общей юрисдикции без санкции дворянского собрания. Неприкосновенность – правоохранители не будут иметь права задержания, кроме очень узкого перечня ситуаций. Право нанесения легких телесных повреждений и порчи ценного имущества не принадлежащим к аристократии. Право включения не принадлежащего к аристократии гражданина в черный список (с поражением во многих правах) по личному заявлению. Право требовать замены должностных лиц в местных органах власти (вплоть до мэра города) при совместном заявлении десяти аристократов второго разряда и вплоть до губернатора при совместном заявлении ста аристократов второго разряда.

Первый разряд. $1 млн в год. Примерно тысяча человек. То же, что и у второго разряда, плюс подсудность только Верховному суду и только с разрешения дворянского собрания; полная защита от преследования иностранными судами, истцами и прочее при попадании на территорию России и защита по возможности вне территории России вне зависимости от характера обвинений. Право требовать особого уважения от неаристократов, включая поклоны при встрече. Право нанесения тяжких телесных повреждений не принадлежащим к аристократии. Право включения не принадлежащего к аристократии гражданина и аристократа третьего разряда в черный список (с поражением во многих правах) по личному заявлению. Право требовать замены должностных лиц в местных органах власти (вплоть до мэра города) при личном заявлении и вплоть до губернатора при совместном заявлении десяти аристократов первого разряда. Право присутствия на приемах и мероприятиях высшего уровня. Право коллективной аудиенции у президента во время аристократических аудиенций четыре раза в год. Право подавать прошения и запросы президенту и ожидать внеочередного рассмотрения, право подачи запроса или прошения лично не более одного раза в два года.

Привилегии должны распространяться и на ближайших родственников (бесплатно на жену, а на родителей и детей – за 10% стоимости).

Вырученные средства должны в большой части направляться на финансирование системы ФСБ. Средства, полученные в виде аристократических платежей (ориентировочно $15–17 млрд в год), должны разумно делиться между различными статьями бюджета.

Важным источником дохода может стать изменение системы уголовной ответственности и исполнения наказаний. Необходимо внедрить самое широкое применение наказания в виде долгосрочных исправительных работ (полностью заменив этим типом наказания заключение по нетяжким, не связанным с насилием над личностью статьям). Исправительные работы должны проходить на предприятиях и в организациях, подающих заявки на труд осужденных, с перечислением оплаты труда в полном объеме в бюджет системы ФСБ-МВД, либо даже по месту текущей работы осужденного или в другом месте, по обоюдному согласию осужденного и работодателя, если суд даст такое разрешение (суд должен при этом руководствоваться принципом максимизации отчислений).

Сама система ФСБ-МВД может внутри себя создать сеть производственных структур (строительные компании и отряды, заводы, производящие простую продукцию, не требующую серьезной квалификации работников, логистические центры, коммунальные службы, а также предприятия, использующие квалифицированный труд по специальностям, которые имеют стабильно достаточное количество заключенных, – например, автокомбинаты или компании, осуществляющие аутсорсинг бухгалтерских услуг). В этой ситуации еще и прибыль предприятий будет в распоряжении системы. Поскольку степень личной свободы осужденных работников таких предприятий будет неизмеримо выше, чем в учреждениях ГУИН, и работать они будут по своей специальности, уровень доходов их работодателей будет на порядки выше, чем сегодня у колоний от труда заключенных.

Безусловно, необходимо расширить список нарушений, караемых исправительными работами (включить в него повторные административные нарушения; скажем, третье за год нарушение ПДД – исправительные работы на три месяца; вождение в пьяном виде – на три года), и сами сроки таких работ сделать существенными, не меньше, а часто больше сегодняшних. Благодаря этому система получит в свое распоряжение как минимум заработную плату одновременно от 500–700 тысяч человек за вычетом их минимального содержания, то есть около 25 млрд рублей в месяц, 300 млрд рублей в год из нынешних 1,5 трлн рублей, выделяемых на систему в целом. Если еще ввести наказание исправительными работами за неспособность погасить взятые кредиты (при этом половина заработка будет отправляться кредитору, а половина – в бюджет правоохранения), то сумма может увеличиться еще на 25–30%.

Другое изменение законодательства должно касаться возможности выкупа за совершенные преступления и коммерциализации содержания под стражей. Данная система в извращенной и неудобной форме действует в развитых странах в форме освобождения под залог, но там обвиняемый, не желающий отбывать наказание, вынужден бежать, так как залог не освобождает от ответственности. В России можно ввести условия выплаты, освобождающей от ответственности; исключением должны стать только особо опасные преступления – убийство и нанесение тяжких телесных повреждений, сексуальные преступления против несовершеннолетних (да и то это вопрос, требующий обсуждения). Выплаты должны быть очень высоки, чтобы ответственность за преступления не выглядела слишком низкой. Конечно, эти выплаты не будут заменять компенсацию ущерба, так как пойдут не пострадавшим, а государству.

В России за год выявляется более 800 тысяч лиц, совершивших преступления малой и средней тяжести. Если только 5% из них будут прибегать к выкупу, чтобы избежать наказания (будут продавать недвижимость и автомобили, брать длинные кредиты на выкуп, и прочее, а средняя цена выкупа составит $100 тысяч), правоохранительная система будет получать еще по 280 млрд рублей в год. Нельзя также сбрасывать со счетов и сокращение количества заключенных в результате применения выкупа и исправительных работ – такое сокращение снизит расходы на пенитенциарную систему. А чтобы вообще свести практически к нулю расходы на содержание СИЗО, тюрем и лагерей, можно создать иерархию классов содержания под стражей: бесплатное содержание по условиям не будет отличаться от нынешнего, зато за плату можно будет получить гостиничные условия разного уровня и дополнительные права (от доставки еды из любого ресторана до неограниченного доступа родственников и знакомых, дополнительного пространства для жизни). Можно также на коммерческой основе заменять предварительное заключение на домашний арест.

Отдельно следует модифицировать законодательство о возмещении ущерба. Во-первых, необходимо ввести материальную ответственность родственников по ущербу, причиненному осужденным. Это не только снизит уровень преступности (родственники будут следить друг за другом), но и существенно увеличит компенсационные выплаты, в том числе в случаях, когда причиняющее ущерб лицо, чтобы защитить свои активы, переводит их на членов семьи. Необходимо также ввести понятие морального ущерба обществу и прописать порядок определения сумм компенсации, которая пойдет в доход государству. Под причинение морального ущерба обществу будет попадать широкий спектр деяний – от преступлений, которые вызвали негативный резонанс и тем самым повлияли на чувства общества, до публичных действий, вызывающих негативный эффект.

Желательно также ввести закон об обязательном аутсорсинге службы безопасности на предприятиях, а системе МВД-ФСБ создать централизованную сеть агентств по обеспечению безопасности (но не охраны, это прерогатива Министерства обороны, а аналога советского первого отдела). Все юридические лица в стране могли бы быть обязаны выплачивать местному агентству-филиалу вознаграждение за обеспечение безопасности. В России сегодня 4,1 млн юридических лиц, более 60 млн работников. Даже выплата по 1000 рублей с работника в месяц даст не менее 720 млрд рублей в год; при этом, поскольку предприятия будут избавлены от необходимости иметь свою службу безопасности, их расходы практически не вырастут.

Расходы на инфраструктуру

Благодаря улучшению ситуации с рисками бизнеса за счет введения системы протекции, принципиального снижения налогов на доход и создание зон тверского права государство сможет также резко сократить расходы на инфраструктуру, в большой части предоставив бизнесу самому заниматься ее созданием или/и привлечением иностранных инвесторов. Тем не менее даже в этих условиях расходы государства на инфраструктуру останутся значительными. Сократить их можно за счет введения подорожной подати и государственной трудовой повинности.

ГТП должна касаться всех взрослых граждан страны, не являющихся инвалидами, кроме находящихся в декретном отпуске, работающих на должностях, освобождающих от ГТП, находящихся в заключении или на исправительных работах. ГТП должна состоять в отработке 1/12 части рабочих дней (всего 20 рабочих дней в году) на инфраструктурных проектах государства либо оплате государству месячного стандартного содержания работника инфраструктурной компании (определяется ежегодно). На время ГТП работодатель будет обязан продолжать выплачивать работнику зарплату. Компенсировать работодателю убытки можно сокращением обязательного предоставляемого оплачиваемого отпуска до 14 рабочих дней в году и сокращением количества установленных государством выходных и праздничных дней со 119 до 113 в году.

Подорожная подать может взиматься со всех транспортных средств, например через фиксированный налог на приобретение топлива конечными пользователями. Такой налог будет адекватно отражать инвестиции в развитие дорожной сети – чем больше будет дорог, тем больше топлива будут на них сжигать потребители. Там же, где прирост налога остановится, можно будет остановить и рост инвестирования в дорожную сеть.

Источники обогащения для привилегированных лиц

Существующий строй в России держится на лояльной многоуровневой иерархии чиновников, которые, почти как феодалы в Средние века, обеспечивают контроль лояльности и покорности закрепленных за ними географических, профессиональных и социальных зон, а также взаимный контроль. Безусловно, бюрократическая элита и ближний круг правителей должны иметь постоянные источники очень высокого дохода для того, чтобы сохранять лояльность и исполнять свои функции.

Количество привилегированных граждан можно очень приблизительно оценить в 20 тысяч человек (это соответствует примерно половине так называемых высших чиновников в России), разделенных условно на 10 уровней, с общим требуемым доходом около 2,25 трлн рублей в год (если считать, что один человек на первом уровне получает $500 млн в год, а на десятом – 10 тысяч человек получают по $500 тысяч в год).

Эта цифра (около 15% федерального бюджета) кажется огромной, но на практике это всего лишь две годовые прибыли «Газпрома». Самым эффективным способом формирования пула вознаграждения привилегированных лиц представляется создание системы кормления за счет крупных государственных предприятий (если таких предприятий будет не хватать, то можно национализировать ряд предприятий, например связанных с природными ресурсами). Пятьдесят процентов прибыли этих предприятий можно было бы направить напрямую на компенсацию для этих 20 тысяч чиновников. Помимо обеспечения их вознаграждения, такой механизм обеспечил бы прямую заинтересованность чиновников в улучшении показателей предприятий, участвующих в кормлении, что, несомненно, отразилось бы на их эффективности.

Медицинское и пенсионное обеспечение населения

Социальное обеспечение населения является существенной проблемой для современного государства – даже с учетом очень высоких ставок социальных сборов Россия не может свести бюджет социальных и пенсионных фондов не то что с прибылью, а хотя бы без масштабных вливаний напрямую из бюджета страны. В недалеком будущем в связи с сокращением трудовых ресурсов и старением населения социальной системе и вовсе грозит банкротство.

Единственным выходом из создавшейся ситуации является коренное изменение самого подхода к социальному обеспечению. Для этого необходимо, как и в ситуации с финансовой ответственностью, ввести в юридическую практику понятия «родственник» и «семья» как совокупность родственников. Сегодня родственные отношения асимметричны – родственники имеют право на наследство, но не обязанность заботиться друг о друге (за исключением заботы о детях). Необходимо возложить заботу о пенсионерах, инвалидах и заболевших на плечи родственников, прописать в законе доли, в которых родственники обязаны финансировать расходы социально защищаемых граждан, и минимальные размеры такого финансирования.

Правительство может раз в год определять демографическое соотношение социально защищаемых граждан и трудоспособных граждан, устанавливая объем выплат, которые каждый трудоспособный гражданин должен будет сделать на социальное обеспечение. Трудоспособные граждане, имеющие социально защищаемых родственников, будут передавать средства непосредственно им и отчитываться о расходах в государственную инспекцию (а их родственники будут сдавать отчет о получении средств, соответствие отчетов будет проверяться). Те, у кого нет защищаемых родственников или объем обязательного финансирования их меньше, чем норма отчисления в этом году, будут или находить себе подопечных самостоятельно и подписывать с ними годичный договор социальной защиты (и так же сдавать два отчета), или выплачивать разницу государству, а оно уже будет использовать эти средства на социальное обеспечение одиноких социально защищаемых, которых никто не взял под опеку.

Обязательная часть такой политики – стимулирование брака и деторождения и дискриминация одиноких и бездетных трудоспособных граждан (они являются потенциальными одинокими стариками и инвалидами, о которых заботиться придется государству). Необходимо будет ввести существенный налог на бездетность, взимаемый начиная с 20–25 лет, в трехкратном размере при отсутствии детей, в двукратном размере при наличии одного и в единичном – при наличии двух детей. Средства от этого налога будут аккумулироваться в системе социального обеспечения и впоследствии позволят государству защищать одинокого гражданина, когда он состарится, заболеет или станет инвалидом.

Естественно, в такой системе нет места бесплатному медицинскому обеспечению. Все медицинское обеспечение должно будет перейти на страховую или чисто коммерческую основу. При этом для страхования одиноких неработающих или малообеспеченных граждан можно будет законодательно ограничить страховые тарифы – страховые компании учтут эти льготы через повышение тарифов для обычных граждан. Медицинское страхование также необходимо будет сделать обязательным, а субъектом страхования сделать семью в законодательном смысле этого слова, чтобы пожилые люди и дети автоматически страховались вместе с трудоспособными членами семьи. При этом вся медицинская система должна перейти на самоокупаемость.

Расходы на образование, науку, культуру

Хотя в России общественная ценность образования, науки и культуры далеко не так велика, как в развитых странах, тем не менее необходимо все же поддерживать определенный уровень профессиональных знаний и технологических разработок, хотя бы для того, чтобы иметь возможность сохранять обороноспособность страны, работу экспортно-ориентированных отраслей и обеспечивать достойный уровень эксплуатации оборудования и недвижимости, используемых элитой. Более того, образование и культура являются проводниками идеологии, каналами консолидации общества и важными элементами системы построения правильного общественного сознания. Однако и в этой сфере расходы государства можно предельно сократить.

Во-первых, необходимо провести количественную ревизию системы образования. Нынешнюю бесплатную 11-летнюю программу для большинства населения можно сократить до четырех начальных классов, сделав продолжение обучения платным для всех, кроме небольшой группы самых способных учеников, отменив обязательность среднего образования. Можно сохранить бесплатное кадетское образование при условии дальнейшей службы в армии – это усилит офицерский корпус за счет притока желающих получать образование.

Высшее образование также надо сделать платным, с возможностью предоставления государственного кредита на образование, с выплатой за счет работы на государственные учреждения по распределению в течение минимум 10 лет.

Кроме того, можно изменить статус всей системы образования и культуры, передав контроль над ними корпорации, которая будет рада использовать их для собственного продвижения, – Русской православной церкви (в отдельных регионах – центральному духовному управлению мусульман). РПЦ будет готова привлечь и вложить в образование немалые средства при условии получения такого влияния в обществе, которое приведет к росту количества прихожан и, соответственно, росту доходов церкви. Другие конфессии будут готовы последовать примеру РПЦ в ограниченном масштабе.

Эта идея может показаться рискованной, но стоит вспомнить, что в Средние века в Европе университеты появились и долго существовали именно благодаря церкви, точнее, необходимости подготовки большого количества образованных священников. В современных российских условиях РПЦ сможет параллельно с соответствующими изменениями в программах обучения существенно увеличить объемы финансирования научных, культурных и учебных учреждений и одновременно решить вопрос правильного воспитания учащихся.

Церкви можно также передать функции контроля и управления гражданским состоянием – ЗАГСы, архивы и прочее. Возврат к практике исключительно церковного брака, рождения и погребения позволит государству снять с себя и эту функцию.

Наконец, образование – это актив, имущество, эквивалентное по своей финансовой сути недвижимости или средствам труда. Поэтому логично будет ввести налог на образование: взимать большой налог с тех, кто имеет ученую степень, и поменьше с тех, у кого есть высшее образование.

Подобное изменение структуры финансирования разных частей бюджета сократит бюджетные расходы как минимум в 2–2,5 раза. Оставшуюся часть легко будет финансировать исключительно за счет доходов от природных ресурсов, даже при цене на них ниже, чем сегодня.

В целом эта программа решает основные задачи, которые стоят сегодня перед Россией. Во-первых, надежно защищает существующую элиту и закрепляет статус-кво. Во-вторых, открывает возможности для экономического развития и привлечения капитала в страну. В-третьих, формирует условия для развития предпринимательской инициативы и очевидный механизм мотивации – возможность попадания в аристократию будет подстегивать активность. В-четвертых, делает Россию – через механизм коммерциализации армии – другом всех богатых стран мира и частью глобальной системы управления планетой. И наконец, превращает все недостатки и язвы российского общества в достоинства и составные части прогресса. Или я в чем-то ошибаюсь?

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 29 декабря 2016 > № 2038367 Андрей Мовчан

Полная версия — платный доступ ?


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 14 ноября 2016 > № 1968494 Андрей Мовчан

Пенсии и силовики. О чем говорит проект бюджета 2017–2019

Андрей Мовчан

Российский бюджет, распланированный на три года, не принес никаких новостей о методах управления государством и экономикой – фактически он является экстраполяцией имеющихся трендов, к которой добавили обычный для Министерства финансов оптимизм

Проект бюджета РФ на 2017 год (на самом деле даже на 2017–2019 годы) – хороший источник для того, чтобы попытаться проанализировать не только перспективы российской экономики, но и планы российского руководства.

2016 год оказался сюрпризом даже для хорошо знающих российскую экономику специалистов. Провал нефтяных цен ниже $30 за баррель и их восстановление до $50 к осени не оказали существенного влияния на краткосрочную динамику экономических показателей – пожалуй, только курс рубля продолжал вести себя как и раньше, чутко реагируя на изменения стоимости нефти.

Несмотря на последовательное сокращение углеводородного экспорта, сальдо счета внешнеторговых операций все равно осталось позитивным. Причиной тут послужило сокращение импорта – из-за падения и государственных инвестиций, и частных инвестиций, и просто реальных доходов домохозяйств.

Экономика России в 2016 году продолжает постепенно сжиматься, но медленно и без эксцессов. Индекс промышленного производства в среднем по 2016 году составит, вероятно, примерно 97–98% к 2015 году, несмотря на то что производство углеводородов выросло в натуральном выражении уже более чем на 3%, а средняя цена на нефть в 2016 году обещает быть лишь чуть ниже, чем годом ранее.

На фоне пессимистических ожиданий инвесторов и предпринимателей существенно уменьшился спрос на деньги – остатки средств банков в ЦБ России за девять месяцев 2016 года выросли в два раза (за 2015 год они выросли всего на 19%). При инфляции в районе 6% размер агрегата М2 вырос с начала 2016 года уже на 11%, видимо, за счет вливаний ЦБ в проблемные банки. Денежная база в России продолжает расти быстрее инфляции более восьми лет подряд: только с 2011 года кумулятивная инфляция достигла 50%, в то время как М2 вырос на 85%. Поэтому как минимум некомпетентными выглядят претензии к монетарным властям, что они стерилизуют денежную массу и проводят излишне жесткий монетаристский курс.

Возвращение спроса

Больших новостей не стоит ожидать и в 2017 году. По крайней мере, рынок биржевых товаров обещает быть более стабильным, а нефть, по осторожным прогнозам, будет оставаться в коридоре $40–60 за баррель, обеспечивая достаточную поддержку бюджету.

Один из главных рисков для российской экономики в 2017 году – возвращение на потребительский и индустриальный рынки отложенного спроса. Из-за негативных ожиданий в 2015–2016 годах потребители существенно сократили покупки товаров долгосрочного использования. Отдельные категории товаров до сих пор испытывают последствия такого решения (и, конечно, падения доходов) – например, спрос на автомобили упал еще на 10% с августа 2015 года. Но в целом за девять месяцев 2016 года импорт сократился всего на 10%, в то время как экспорт – на 22%, а несырьевой экспорт – на 15%.

Это может быть как позитивным, так и тревожным знаком – покупатели возвращаются на рынки, используя сбережения, потому что пришло время заменить товары длительного пользования. Позитивным этот знак был бы, если бы возвращающийся спрос удовлетворялся за счет внутреннего производства или хотя бы совпадал по времени и темпам роста с ростом экспорта. Но мы видим, что темпы падения экспорта сохраняются, внутреннее производство теряет несколько процентных пунктов в год, поэтому возвращающийся спрос придется удовлетворять за счет импорта. Если экспорт продолжит сокращаться быстрее, чем импорт (или импорт вообще начнет расти), то Россия может столкнуться с отрицательным сальдо счета текущих операций, с сокращением резервов ЦБ, ростом инфляции и снижением курса рубля, несмотря на стабильную цену на нефть.

Разумно ожидать от 2017 года продолжения постепенного, но плавного падения основных экономических показателей: инфляция вряд ли составит ожидаемые правительством 4%, но из-за общей депрессии вряд ли выйдет за пределы 6–7% – стандартного уровня инфляции для России в периоды стагнации (в 2011, 2012 и 2013 годах была именно такая).

Курс доллара будет, как и раньше, следить за нефтью и инфляцией. ВВП продолжит медленное снижение или, в лучшем случае, замрет на месте – драйверы роста отсутствуют, предпринимательская активность сокращается, бюджет не в состоянии заменить частный капитал в области инвестиций. Падение основных инвестиционных показателей, скорее всего, окажется в пределах 10–20%, но долгосрочные инвестиции (в том числе капитальное строительство) упадут сильнее – по некоторым прогнозам, капитальное и особенно жилищное строительство может сократиться до 50%.

Рост налоговой нагрузки в 2017 году (через сокращение количества льгот, рост налогов на недвижимость, рост базы для разовых и сервисных сборов и прочее) будет способствовать дальнейшему сокращению бизнес-активности и уходу в тень все большей доли среднего и малого бизнеса. По данным Росстата, с начала 2016 года количество малых предприятий в России уменьшилось на 70 тысяч (примерно 25%). Часть из них, конечно, просто переквалифицировалась в средние и микропредприятия, но большая доля этого снижения приходится на закрытие юридических лиц предпринимателями, выходящими из бизнеса и уходящими в тень.

Торговле уйти в тень значительно легче, чем производству, поэтому она будет сокращаться опережающими темпами, уступая рынок низкокачественному серому импорту. На фоне общего падения объемов производства, с возможным ростом лишь в некоторых областях, заточенных на экспорт (в силу снижения себестоимости) и на внутренний спрос (в силу потери доступного импорта и сокращения покупательной способности), в 2017 году в России следует ожидать дальнейшего падения качества продукции в широком спектре отраслей и роста доли контрафакта и фальсификата – как в ингредиентах, так и в конечном продукте не только из-за того, что производителям придется сокращать издержки, но и из-за слабого контроля со стороны регуляторов и высокого уровня коррупции.

Трехлетняя примерность

Российский бюджет, спланированный снова на три года (видимо, чтобы подчеркнуть возвращение стабильности), не принес никаких новостей о методах управления государством и экономикой. Фактически это просто экстраполяция имеющихся трендов, к которой добавили обычный для Министерства финансов оптимизм. Бюджет исходит из того, что российский ВВП вернется к росту начиная с 2017 года, даже при цене на нефть $40 за баррель.

Трехлетние бюджеты традиционно не слишком удаются нашему правительству. Отклонение плана от факта по доходам федерального бюджета за последние шесть лет в среднем составляет 11% (в 2011 году оно было около 30% из-за ошибки в предсказании цены нефти). Средняя корректировка трехлетнего бюджета в течение двух первых лет составляла уже 18%, а отличие доходов 2016 года от их планового размера по проекту 2013 года – 21%. Так что нет никаких оснований полагать, что утверждаемые сегодня бюджеты будут выполняться с высокой точностью.

Однако есть и другие способы «на обороте конверта» оценить будущие бюджеты. Как видно из простых расчетов, российский бюджет остается привязан к стоимости нефти. Корреляция доходов и расходов федерального и доходов консолидированного бюджета России с ценой нефти составляет 99% (это не фигура речи, а математический результат), и лишь расходы консолидированного бюджета имеют с ценой на нефть более низкую корреляцию – 98%.

В натуральном выражении доходы федерального бюджета исторически составляют от 4 млрд до 5 млрд баррелей нефти WTI в год (в 2015 году формально они составили 5,33 млрд баррелей, но здесь сказалось запаздывание в ценообразовании нефти по сравнению со спотовым, в 2016 году этот показатель возвращается на уровень 4,8 млрд баррелей). Пока нет никаких причин полагать, что они выйдут за эти пределы и в ближайшие годы.

Расходы более ригидны – с уровня 4,5 млрд баррелей они поднялись до уровня 6,1–6,2 млрд баррелей в год. Судя по композиции проекта бюджета, магические цифры сохранятся и дефицит федерального бюджета останется на уровне 1,0–1,3 млрд баррелей WTI в год, если, конечно, нефть удержится в диапазоне $40–60 за баррель. Это примерно $50–60 млрд в год, или не менее 4% ВВП.

Правительство полагает, что дефицит в течение всех лет не превысит 3% ВВП, в основном за счет появления «дополнительных доходов бюджета», преимущественно от приватизации. Но опыт продажи «Башнефти» и доли в «Роснефти» заставляет скептически относиться к таким прогнозам. Дефицит будет покрыт в основном за счет использования резервных фондов. Правительство также анонсировало планы масштабных заимствований на внутреннем рынке, и 2017 год будет показательным с точки зрения оценки рынком риска такого долга и его стоимости.

Перемены в расходах

Отдельно стоит остановиться на распределении расходов бюджета. На фоне полного отсутствия кардинальных изменений там есть изменения не стратегические, но показательные.

Существенно снижаются затраты на оборону. Хотя наши расходы на эту статью бюджета уже в 2016 году были ниже, чем, например, у Саудовской Аравии, в 2019 году по плану они составят $40 млрд – уровень Германии или Японии, на 20% меньше Франции. Формально это говорит о явном отсутствии у руководства России как намерений всерьез воевать, так и опасений относительно внешних угроз. Судя по всему, милитаристский задор пропаганды нужен, чтобы создавать хорошее настроение в обществе, а не для подготовки его к реальной войне. Неформально это говорит о постепенном уменьшении роли лоббистов военно-промышленного комплекса.

Расходы на национальную безопасность практически не растут в 2017 году и далее в реальном выражении сокращаются, достигая к 2019 году примерно уровня 2009-го. Их доля в бюджете немного растет, но это не должно нас обманывать – платежи производятся не долями, а реальными рублями или долларами.

Расходы на образование немного сокращаются номинально и стабилизируются на три года – это будет означать их падение примерно на 20% в реальном выражении. Это сокращение вполне соответствует общему тренду на интенсификацию образовательного процесса. Неудивительно, что правительство, доходы бюджета которого на 99% коррелируют с ценой на нефть, смотрит на образование населения как на статью расходов, которую надо оптимизировать, а не как на, возможно, самые выгодные в современной экономике инвестиции.

Расходы на здравоохранение сокращаются значительно (примерно на уровень 2007 года в реальном выражении), и в 2019 году они будут в реальном выражении еще на 25% ниже.

Все эти сокращения (масштабные – в области ВПК и армии, медицины и образования; застенчивые – в областях, контролируемых ФСБ и МВД) нужны только для одного: чтобы на фоне падающих доходов удержать на приемлемом уровне социальные расходы. Последние в 2017 году растут даже в реальном выражении (впрочем, как и все предыдущие годы) и стабилизируются в трехлетнем бюджете. Скорее всего, в последующие годы они также будут скорректированы вверх.

Через проект бюджета отчетливо проглядывает образ мыслей его составителей. Ими движет страх перед обществом, уверенность в отсутствии у них мандата на какие бы то ни было действия, не носящие популистского характера. Главная забота разработчиков – это краткосрочная стабильность, которую изо всех сил поддерживает патерналистская модель государства, залезающего все дальше в капкан социального обеспечения на фоне сокращения трудовых ресурсов, падения ВВП и роста количества пенсионеров.

На случай, если раздачи пособий и государственных зарплат будет не хватать для удержания населения от протестов, предусмотрены (насколько это возможно) хорошо финансируемые силовые ведомства, хотя, по нынешним временам, и они ощутят некоторые финансовые затруднения. Ни о каком экономическом развитии речи быть не может – реформы и попытки диверсификации требовали бы коренных пересмотров и социальной части бюджета, и расходов на образование, а переход к идеологии государственного стимулирования (очевидно ошибочной, но довольно популярной в России) требовал бы существенно больших расходов на экономику.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 14 ноября 2016 > № 1968494 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 13 октября 2016 > № 1930320 Андрей Мовчан

Ошибка измерения. Почему состояние экономики России так трудно оценить

Андрей Мовчан

В экономическом анализе как нигде отчетливо проявляется когнитивный эффект confirmation bias, свойственный психологии человека. В потоке цифр, значение которых плохо определено и часто непонятно, легко найти подтверждение именно тех теорий, которые кажутся более приятными. Поэтому «все нормально» и «все пропало» еще долго будут в России превалирующими идеями в отношении экономической ситуации

Вокруг состояния российской экономики идет активная дискуссия. Маргинальные оптимисты утверждают, что кризис успешно пройден и скоро экономика начнет расти. Они уверены в предстоящем росте цен на нефть, измеряют ВВП России по паритету покупательной способности, ссылаются на позитивный баланс счета внешнеторговых и финансовых операций и растущие золотовалютные резервы. Маргинальные пессимисты отвечают, что экономика находится в состоянии неуправляемого пике и скорая катастрофа неизбежна. Они указывают на сокращение номинального ВВП в долларах на 40% по сравнению с пиком, быстрое исчерпание фондов правительства, значительный дефицит бюджета, двузначное падение доходов населения и продолжающееся сокращение инвестиций.

Истина, как обычно, где-то посередине. Но прежде чем говорить о правильных выводах, неплохо исследовать вопрос качества вводных, которыми мы располагаем. Увы, это качество (применительно как к цифрам, так и к методикам) оставляет желать лучшего.

Неучтенное и переучтенное

Вопрос количественной оценки показателей российской экономики упирается в условность систем измерения различных параметров и точность данных, которыми мы располагаем. Данные до 1991 года вообще сложно признать значимыми, так как статистика времен СССР формировалась по совершенно отличным от современных принципам, вела измерения в искусственно оцениваемой валюте и в экономике регулируемых цен, а результаты даже для внутреннего пользования активно корректировались – общеизвестное «хлопковое дело» было ярким примером таких корректировок. После 1991 года статистика стала более адекватной, но существенные вопросы к ней все равно остались.

Основным вопросом оценки ВВП России всегда была доля теневой экономики, причем не только в прямой форме (неучтенные официально заработки и прибыли). Серьезное влияние всегда оказывала практика искусственного ценообразования, в том числе завышения цен на государственные поставки и подряды. По строительным подрядам завышение цен, по разным данным, составляло и составляет от 20% до 50%, по поставкам сложного технологического и потребительского оборудования, как выяснилось в ходе «дела о томографах», – до 200% от реальной цены.

Очень распространена была и практика частного искажения цен. Искажались цены на ввозимые товары – для снижения пошлин (в 2014 году разница в оценке объемов экспорта Китая в Россию и импорта России из Китая составила около $10 млрд, или 0,5% ВВП России), на оказанные услуги – для снижения НДС и даже на вывозимые товары для снижения выручки и налога на прибыль. В России немало субсидируемых производств (в основном в сельском хозяйстве) и социальных выплат из бюджета, а оценка деятельности региональной власти и выделение регионам средств во многом зависит от их отчетности по экономическому состоянию региона. Интересы региональной власти и производителей в этом редком случае совпадают – и тем и другим выгодно завышать показатели, что они аккуратно, но делают.

Но все вышеуказанное – легальная часть экономики. Доля неформальной экономики в России, которая в 1990-х годах, по некоторым оценкам, превышала весь размер официально зарегистрированного бизнеса, к 2013–2014 годам, по официальным же данным, сократилась до 10%. Ответ на вопрос, как проводились официальные измерения неофициального бизнеса (частным образом оплачиваемые услуги, открытые рынки, вклад личных хозяйств, нелегальное потребление энергии и других ресурсов), неизвестен. Зато в 2014 году Росстат сообщил, что существенно пересмотрел методику и значительно увеличил долю неформального бизнеса в ВВП. Благодаря этому, а также включению экономики Крыма в расчет, ВВП 2014 года, по официальным данным, даже вырос, правда менее чем на 1%.

Наконец, в ВВП попадают товары и услуги, произведенные честно, но по той или иной причине утраченные. Яркий пример – экспорт, поставленный покупателям в кредит, который те потом не возвращают. Только по статье «Экспорт вооружений» и только за 2015 год около $4 млрд (0,35% ВВП страны) было поставлено Россией в обмен на заведомо невозвратные кредиты. Всего за последние годы мы списали только кредитов государственного уровня примерно на 5% сегодняшнего ВВП. Но никакая статистика не учитывает этих списаний при расчете экономических показателей, хотя, наверное, надо было бы вернуться к времени их выдачи и уменьшить ВВП на их объемы.

Пятна ВВП

Сам по себе ВВП, даже очищенный от приписок и увеличенный на неучтенные части, не является вполне корректным показателем качества, стабильности и роста экономики. Знаменитое «строим мост – это ВВП, разрушаем мост – тоже ВВП» не является преувеличением. В рамках расчетов ВВП невозможно отделить создание новой стоимости от ее перераспределения и даже от ее ликвидации. Например, недострой, остающийся навсегда непригодным к эксплуатации, на практике предствляет собой комбинацию перераспределения средств от инвесторов к подрядчикам и рабочим и уничтожения материальных ресурсов, но с точки зрения ВВП он ничем не отличается от достроенного и переданного в эксплуатацию объекта (несколько меньшего масштаба).

Также сложно ассоциировать с развитием страны долю ВВП, приходящуюся на торговлю. Когда доля торговли в ВВП растет (в силу, например, роста market power торговых систем по сравнению с производителями), ВВП может не меняться, в то время как объем создаваемой стоимости будет сокращаться. Все эти условности в России приводят, например, к тому, что на фоне инвестиций в сочинскую Олимпиаду, провальных мегапроектов и роста доли торговли в ВВП сам показатель ВВП в 2013 году рос, а производство, инвестиции и экспорт уже значительно сокращались.

Составляющие ВВП также сильно отличаются по своему влиянию на будущее экономики – так называемому мультипликативному эффекту. Созданный станок дает больший мультипликативный эффект, чем произведенный товар потребительского спроса. С помощью станка создадут новый ВВП, а товар принесет «всего лишь» деньги производителю и удовлетворение потребности потребителю. Но и то и другое имеет позитивный эффект – производитель инвестирует деньги, полученные за товар, в новое производство, потребитель, удовлетворенный товаром, будет дальше работать и дальше потреблять. А вот расходы на вооружение, например, имеют очень низкий мультипликативный эффект – произведенные танки будут ржаветь, созданные военные технологии в других областях применяются крайне ограниченно. В этом смысле наши 4,5% ВВП, идущие на оборону, и среднемировые 2,9% существенно отличаются.

Инновационная диагностика строительства

Помимо ВВП, в России сложно судить о таких показателях, как средние доходы домохозяйств (в целом и по отраслям или регионам). Из-за запретительно высоких сборов с фонда заработной платы и налогообложения зарплат и доходов начиная с нулевого уровня, большая часть выплат маскируется под другие формы финансовых операций либо производится из неучтенной наличности. Доля наличного оборота в розничной торговле в России в 2014 году превышала 80%, 30% жителей не имели банковских карт, а количество наличных рублей в обращении за последние 14 лет выросло более чем в 45 раз.

На оценку среднего дохода домохозяйств и равномерности его распределения (да и уровня безработицы) влияет и фиктивное трудоустройство граждан. В основном это муниципальные службы и жилищно-коммунальные комплексы, но похожая практика есть во многих федеральных и региональных бюджетных организациях: безработные граждане из депрессивных районов, где невозможно найти работу, за небольшую плату наличными оформляются на работу, но не работают, а большую часть их заработной платы получают чиновники, контролирующие соответствующие учреждения.

Непросто оценивать в России и распределение расходов бюджета – более 30% этих расходов засекречено. Традиционно считается, что засекреченные статьи бюджета используются на финансирование оборонно-промышленного комплекса и других силовых ведомств, но есть косвенные свидетельства, что диапазон их использования существенно шире.

Да и в открытых статьях все непросто – зачастую внутрь статей и подстатей прячутся расходы, имеющие мало отношения к теме статьи. Вот, например, подстатья «Создание объектов социального и производственного комплексов, в том числе объектов общегражданского назначения, жилья, инфраструктуры и иных объектов» в рамках подпрограммы «Развитие и внедрение инновационных методов диагностики, профилактики и лечения, а также основ персонализированной медицины» государственной программы Российской Федерации «Развитие здравоохранения». Ну казалось бы, какая связь между инновационными методами диагностики и строительством жилья? Тем не менее на эту статью в 2015 году было выделено 7 млрд рублей, и они вполне могли пойти на строительство жилья.

Даже резервы, сформированные правительством, бывает непросто оценить: несмотря на то что их состав публикуется, многие его статьи непрозрачны, а некоторые (как, например, деньги, переданные Внешэкономбанку, ВТБ, ГПБ, вложенные в другие банки в обмен на привилегированные бумаги; общая сумма таких вложений составляет примерно $23 млрд), с большой вероятностью, представляют собой невозвратные кредиты.

Сложности представляет и оценка единиц измерения: за период с 2000 и по 2015 год рыночный курс доллара США к рублю колебался относительно расчетно-инфляционного курса в диапазоне примерно от плюс 140% до минус 60%. Если бы ВВП России, например за 2013 год, был пересчитан в доллары не по рыночному курсу, а по расчетно-инфляционному, сумма $2,1 трлн превратилась бы в $1,4 трлн. Последовательный взгляд на развитие российской экономики с учетом такой волатильности рубля относительно своей справедливой стоимости должен скорее говорить не о падении ВВП России в 2015–2016 годах, а о неадекватном его завышении в период 2005–2013 годов из-за переоценки рубля.

ППС Киргизии

Еще большая проблема возникает с применением коэффициента паритета покупательной способности к экономическим показателям в России. Проблема системная – даже методика, используемая странами ОЭСР с их уровнем взаимной прозрачности, изложенная вкратце на 408 страницах, включает в себя список оговорок и ограничений применимости этого параметра. Сама по себе методика позволяет странам-участникам самостоятельно выбирать товары для сравнения, целый ряд услуг и товаров часто не попадают в рассмотрение (даже в ОЭСР некоторые страны не включают в ценовую часть анализа образование или, например, недвижимость). Для вычисления коэффициента одни страны используют цены реальных транзакций, другие – заявленные цены продавцов. Многие страны используют цены в столице, многие – средние по территории. Цены определяются одними странами в одном конкретном месяце года, другими – в среднем по году.

Проблема с ППС носит и временной характер – на сегодня на сайте ОЭСР размещена информация по предлагаемым значениям коэффициента ППС для стран, не входящих в ОЭСР, только по состоянию на 2011 год. Очевидно, в России с 2011 года произошли кардинальные изменения в стоимости товаров и услуг.

В России ситуация с ППС еще сложнее – у нас существенно искажены цены на коммунальные услуги, разница в цене на одни и те же товары и услуги в разных регионах достигает сотен процентов, потребительские корзины для разных слоев населения в силу высокого расслоения имеют совершенно разный состав. Официально принятый для расчета уровень ППС России, превышающий 320%, вряд ли может адекватно отражать сравнительные уровни цен в России и США – достаточно вспомнить, что более половины потребления россиян составляет импорт, что цены на топливо в России и США сегодня примерно одинаковы, что цены на недвижимость сопоставимы, а по целому ряду продуктов потребительского спроса (продукты питания, одежда, предметы быта, бытовая техника, автомобили и прочее) цены в России по отдельным позициям оказываются выше, чем в США. Еще более наглядно выглядит сравнение ППС России и других стран: в Китае официальный ППС равен примерно 180%, в Киргизии – 330%. Сложно поверить, что в Китае жизнь в два раза дороже, чем в России, а в Киргизии – так же дорога.

Но даже если бы мы научились адекватно описывать и оценивать соотношения цен, некорректно применять один коэффициент ППС к двум таким разным вещам, как, например, ВВП и доходы домохозяйств. И дело не в том, что ВВП состоит из доходов домохозяйств только примерно на 50%, а остальное – налоги и корпоративные прибыли. Дело в том, что продуктовая композиция ВВП никак не соответствует потребительской корзине. В российском ВВП 18% составляют углеводороды и 3% – продукция агропрома. В потребительской корзине среднего россиянина продукты составляют более 50%, а топливо – менее 10%.

Остальная статистика, даже если она касается, казалось бы, совершенно очевидных вещей, тоже неоднозначна. Чего стоит, например, сделанное Росстатом заявление о сокращении количества малых предприятий на 70 тысяч – почти на 30%, причем только за последний год? Немногого – в этой статистике предприятия никак не разделены на реально функционировавшие и открытые в свое время про запас. Нет никаких данных о количестве предприятий, перешедших в разряд «микропредприятий» из-за изменений в методологии классификации по решению правительства в 2015 году. Более того, подсчет количества предприятий делает не только Росстат, но и ФНС: данные подсчетов этих двух организаций расходятся на сегодня на 28 тысяч предприятий, и неизвестно, как далеки они оба от реальности.

Уровень шума

Все эти издержки количественных методов нам придется учитывать, анализируя экономику России. Необходимо помнить, что результаты анализа будут точны лишь настолько, насколько это позволяют данные. Каждую группу данных приходится тщательно анализировать и на достоверность, и на применимость к исследуемому вопросу. В первую очередь приходится избавляться от соблазна оценивать и комментировать малые движения и короткие временные интервалы – например, не имеют никакой аналитической ценности данные о месячных изменениях экономических параметров.

Надо помнить, что значения роста/падения ВВП, доходов или объемов операций менее 2–3% неинформативны, так как остаются в пределах ошибки вычисления или уровня шума, вызываемого проблемами единиц измерения. Точно так же с большой осмотрительностью стоит сравнивать данные по экономикам разных стран, особенно за разные периоды времени. Более или менее безопасно анализировать прозрачные объемы торговли в физическом выражении (часто они косвенно отвечают на вопрос об изменении доходов и настроений на рынках), а также финансовые показатели высокого уровня, такие как баланс внешнего счета страны, баланс финансовой системы и прочее.

В экономическом анализе как нигде отчетливо проявляется когнитивный эффект confirmation bias, свойственный психологии человека. В потоке цифр, значение которых плохо определено и часто непонятно, любой человек легко находит себе подтверждение именно тех теорий, которые кажутся ему более приятными.

Возможно, поэтому человечество, которое научилось сажать космические зонды на астероиды за миллионы километров от Земли, делая это на скорости тысячи метров в секунду с точностью до нескольких сантиметров, не только не смогло выработать единой модели успешной экономики, но и до сих пор не знает, как предотвращать регулярные кризисы. Поэтому «все нормально» и «все пропало» еще долго будут превалирующими идеями в обществе в отношении экономической ситуации. Но этот факт не должен останавливать нас от попыток анализа, тем более что даже и без количественных исследований мы сегодня знаем – в экономике России далеко не все нормально, и проблемы нарастают.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 13 октября 2016 > № 1930320 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 6 октября 2016 > № 1927283 Андрей Мовчан

Денег нет, но вы держитесь – их у вас найдут!

Андрей Мовчан, Елена Скворцова

Откуда, как не от нас?

— Сколько можно тянуть из народа? Неужели нет других источников?

— А других источников просто не существует. Есть живые реальные люди, они работают, создают продукт. И есть фиктивное образование под названием государство... И оно должно откуда-то получать деньги для своего функционирования — в том числе и для того, чтобы перераспределять средства среди населения. Так откуда, кроме как от людей, государство может получить деньги? Оно и получает их от граждан — в основном через налоги. Еще — в малой части — государство получает средства от того имущества, которое оно у этих людей некогда забрало и которым теперь пользуется. Поэтому, когда мы с вами пытаемся понять, откуда государству взять денег, мы должны помнить, что на земле, кроме людей, никого не существует. И только у них и можно брать деньги.

— Слишком уж мрачно. Но, насколько я знаю, у вас есть конкретные предложения, как это сделать максимально безболезненно.

— Безболезненно — значит без ущерба для экономики, стабильности общества и без жестких последствий для всех групп граждан. Но забирать деньги, никого не ущемив, невозможно. Поэтому начинать надо с вопроса, так ли уж нужно искать новые средства.

В нашем бюджете есть спорные статьи расходов. Скажем, надо ли в полном объеме финансировать те же военные расходы? Скоро они будут составлять все 5% от ВВП. Мы находимся на 4-м месте по объему военных расходов, проигрывая только США, Китаю и Саудовской Аравии. Если сейчас сократить военные расходы на 1% ВВП, то весь наш ожидаемый дефицит бюджета в 4% от ВВП сократится на четверть. Видите, мы уже нашли 25% от требуемой суммы.

Есть еще целый ряд программ, в том числе внутриминистерских, которые легко сокращаются — это просто избыточные бюрократические аппетиты. По нашим прикидкам там можно «найти» еще процентов 10 бюджета.

У кого занять

— Минфин вроде как планирует в 2017-м внутренние займы. Это тоже в копилку?

— Не в копилку, а на расходы. Минфин вряд ли выйдет с масштабной программой внутренних займов, пока не исчерпались фонды, а потом — конечно будет занимать. Не думаю, что он пока пойдет напрямую занимать в ЦБ, хотя это самый простой вариант (придется, конечно, закон о ЦБ подправить, но с нашей Думой это не сложно). При таких займах ЦБ фактически печатает новые деньги, это увеличивает денежную массу, и в России, с низкой инфляцией и денежной массой, это для экономики пока не страшно — даже займ в размере всего дефицита (у нас после сокращения расходов осталось менее 3% ВВП) не увеличит инфляцию больше чем на 5–6%. Другое дело люди — инфляция это налог на всех, потеря лишних 6% покупательной способности в год — это серьезный ущерб для домохозяйств. Но, повторюсь, пока есть более безопасный способ занимать.

— Например?

— Собирать лишнюю ликвидность с рынка. Сейчас на рынке много денег, из-за крайне высоких рисков в российском бизнесе люди просто не знают, куда их инвестировать. Банки тоже не знают, что делать с деньгами, кредитовать не хотят из-за тех же рисков. Так вот, можно внутренний займ делать не у ЦБ, через эмиссию, а собирать деньги прямо на рынке. Думаю, $50 млрд в год под низкий процент мы не соберем, но $15–20 млрд в год вполне можно будет собирать в ближайшие годы — вот и еще 30–40% дефицита.

Этот внутренний долг, правда, придется оплачивать по ставке не меньше 5% годовых в рублях. Но при увеличении долга на $20 млрд в год это всего лишь рост расходов на 0,1% ВВП. Такую долговую нагрузку можно легко себе позволить 5–6 лет подряд…

Можно также снова начать выпускать облигации государственного внутреннего выигрышного займа — долг в валюте будет покупаться еще более охотно, ставки будут еще ниже, его можно сделать очень длинным и бескупонным, чтобы отнести бремя выплат на будущие поколения. Можно снова запустить механизм выигрышных облигаций и выплачивать бюджетникам часть зарплаты такими облигациями, вообще не несущими процентов или имеющими минимальные проценты. Мы все это уже проходили, все работало. Лучше от этого никому не становится, но проблемы временно решаются.

Кому ужаться

— А что значит «кого-то ущемить»? Налог на богатство?

— Нет, я имею в виду — если дальше давить на нефтегазовую отрасль, к примеру. Нефтяники и газовики говорят: если увеличивать им налоги, они не смогут инвестировать в добычу. Пока это неправда. У нас себестоимость нефти все еще в два-три раза ниже, чем ее рыночная цена. В таком бизнесе можно любые налоги собирать и, конечно, они будут инвестировать в добычу и дальше, так как у них маржинальная прибыль будет положительной. Еще порядка $5 млрд выдавить из нефтянки можно.

Вот так в сущности мы с вами уже нашли 75% дефицита бюджета на ближайшие годы. Еще 25% можно покрыть внешними займами — как видите, не надо повышать другие налоги (там к тому же очень высок риск, что от повышения налогов бизнес уйдет повально в тень и на самом деле налоговые сборы только упадут), не надо провоцировать инфляцию эмиссией, не надо сворачивать социальные программы.

— В прошлом, кажется, году Путин на большой пресс-конференции сказал: вот поскребли по сусекам одной из частных крупных компаний, и нашлось 3 млрд. Как заставить бизнес делиться?

— Я не могу отвечать за слова Путина. Тем более что сусеки не экономический термин. И я не понимаю, что такое эта «социальная ответственность бизнеса», которая должна заставить его с кем-то делиться. Бизнес должен делать хорошие товары и получать прибыль, платить законные налоги, настолько мало, насколько возможно — и все. В нормальном обществе «скрести по сусекам» в частном бизнесе называется словом «грабеж». А любой дополнительный налог или сбор — под те же социальные обязательства или «на войну» — приведет лишь к сокращению мотивации бизнеса работать в стране. А это значит, что у нас будет меньше товаров и меньше зарплат.

— А налог на роскошь?

— Его можно ввести, но по факту вы опять рискуете получить меньше налогов, и не только — вы получите падение потребления и меньше зарплат для простых людей. Богатые будут активнее переезжать, их роскошь будет находиться по другим адресам. Они продадут свои дома, закроют свои предприятия здесь и откроют их на Кипре, в Великобритании, в Болгарии... Вы не можете просто увеличивать налоги на успешных людей — они мобильны и предприимчивы, они не будут терпеть. Хотите больше налогов — дайте что-то взамен: больше прав, ниже риски, лучше условия, гарантии возможности безопасно делать бизнес. Не хотите ничего давать — лучше не пробовать повышать налоги.

— То есть такие способы поискать деньги — путь в никуда?

— Конечно. Надо искать деньги, создавая условия для их производства, а не пытаться отнять у тех, у кого они есть.

— А как вы оцените призывы ограничить зарплаты менеджеров госкорпораций, «золотые парашюты» и тому подобные излишества?

— Ограничение зарплаты госслужащего — это пример абсолютно непрофессионального подхода к управлению. Зарплата должна быть не ниже или выше — она должна быть рыночной: если вы нанимаете человека на работу и он получает ниже рынка, это значит, что он либо мошенник и вас обкрадывает, либо дурак и вам не нужен.

— Зарплата, например, Сечина соответствует рыночной?

— Я не знаю, какая она. Да и некорректно это — обсуждать чужую зарплату. Но у меня есть общее впечатление, что эффективность наших госкорпораций намного ниже рыночной. Так что не очень понятно, за что люди вообще получают деньги. Я бы сократил количество и менеджеров, и госкорпораций — приватизировав их (или вообще закрыв) и передав все это в частные руки. И пусть частный совет директоров, скажем, в той же «Роснефти» решал бы — какую зарплату платить Сечину или кому другому. Может, Сечин и недополучает и надо ему добавить, а то уйдет к конкурентам? А госбюджету было бы от этого намного легче.

Внешние долги и другие «находки»

— А вот еще возможная статья дохода — наши внешние долги. Россия их традиционно прощает, оставляя странам-должникам символические выплаты: недавно практически полностью списали долг Венесуэле... Там, правда, маленькие суммы — миллионы долларов. Но все же.

— Прощать или нет — не в нашей власти решать. Если все равно не отдают, какие варианты? Мы очень хорошо знаем, что Венесуэла не собирается никому отдавать никакие долги. Тут вопрос в другом: зачем давать еще и еще? Его надо ставить, в частности, когда мы, гордясь нашим экспортом вооружений, 20% поставок отправляем в Венесуэлу в кредит, который назад не получим. И все это для того, чтобы некие люди смогли отчитаться президенту: мы продали много нашего оружия. А фактически выбросили наши деньги на помойку.

— А конфискованное имущество?

— Это крохи.

— Ну вот: 9 млрд рублей у Захарченко, несколько миллионов долларов у Хорошавина, нехилые суммы у Гайзера... А сколько еще менее громких дел.

— Это все не масштаб дефицита бюджета ($50 млрд). Даже если мы будем конфисковывать по $500 млн в год, все равно это всего лишь 1% от дефицита. Кроме того, деньги того же Захарченко пока не конфискованы (они взяты под охрану) — это можно сделать только по решению суда, и то если удастся доказать, что они получены преступным путем.

Работа для премьера

— А расходы на обслуживание министерств, ведомств, чиновников — их реально оптимизировать?

— Там, конечно, много неэффективности, какие-то дикие программы... Типа «разработка концепции оптимизации» чего-нибудь, которая может стоить десятки миллиардов рублей. Но бюрократическая машина огромна, и все равно чиновники будут находить лазейки, проводить суммы... Им же важно списывать побольше на себя. Оптимизацию российской бюрократии никто проводить не собирается. Пока никто даже рот не открывал на эту тему.

— А кто бы мог провести такую работу?

— По большому счету это работа премьер-министра. Мог бы это сделать и президент... В любом случае — это работа первых лиц государства. К сожалению, сегодня в России нет лидера, способного бросить вызов коррумпированной бюрократии и выиграть с ней борьбу — такой способ сокращения бюджета можно не рассматривать.

Собеседник

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 6 октября 2016 > № 1927283 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > mirnov.ru, 29 сентября 2016 > № 1915711 Андрей Мовчан

Андрей Мовчан: «Мы - Европа вековой давности»

На вопросы «Мира новостей» ответил руководитель экономических программ Фонда Карнеги Андрей Мовчан.

- Андрей Андреевич, вице-премьер Дворкович пообещал рост экономики. Прозвучало, что несырьевой экспорт набирает обороты. Поможет это спасти нашу экономику?

- У Дворковича нет никаких обещаний. Это некий его прогноз, который, на мой взгляд, не основан ни на чем и уж точно не основан на росте несырьевого экспорта. Потому что несырьевой экспорт падает. У нас есть статистика, доказывающая, что в последние три года объемы несырьевого экспорта упали. Я бы не говорил, что у нас есть серьезные основания верить такому прогнозу вице-премьера. Это можно считать не то чтобы заблуждением, а, скорее, благим пожеланием.

- Какой должна быть денежная политика, которая позволила бы обеспечить быстрый рост экономики?

- За последние 20 лет во всем мире на разных примерах мы убедились, что денежная политика никак не влияет на рост экономики. Конечно, если она плохая, она может ее разрушить, но вот если она хорошая, то она может помогать другим мерам. Но ни в коем случае не может работать одна.

Повторю еще раз: никакая денежная политика не может сама по себе создать рост экономики. Но для того чтобы рост был возможен в силу других мер, политика должна быть примерно такой, какую проводит сейчас ЦБ России.

- Нужно ли искать внебюджетные источники? Ведь только бюджет экономического роста не обеспечит...

- Бюджеты стран никогда не обеспечивают экономический рост. Рост обеспечивает активность граждан на предприятиях. Бюджет нужен для того, чтобы решать задачи государства: обеспечивать бедных, формировать базу для международных отношений, для того, чтобы содержать армию, полицию, бесплатную медицину - все то, что люди сами не готовы содержать. У бюджета своя функция. Государство должно создавать условия для того, чтобы граждане и предприятия создали экономическое процветание. Какие условия? Правильное законодательство, правильное отношение к инвесторам и предпринимателям, некоторая политическая стабильность и прочее. Тогда инвесторы и предприниматели захотят работать.

- Какие сегменты и отрасли экономики могут отличиться и запустить технологичный рост экономики?

- Этот рост нельзя запустить приказом. Про Россию можно пофантазировать, что у нас есть свой хороший задел в области информационных технологий (IT). Мы создали огромную школу IT. У нас, несмотря ни на что, есть свои прекрасные компании. Сотни тысяч российских программистов работают за рубежом и на зарубежные компании в области программирования, в области создания программных продуктов, в области обеспечения инфраструктуры IT.

Второй огромный блок по перспективам - транспортный. Мы находимся между Востоком и Западом. Только Америка находится между Востоком и Западом с одной стороны, а мы - с другой. Мы можем пускать мощные транспортные потоки. Только нужны инвесторы, готовые в это вкладывать.

Третий блок - это высокая переработка минеральных ресурсов. У нас сейчас минеральные ресурсы без переработки. Остальная часть - малой переработки. Мы могли бы довести дело до конечной стадии переработки. Мы могли бы быть хабом для переработки природных ресурсов. У нас огромные территории, мы могли бы приглашать компании. У нас нет проблем с захоронением отходов. У нас нет проблем с гидроресурсами, с транспортом. Проблема в том, чтобы были те, кто хочет инвестировать.

- Андрей Андреевич, у большинства наших людей всегда была вера в особую российскую, противоположную Западу, цивилизацию. В чем мы другие? Чувство «особости, самостийности» еще не ушло, но на деле растет количество безработных в стране, утрачиваются базовые ценности, открывается правда о ложных идеалах.

- Мы, конечно, другие. Все крупные мыслители отмечали, что культура населения России, российской цивилизации отличается от культуры западноевропейской. Но она отличается не в пространстве, а во времени.

Мы коллективно отстаем в своем социально-политическом развитии от Западной Европы на 80-100 лет. Сейчас мы проходим абсолютно тот же социально-психологический этап, который Европа проходила в 10-20-30-е годы прошлого века. Абсолютно все те же процессы: возврат к религиозности, быстрое обострение национального вопроса и ставка на патриотизм как двигатель развития, жесткие интерпретации понятия «мораль» (80-90 лет назад в Европе арестовывали женщину, если она вышла в брюках на улицу), расовые проблемы. Это все Европа XX века. И она этот этап прошла, прожила: гиперлиберализм, революции изнутри, студенческие волнения, потом толерантность.

- И у них тоже была неразбериха в моральных оценках своей же истории?

- Это тоже у них было 90 лет назад. Попытка все переписать так, как приятно нации. В Италии, в Германии, во Франции. То есть шла борьба за историю, как будто шла борьба за будущее. Конечно, они это пережили. Но и мы находились в революционной ситуации после 1848 года. Просто Россия, находящаяся на периферии, на грани европейского, позже приходит к европейским ценностям, она позже абсорбирует все, что происходит в европейском мире. Кстати, и на Украине происходит примерно то же самое. Вся периферия европейской ойкумены запаздывает примерно на одно и то же время.

- А вот эта оглядка на нефтяные цены: подросла цена - хорошо, падает - крах. Она нас погубит или выручит?

- Есть такой термин в экономике «синдром ренты». Когда человек (семья, цивилизация, популяция) получает большой источник дохода, то прилипает к этому источнику. И когда он иссякает, все инстинктивно продолжают использовать только его, потому что формируется уже экономическая привычка.

Россия, пользуясь нефтью начиная с 60-х годов прошлого века, прикипела к ней. В этом смысле оторваться крайне сложно. Потому что, когда всем специалистам говорят: сделайте что-нибудь другое, они все равно делают круг и возвращаются обратно - к продаже нефти. Даже сейчас это достаточно выгодно. И это печально. Потому что цена на нефть упала и вряд ли надо ждать, что она быстро вырастет. Если вообще вырастет. Она может быть и ноль через некоторое время, потому что новые источники энергии развиваются.

Как в любой другой подобной стране диверсифицировать экономику очень тяжело и не потому что «Путин - не Путин», а просто это свойственно общественному сознанию. Есть рента, есть источник дохода. И когда он скудеет, люди почему-то не диверсифицируются, а продолжают беднее жить на нем.

- В какой валюте порекомендуете сейчас населению хранить сбережения?

- Я бы, честно говоря, хранил в валюте самой успешной экономики. Сейчас самая успешная экономика на рынке - экономика США. Соответственно в долларах. Если Европа сможет вырваться и обогнать, тогда будем говорить о евро. Если Китай сможет, можно будет говорить и про юань.

Елена Половцева

Россия > Госбюджет, налоги, цены > mirnov.ru, 29 сентября 2016 > № 1915711 Андрей Мовчан


Россия > Финансы, банки > carnegie.ru, 31 августа 2016 > № 1881353 Андрей Мовчан

С винтовкой наперевес?

Андрей Мовчан

Скучную политическую повестку, несмотря на избирательную кампанию, компенсируют, судя по всему, важные события в экономике и банковской сфере. После того, как стало известно о мошеннической схеме АрксБанке, из-за чего Агентство страховых вкладов не может вовремя выплатить вкладчикам нужную сумму, эксперты заговорили об ужесточении надзорных функций.

О том, какие реформы ждать в банковской сфере, удастся ли регуляторам предотвратить мошеннические схемы, и выдержат ли грядущие реформы малые банки, «Актуальные комментарии» спросили у директора программы «Экономическая политика» Московского Центра Карнеги Андрея Мовчана.

- Схемы, используемые в АрксБанке – достаточно распространены. Мы же не можем залезть в банки, которые еще не обанкрочены, и сказать, какие у них есть схемы. Есть подозрение, что очень большого количества мелких банков такие схемы используются, потому что они очень выгодны, это позволяет не резервировать деньги, использовать их более свободно и так далее. ЦБ пока пытается компенсировать свою недостаточность надзора жёсткостью при отбирании лицензий, что, в общем, правильно, потому что если банк - банкрот, то как у него лицензию не отобрать? К сожалению, пока мы будем иметь такой либеральный и неэффективный с точки зрения банковской системы закон о страховании вкладов, мы всё равно будем сталкиваться с тем, что банкиры будут, несмотря на своё предбанкротное состояние, деньги собирать, а вкладчики будут, несмотря на состояние банка, деньги туда класть, потому что государство заступается и хеджирует риски вкладчика, позволяя тем самым банкирам неоправданно рисковать. Во многом именно закон о страховании вкладов в нашей версии и создаёт ситуацию, при которой многие банки банкротятся. Поэтому искать причину, мне кажется, надо не в поисках несовершенства банковской системы, а в том, что мы сами провоцируем банки на избыточный риск тем, что позволяем вкладчикам нести в них деньги, снимаем со вкладчиков фактически ответственность за выбор банка. И пока мы будем это делать, пока у нас на это будет хватать денег, мы будем бесконечно получать банки, которые заведомо идут к банкротству и собирают деньги и делают это всякими, в том числе и неправовыми, путями.

- Как бы вы могли оценить деятельность регуляторов – ЦБ и АСВ?

- Лицензии отбираются понятно почему, потому что банки банкроты, что с ними ещё делать, у них можно только отбирать лицензии. В этом смысле позиция ЦБ ясна и понятна. АСВ вообще в этом смысле орган чисто технический, поэтому его деятельность сложно оценить. АСВ должен считать убытки и собирать взносы, а деятельность банковского надзора в России, на мой взгляд, очень слабая. И так было всегда.

Реальный надзор заменялся бюрократией, которая только увеличивалась, бюрократия нагружала банки себестоимостью вместо того, чтобы следить за их реальным поведением, а банки этим пользовались, Тот же «Уралсиб» держал в капитале землю по цене в 100 раз выше реальной и это сходило ему с рук много лет, другие банки выводили деньги фиктивными операциями или принимали деньги за балансом, и банковский надзор ничего этого не видел, не замечал и не хотел замечать. Теперь мы реально пожинаем плоды того, что за всё время существования банковской системы в России надзор эффективно никогда не функционировал.

Сейчас ЦБ пытается усилить надзорные функции. А это не так просто. Усиливаться он должен в сторону, несвойственную России, то есть не количество выдаваемых бумаг и количество отчётов должно увеличиваться, а нужны квалифицированные люди, осуществляющие надзор и способные понимать глубоко ситуацию.

- Будет продолжаться отбор лицензий?

- Конечно будет, у нас достаточно слабая ситуация вообще в банковской системе, потому что зарабатывать не на чем, а нагрузка налоговая высокая, и себестоимость у банков высокая. Поэтому многие банки будут терять деньги и периодически уходить с рынка.

- Могут «обиженные банкиры» захотеть взять реванш? Попытаться дискредитировать ЦБ, например?

- С винтовками пойдут на АСВ и ЦБ? Может у кого-то и есть такие планы, но, если серьезно, у них нет таких возможностей. У сегодняшних банкиров, особенно учитывая тот факт, что всё-таки банковскую систему России контролируют госбанки, и решения от имени банковской системы в общем принимают с ведома и согласия госбанков, возможности не столь велики. Я думаю, что у мелких банкиров нет никаких возможностей ни для лоббирования, ни для каких-то атак на регуляторов.

Россия > Финансы, банки > carnegie.ru, 31 августа 2016 > № 1881353 Андрей Мовчан


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 августа 2016 > № 1859841 Андрей Мовчан

Как ошибается большинство

Андрей Мовчан

«Единая Россия» пойдет на выборы под лозунгом «Большинство не ошибается». Использование в начале XXI века argumentum ad populum кажется шуткой, но это не шутка. Для мало-мальски образованного человека такой лозунг выглядит откровенным вызовом — опыту, науке, культурным и этическим основам общества, наконец, здравому смыслу. У человека, обладающего неплохой памятью, он вызывает неприятные ассоциации: что-то подобное изрекали Муссолини и Гитлер и повторяли Марин Ле Пен, Кастро и Чавес.

Бессмысленность лозунга начинается со слова «большинство». Большинство кого? Если это — большинство населения Земли, то при чем тут «Единая Россия» и как быть с тем, что большинство стран мира официально неоднократно осуждали политику России с трибуны ООН в последнее время? Может, речь идет о большинстве населения России? Но разве Россия однородна? А что если разделить это население на, скажем, мужчин и женщин и сравнить их мнения (христиане и мусульмане, москвичи и немосквичи, молодые и пожилые — тоже подойдут)? А если мнения двух этих частей окажутся в чем-то разными, чье большинство будет правее и как быть с другим, неправым большинством? А когда начинается гражданская война, как 100 лет назад в России, где искать это всегда правое большинство? Или в этой ситуации появляются два большинства — по обе стороны фронта? Кто из них прав? Тот, кто победил? А когда большинство часто и беспричинно меняет свое мнение (а это регулярно происходит), когда оно право — сперва или потом?

Но даже если отбросить вышеуказанные соображения как «придирки», идея «народ всегда прав» прямо противоречит и российским религиозным «скрепам», и основам философии, и базовым представлениям психологии. Потому естественно, что с исторической, как и с социологической, точки зрения она не выдерживает самой элементарной проверки. Да, убеждать в этом нам кажется некого: нынешняя власть в России категорически не верит в этот лозунг сама и постоянно это открыто демонстрирует.

Христианство (а православие все еще считается его иерархами христианством) ставит во главу угла личность, а не общество и отрицает как безгрешность, так и абсолютную мудрость и того и другого. Но если человек в представлении христианина еще может путем духовного усилия стать лучше и способнее к принятию нравственно правильных решений ( и то только в диалоге с Богом), то общество в целом в принципе не знает такого пути. Библия недвусмысленно противопоставляет личные решения и решения большинства. Большинство населяет Содом и Гоморру, рвется назад в Египет, создает золотого тельца, постоянно отклоняется от веры и Завета, гонит и проклинает пророков, наконец требует распятия Иисуса, а затем подвергает преследованиям святых мучеников и страстотерпцев. Противостоят этому большинству личности — праотцы и пророки, учителя и проповедники, святые и мученики (от большинства принимающие свои мучения).

Философия достаточно четко определяет роль большинства в процессе развития общества. Новое, более прогрессивное, создается незначительным меньшинством и изначально всегда отрицается большинством, которое интенсивно борется за сохранение старого. Постепенно новое завоевывает все больше сторонников, и, когда их становится достаточно, новое наконец начинает доминировать — и в этот момент устаревает и становится тормозом для следующего нового. Это всего лишь социальная реализация закона «отрицания отрицания», одной из основ современной диалектической философии. «Племя часто думает, что провидец повернулся к нему спиной, когда, на самом деле, он просто повернулся лицом к будущему», как сказал Рей Девис. Большинство не просто ошибается, оно ошибается всегда, поскольку всегда является тормозом на пути прогрессивного развития.

Большинство — носитель стереотипов и отживающих норм. В процессе развития человечества большинство последовательно поддерживало каннибализм и человеческие жертвоприношения, братоубийственные войны, веру в способность молитвы вызвать дождь и в возможность предсказывать будущее по внутренностям животных, теории о том, что Земля плоская, мыши заводятся из грязи на белье, от совокупления дьявола с женщиной рождаются дети, а чума — божья кара. Большинство не так давно требовало от мужчин носить чулки, серьги, шляпы и красить лицо, а потом стало требовать того же от женщин; большинство принимало рабство вплоть до конца XIX века, монархию — до начала XX. Большинство в разных странах уже в XX веке известно тем, что принимало сегрегацию и апартеид, фашизм, коммунизм, маоизм, национал-социализм и прочие порождения бесовского разума. Большинство выступало за тюремное заключение для геев и запрет женщинам носить штаны — ах да, незадолго до этого оно выступало за запрет получения женщинами высшего образования. Множество исторических личностей, правоту которых не принимало большинство (Галилей или Джордано Бруно — самые банальные примеры), дополняют пантеон христианских мучеников. В этом смысле, конечно, «христианское большинство» никак не отличалось от любого другого: продажи индульгенций, охота на ведьм, освященное церковью рабовладение, внутрихристианские религиозные войны — это только часть «достижений», поддержанных в свое время христианским европейским большинством. Стефан Цвейг описывает свой ужас, вызванный поддержкой идеи начала Первой мировой войны абсолютным большинством населения христианской Германии.

История России тоже полна ошибками большинства — от периода Смутного времени (когда большинство поддерживало то Годунова, то польского ставленника лже-Дмитрия, то его врага Василия Шуйского, то бандитов) до революции 1917 года, когда большинство поддержало радикальных политических бандитов. Почитаемые сегодня (справедливо и не очень) российской властью исторические личности — Рюрик, Владимир, Александр Невский, Иван Грозный, Петр I, Столыпин и прочие — все шли против мнения большинства, причем иногда делали это с невероятной жестокостью. В то же время герои прошлого, старавшиеся опереться на большинство (как, например, Ленин или Ельцин), сегодня явно не в почете у официальных агитаторов.

На практике власть в России публично демонстрирует неприятие выбранного ею же предвыборного лозунга. Во всех аспектах своей деятельности она последовательно стремится минимизировать роль самоуправления, принятия решений большинством, выдвижения общественных инициатив. Отменено большинство выборных процессов, включая выборы губернаторов; регулирование во всех сферах достигло невиданного даже в СССР уровня, инициатива общества полностью подавлена; система управления страной фактически свелась к личному ручному администрированию через распоряжения президента; количество контролирующих организаций, полицейских, сотрудников других силовых структур на душу населения выше, чем в большинстве стран мира; уровень требуемой «открытости» и подотчетности также является беспрецедентным; фактически ограничена свобода любых общественных действий, в первую очередь собраний. Очевидно, что власть не готова доверить ни большинству, ни какой бы то ни было части общества принятие мало-мальски существенных решений, кроме разве что решения в очередной раз поддержать эту самую власть.

Как ни странно это прозвучит, реальная, а не пропагандистская позиция российской власти, отказывающей большинству в праве на принятие решений, в каком-то смысле разумна. Человеку свойственно ошибаться, говорили древние римляне. Тем более свойственно ошибаться обществу, общественному большинству, говорят психологи и социологи.

Самое простое (но недостаточное) объяснение этого феномена нужно искать в составе «большинства». К сожалению для нашего сегодняшнего мира, большинство в нем составляют те, кому мы не хотели бы доверять ответственные решения. Большинство людей и в мире, и в России не имеет высшего образования, а профессионалы в процессах принятия решений, экономике, политологии, истории составляют доли процента. Да что высшее образование — в России средний балл по базовому (!) ЕГЭ по математике в 2015 году составлял меньше четырех по пятибалльной шкале — более 50% выпускников оказались троечниками даже на базовом — примитивном уровне проверки знания математики. В России существенное большинство мужчин курит (а вместе с курящими женщинами это 37% населения). Большинство людей в России подвергают себя риску ранней смерти от сердечно-сосудистых заболеваний, ведя нездоровый образ жизни, а более 60% смертей от неинфекционных болезней в возрасте до 70 лет в России являются следствиями такого образа жизни (примерно 30% — это алкоголизм, и более 30% — сердечно-сосудистые заболевания). По статистике, более 50% людей в России не способны совершить эффективный выбор долгосрочного партнера и более половины браков распадаются (в 2014 году отношение разводов к заключенным бракам вообще дошло до 83%).

В большинстве своем людям свойственны существенные ошибки восприятия, влияющие на принятие решений. Основными являются «заякорение» — принятие предложенного количественного уровня или качественной характеристики как точки начала отсчета, вне зависимости от его (ее) осмысленности (это отлично знают продавцы на восточных рынках, сразу называя цену во много раз больше желаемой); согласие с ложной индукцией, то есть принятие за истину логически верного построения на базе неверной посылки; переоценка собственного опыта и доступной информации (редкое, но пережитое нами или хорошо известное событие кажется нам более вероятным, чем более частое, но неизвестное нам по опыту). Наконец, большинству людей свойственно существенно переоценивать свои способности и возможности. Простые опросы показывают: порядка 70% человек верят, что они водят машину «лучше среднего»; эксперименты, в которых испытуемых просят ответить на вопросы с «90%-ной точностью», обычно дают точность ответов не выше 50–60%. Особенно ярко эти явления проявляются в профессиональной сфере: более 90% инвестиционных фондов показывают результаты хуже индексов; более 50% стартапов не проживают года, более 90% — умирают, не принеся прибыли создателям и инвесторам; средний инвестор на рынке проигрывает инфляции; людям свойственно участвовать в конкурсах, в которых побеждает менее половины участников, чаще — один из нескольких (соответственно, большинство переоценивает свои шансы). Большинство же (по статистике) верит коммерчески мотивированным фальсификациям, таким как гомеопатия или финансовые пирамиды, не принимая во внимание отрицательные результаты научных проверок и данные статистики (я уже не говорю о соображениях логики); большинство легко поддается на рекламные трюки, принимает нерациональные финансовые решения, действует себе во вред в групповых взаимодействиях, поскольку не способно адекватно просчитывать потенциальные результаты и/или совершает эмоциональные, а не рациональные поступки. Ярким свидетельством ограниченности возможности принимать рациональные решения является религиозность большинства населения Земли — приверженность религии очевидно невозможно объяснить рациональными соображениями.

Но большинство плохо принимает решения не только потому, что оно состоит в основном из неготовых к рациональному принятию решений индивидуумов. На общество давит groupthink — эффект стремления к конформности и иллюзии отсутствия персональной ответственности в процессе присоединения к решению группы. То, что группа думает хуже, чем индивидуумы в отдельности, а «большинство» опаснее, чем личность, отлично знают законодатели со времен еще Древнего Рима. Совершение деяния группой является отягчающим обстоятельством (примерно так же, как совершение его в состоянии алкогольного опьянения) в большом количестве уголовных кодексов: снижающуюся в группе способность адекватно мыслить законодатели пытаются уравновесить увеличением тяжести наказания, чтобы члены группы были не менее осторожны, чем по одиночке.

Групповые решения большинства, как правило, являются не информированными и обдуманными, а индуцированными сочетанием активно продвигаемых идей небольшого числа лидеров группы (преследующих собственные интересы) и сильным желанием основной массы членов группы соответствовать большинству и избегать конфликта. «В группе людей… конформизм или желание социальной гармонии приводят к некорректному или нерациональному принятию решений», — пишет Ирвинг Джейнис, автор понятия groupthink. Результаты многочисленных экспериментов подтверждают, что даже большие группы профессионалов, принимающие решения большинством голосов, как правило, демонстрируют нисходящую динамику качества принимаемых решений, очень скоро «опускаясь» на уровень решений менее рациональных и эффективных, чем у непрофессионалов, принимающих те же решения индивидуально.

«Члены группы пытаются минимизировать конфликт и достичь единого решения без достаточной критической оценки альтернативных точек зрения, активно пресекая отклоняющиеся мнения и изолируя себя от внешнего влияния. В такой ситуации единомыслие приобретает бо?льшую ценность, чем следование логике и рациональному мышлению. Уровень конформизма при этом значительно возрастает, существенная для деятельности группы информация подвергается тенденциозному толкованию, культивируется неоправданный оптимизм и убеждение в неограниченных возможностях группы. Информация, которая не согласуется с принятой линией, членами группы игнорируется или значительно искажается. В результате складывается впечатление о единогласном принятии решений. Групповое мышление может иметь далеко идущие социальные и политические последствия: в истории есть много примеров трагических ошибок, совершенных в результате подобных решений», — утверждает Ирвинг Джейнис.

Он же выделяет восемь признаков развития феномена «группового мышления» в группе.

1. Идея верности всех принимаемых решений, создающая неоправданный оптимизм и побуждающая к принятию высокого уровня риска.

2. Вера в понимание группой «настоящих» морально-нравственных истин и, как следствие, игнорирование членами группы реальных последствий своих действий.

3. Игнорирование информации извне, если она может поставить под сомнение выводы, сделанные группой.

4. Представление оппонентов группы как слабых, корыстных, злобных и неумных.

5. Самоцензура каждым членом группы своих собственных идей, которые могут противоречить общему мнению группы.

6. Иллюзия единогласия, когда молчание принимается как знак согласия.

7. Прямое давление группы на каждого ее члена, обвинение в нелояльности любого члена группы, который подвергает сомнению ее решения.

8. Появление «контролеров мышления» разного типа («стукачей», «идеологов», «фанатиков») — членов группы, которые ограждают группу от информации, противоречащей общему мнению группы, и от отличных от принятого мнений.

Современный развитый мир достаточно последовательно двигается в сторону все большей демократизации, которая на первый взгляд выглядит как движение в сторону все большего веса решений, принимаемых «большинством». Многим известным ученым и политикам случалось даже обвинять демократию в стремлении к «подчинению групповым решениям», в том числе Френсису Гальтону, крупнейшему психологу (он так же приходился двоюродным братом Чарльзу Дарвину). «Чтобы разочароваться в демократии, достаточно пять минут поговорить со средним избирателем», — говорил Уинстон Черчилль, последовательный сторонник демократии, имея в виду, конечно, не саму демократию, а вульгарное ее понимание — так называемую «охлократию», прямую власть большинства. Конечно, «перекос» в групповую сторону скорее является опасным отклонением, временной остановкой на пути развития демократии, чем нормой, и это хорошо понимают демократические лидеры.

Реальным достижением развитой демократии является не принятие позиции большинства или создание механизмов группового принятия решений, а защита прав меньшинства и успешное подавление эффекта groupthink, при сохранении возможности всех членов общества влиять на управление страной. Развитые демократии сформировали целый арсенал мер и механизмов, которые защищают общество от диктатуры большинства и эффекта группового мышления:

– предоставление личности права индивидуальных, а не групповых, решений в возможно более широком спектре вопросов (значительное расширение права человека на принятие собственных решений и толерантность, отход от групповых стандартов, индивидуальность решений при голосовании);

– естественное разбиение общества на конкурирующие группы (в том числе партии) не с целью выбора большинством одной лучшей, а с целью формирования палитры разных мнений, препятствующих возникновению конформного консенсуса;

– свобода доступа к информации, провоцирующая возникновение разных мнений;

– свобода критики общества и власти и даже провокация такой критики в процессе политической борьбы;

– обязательная частая сменяемость лидеров;

– учет minority opinion в самых разных формах;

– создание двухпалатных органов принятия решений, с формированием палат по разным принципам, причем иногда одна из палат вообще формируется не методом мажоритарных выборов;

– формирование обязательных экспертных фильтров для любых значимых решений;

– создание жесткой конструкции из базовых законов (типа конституции, билля о правах), которые защищают основы демократии и права меньшинств и не могут быть отменены просто решением большинства;

– распределение полномочий — в органах власти, в системах принятия решений, контроля, законотворчества;

– федерализация с предоставлением права принятия большого числа решений на местном уровне;

– наконец, максимальная индивидуализация системы принятия решений даже внутри системы власти, в том числе путем наделения чиновника максимальной свободой принятия решений (естественно в рамках закона) и правом на инициативу.

Наконец, огромную роль в защите общества от группового мышления в демократических странах (да и в других тоже) играет особая прослойка граждан, иногда называемая «интеллигенцией». Эти люди, как правило, высокообразованные и профессиональные в своих сферах, обладают гипертрофированно индивидуалистическим складом характера и занимают позицию критиков общества, существующей реальности, власти — позицию, которая иногда кажется деструктивной («а что вы предлагаете-то, почему только критикуете?»), но является крайне важной в деле защиты общества от эффектов группового мышления, как и в стимулировании конструктивного развития. Интеллигенция пользуется большим уважением в демократических обществах и, разумеется, является гонимой в обществах, где групповое мышление служит интересам власти, поддерживаемой большинством.

При всем при этом нельзя не признать, что демократия периодически дает сбои — и в самых развитых демократиях argumentum ad populum и групповое мышление время от времени прорываются сквозь преграды — так появляются роковые ошибки, ведущие к страшным последствиям. Демократия, например, не защитила Германию от нацизма, а (пример другого масштаба, но показательный) Великобританию — от попадания на грань выхода из ЕС. При этом в последнем случае мы видим, как механизмы защиты в демократической системе начинают срабатывать: несмотря на решение референдума, Соединенное Королевство пока не торопится с действиями.

Демократическое общество и структурно, и с точки зрения процессов противопоставлено в этом смысле примитивным группам, руководимым автократичными лидерами. Именно в последних (как это ни странно кажется на первый взгляд) решения в конечном итоге принимает большинство, толпа: большинство всегда имеет физическую возможность сменить лидера, и разрушенные (или не созданные) в автократиях общественные институты не защищают его, как в демократии. Конечно, автократичные лидеры не верят в эту возможность, но лишь в силу тех же ошибок восприятия — переоценки собственных сил и недооценки вероятности негативных явлений. По статистике, подавляющее большинство авторитарных лидеров сменяется в процессе народного противостояния, большинство таких лидеров до сих пор заканчивают свою жизнь либо в результате убийства, либо в тюрьме. Лозунг «Дуче не ошибается», который, как правило, принимается большинством в примитивной группе — будь на месте Дуче сам Муссолини, Сталин, Гитлер, Мао, главарь мелкой банды или лидер деструктивного культа, — является всего лишь отражением лозунга «большинство не ошибается» в вопросе выбора этого лидера; «не ошибающееся» большинство при этом часто меняет свое мнение.

Автократичные лидеры стремятся спровоцировать групповое мышление в управляемом ими социуме, чтобы защитить себя от конкуренции. Лидеры таких примитивных групп в борьбе за сохранение своего статуса играют на простых желаниях и пороках большинства. Лесть в адрес общества, заигрывание с примитивными эмоциями, в том числе использование переоценки членами общества своих возможностей и их стремления к конформности, к присоединению к большинству, за мнение которого выдается мнение власти, — стандартные атрибуты политики авторитарных и автаркических лидеров. Но их несменяемость, формирование закостеневшего круга элиты, активная борьба с критикой под видом борьбы с «врагами общества», изоляция существенной части или всего общества от контактов с внешним миром ведут не просто к доминированию группового мышления, а к образованию «вложенных групп», ситуации, при которой групповое мышление становится базой для принятия решений не только в «послушном обществе», но и в самой власти, на каждом уровне иерархии, включая самый высокий.

О том, что в России победила идеология «примитивной группы», уже написано много, в том числе и мной. Не стоит удивляться, что правящая партия (а на самом деле — техническая структура, позволяющая одной группе удерживать власть в стране и подтверждать свое право на нее путем проведения выборов) берет для саморекламы лозунг, отражающий самую суть мышления примитивной группы. Странно лишь, что этот лозунг слишком уж открыто произнесен: как правило, члены примитивной группы инстинктивно скрывают свое положение и свою мораль, а откровенность скорее пугает их, чем привлекает. Судя по всему, уровень качества работы с обществом (как, впрочем, и всех других активностей) у власти падает, сама власть становится жертвой деструктивных последствий группового мышления и продвижения на первый план примитивных, неэффективных и даже саморазрушительных идей. А может быть, все еще проще: этот лозунг порожден тонкой иронией подрядчиков, создающих «имидж» «Единой России». Циничные профессионалы, которые за большие деньги готовы организовать PR хоть самому черту, видя откровенно низкий уровень запросов заказчика, позволяют себе получить удовольствие от неприкрытого троллинга.

У появления этого лозунга здесь и сейчас есть своя мораль. Чем дальше развивается ситуация в России, тем более явной становится попытка построить своеобразную реплику СССР, с его псевдоидеологией «диктатуры большинства». Опыт СССР, как все мы помним, начался, продолжался и завершился трагически. Похоже, что снова оказывается прав Георг Вильгельм Фридрих Гегель: история, повторяясь дважды, в первый раз предстает в виде трагедии, второй — в виде фарса. Возможно, в этом переходе — из трагедии в фарс — и состоит главное достижение России в последние 25 лет, а появление подобного лозунга — хороший признак: жить в эпоху фарса не слишком приятно, но все же лучше, чем в трагическую эру.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 15 августа 2016 > № 1859841 Андрей Мовчан

Полная версия — платный доступ ?


Россия > Армия, полиция > snob.ru, 12 июля 2016 > № 1834369 Андрей Мовчан

Хрестоматия насилия: от #янебоюсьсказать к #очеммыговорим

Андрей Мовчан

Флешмоб в фейсбуке против насилия над женщинами, построенный на личных рассказах о реальных событиях (очень важное и нужное на мой взгляд начинание), напоминает о еще одной крайне существенной задаче, которая пока остается в стороне от общей дискуссии.

Эта задача — привлечь внимание к насилию как явлению и к важности поиска путей снижения его уровня в обществе. Флешмоб — возможно, лучшее начало, потому что он говорит о наиболее ярком и наиболее остро воспринимаемом современным обществом виде насилия, но — только лишь начало: насилие существенно более широкое явление, и корни, как и последствия, сексуального насилия расходятся очень далеко от основного топика флешмоба.

Насилие — очень серьезный тормоз на пути прогресса современного общества. При этом и насилие, и его восприятие человеком представляются, если не понимать их природы, одной из самых больших загадок психики. Отчего, скажем, падение кирпича на голову и две недели в больнице с тяжелым сотрясением мозга не оставляют психологической травмы, а прилюдная пощечина или поцелуй, полученный силой, могут ее вызвать (а могут и не вызвать)? Почему (я сам это наблюдал) солдат, получающий удар по лицу от офицера, воспринимает это «как явление природы», забывая о нем через минуту, а аналогичные действия от сослуживца вызывают гиперагрессию, иногда превращающуюся в поножовщину, если не перестрелку? Из-за чего какой-нибудь госчиновник спокойно воспринимает публичное унижение от начальника, но набрасывается с битой на подрезавшую его на дороге хрупкую девушку? Как объяснить тот факт, что многие знакомые мне сотрудники крупных компаний спокойно чувствуют себя, когда их постоянно вызывают к шефу и там унизительно распекают, но начинают волноваться и страдать, когда таких вызовов долго не случается? В конце концов, почему существуют иерархии, применяющие насилие на каждом уровне и состоящие целиком из подвергающихся насилию членов — причем часто чем больше насилия, тем прочнее иерархия?

Или вот, например, об изнасилованиях: что двигало моей знакомой, долго «водившей за нос» своего молодого человека, к которому она очень нежно относилась, и согласившейся выйти за него замуж только после того, что она сама называла «настоящим изнасилованием» (они прекрасно живут вместе уже много лет)? Как увязать тот факт, что подавляющее большинство женщин воспринимают реальное изнасилование, по факту и в теории, как тяжкое преступление и одно из самых травматичных событий, с тем фактом, что существенное количество женщин склонно фантазировать о нем и проигрывать его в сексуальных играх? Ну и конечно, почти 100% мужчин не могут позволить себе даже дотронуться до плеча женщины без ее согласия — при этом число тех, кто смотрит порноролики или художественные фильмы со сценами насилия, исчисляется сотнями миллионов, если не миллиардами.

Истоки насилия вплетены в историю человеческой борьбы за существование. Без насилия над чуждыми ему животными и природой человек — хищник и созидатель — не развился бы и не сохранился как вид. Насилие было средством борьбы самца из первобытной человеческой общины за свое место в иерархии, за возможность получить кусок еды побольше и женщину поздоровее (впрочем, самки боролись за еду и самца теми же способами). Без этой иерархии, отсеивавшей слабых и глупых и предоставлявшей право произвести на свет потомство сильным и умным, человек не прошел бы естественный отбор.

Более того, не только сама способность к насилию служила и еще часто служит доказательством права на место в иерархии (и на спаривание с достойным партнером), но и доказательство этой способности востребовано «жертвами». И у первобытного человека, и у множества животных самец должен приложить существенные усилия, чтобы «завоевать» самку, в том числе преодолевая ее сопротивление насилием; даже у многоножек самец разворачивает свернувшуюся в плотный клубок и отчаянно сжимающуюся самку: смог развернуть — значит достаточно силен, потомство будет здоровым и жизнестойким.

Наконец, без насилия не могла идти борьба между первобытными человеческими сообществами, которая обеспечивала отбор на более высоком — групповом уровне. Насилие было необходимо, и оно было заложено в человеке природой или богом, это уж кому как нравится. Любая попытка его «выделить и устранить», создав с помощью лекарств, воспитания или генной инженерии личность, лишенную стремления к насилию, может привести лишь к потере человеком индивидуальности, превращению его в овощ.

Роль насилия в естественном отборе и иерархизации настолько важна, что человек, реагируя на насилие, инстинктивно придает больше значения не угрозе физическому здоровью, а опасности для социального статуса. Поэтому, хотя само понятие насилия объективно, восприятие насилия совершенно субъективно и зависит главным образом от того, насколько насилие угрожает изменением личного и общественного восприятия уровня человека (группы) в социальной иерархии. «Технически» одни и те же действия, в том числе насильственного характера, в разном смысловом и социальном контексте могут практически не замечаться, а могут вызывать острейший протест, если в первом случае они расцениваются как не затрагивающие статуса или естественные для него, а во втором — как угрожающие статусу. До сих пор в самых разных языках слова, соответствующие наиболее сильным видам психологического и физического насилия являются однокоренными со словами «вниз», «ниже» — в русском «унижение», в английском — let down, degrade, take down, bring low. Насилие как стремление понизить место жертвы в некоей, иногда даже не существующей, социальной иерархии воспринимается как катастрофа для статуса и генерирует высочайший уровень стресса, неадекватный физическим последствиям.

Последствия переживания такого стресса крайне трудно купируются: самым эффективным способом борьбы со стрессом и травмой явилось бы их проговаривание, обращение к другим людям за помощью, но поскольку жертва насилия чувствует свою потерю конкурентоспособности, свое «ухудшение», то она испытывает стыд — инстинкт требует от нее сокрытия факта от окружающих. В мире животных, от которого мы недалеко ушли, особь-жертва не получит возможности иметь потомство от достойного партнера, равно как и достаточного количества еды. В мире людей жертва чувствует себя таким недостойным нормальной жизни животным и боится поделиться с другими, поскольку животный инстинкт подсказывает ей: «тебя отвергнут, ты — брак в процессе естественного отбора». Неудивительно, что жертве насилия свойственны даже суицидальные мысли. Поэтому совершенно бессмысленно «оценивать ущерб» от насилия и по нему судить о его вреде или пытаться этот ущерб технически возмещать — легкая пощечина, указывающая человеку «его место», может травмировать много больше, чем побои, полученные в «честной драке»; изнасилование может не причинить вообще никакого физического вреда — и чаще всего именно оно будет самым травматичным.

По той же причине ответы на угрожающее статусу насилие связаны с подсознательной борьбой за виртуальное или реальное поставленное под сомнение место жертвы в иерархии: симметричный ответ предполагает отказ признать свое понижение за счет насильника и попытку «вернуть статус-кво» насилием над насильником, часто — асимметричным, категорически избыточным, зато адекватным стрессу, вызванному изначальным насилием. Трансляция вовне направлена на повышение своего места в иерархии, снизившегося в силу акта насилия, за счет третьих лиц — применением насилия к ним. Наконец, трансляция на себя является актом принятия своего понижения в иерархии и сопряжена с депрессией, а зачастую — с поиском нового насилия над собой для закрепления «нового статуса». Ни один из этих способов не является конструктивным и не снижает уровня насилия, поэтому искать способ борьбы с насилием в ответе на конкретное насилие бесполезно.

Хотя насилие внешне сильно отличается по видам — сексуальное легко отличимо от грубого физического и тонкого психологического, жестокое не похоже на мягкое и аккуратное, насилие может осуществляться внушающим страх преследователем и внушающей жалость «как бы жертвой» — эти виды не изолированы и за счет эффекта трансляции порождают друг друга. Жертва побоев в семье может вырасти и стать, например, манипулятором, совершающим психологическое насилие. Сын авторитарной матери может стать сексуальным насильником. Объект унижений в школе может пойти в политику и, добившись власти, развязать войну или принимать репрессивные законы. Ученики, на которых кричит учитель, могут мучать котенка во дворе. В авторитарном государстве в периоды войн, изоляционистской политики, насаждения шовинизма или ксенофобии уровень бытового насилия значительно выше, чем в демократическом, проповедующем мирное сосуществование и толерантность. Поэтому бессмысленно пытаться бороться с одним изолированным видом или источником насилия — он чаще всего произрастает на почве, удобренной другими его видами, насильники «приходят извне». Бессмысленно также бороться с насилием с помощью насилия — это может приносить удовлетворение жертвам, но не будет иметь положительный результат для общества. Скорее, наоборот: «справедливое» насилие порождает насилие на следующем витке в объеме не меньшем, чем «несправедливое», а скорее даже большем — как минимум потому, что «справедливое» насилие себя легитимизирует.

В современном мире роль насилия успешно оспорена новыми механизмами социального развития. Уже 4-5 тысяч лет назад механизмы естественного отбора, присущие более простым сообществам животных, получили в качестве конкурента механизмы широкой социальной кооперации, требующие не выбора сильнейших, а максимального использования потенциала всех. На индивидуальном уровне эти два механизма с переменным успехом боролись за лидерство вплоть до эпохи Возрождения, а с приходом Ренессанса безоговорочно побеждает кооперация. На групповом уровне, на котором общины и племена превратились с течением времени в страны и страты, эта борьба начинается значительно позже, и только вторая половина XX века приносит ощущение победы кооперации над естественным отбором — пока все еще зыбкой и не окончательной. Новые социальные драйверы требуют развития в человеке новых свойств, делающих его «пригодным» к достижению результата в новых условиях. За четыре тысячи лет человек кардинально расширяет сферу кооперации и добровольной взаимопомощи, формирует в себе то, что на бытовом уровне мы называем «добротой», «совестью» и/или «эмпатией», «гордостью» и «свободолюбием». Гибко реагируя на изменение оптимальных методов развития, общество создает совершенно новые социальные нормы, противоречащие насилию и табуирующие его наиболее жесткие проявления.

Но, как уже было сказано, насилие, как инстинктивный инструмент борьбы за более высокое место в иерархии, является и привлекательным, и естественным. Это свойство насилия никак не меняется с годами, как не меняется и природа человека. Жажда насилия — воспоминание о старом методе борьбы за свое «место под солнцем» — крепко сидит в современных людях. Мало кто не испытывал в жизни чувства агрессии по отношению к конкуренту или препятствию, стремления решить проблему силой, жажды продемонстрировать превосходство. Охота и рыбная ловля концентрируют и удовлетворяют агрессию «маскулинных» личностей, а более гуманные стреляют в тирах и по тарелочкам, «охотятся» в компьютерных играх и агрессивно спорят в фейсбуке. Имитация физического насилия является основным атрибутом игр мальчиков, большое количество видов спорта включает в себя физическое насилие или прямо в нем состоит, в сексуальных фантазиях осуществление насилия занимает заметное место даже у внешне мирных и цивилизованных людей. «Новые» нормы не справляются не только с кризисными ситуациями, но даже с психологическими ловушками типа группового мышления — спровоцировать насилие даже у не склонных к насилию людей все еще очень просто, и взрывы массового насилия случаются по всему миру.

Да и социальная среда все еще далека от совершенства, и часто насилие объективно является действительно более эффективным способом действия, чем кооперация. Отражение агрессии, борьба с преступностью, обеспечение защиты детей от их собственных действий, достижение эффективности корпоративной структуры, подтверждение своей состоятельности как полового партнера требуют определенного уровня насилия. Отрицание этого факта и утопическая вера в то, что сотрудничать всегда выгоднее, ведут нас к шизофрении: с одной стороны, мы верим в ненасильственные методы, с другой — подвергаясь насилию, транслируем его вовне. Чаще всего такое раздвоение формирует социальную концепцию «добра и зла»: есть добрые, которые создали бы ненасильственный мир, но им мешают злые — достаточно их уничтожить, и наступит благоденствие. Эта логика, как несложно догадаться, приводит к эскалации насилия. Правильной будет другая постановка вопроса: каким должно быть неизбежное насилие, чтобы оно в свою очередь не плодило насилия более опасного?

Наконец, насилие зачастую является выбором не только «насильника», но и «жертвы» — чаще всего это насилие, которое не снижает, а подтверждает статус «жертвы» в иерархии (или подтверждает жертве требуемый статус насильника). Для жертвы порой существует механизм вознаграждения за согласие на насилие над собой либо в прямом виде (поощрение покорности или наоборот — еще большее насилие в случае непокорности), либо в виде сокращения риска и увеличения определенности (что является очень серьезным вознаграждением для неуверенных, слабых личностей). «Единственный способ избавиться от драконов — это иметь своего собственного», — говорит герой пьесы Шварца; чтобы избавиться от страха неизвестного насилия, надо подчиниться насилию известному. «Бьет — значит любит» — тоже классическая формула согласия на насилие в обмен на определенность и защиту от внешнего мира в лице сильного мужчины.

Внутри многоступенчатых иерархий насилие, испытываемое их членами, стоящими достаточно высоко, многократно окупается поддерживаемым ими совместно правом на насилие по отношению к нижестоящим. Нижестоящие же, будучи не в силах бороться против системы, получают частичное удовлетворение в насилии над стоящими еще ниже и, наконец, в предсказуемости, стабильности системы, в которой насилие над ними понятно и ограничено — в противовес страшному непредсказуемому миру вне иерархии. Мощным инструментом создания этой иллюзии «разумного ограничения насилия», ведущей к принятию насилия в обмен на гарантию места в иерархии, служат не только «понятия», «законы», но и «сильный и справедливый лидер — гарант и суверен». Поэтому во всех примитивных группах, автаркических сообществах и тоталитарных иерархиях появляются свои «своды правил» и «сильные лидеры». Так формируется социальный договор, включающий в себя насилие (часто очень высокого уровня), и у его участников нет желания поменять ситуацию. Более того, для человека в середине иерархии «обычное» насилие над ним самим становится необходимым свидетельством того, что он все еще сохраняет свое место в иерархии, которым он дорожит; отсутствие стандартных проявлений насилия по отношению к нему часто вызывает у него беспокойство, страх, неуверенность в себе.

Стремление испытывать насилие над собой проявляется и в некоторых других случаях — не только в случае аутотрансляции травмы, получения награды и страха за свою позицию в иерархии. Насилие, в частности, является мощным способом оправдания в случае конфликта желаний и комплексов (табу), запроса и реальности. Люди, находящиеся на низких уровнях социальной лестницы (в самых разных смыслах), часто ищут насилия над собой, поскольку оно оправдывает их низкое положение. Сексуальное насилие снимает ответственность с тех, для кого сексуальная активность табуирована травмой или воспитанием и позволяет получить желаемое сексуальное удовлетворение, пусть и в ненормальной форме — поэтому их поведение может быть провоцирующим. Люди, испытывающие неразрешимое чувство вины, также часто провоцируют насилие над собой, психологически стремясь к наказанию и искуплению; но случается, что и сами осуществляют насилие, подсознательно переводя свою автоагрессию в агрессию по отношению к окружающим.

Конфликт между все еще иногда эффективным механизмом развития через насилие и не всегда еще эффективной кооперацией заставляет человеческую психику «придумывать» способ определения границ допустимости насилия: нормальный современный человек испытывает психологический запрет на насилие в отношении того, кого он признает другой личностью, но не стороннего объекта. Это создает эффект «границы субъективизации»: для того чтобы применять насилие, мы должны перестать видеть в жертве личность, как бы забыть о ее разумности и одушевленности, овеществить ее. Напротив, одушевление потенциальной жертвы, признание ее личностью заставляет нас сопереживать и блокирует насилие. Именно с этой особенностью современной психологии связан «эффект главного героя»: нам не жалко девять тысяч воинов, погибших в битве Джона Сноу с Рамси Болтоном — мы их не знаем и поэтому не одушевляем; но мы явно сочувствуем Джейми Ланистеру, забывая о том, что в ряду его преступлений есть даже попытка убийства ребенка для сокрытия инцеста — ведь с ним мы хорошо знакомы и не можем его десубъективизировать.

По мере развития кооперативных механизмов в XVIII—XX вв. социальные нормы современных обществ расширяют круг «своих» — людей, с которыми кооперация важнее конкуренции и в отношении которых работает запрет на насилие — и субъективизируемых объектов внешнего мира. В круг «личностей» у многих уже попадают не только все люди, но и животные, и даже неживая природа и значимые результаты труда — стало нормой не только порицание охоты и негуманных методов выращивания и забоя животных, но и охрана памятников истории и культуры, трепетное отношение к книгам. «Насилие над природой» — распространенный термин, имеющий сегодня, в противовес его трактовке еще 100 лет назад, отрицательную коннотацию.

У каждого человека, в силу особенностей интеллектуального развития, силы воображения, воспитания и прочих факторов, формируется своя граница субъективизации. Люди разные — все еще есть те, для кого «свои» — это лишь единоверцы, люди своей национальности, жители своей страны, города, деревни, болельщики одной команды, члены своей семьи — или даже никто, кроме них самих. У каждого человека эта граница меняется от ситуации к ситуации и со временем: в частности, инстинкты заставляют объективизировать «врага» — это позволяет включить механизм насилия в защитных целях; переход от насильственных действий к раскаянию, хорошо знакомый тем, кто имеет опыт воспитания детей, является отражением изменения восприятия — в момент насилия мы забываем о наличии личности у объекта, а вспоминая, раскаиваемся. Интеллект и развитое воображение при прочих равных прямо пропорциональны гуманитарности — садисты, психопаты и прочие патологически стремящиеся к насилию личности зачастую оказываются просто лишенными воображения — они не могут поставить себя на место жертвы, посмотреть «ее глазами», воспринять ее как личность. Эта особенность психики, к сожалению, создает объективную границу в борьбе — есть, пусть и малая, часть людей, которых не излечить от стремления к совершению насилия.

Насилие, как видно из вышесказанного, имеет очень мощный психосоциальный потенциал, создающийся каждым его актом. Ему свойственно накапливаться (иногда годами), транслироваться, прорываться взрывом. Насилие через трансляцию плодит само себя, расширяясь по экспоненте. Поэтому даже одномоментная остановка насилия каким-либо волшебным методом не спасает общество — потенциал, сформированный психотравмами, передающимися из поколения в поколение, будет сохраняться, дремать, реализовываться тихо по квартирам и домам, подворотням и кабинетам начальников, чтобы прорваться вновь, когда его никто не ждет. Общество фашизма, шовинизма, тирании, репрессий, войны состоит не из маньяков. Оно составлено из битых родителями детей, затравленных сверстниками в школе толстяков, очкариков и инвалидов, подростков, которые подвергались обструкции за наличие идей и желаний, женщин, наученных «знать свое место», юношей, обязанных «уважать старших и традиции», мужчин, которые приучены слепо подчиняться приказу и выказывать чинопочитание, начальников, которые считают, что основой процветания является порядок, а основой порядка — правила и стабильность. Не случайно традиционные, религиозные, идеологизированные общества как правило тоталитарны и пронизаны насилием. Впрочем, насилие настолько живуче, что общество, состоящее из внуков упомянутых несчастных людей может быть ничем не лучше.

Борьба с насилием не может быть эффективной, если будет локальной, если будет основываться на насилии, если сведется к борьбе с насильниками — как борьба с комарами не может ограничиваться сетками, кремом от комаров и фумигаторами (конечно, и сетки, и крем, и фумигаторы нужны — но не только). И в том, и в другом случае надо осушать болота. К сожалению, в отличие от ситуации с комарами, насилие может надолго засыпать внутри людей, даже при уничтожении всех его внешних источников; придется ждать очень долго, может быть — поколения, пока результат станет устойчивым. Тем не менее альтернативы такой борьбе не существует: нынешний уровень насилия в обществе грозит его уничтожением. О рассадниках насилия, подходах к такой борьбе и возможных ее методах — в следующей статье.

Автор — эксперт Московского Центра Карнеги

Россия > Армия, полиция > snob.ru, 12 июля 2016 > № 1834369 Андрей Мовчан

Полная версия — платный доступ ?


Россия > Госбюджет, налоги, цены > newizv.ru, 11 июля 2016 > № 1827274 Андрей Мовчан

«Нам нужно брать курс на бесстрашное присоединение к развитому миру»

Экономист Андрей Мовчан

Георгий Степанов

Российская экономика продолжает падать. ВВП в январе-мае сократился на 1%, подсчитали в Минэкономразвития. А эксперты Высшей школы экономики отмечают негативные тенденции в секторах добычи полезных ископаемых, обрабатывающих производств, строительства. Спад розничных продаж продолжается уже девять месяцев подряд, а доходы населения снижаются в реальном выражении. По оценкам ВШЭ, именно в апреле-мае произошло резкое углубление рецессии, что, вероятно, приведет к падению ВВП по итогам года на 1,5-2% даже при нынешних ценах на нефть. Ко всему прочему, близок к исчерпанию Резервный фонд, а средства на финансирование бюджетного дефицита надо где-то брать. О сложившейся ситуации мы беседуем с директором программы «Экономическая политика» Московского центра Карнеги Андреем Мовчаном.

– По данным Минфина, дефицит бюджета в январе-мае составил 1,48 трлн. рублей, или 4,6% ВВП. Сейчас деньги на затыкание этой «прорехи» берутся из Резервного фонда, от которого, по расчетам Минфина, уже в 2017 году ничего не останется. И что делать правительству дальше – повышать налоги?

– Очевидно, что налоги в России придется увеличивать, поскольку налоговая база сокращается. Сегодня подоходный налог в России уникально низок не только в плане цифр, но и с точки зрения доли в бюджете. В мире практически не существует стран, которые живут с такой долей подоходного налога в бюджете. Страны, стремящиеся к сохранению стабильности в экономике, примерно на треть финансируются из подоходного налога в той или иной форме. Поэтому не стоит ожидать, что у нас долго продержится нынешний подоходный налог. Думаю, также достаточно активно будут расти налоги на имущество.

– В последнее время Минфин ведет переговоры с Министерством энергетики относительно новых налогов на нефть. В новой системе планируется учесть сложность разработки каждого конкретного месторождения, а также уровень их рентабельности. Что, на ваш взгляд, будет с нефтяными налогами?

– Что касается нефтяной отрасли, за счет которой прямо или косвенно формируется 70% федерального бюджета, рано или поздно нефть перестанет играть роль генератора бюджета. Правительство не сможет реинвестировать деньги в нефтяные компании, если так и будет их продолжать обирать, а значит, у них через некоторое время будет резко снижаться добыча. Компании не смогут внедрять новые технологии добычи, а значит, себестоимость будет расти. То есть правительству все равно придется снимать налоговую нагрузку с нефтегазового сектора, но в таком случае все равно откуда-то придется эти деньги брать. Поэтому люди, владеющие крупной собственностью в России, находятся под серьезной налоговой угрозой. Под такой же угрозой пребывают люди, у которых трудоемкий бизнес, поскольку налоги будут расти. А социальные налоги падать не будут – у нас демографическая яма, и государство просто не может обеспечить пенсионную систему иначе, как собирая большие деньги с граждан.

– Но ведь малый и средний бизнес и так обложен налогами сверх меры?

– Действительно, есть риск, что через пять-десять лет Россия далеко обойдет развитые страны с точки зрения налоговой нагрузки. И, скорее всего, бизнес это убьет совсем. Мы вернемся к модели, которую некогда провозглашал Горбачев. Он хотел, чтобы вся промышленность была государственной, а мелкий бизнес - ателье по пошиву одежды, рестораны и парикмахерские - находился в частных руках. Но это модель небогатой страны, и не думаю, что нам удастся держать ВВП на человека выше 6-6,5 тыс. долларов в такой ситуации. В принципе, эта модель доказала свое право на существование. Но в ней на государство работают не 38% трудовых ресурсов, как сейчас, а примерно 70%. Уровень сервиса в ней чрезвычайно низок, мы возвращаемся в каком-то смысле к советскому здравоохранению и образованию. Мы можем перейти на некий новый виток советского развития, но для этого придется закрыть границы, поскольку утечка мозгов может стать катастрофичной. И весь этот механизм рецессионнной стабильности оставляет стране ограниченное время - три года, пять лет, десять, не знаю. Ведь дальше – неизбежное сваливание в монополизацию, в вынужденную советизацию и суверенизацию.

– Какие основные риски стоят сейчас перед российской экономикой?

– Когда российская экономика экстенсивно развивалась за счет высоких цен на нефть, основным риском было падение этих самых цен. Оно случилось, и второй раз этот риск сейчас реализоваться уже не может, нефть сегодня намного ближе к равновесию, чем в 2013 году. Экономика в России уже значительно более адаптирована к низким ценам на нефть, и теперь практически индифферентна к новому спаду на 10-15 долларов за баррель. Поэтому данный риск я бы не рассматривал как один из серьезных.

Зато серьезным риском является, например, слабость российской банковской системы, которая испытывает большой недостаток живого капитала. Поскольку в России рецессия, нулевые инвестиции, практически нулевой рост производственных мощностей, очень низкий спрос на коммерческие кредиты и крайне низкая кредитоспособность заемщиков, банки не в состоянии зарабатывать, а расходная база у них высокая. Очень высоки и накопленные убытки за прошлые годы, и накопленные фальсификации в балансе, поэтому одним из рисков является возможное несрабатывание банковской системы - вплоть до коллапса, если ЦБ не будет вести очень аккуратную и разумную политику.

Еще один риск – дисбалансы в экономике, в том числе превалирование предложения над спросом в недвижимости, который может привести к резкому сокращению в строительной индустрии. Если там произойдут серия банкротств, обвальное падение предприятий и сокращение рабочих мест, можно получить несколько миллионов безработных. Хотя процент вероятности такого риска не очень велик, даже не 50%.

Существует также риск резкого изменения экспортно-импортного баланса. Например, если Европа откажется от российской нефти и газа. И тогда ситуация в экономике может стать катастрофической. Под угрозой окажется получение валюты, и, естественно, ответными мерами будут ограничение валютного рынка и общий коллапс. Но этот риск маловероятен – я бы его оценил процентов в 10-15, поскольку Европе очень комфортно работать с Россией в этом смысле.

– Ваш прогноз: как будет развиваться отечественная экономика в ближайшие годы?

– Полагаю, что власть не решится на либеральные реформы, но будет при этом сохранять разумную монетарную политику. И это выльется либо в стагнацию, либо в легкую рецессию, которые растянутся надолго. Благо, у страны есть огромный запас прочности: у нас все еще большие международные резервы (около 395 млрд. долларов), у нас годовой ВВП в пересчете на человека — все-таки 8,5 тыс. долларов, а не 2 тыс., как у некоторых наших соседей. И терять по одному-два процента ВВП в год мы можем себе позволить еще очень долго. Точно так же мы можем постепенно сокращать оборонный бюджет, бюджеты мегапроектов, бюрократические издержки. Конечно, все это будет делаться постепенно, по мере исчерпания ресурсов.

– Но ведь остается глобальная экономика, которой вполне по силам помочь России?

– Действительно, по большому счету, надо обращаться к внешнему миру. Но проблема в том, что у зарубежных партнеров нет никаких мотиваций, чтобы увеличивать российскую конкурентоспособность. Если бы Россия стремилась стать членом ЕС, например, то у Евросоюза была бы мотивация наращивать нашу конкурентоспособность на внешних рынках. Но сегодня мы очень боимся зависимости, и этот страх присутствует в обществе, не только во власти. А на уровне независимого суверенного государства у России просто нет базы, на которой можно делать себя более конкурентоспособной страной, чем, скажем, Китай. У нас нет технологических ресурсов, нет инженерно-технической, научной школ, которые позволили бы менять экономику. В этом смысле самых лучших реформ, касающихся правоприменения, судов, политики, инвестиционного климата, будет все равно недостаточно. Чтобы куда-то продвинуться, нам нужны еще очень серьезные изменения в ментальности, нам нужно брать курс на бесстрашное присоединение к развитому миру. И только тогда Россия сможет занять свое объективное место в международном распределении труда.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > newizv.ru, 11 июля 2016 > № 1827274 Андрей Мовчан


Россия. ПФО > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > snob.ru, 29 июня 2016 > № 1834367 Андрей Мовчан

Никита Белых в своей среде обитания

Андрей Мовчан

В России, стране любителей «криминальной хроники», арест губернатора Белых является активно обсуждаемой новостью; обсуждаются типичные для нас вопросы: «виновен — не виновен», «кому выгодно», «почему наличными» и пр. Спектр чувств обсуждающих варьируется от злорадства («начальника взяли») и/или чувства удовлетворения («а ты не воруй») до корпоративного восторга («вот они — гнилые либералы!») или ужаса («это атака на оппозицию!»).

Во всем этом спектре до обидного мало единственно нормального и даже для России исторически традиционного чувства — сострадания попавшему в острог, от которого, как и от сумы, на Руси никогда не зарекались. Не вполне здоровый (а даже если и здоровый — это «на нарах» ненадолго) человек, который никого не убил, попадающий в российскую тюрьму с ее специфическими условиями, прежде всего заслуживает сострадания, а если это происходит до суда, то к состраданию прибавляется недоумение и непонимание, вне зависимости от его виновности. Я думаю, многое в России было бы по-другому и не в пример лучше, если бы именно эти чувства были первичными.

Тем не менее общество оставляет в стороне гуманитарную составляющую и готово рассматривать ситуацию личной трагедии только с двух сторон: либо как политическое мученичество, либо как торжество карающего закона. Притом что ни то, ни другое в корне неверно и даже, скорее, противоположно реальности.

Белых, конечно, искренне жаль, вне зависимости от того, что он сделал или не делал, но на политическое или социальное мученичество он не тянет. Добро бы он был жертвой внешних сил, как какой-нибудь мелкий бизнесмен, чей бизнес понравился жене местного начальника ФСБ или зама мэра и который оказывается проглочен Левиафаном. Белых не гость в системе российской власти — он ее часть. Он давно строил свою политическую и властную карьеру, понимая особенности системы и будучи готов на участие в ней. Быть рекомендованным на пост губернатора высшим лицом государства — значит разделять принципы его политики и принципы функционирования системы. Остаться на посту губернатора после 2012 года — фактически значит принять новые правила игры (или отказаться от иллюзий по поводу старых — кому как ближе).

Нельзя быть частью порочной системы и не стать одновременно или порочным самому, или жертвой ее порока, или, скорее, и тем, и другим. «Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и на путей грешных не ста» — это, вопреки распространенному мнению, не нравственно-сентиментальный призыв Христа, а вполне прагматическое умозаключение царя Давида, человека мудрого, жившего во время жестокое и потому не склонного к морализаторству. Идея «пойти и изменить» не работает, изменения требуют тектонических сдвигов в обществе и действий извне — изнутри система тебя или сожрет, или изменит под себя, а чаще всего — и то, и другое. Искренне и почти искренне «идущих менять» я повидал за все эти годы немало. Увы, я не знаю ни одного, кто бы не изменился «под систему», хотя (пока?) далеко не все они прошли через следствие и тюрьму. Удивительно, однако, что даже прошедшие и вышедшие остаются частью системы. Если бизнесмены после отсидки чаще всего круто меняют жизнь: кто-то уходит в оппозицию, кто-то уезжает, начинает помогать заключенным и подследственным, один мой знакомый после трехлетней отсидки ни за что до суда вышел и стал священником, то чиновники, как правило, покорно возвращаются на «старый круг» — видимо, система меняет их необратимо.

Я искренне желаю Никите Белых скорейшего освобождения, вне зависимости от того, что реально произошло, и в ущерб «торжеству правосудия», — желаю не только для него, но и для всех нас, всей России. Торжество правосудия весьма спорное явление. Особенно спорное у нас: мы частично знаем, а частично догадываемся о несовершенстве, подверженности манипуляциям со стороны власти и, наконец, коррумпированности системы следствия и суда. Общественное доверие к суду в России на экстремально низком уровне, и это вызывает естественное желание утверждать, что любой арестованный не виноват, но в реальности мы просто не знаем этого и не можем об этом судить. А подменить решение суда нечем, если мы не хотим разрушить даже те несовершенные социальные системы, которые имеем, поэтому беседа «виноват — не виноват» вообще не имеет смысла, суд решит — значит, виноват, а несогласному с этим в силу «несправедливости суда» можно предложить пойти дальше: а что, если бы возник «справедливый суд», то где ему было бы взять справедливые законы в стране, где за доказанное убийство сажают на сроки меньшие, чем за недоказанную взятку, где противоречия в текстах очевидны, а судебная практика как основа для принятия решений не используется? И вообще, разве суд устанавливает справедливость? Не так давно мы возмущались идеей новации в российской юриспруденции, заменяющей «состязательность сторон» в суде «поиском объективной истины». Вот дело Белых — яркий пример состязания сторон, одной из которых является власть (ну, возможно, местные силовики или еще кто-то), а другой — сам губернатор. Если Белых арестован и будет признан виновным, то он, разумеется, нарушил закон — вполне возможно, что не писаный закон, а некий неформальный закон российского общества, какие-то понятия, принятые в кругу власть имущих, правила поведения в примитивной группе, каковой является наше общество, наконец.

Можно пофантазировать на тему формальной вины. Мог ли Белых действительно брать наличные «на нужды города»? Конечно, мог: в России до сих пор множество вопросов, особенно во взаимоотношениях властей, решаются наличными и неформально. Более того, «просьба» губернатора к бизнесу оказать услугу родной области является в России традицией, вымогательство «не себе, а краю» — официальной, приветствующейся практикой. А мог он и не брать вообще, и не знать ничего — инсценировка вручения взятки благодаря странностям нашего законодательства стала крайне проста, поскольку из поля зрения закона начисто выпала половина определения понятия взятки: мы помним, что взятка — это передача ценностей должностному лицу другим лицом, но совершенно забываем, что передача эта должна быть осуществлена либо за выполнение этим лицом своих конкретных обязанностей, либо за их неисполнение, иначе это не взятка, а подарок. В нормальном правовом поле факт передачи денег имеет значительно меньшее значение, чем факт неправовой услуги, за эти деньги оказанной, а сама передача денег ничего не доказывает и арест получателя без веских доказательств осуществления услуги равносилен провалу всего дела: как он теперь окажет ту самую услугу? Забываем мы об этом потому, что в законе к «действию или бездействию» добавлено еще по-русски ничего не значащее «общее покровительство», которое можно вменить кому угодно и как угодно — и которое уже вменено Белых. «Общее покровительство» начисто заменяет доказательство факта корыстной заинтересованности должностного лица в выполнении конкретных действий (бездействии), которых не было бы, если бы не соответствующее вознаграждение.

У моего приятеля — школьного учителя — была показательная история. Родители его ученика, который принципиально не хотел учиться и открыто говорил, что оценки ему купят, пришли «договариваться» о тройке. Мой приятель занял принципиальную позицию, родители предложили «подумать и встретиться еще раз». Через пару дней они снова пришли, снова получили отказ и, не споря, вышли из классной комнаты. В этот момент мой приятель заметил у стола пакет и, совершенно инстинктивно схватив его и не рассматривая содержимое, выскочил в коридор с криком: «Вы, кажется, забыли пакет!» Родители как бы не успели отойти от двери, зато у двери кроме них стояли еще два полицейских в форме и несколько человек в штатском — когда родители ученика были вынуждены развернуться и принять пакет обратно, остальные участники мизансцены, ничего не говоря, отошли от класса и ушли. Нет сомнений, что в пакете были деньги, соответствующее заявление о вымогательстве уже было написано, и если бы мой друг заметил пакет на 10 минут позже и полюбопытствовал бы содержимым, он сегодня сидел бы в СИЗО или на зоне с 290-й статьей частью 5б или 6 в приговоре или в обвинении — наше следствие никуда не торопится. Тот факт, что никаких действий он не совершил и не собирался, не смутил бы следствие или суд — наверняка он оказывал этому ученику «общее покровительство». Ну и конечно, у ученика была бы тройка, поставленная другим учителем.

Так что проблема не в суде — проблема начинается на уровне законов. Система российского законодательства аккуратно заточена под возможность посадить кого угодно с минимальными усилиями для следствия, а это должно в свою очередь (кроме основной своей цели — абсолютизации вертикали власти под страхом уголовного преследования) вызывать еще более гнусный побочный эффект: легкость посадки кого угодно вкупе с жесткими требованиями к силовым органам по нахождению и раскрытию максимального количества преступлений порождает как фабрикацию преступлений для украшения отчетности путем их героического раскрытия, так и имитацию раскрытия реальных преступлений с наказанием невиновных для украшения статистики — и то, и то намного проще и легче, чем искать реальных преступников. Так что виноват Белых или не виноват, мы просто никогда не узнаем: российский закон этого не требует, и сообщение о «неустановленном бенефициаре», прозвучавшее в прессе, — это одновременно и венец кафкианского абсурда системы, и четкое указание на готовность следствия идти именно по бездоказательному пути.

Взятка в России — нежно любимое органами преступление, возможно, именно из-за формулировки закона. Ежегодно регистрируется более 10 000 взяток, причем значительная их доля — до 10 000 рублей, то есть речь явно не о политических разборках или войне бизнесменов. Ответственность за взятки непропорционально сурова, известен приговор: три года заключения за предложение взятки в сумме менее 100 рублей.

Странно (или, наоборот, закономерно), но такая гипертрофированная ответственность фигурантов сочетается с фактической безответственностью тех, кто этих фигурантов «посадил в кресло» — речь, конечно, о чиновниках и других должностных лицах. Даже по поводу Никиты Белых — почему мы не видим митингов в его поддержку, организованных теми, кто голосовал за него в бытность его политическим деятелем? Почему мы не слышим объяснений от того, кто назначил его на ответственный пост? Почему мы считаем нормальным, что непосредственный начальник вообще никак не делит со своими подчиненными ответственность за их реальные или мнимые преступления? Может быть, он мог бы если уж не уйти в отставку, то хотя бы объяснить, почему он так часто ошибается в людях, и анонсировать коренные изменения в кадровой политике?

В России между тем год от года растет число осужденных высших и средних государственных менеджеров. Сегодня, когда еще тянется дело руководства «Роснанотеха», и не забыты дело Васильевой — Сердюкова и «подмосковное дело», одновременно арестованы несколько губернаторов, мэров, их заместителей и сотрудников, крупные чиновники Министерства культуры, чиновники РАО, «Русгидро» и пр. Есть жесткая (и все усиливающаяся) корреляция: чем выше ранг в иерархии — от простого россиянина до высшего чиновника в стране, тем выше процент обвиняемых и осужденных за преступления. На уровне губернаторов процент осужденных и обвиненных в четыре раза превышает тот же процент в целом по стране. Правда, это с учетом алкоголиков, психопатов, лиц с трудным детством, нищих, неквалифицированных мигрантов и так далее — если их исключить, разрыв вырастет до восьми-десяти раз.

Может ли это быть следствием того, что американские шпионы проникли в кадровые службы и сознательно нанимают потенциальных преступников? Или, может быть, высшее руководство страны некомпетентно и не способно подбирать кадры? И то, и другое маловероятно. Зато совершенно очевидно, что в условиях отсутствия адекватного законодательства и системы правосудия работа на государство, особенно в высших должностях, становится делом крайне рискованным: война кланов, необходимость выполнять любые распоряжения сверху, рвение силовиков, ищущих возможность выслужиться и поставить гражданскую власть на местах под свой контроль, превращают любого чиновника в потенциального преступника, реального или мнимого — все равно. А если риск так высок, идти на работу в государство будут либо очень недальновидные люди, либо те, кто заранее готов на преступление и сопутствующие ему риски. В этой связи неудивительно, что многие крупные чиновники жалуются на кадровый голод: никто не хочет идти на опасную работу во власть. И пока чиновник в России не сможет рассчитывать на защиту закона и доверие власти и народа вместо нынешнего слепого карающего меча и злорадства населения, мы будем с удивлением наблюдать, как чем более жестким будет контроль и неумолимыми органы, тем больше будут риски и тем хуже будут чиновники, и тем больше будет коррупции, взяток и других преступлений, совершаемых властью, и тем меньше разумных инициатив, действий, позитивных перемен власть будет генерировать.

В реальности проблема еще шире. Российский упор на репрессивно-карательные методы отправления правосудия в сочетании с полным отсутствием системы защиты граждан от произвола повышает риски любой активности до уровня, на котором действительно значительно осмысленнее заниматься криминальной деятельностью, чем пытаться соблюдать закон. В конце концов, даже не так важно, каким будет решение суда. Человека по подозрению в получении взятки (неуплате налогов, незаконном предпринимательстве и пр.) сажают в СИЗО «русского типа» — с бессмысленным режимом строгой изоляции, переполненными камерами, высоким риском заразиться туберкулезом, питанием, разрушающим организм, отсутствием медицинской помощи, и держат там годами до суда. И небольшой вероятности этого абсурдного (куда в реальности денется и на что сможет негативно повлиять несчастный гражданин — не убийца и не бандит, у которого отобрали паспорта и надели на конечность электронный браслет, позволив ходить по родному городу?!) действия уже хватает для того, чтобы в десятки раз сократить количество некриминально экономически активных граждан и толковых и честных претендентов на государственные должности — а дальше мы удивляемся, почему у нас предпринимателей на порядок меньше, чем в Европе, капиталы бегут и чиновники воруют.

Государство, не способное понять, что оно само является единственной причиной такой беды, на рост криминальной активности и во власти и вообще в стране отвечает дальнейшим ужесточением контроля и требованием к репрессивным органам выявлять и карать еще больше. Сегодня система государственного управления уже в большой степени парализована как страхом любого действия, так и чудовищной бюрократией процесса, наполовину связанной с гипертрофированным контролем, наполовину — со стремлением каждого чиновника «проложиться» десятком бумажек, снимающих с него всякую ответственность. Недавно один функционер из государственной корпорации жаловался мне, что в связи с проверкой Счетной палаты они полгода не могут делать свою работу, огромные суммы лежат без движения, корпорация несет убытки. «Что же проверяет Счетная палата?» — поинтересовался я. «Эффективность использования средств», — был ответ. Тотальный контроль увеличивает себестоимость, ничему не помогая: отчетная нагрузка банковской системы не спасла 50% банков от банкротства; клубы горят, корабли тонут, дети в лагерях гибнут, невзирая на раздутые штаты проверяющих безопасность и их постоянные проверки и поборы. И с каждым днем все большее число высокопоставленных чиновников отправляется под суд — система затягивает удавку на собственном горле.

Намного успешнее работает система, основанная на прозрачной мотивации и явно выраженном доверии, сочетающемся с мягким и эффективным контролем, в том числе и в России. За 25 лет менеджерской карьеры мне пришлось руководить тысячами людей и лично нанимать более чем тысячу менеджеров. Большинство из них получали доступ к принятию решений, которые стоили бы компании десятки миллионов долларов, почти все они могли тем или иным способом попытаться украсть очень крупные суммы, поскольку в компаниях, которыми я управлял, практиковался высокий уровень доверия и делегирования полномочий — речь идет не о «жалких» 100 тысячах евро в пакете и, уж конечно, не о комичном пороге «особо крупного размера» в миллион рублей, а о миллионах, иногда — десятке миллионов долларов. Конечно, потом мы установили бы факт кражи, но, скорее всего, к тому моменту вор уже оказался бы за границей, вне нашей досягаемости, либо (были и такие возможности) мог бы спокойно все отрицать, не боясь наказания. За 25 лет никто из моих менеджеров ни разу не попытался сделать что-то подобное — только в коммерческом банке пару раз были выявлены случаи сговора между мелкими заемщиками и управленцами самого низшего звена. Кстати, и в других приличных частных компаниях и корпорациях случаи воровства менеджеров были на моей памяти единичными и совершенно экстраординарными. Причины такой честности очень просты: во-первых, высокая конкуренция за должности среди тех, кто хотел бы реально зарабатывать честные большие деньги и обладал достаточной квалификацией — кандидаты верили в адекватное к ним отношение и в возможность продвинуться в карьере и заработать. Во-вторых, за счет высокой конкуренции кандидатов мы имели возможность производить тщательный отбор. В-третьих, в случае обнаружения воровства или даже подозрения такового будущее менеджера было бы совершенно испорчено — и доход от одного-двух преступлений не компенсировал бы потерянного многолетнего заработка в будущем. Наконец, в-четвертых, мы всячески демонстрировали новым сотрудникам собственную порядочность по отношению к ним и реальные, а не мнимые ценности корпорации, в том числе уважение, поощрение инициативы, доверие. Влияние реальных корпоративных ценностей и факта авансированного доверия на этику поведения невозможно переоценить. Об этом вспоминаешь каждый раз, когда становишься свидетелем унижающей манеры коммуникации даже на заседаниях правительства России, когда видишь, как система убивает желание что-либо сделать по своей инициативе: шансов, что система, которая так управляется, будет этичной, нет никаких.

В России сегодня при каждом удобном случае ссылаются на Сингапур как пример успешной борьбы с коррупцией. Почему-то при этом вспоминают лишь, что Ли Кван Ю арестовал несколько своих друзей, и объявляют беспощадные аресты панацеей. Это намеренное или ненамеренное искажение истории. Ли Кван Ю, конечно, не прикрывал воровство в своем окружении. Но главное, что он сделал для борьбы с коррупцией, — это открытие рынка страны для иностранцев (прежде всего американцев) и их корпоративной и управленческой культуры, значительное сокращение регулирующей роли государства и, конечно, построение законодательства и судебной системы по английскому образцу с импортом конечного правосудия через подчинение Лондонскому Королевскому суду. Те, у кого остаются сомнения, могут обратиться к опыту Китая: там смертная казнь за коррупцию никак не влияет на ее чудовищный размах.

Со времен открытий Дарвина нам уже в школе преподают, что поведение, как и свойства живых существ, определяется средой обитания. Карать чиновников в России за взятки так же абсурдно, как карать рыб за плавники. Не нравятся плавники — осушите озеро, и на этом месте будут бегать животные на ножках; не нравятся взяточники во власти — сломайте архаичную, уходящую корнями в Россию конца XVIII века систему командно-административного управления, сплетенную с законом и судом, служащим только лишь облегчению исполнения воли начальства. Если уж один из наших крупных чиновников позволяет себе называть коррупционеров «кровососами на теле общества», то не грех вспомнить историю Панамского канала: замученные переносящими малярию кровососами французы бросили стройку и отдали канал американцам. Те же, не приступая к работе и не пытаясь защищать рабочих от комаров, для начала осушили окрестные болота — и комаров не стало. Наше русское болото давно пора осушить, тем более что сделать это не так уж трудно, для этого не нужно ни смены власти, ни тем более революции, это (в отличие от экономических реформ) не приведет к падению ВВП — достаточно политической воли и последовательной работы. Ну и конечно, Белых надо выпускать, а формулировку 290-й статьи менять; можно будет считать это началом реальной работы по искоренению коррупции.

Россия. ПФО > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > snob.ru, 29 июня 2016 > № 1834367 Андрей Мовчан

Полная версия — платный доступ ?


Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 мая 2016 > № 1770001 Андрей Мовчан

Экономические отношения России и ЕС. Худшие друзья – лучшие враги

Андрей Мовчан

Торговые отношения между ЕС и Россией, скорее всего, останутся стабильными в течение многих лет, хотя масштаб их будет медленно сокращаться. ЕС станет намного менее зависим от России в области энергетической безопасности, а Россия получит независимость от Европы как в финансовых, так и в промышленных и инфраструктурных сферах

Политические отношения России и ЕС переживали разные времена – от враждебности к покою и до возрождения и даже активного обсуждения возможного объединения. Тем не менее под политическим занавесом экономические отношения между двумя главными европейскими силами оставались прагматичными и довольно стабильными. Географическое расположение, а также ресурсная и технологическая взаимодополняемость сделали ЕС и Россию важнейшими торговыми партнерами, которых невозможно заменить, по крайней мере в краткосрочной перспективе.

Хотя отношения имеют решающее значение для обеих сторон, международная торговля России гораздо менее диверсифицирована и потому зависима от ЕС. Торговля товарами с ЕС исторически составляет более 50% от российской торговли со всем миром, в то время как торговля ЕС с Россией не превышает 10–12% от его мировой торговли. Торговый оборот России с другим крупным соседом, Китаем, редко превышает 20% от торгового оборота с ЕС, и это нельзя объяснить только лишь низкими затратами на транспортировку и/или лучшим качеством европейских товаров.

Нефтегаз в обмен на машины

На первый взгляд эти отношения в значительной степени ограничиваются поставками российских углеводородов (85–90% импорта в ЕС, 30–35% от общего объема импорта топлива и химических веществ в ЕС) и импортом машин и оборудования (более 65% импорта в Россию из стран ЕС, однако лишь 6–7% от общего экспорта машин из ЕС).

ЕС, безусловно, зависит от России в такой чувствительной сфере, как энергетическая безопасность. А Россия не менее сильно зависит от ЕС в широком диапазоне поставок, включая критически важное оборудование. Кроме того, Россия зависит от аппетита ЕС на углеводороды, который по-прежнему равняется почти 50% от общего объема российского экспорта (реализация углеводородов до сих пор приносит России более $160 млрд в год – это 13% от ВВП и почти 90% импорта).

Торговые отношения между Россией и ЕС с количественной стороны выглядят хорошо сбалансированными, при этом Россия показывает активность на уровне среднего государства – члена ЕС. Имея ВВП в 2014 году на уровне около 9% от ВВП ЕС, Россия поддерживает товарооборот с ЕС на уровне примерно 10% от внутреннего торгового оборота ЕС. Даже такие российские соседи, как Польша, которые могли бы быть более активными в отношениях со своим восточным партнером, показывают те же пропорции: торговля Польши с Россией ограничивается 9,5–10% польской торговли с остальной частью ЕС.

Стабильный, но дешевый газ

Нефть и газ – это основные составляющие российского экспорта в ЕС. Спрос на природный газ в Европе рос до 2010 года, и прогнозы предсказывали еще более высокую потребность в ископаемом топливе в будущем. Это было время огромных инфраструктурных проектов – от новых трубопроводов из России до новых портов для сжиженного природного газа (СПГ). Но давление на экономику высоких цен на нефть привело к быстрому росту новых энергосберегающих технологий и возобновляемых источников энергии, и с 2010 года потребление газа начало снижаться. В 2014 году оно упало до уровня 1995 года, и даже незначительный рост (около 7%) в 2015 году из-за холодной погоды не поменял тенденции. Тем не менее снижение потребления газа в Европе все равно пока меньше, чем снижение его внутреннего производства, поэтому импорт газа в ЕС остается стабильным.

Доля России в общем импорте газа ЕС от 30% до 40%. Объем поставок неуклонно рос в течение многих лет, несмотря на снижение потребления, – с 2005 года по настоящее время он увеличился на 17%.

Сегодня Россия единственный экспортер газа в ЕС со свободными дополнительными мощностями транспортировки. Суммарная мощность трубопроводов в Европу достигает 309 млрд кубометров, тогда как общий объем экспорта в страны ЕС не превышает 160 млрд кубометров. Даже с учетом политических изменений в 2014–2015 годах, краха «Южного потока» и решения о ликвидации транзита газа через Украину, оставшейся мощности трубопроводов 120 млрд кубометров вместе с планируемым расширением «Северного потока» должно хватить и на случай роста потребления российского газа.

С другой стороны, Европа может фактически заменить поставки газа из России комбинацией алжирского и другого североафриканского газа (с учетом неиспользуемой сегодня мощности 40–45 млрд кубометров), увеличением потребления норвежского газа (на 20 млрд кубометров) и большей долей СПГ через терминалы Regas (потенциал увеличения до 128 млрд кубометров на основе текущих и планируемых мощностей). Не говоря уже о потенциальных трубопроводах из Ирана, Туркменистана и стран Персидского залива.

Однако цены на сжиженный газ по-прежнему значительно выше, чем на тот, что транспортируется через трубопровод. А Россия с ее резервными мощностями и огромными фиксированными издержками обещает быть очень гибкой в ценах, когда дело дойдет до реальных жестких переговоров. Это дает основания полагать, что поставки российского газа в ЕС будут продолжаться в долгосрочной перспективе.

Единственное возможное изменение будет касаться роли Германии в газовых отношениях России и ЕС. С повышением роли «Северного потока» Германия постепенно станет не только самым крупным импортером российского газа, но и крупнейшим его дистрибьютером в другие европейские страны. До сих пор неясно, как будет организовано распределение, и на это, безусловно, потребуется еще больше инвестиций. Немецкие компании и бюджеты только выиграют от такого изменения, и мы можем ожидать, что проект расширения «Северного потока» и дальше будет поддержан Германией.

Нефть накануне спада

ЕС по-прежнему крупнейший в мире регион по потреблению нефти, хотя спрос там снизился на 17% с 2005 года – до уровня ниже 12,5 млн баррелей в сутки (в 2015 году это снижение остановилось впервые за последние 10 лет). ЕС ожидает, что спрос продолжит снижаться на 0,5% в год в течение пяти лет. Тем не менее ЕС по-прежнему сильно зависит от импорта – в 2013 году было импортировано 83% потребляемой нефти.

Россия – крупнейший поставщик нефти в ЕС, на нее приходится около 29% общего импорта (на Норвегию – 12,6%, Нигерию – 9%, Саудовскую Аравию – 8,9%). Российская зависимость от европейского потребления нефти еще сильнее – ЕС покупает около 75% российского экспорта нефти, причем более 70% транспортируется по трубопроводам, а значит, не может без существенных затрат быть поставлено в другое место.

Снижение спроса на импортную нефть, европейские программы повышения эффективности и активная конкуренция со стороны США и стран Ближнего Востока – это очевидная угроза для российских экспортеров нефти. Ситуация становится все более сложной: начиная с 2018 года в России из-за нехватки инвестиций, нерациональной добычи и исчерпания дешевых месторождений ожидается постепенное снижение объема добычи нефти. По прогнозам, к 2035 году он может сократиться вдвое. Поэтому снижение продаж в Европе скорее будет результатом снижения предложения, чем сокращения спроса.

ЕС и Россия должны подготовиться к постепенной потере в товарообороте на этом рынке. Русские должны искать другие продукты, которые они смогут предложить ЕС, чтобы заменить падающие объемы поставок нефти, а европейские нефтеперерабатывающие заводы должны подготовиться к переходу с Urals на другие виды нефти.

Незаменимый импорт оборудования

Россия закупала оборудование из ЕС каждый год более чем на 50 млрд евро. В этих закупках доля транспортного оборудования составляет по меньшей мере 14–15 млрд в год, две трети из него – легковые и грузовые автомобили.

Импорт телекоммуникаций и оборудования для обработки данных составляет не менее 10 млрд евро в год. Хотя большая доля бытовой электроники приходит из Китая и Кореи, ЕС по-прежнему поставляет большую часть промышленных средств связи, оборудования для обработки данных, оборудования для бесперебойного электропитания, запасных частей и сервисных услуг, которые имеют критическое значение для российской инфраструктуры.

Еще две важные области – оборудование для скоростных поездов и железных дорог и гражданская авиация. ЕС продает в Россию, по официальным данным, неавтомобильных транспортных средств на сумму более 4 млрд евро в год, причем это без учета лизинга самолетов и запасных частей, используемых при офшорном обслуживании. Российские авиакомпании располагают 290 аэробусами из общего количества в пределах семисот самолетов, используемых в гражданской авиации.

Помимо вышесказанного, из ЕС осуществляются поставки на сумму более 25 млрд евро в год других машин (большинство из которых – неэлектрические). Хотя теоретически другие позиции импорта машин из ЕС проще заместить другими поставщиками, на практике подавляющее большинство промышленного оборудования закупается для замены отдельных элементов в сложных технологических цепочках и требует конкретных моделей и производителей. Запасные части и расходные материалы также составляют значительную часть таких поставок.

Инвестиционный баланс

Чистые инвестиции в Россию из стран ЕС (во многом благодаря использованию голландских, греческих и прочих структур российскими инвесторами) много лет составляли более 80% от общего объема иностранных инвестиций в Россию. Хотя это не доказывает особого отношения европейских инвесторов к российским рынкам, это явный признак того, насколько глубока структурная зависимость российского финансового и инвестиционного рынков от европейской инфраструктуры и законодательной системы.

Крупные российские собственники держат свои активы в европейских и квазиевропейских структурах – ОАО «Новолипецкий металлургический комбинат» через Кипр, «Альфа-групп» через Гибралтар и так далее. Кроме того, истинные европейские инвесторы также активно инвестируют в Россию – одни только немецкие инвесторы держат акций российских компаний на сумму более 25 млрд евро. В дочерних компаниях европейских корпораций в России работают 611,5 тысячи сотрудников (около 1% российской рабочей силы). Европейская инфраструктура помогла привлечь капитал в Россию – сейчас обращающийся объем внешнего долга, реализованного российскими компаниями через выпуск евробондов на европейских фондовых биржах, превышает $180 млрд, это более 35% от общего объема российского внешнего долга.

Есть и обратный процесс, начавшийся после распада СССР: российские предприниматели (в основном на законных основаниях) и должностные лица (в основном незаконно) экспортировали из России по крайней мере $1 трлн. Основная часть этих средств осела в швейцарских банках, но более $100 млрд поступили в немецкие и австрийские банки, и даже Кипр на пике получил около 35 млрд евро из российских источников.

Число домов и квартир, купленных россиянами в Европе, по оценкам российской прессы, составляет более 500 тысяч (большинство из них в Восточной Европе). Это могут быть завышенные данные, но россияне де-факто являются важными покупателями недвижимости не только в Болгарии, но и в Лондоне, Берлине или Франкфурте. Российские владельцы-бенефициары владеют примерно 3% компаний, зарегистрированных в ЕС.

Новая бюрократическая реальность

ЕС и Россия уже давно официально закрепили основы сотрудничества в Соглашении о партнерстве и сотрудничестве 1994 года. За прошедшие 22 года бюрократы обеих сторон провели много дискуссий о необходимости разработать более всеобъемлющее соглашение, перейти к более существенным и имеющим юридическую силу обязательствам не только в областях безопасности, гражданских свобод или образования, но и в экономическом сотрудничестве, торговле и инвестициях.

Попытка перейти на новую версию соглашения была предпринята на саммите в Ханты-Мансийске в 2008 году, но переговоры не дали конкретного результата. С 2003 года ЕС и Россия начали сотрудничество в рамках так называемой Программы общих интересов, содержащей много разных предложений – от неудачной попытки отменить визы до гораздо более успешного сотрудничества в космической программе. В 2010 году, по итогам ростовского саммита, была запущена Программа партнерства для модернизации. Программа включала в себя важнейшие экономические части, а также совместные технические аспекты модернизации.

Но в 2014 году, после начала украинского кризиса, все программы были приостановлены. Были введены взаимные санкции. Европейские банки развития приостановили все проекты по финансированию; нескольким компаниям и частным лицам из России закрыли доступ на финансовые рынки. В последнее время банкам ЕС было рекомендовано не размещать какие-либо российские финансовые инструменты при новой эмиссии. Экспорт в Россию технологий двойного назначения, комплексных технологий добычи нефти и оборудования, а также нескольких других передовых технологий и товаров был запрещен.

Хотя сейчас риторика с обеих сторон звучит скорее враждебно, а санкции активно используются российским правительством в качестве оправдания экономического спада, реальный эффект от санкций минимален. Запрет на финансирование совпадает с периодом, когда российский баланс сокращается из-за спада и общий внешний долг уменьшился почти на 30% в течение трех лет даже без санкций. Падение цен на нефть приостановило развитие нефтяных проектов с высокой стоимостью, поэтому соответствующие технологии стали не нужны. Экспорт товаров двойного назначения был минимальным, и запрет не оказывает существенного влияния на экономическую ситуацию.

Россия симметрично ответила на санкции, запретив импорт ряда сельскохозяйственных продуктов. Мера, которая была официально нацелена на импортозамещение и наказание европейцев, на самом деле привела к временному дефициту на российском рынке, существенной потере качества и росту цен на основные продукты питания. Зато на этом обогатилось ограниченное число квазимонополистов – импортеров рыбы, фруктов и молочных продуктов. Кроме того, рост цен и возможность снизить качество позволили российской пищевой промышленности существенно повысить маржинальность, не увеличивая объемов производства.

Продуктовый импорт

Импорт пищевой и сельскохозяйственной продукции в Россию из ЕС хотя и вызывает много споров, никогда не превышал 10–11 млрд евро в год. Это всего 3,5% оборота между странами и 8% экспорта продуктов питания из ЕС. Этот показатель за год снизился более чем на 20% из-за обострения отношений между ЕС и Россией, но невозможно точно определить, какую роль тут сыграло российской эмбарго, а какую – падение спроса в России. Некоторые источники предполагали, что это падение может ощутимо навредить экономике стран ЕС. Так, Австрийский институт экономических исследований заявил в своей статье «Спорные торговые отношения между ЕС и Россией», что нынешнее снижение товарооборота и туристических потоков может в конечном счете привести к увеличению общей безработицы на 1% рабочей силы и на 0,8% снизить ВВП ЕС.

Но реальность доказала, что негативные ожидания не оправдались – масштаб проблемы слишком мал по сравнению с адаптивными ресурсами европейской экономики. Кроме того, замещающий эффект проявился практически сразу – несмотря на санкционные войны, производство большинства санкционных продуктов в ЕС растет из-за общего увеличения спроса в мире.

Пока Россия не в состоянии заменить санкционные товары товарами отечественного производства, она просто покупает их у новых поставщиков (Турция заменила Грецию, а затем Чили заменила Турцию, Фарерские острова заменили Норвегию, Тунис заменил Францию, Белоруссия – Польшу). Это привело к перераспределению потоков и формированию рынка черного посредничества. Сейчас ряд стран (а также неформальных групп внутри России) зарабатывают на контрабанде санкционных товаров в Россию, фактически расходуя средства только на замену этикеток. Чтобы компенсировать потери на тех немногочисленных направлениях, где санкции действительно были очень заметны для предпринимателей ЕС, европейские власти сделали своевременный и правильный шаг, приобретая избыточную продукцию и перенаправляя ее на благотворительные цели.

Типичный и поучительный пример тут – польские яблоки. Польша была крупнейшим поставщиком яблок, более 55% урожая которых поставлялось в Россию. После российских запретов у многих фермеров в Польше началась паника, и это спровоцировало падение цены на яблоки в Европе и падение рентабельности их продаж в течение сезона вдвое. Тем не менее отскок произошел быстро – те производители, которые имели возможности и мощности для хранения яблок до зимы, потеряли совсем немного в цене и продали почти 100% урожая.

Сербия и Белоруссия приняли активное участие в ситуации, заменяя сопроводительные документы на свои за 500 евро на грузовик. Польское правительство также вмешалось и купило 15% общего объема яблок, которые должны были быть проданы в Россию. Канада, ОАЭ, Гонконг и другие страны начали покупать польские яблоки. В конце концов общий экспорт продуктов питания из Польши вырос на 4,5% в 2014 году, и предварительные оценки дают дальнейшее увеличение на 8% в 2015 году – в совокупности в три раза больше общего объема экспорта продовольствия из Польши в Россию до санкций.

Что касается туризма, глобальные изменения в туристических потоках, кажется, помогают сегодня европейской туриндустрии вернуть доходы от российских туристов. Краткосрочное сокращение потоков в Европу из России из-за девальвации рубля, видимо, будет во многом компенсировано закрытием основных бюджетных альтернатив – Египта и Турции. Сезон 2016 года, скорее всего, покажет значительное восстановление потока туристов из России на курорты ЕС.

Легкое охлаждение на будущее

В стратегии ЕС по торговле и инвестициям, одобренной Советом ЕС 27 ноября 2015 года, говорится: «Стратегическим интересом ЕС остается достижение более тесных экономических связей с Россией. Перспективы этого будут, однако, определяться прежде всего внутренней и внешней политикой России, которая до сих пор не дает никаких признаков необходимых изменений». Однако стабильность спектра и масштаба коммерческих отношений в прошлом, а также череда неудачных попыток добиться существенных улучшений за два относительно благостных десятилетия вызывают большие сомнения в том, что Россия и ЕС способны серьезно улучшить сотрудничество, даже если Россия претерпит волшебное изменение и начнет вести себя по-другому.

То, что украинский кризис и антиевропейская пропаганда в России не вызвали серьезных изменений в коммерческих отношениях с Европой, доказывает реальное нежелание ЕС связывать коммерческие вопросы с политическими маневрами. У европейск стран были все механизмы, чтобы вынудить Россию отступить, но они не стали ими активно пользоваться.

Это означает, что торговые отношения между ЕС и Россией, скорее всего, останутся стабильными в течение многих лет, хотя масштаб их будет медленно сокращаться. Можно ожидать постепенного уменьшения экспорта нефти и, скорее всего, экспорта газа. Импорт в Россию тоже снизится – в основном в силу застоя в российской экономике. Учитывая резкое сокращение притока валюты, Россия будет постепенно заменять европейское более качественное и дорогое оборудование на более доступное китайское или любое другое, которое будет предложено с более низким качеством, но по доступной цене на рынке. С течением времени в некоторой части России произойдет возвращение к производству необходимого оборудования, как это было сделано во времена СССР, например, в автомобильной отрасли.

Можно ожидать, что в течение 10–15 лет, с ростом сотрудничества между Европой и Ближним Востоком, с развитием альтернативных источников энергии и каналов передачи, а также с относительной стабилизацией российской экономики на более низких, чем сейчас, уровнях, ЕС станет намного менее зависим от России в области энергетической безопасности, а Россия получит независимость от Европы как в финансовых, так и в промышленных и инфраструктурных сферах.

Эти процессы будут идти независимо от политических событий, независимо от того, присоединится ли, например, Украина к ЕС или после неудачной попытки развить западную демократию помчится назад в крепкие российские объятия. В любом случае Россия останется европейским соседом, большой страной, богатой ресурсами, с бедным, но относительно широким рынком и территорией, стратегически расположенной между ЕС и Тихоокеанским регионом, постоянным запасным каналом транспортировки между Востоком и Западом. Учитывая все это, торговые отношения между ЕС и Россией, включая обширную торговлю услугами, будут сохраняться. Как, впрочем, и политическая напряженность и бюрократические заявления о необходимости улучшения сотрудничества и достижения более тесных экономических связей.

Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 мая 2016 > № 1770001 Андрей Мовчан

Полная версия — платный доступ ?


Россия. США > СМИ, ИТ. Армия, полиция > carnegie.ru, 19 апреля 2016 > № 1728644 Андрей Мовчан

Добрый полицейский. Кому адресована статья главы СК

Андрей Мовчан

Хороший коп не может эффективно общаться с множеством разных страт и групп общества сам – хорошим для всех не будешь. Зато можно для всех не быть плохим копом: надо только, чтобы для всех и каждого нашлось по нескольку плохих. В этом смысле заявление, которое мы обсуждаем, – это классическое заявление «плохого копа» для «креативного класса»

Это неблагодарное занятие – толковать чужие политические заявления, сделанные высоким должностным лицом, всегда ошибешься. Но, во-первых, все равно хочется. Во-вторых же, заявление обрастает массой косвенных фактов, прямо как (используем лексику, привычную автору заявления) убийство обрастает массой косвенных улик и вещественных доказательств (я уж не говорю – «ищите, кому это выгодно», это тоже должно работать).

Можно попробовать истолковать статью председателя СК РФ Александра Бастрыкина «О необходимости поставить заслон». В сущности, заявление состоит (в лучших традициях нашей цивилизации и в полном соответствии с каноном) из четырех частей – трех ритуальных формул и одной результирующей. Заклинание о США как враге всего мира, заклинание о России как Спасителе мира и заклинание о трудностях, порожденных единственно США и непосредственно для России, которые призваны не дать России процвести и спасти мир. Такое построение является классическим, не нами и не сегодня придуманным. Заклинания, как мы знаем, не могут меняться и не меняются, это часть культа, которая вводит слушателей в правильное психологическое состояние, а вот результирующая как раз в разных речах разная. Поэтому о заклинаниях говорить вообще бессмысленно. Поговорим о результирующей.

Результирующая у этого заявления на удивление простая: если отвлечься от потока предложений, которые невыполнимы или предельно абстрактны (все, что связано с «усилить», «углубить», «создать концепцию», «разработать идеологию» и прочее), то останется достаточно удивительный своей разношерстностью, с одной стороны, и узнаваемостью, с другой, список: резко цензурировать интернет; ограничить трансграничное движение капитала; ввести запрет на криптовалюты; ввести конфискацию имущества; расширить полномочия репрессивных органов; ужесточить порядок разрешения пересечения границы и миграции.

У всех этих предложений (помимо того, что они очевидно неэффективны в борьбе и с экстремизмом, и с оппозицией) есть одна общая черта: они (кроме частично первого, про интернет) фактически не касаются «простого народа». Зато они чувствительны для пяти процентов общества (профессионалов международного уровня, независимых бизнесменов, топ-менеджеров, специалистов современных, прорывных направлений), причем не просто чувствительны, а являются для них красной тряпкой, вызывая резкое отторжение и страх.

Возникает вопрос: если для народа изложенные идеи неинтересны в силу полного отсутствия пересечений с этим самым народом на бытовом уровне, если внедрения их в практику народ толком не почувствует и потому его поддержка для внедрения явно не требуется, зачем же так всерьез озвучивать эти предложения, как бы ища народной поддержки, – внедрили бы быстро и тихо, и все? Ну, положим, цензуру в интернете наш народ, три основных занятия которого в интернете: просмотр порно, скачивание с торрентов и сидение в соцсетях и на сайтах знакомств, – еще как почувствует, святое не трожь, но, скорее всего, именно цензуру именно в интернете никто и не будет вводить, предварительно не построив масштабную и вполне подконтрольную кому надо индустрию порнобизнеса и смежных отраслей, так сказать «импортозаместив». Но автор заявления – не какой-нибудь лоббист, да и заявлениями не лоббируют бизнес-интересы.

А и не надо народного одобрения – как бы отвечает нам автор и публикует его не в СМИ массового покрытия, не в «Известиях» или «КП», в которых можно было бы надеяться на внимание «народа», а в очень даже нишевом СМИ, которое именно на те самые пять процентов и рассчитано, которое только эти пять процентов и читают. То есть заявление это как раз для них и предназначено. Верит ли автор, что прочитанные полно и качественно три заклинания способны и у этих пяти процентов вызвать транс, благодаря которому именно эти читатели согласятся на предложения из результирующей части и поддержат их? Очень вряд ли – автор известен как умный и опытный человек, прошедший большую школу управления молодежью, а затем и вполне взрослыми людьми. Остается только предположить, что целью заявления было вызвать у этих пяти процентов реакцию как раз противоположную – страха и отторжения.

Ответ на вопрос, зачем вызывать такую реакцию, легко найти, если вернуться к вопросу, кто является автором заявления. Автор – не независимый политический деятель, не оппозиционер, не кандидат на выборную должность, в чей набор инструментов входит популяризация своих взглядов и периодическое бросание вызова обществу для получения PR. Автор – чиновник-тяжеловес, назначенец высочайшего ранга, облеченный безусловным доверием лица, его назначившего. Предполагать несогласованное выступление подобного рода было бы очень странно. Соответственно, можно предположить, что заявление сделано в интересах всей системы власти, олицетворяемой первым лицом государства. Но первое лицо государства не может быть заинтересовано в прямолинейном отвращении даже небольшой, но значимой части населения своей страны от своей политики! Из этого следует только один вывод: заявление согласовано, но несет в себе нечто принципиально отличное от того, что первое лицо государства готово представлять как свою политику.

Надо сказать, что схема «хороший коп, плохой коп» используется в России давно и активно. Когда плохих копов нет, их создают из ничего – лишь бы создатель на их фоне выглядел хорошим копом, ничего не меняя в своей политике. Российская политтехнология дошла даже до такого уровня, что, создав множество «плохих копов», она умудрилась продать их друг другу прямо в таком качестве: демократы в России теперь боятся прихода к власти коммунистов, а коммунисты – демократов; либералы – националистов, а националисты – либералов; силовики в правительстве – экономистов в правительстве, и наоборот; чиновники – Навального (и наоборот); патриоты – США (а США – не поверите – патриотов), а в центре этого вальса находится последний хороший коп, которого, как и задумано было в Америке (куда же нам без нее) лет сто назад, все любят только за то, что он – не плохой.

Хороший коп не может эффективно общаться с множеством разных страт и групп общества сам – хорошим для всех не будешь. Зато можно для всех не быть плохим копом: надо только, чтобы для всех и каждого нашлось по нескольку плохих. В этом смысле заявление, которое мы обсуждаем, – это классическое заявление «плохого копа» для «креативного класса». Реальный месседж заявления (перейдем на лексику тех, кому оно адресовано) прост: «не хотите дружить с хорошим копом, найдется коп похуже». Если заявление будет иметь правильно дозированный эффект, то хорошему копу даже не придется ничего делать, просто мнение «уж лучше он, чем они» перед выборами в Думу еще немного укрепится в пяти процентах населения. Ну а если лекарства окажется больше, чем надо, мы скоро услышим от «хорошего копа» что-то примиряющее, типа «ну мы вообще, конечно, не считаем, что нужно, знаете, вот так вот прямо это трактовать, так прямолинейно, что, конечно, все надо делать разумно, в соответствии с, знаете, обстоятельствами, мы вообще последовательно за свободу, против цензуры…» – и так далее. В этом смысле появление Заявления – знак очень хороший. Who barks – never bites, совсем не потому, что не имеет зубов или смелости: просто who bites – never barks, незачем, да и добычу спугнет. А that, who barks – он отлично знает, зачем это делает и почему именно это.

Россия. США > СМИ, ИТ. Армия, полиция > carnegie.ru, 19 апреля 2016 > № 1728644 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 15 апреля 2016 > № 1723320 Андрей Мовчан

Экономический FAQ. Как поменять ситуацию в российской экономике?

Андрей Мовчан

Попытки изменить ситуацию за счет государственного инвестирования в инфраструктуру столкнутся с серией проблем. И даже по самым скромным оценкам, Россия должна будет вкладывать в инфраструктуру 15% ВВП в течение долгих лет. Поэтому единственным способом увеличить экономический потенциал страны может стать снижение рисков

Ряд экономистов предлагает изменить ситуацию в российской экономике за счет государственного инвестирования в инфраструктуру. Явлется ли это рецептом для России?

Несмотря на то что невозможно отрицать множество случаев прямой связи между объемом государственных инвестиций в инфраструктуру и ростом экономики этих государств, необходимо правильно понимать как структуру взаимосвязи между этими двумя феноменами, так и границы их наблюдения.

Любые экономические действия по инвестированию, то есть фактически предложению новых возможностей рынку, должны соответствовать существующему либо могущему сформироваться спросу на рынке, в противном случае они обречены на экономическую бессмысленность. Известные нам случаи подстегивания экономики за счет инвестиций в инфраструктуру относятся к экономикам, в которых спрос на инфраструктуру со стороны бизнеса значительно превышает предложение. Мы наблюдаем это явление в африканских странах, где существующей инфраструктуры до начала инвестиций было недостаточно даже для базового развития торговых и производственных отношений, в то время как иностранные инвесторы были готовы вкладываться в развитие экономик и местное население было готово включаться в экономические отношения современного типа; мы помним это на примерах развития новых территорий в США, Канаде, Мексике, других странах, где именно расширяющийся бизнес толкал государство на инвестиции (однако далеко не все инвестиции в инфраструктуру были государственными). К слову, этот эффект работает более всего там, где уровень инфраструктуры крайне низок, а запрос на развитие высок. В странах со средним уровнем инфраструктуры, как у России, эффект обычно значительно ниже. Возникает даже вопрос, не является ли начало государственных инвестиций в инфраструктуру в «успешных» случаях реактивным действием на рост экономической активности.

В сегодняшней России депрессия экономического развития не связана с «инфраструктурным потолком», а высокая себестоимость транспортировки, связи и логистики является лишь небольшим фактором, увеличивающим себестоимость, на фоне куда более значительных факторов риска (отсутствия адекватного правоприменения и защиты прав инвесторов и предпринимателей, политических рисков, коррупции и пр.). Вдобавок в России не хватает капитала и трудовых ресурсов для обеспечения бурного роста. В этих условиях масштабные инвестиции в инфраструктуру со стороны государства, скорее всего, столкнутся со следующей серией проблем.

Планирование. Будут выбраны не нужные направления инвестирования, а направления, выгодные наиболее мощным лоббистам (остров Русский, Сочи, программа кардиоцентров, инвестиции в «Нитол», проект «Сила Сибири» – лишь малая часть реальных примеров).

Финансирование. Проекты будут иметь масштабную изначальную переоценку, до 50% и более будет потрачено сверх реальной стоимости, большая часть уйдет в офшор, снижая курс рубля.

Выполнение. Выполнение будет идти медленно, без соблюдения стандартов качества, часть объектов будет в итоге малопригодна или непригодна для эффективного использования.

Использование. Объекты будут недооснащены, не укомплектованы штатом, спрос на их использование будет под вопросом. Дополнительные инвестиции на содержание и адаптацию не будут выделяться, и многие объекты будут обречены на простой.

Влияние на общий спрос. Средства на инфраструктурные инвестиции будут получены эмиссионным путем, их пролиферация в экономику приведет к росту инфляции, общий объем платежеспособного спроса только сократится, и спрос на эти объекты еще уменьшится.

Влияние на бизнес-климат. Переключение ресурсов на государственные инвестиции снизит бизнес-активность и повысит себестоимость для независимых бизнесов: в условиях низких объемов производства и нехватки трудовых ресурсов государственные инвестиции будут оттягивать на себя и сырье и работников, поднимая цены и зарплаты. Использование потоков денег для прямого (сырье, материалы, оборудование) и косвенного импорта (товары для продажи работающим на проектах) временно увеличит импорт и создаст дополнительное давление на курс рубля и социальную сферу.

Влияние на внутреннюю политику. Эмиссионный характер трат даст временную возможность заработка связанной с властью элите, ослабив ощущение необходимости реальных реформ для сохранения своих доходов. Таким образом, реформы в очередной раз отодвинутся, а страна сдвинется еще дальше вниз по уровню развития, отставание от конкурентов станет еще большим.

Влияние на внешнюю политику. Сочетание «внутренних источников» и усугубляющихся экономических проблем сделает внешнюю политику еще более агрессивной для поддержания рейтинга, а это сократит вероятность как привлечения инвестиций, так и встраивания в технологические процессы, идущие в мире.

Но даже если бы все вышеупомянутые эффекты могли быть чем-то нивелированы, а в стране был существенный запрос на инфраструктуру, объемы государственных инвестиций для раскачивания экономики в стране, уже находящейся на российском уровне подушевого ВВП и инфраструктурного развития, должны были бы быть колоссальными. По статистике, увеличение на 1% государственных инвестиций в инфраструктуру в странах со средним доходом и устойчивым уровнем государственных инвестиций в ВВП в пределах 3–4% дает разовый прирост ВВП на 0,08% с 75%-ным затуханием за год. Для достижения роста ВВПна 3% в год в России надо было бы начать с увеличения государственных инвестиций на 36%, в следующий год увеличить их еще на 18%, потом на 9%, потом на 4,5% и так далее. Всего инвестиции государства должны вырасти в 3,7 раза (а если учитывать, что у нас 50% разойдется по коррупционным схемам и на неэффективность, то в 7 раз). По самым скромным оценкам, Россия должна будет вкладывать в инфраструктуру 15% ВВП в течение долгих лет. Для сравнения: Мексика расходует на инфраструктуру 5% ВВП, Индия – 10%, Индонезия – меньше 7%, Китай – от 6% до 11%.

Как же изменить ситуацию?

Базовых проблем у российской экономики две: несоразмерные возможностям получения дохода риски и избыточная зарегулированность.

Самая примитивная (но очень верная) модель экономики говорит о том, что рост экономики происходит там, где предприниматели и инвесторы видят наличие позитивной разницы между уровнем ожидаемых доходов и уровнем ожидаемых рисков от вложений или старта проектов (мы оставляем в стороне модель государственной экономики, развитие которой идет вне зависимости от доходов и рисков, просто потому, что мы знаем на практике, что государственная экономика ни при каких условиях не может обеспечить устойчивого сбалансированного роста).

Таким образом, для роста экономики необходимо, чтобы либо потенциальные доходы были очень высоки (как происходит в очень бедных странах, там с низкой базы рост бывает очень быстрым, поскольку высок неудовлетворенный спрос, так происходило и в России нулевых, потому что потоки нефтедолларов приносили высокие доходы и сохранялась иллюзия скорой либерализации экономики), либо чтобы риски ведения бизнеса существенно снижались. В этих условиях капитал сам начинает идти в страну и предприниматели начинают осваивать новые инвестиции, при этом рынок с минимальной помощью государства в виде разумного регулирования способен идентифицировать точки роста.

В России на сегодня не существует областей, в которых можно было бы ожидать сверхприбылей (кроме, конечно, преступной деятельности, коррупционных схем и участия в государственных подрядах; последнее зачастую является комбинацией и того и другого). Россия – страна, достаточно жестко изолировавшая себя от международной кооперации и со сравнительно небольшим для изолированного рынка населением (всего 2% населения Земли), этого недостаточно для выхода бизнеса на уровень конкурентных цен и качества в мировом масштабе. Россия – страна среднего дохода, в которой фактически не осталось ниш для высокомаржинального бизнеса, особенно сегодня, когда доходы россиян падают. Россия – страна квазимонополистических конгломератов, оказывающих жизненно необходимые бизнесу услуги (поставка энергии, перевозки и пр.) по завышенным ценам. Россия в высокой степени зависит от импорта, и, значит, сырье российскими компаниями закупается по высоким ценам и облагается повышенными налогами.

В этой ситуации единственным способом увеличения экономического потенциала страны может стать снижение рисков. В развитых странах, таких как страны Северной Европы, США, Канада и пр., пространство для получения сверхдоходов также ограничено, если вообще присутствует – в первую очередь из-за высокой конкуренции, высоких налогов и медленного роста потребления. Но тем не менее средняя скорость роста подушевого ВВП в этих странах превышает 1000 долларов в год (что для России составляло бы 13% годовых!) – это достигается за счет крайне низких рисков ведения бизнеса.

Базовыми рисками, с которых надо начинать, являются риски, связанные с владением собственностью (даже мэр Москвы называет свидетельства о собственности уничижительно «бумажками»), правоприменением – как в спорах с государством (в лице регулирующих, силовых и фискальных органов), так и между хозяйствующими субъектами. Невозможно коротко изложить последовательные и детальные предложения по коренной перестройке системы с целью минимизации рисков правоприменения, однако направления такого движения: масштабные изменения законодательства, направленные на защиту предпринимателей и инвесторов; гарантия примата международных судов и права применения иностранного права при заключении контрактов; презумпция невиновности в делах против государства; невозможность возбуждения уголовных дел при отсутствии поддерживающего решения и даже прямой передачи дела в гражданском процессе; повсеместное внедрение суда присяжных; программа защиты бизнеса при обвинении владельцев или топ-менеджеров; независимая всеобщая выборность судей, начиная с низшего звена; система защиты добросовестного приобретателя и снятие всякой ответственности с держателя прав в случае, если права действительно были выданы государством, вне зависимости от допущенных государством при этом нарушений; стопроцентная амнистия собственности и много других изменений – должны привести к кардинальному пересмотру оценки рисков предпринимателями и инвесторами и к фактическому переходу от сегодняшней феодально-коррупционной модели правоприменения к модели, основанной на состязании сторон и соблюдении закона.

Наконец, очень важной частью системы снижения рисков является принятие комплекса законодательных мер для защиты инвесторов и предпринимателей от изменений законодательства, решений и действий государственных органов (в том числе противоправных, но не только) и прочих действий или бездействий со стороны государства или любых должностных лиц в любых формах, которые влекут за собой убытки или упущенную выгоду, которых не было бы, если бы государство не произвело те или иные действия или не бездействовало в ситуации, в которой по закону оно должно было вмешаться. В частности, такие законодательные акты должны защищать инвесторов и предпринимателей от изменений законодательства и решений органов власти, существенно ухудшающих условия ведения бизнеса, в случае если бизнес создавался или развивался в разумном расчете на прежние условия и/или если государство в той или иной форме давало гарантии или заверения (в том числе устные) неизменности условий. Такая защита должна допускать массовые иски и защиту в международных судах без каких-либо оговорок.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 15 апреля 2016 > № 1723320 Андрей Мовчан


Панама. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 8 апреля 2016 > № 1715163 Андрей Мовчан

Андрей Мовчан: Панама в вопросах и ответах

В последнее время столько сказано и написано о панамском досье (в основном эмоции и догадки превалируют над здравым анализом), что мне, знакомому не понаслышке с международным финансовым бизнесом, и в том числе с операциями офшорных компаний, показалось полезным написать своего рода «самоинтервью» на эту тему в стиле беседы с беспристрастным техническим специалистом, просто чтобы прояснить фактические аспекты темы. Надеюсь, что ответы, приведенные ниже, позволят каждому сформировать свое мнение, каким бы оно ни было.

Являются ли обнародованные документы, связанные с Россией, доказательством коррупционной или другой противозаконной деятельности указанных в них лиц?

Нет, не являются. Сами по себе эти документы фиксируют только факт оперирования через офшоры и низкий уровень юридической проработки этих операций. С точки зрения нормальной юриспруденции, основанной на принципе презумпции невиновности, мы должны констатировать три важных факта:

Все указанные операции могут иметь и с ненулевой вероятностью имеют законное объяснение, а значит, мы обязаны в силу обоснованных сомнений воздержаться от обвинений (если хотим остаться в поле правового мышления и не уподобиться отдельным представителям российских силовых структур и судебных инстанций вкупе с частью журналистов и общественных деятелей).

Сами по себе указанные операции формально не идут вразрез с законодательством. Возможные нарушения, если таковые были, происходили на других этапах транзакций, либо стояли «за» транзакциями, и представленные документы могут лишь косвенно свидетельствовать о возможности таких нарушений. При этом у нас уже накоплен очень большой объем прямых и косвенных свидетельств того, что в России процветают коррупция, фаворитизм и злоупотребление связями и служебными полномочиями. В этом смысле представленные документы скорее разочаровывают «невинностью», чем вызывают новые подозрения.

Установлением вины в цивилизованном обществе занимаются органы следствия и суда. Более того, в случае голословного обвинения и последующего иска о клевете бремя доказательства обвинения ложится на обвинившего. Конечно, в России нам трудно (если вообще возможно) ожидать независимого следствия и справедливого суда, в том числе по данному расследованию. Но это не дает нам права на голословные обвинения, если мы не хотим поддержать своими действиями ту репрессивную машину, построенную на «революционной целесообразности», в которую превращено российское правосудие. Тот, кто хочет цивилизованности, не ведет себя подобно дикарям даже против дикарей.

Являются ли операции, указанные в документах, подозрительными?

Да, конечно, являются. Любая офшорная операция формально подозрительна с точки зрения уклонения от уплаты налогов, и ее стоит проверить (хотя на практике лишь немногие офшорные операции действительно имеют целью такое уклонение — тут важно не путать уклонение с совершенно законной оптимизацией налогов).

Кроме того, договоры на оказание «консультационных услуг» с суммами компенсации в сотни тысяч и миллионы долларов вполне могут прикрывать незаконный вывод денег с целью незаконного обогащения менеджмента компаний-плательщиков или третьих лиц, а также незаконное снижение налоговых выплат за счет увеличения себестоимости.

Проведение сделок купли-продажи ценных бумаг с отказом от исполнения и выплатой штрафов за отказ также может использоваться для вывода денег из компании с целью незаконного обогащения. Таким образом, «консультационные услуги» и сделки с отказом, в случае если бенефициаром получателя являются не бенефициары плательщика, могут быть инструментом хищения.

Получение необеспеченных кредитов может свидетельствовать о злоупотреблении служебным положением, сговоре с целью незаконного обогащения, получении взятки должностным лицом, выдающим кредит.

Переуступка прав требования на реальные суммы за символическую плату может свидетельствовать как о сговоре с целью хищения денежных средств, так и об уходе от уплаты налогов за счет списания в убытки завышенных сумм.

Разумеется, усугубляет подозрения тот факт, что операции проводились с компаниями, носящими характер SPV (special purpose vehicle, компания, созданная не с целью ведения бизнеса) и не имеющими substance (офиса, сотрудников, фиксированных активов). Кроме того, компании принадлежали бенефициарам, напрямую не участвующим в бизнесе. Однако первое может быть свидетельством законной оптимизации налогов, а второе — почти законного обхода требований по неаффилированности контрагентов.

Можно ли проверить законность указанных операций?

Да, располагая бо?льшим количеством информации, это сделать можно. С точки зрения проверки офшорной транзакции на уход от налогов достаточно убедиться, что транзакция не фиктивна (то есть предмет договора соответствует реальным действиям сторон) и цены соответствуют рыночным уровням и практике, а конечные получатели вознаграждения и поставщики услуг уплатили налоги по законодательству территории их резиденции. В частности, в отношении консалтинговых договоров необходимо убедиться в наличии результата работы (отчеты, сообщения, предоставленные данные и рекомендации, переданная интеллектуальная собственность и пр.) и провести сравнение стоимости с аналогичными работами для других заказчиков. Та же самая проверка нужна для исключения подозрения в хищении с помощью завышенных цен или фиктивных работ.

Парные транзакции купли-продажи ценных бумаг и сделки с отказами и штрафами проверяются целесообразностью первичных операций. Необходимо исключить вероятность того, что эти транзакции были сделаны в рамках обычной текущей деятельности, а затем отменены (сделаны обратные) в связи с изменением обстоятельств. Впрочем, с учетом того, что транзакции совершены с явно аффилированным и не рыночным контрагентом, вероятность «текущей деятельности» мала, хотя и не исключена. Остается еще вариант использования таких транзакций для перераспределения ликвидности в рамках нормальной хозяйственной деятельности, например, вместо операций займа (для того, например, чтобы не усложнять бухгалтерию выплатами процентов и прочими формальностями). Этот вариант легко проверяется исследованием «продолжения» операций (не представленного в рамках расследования): в чью пользу они проводились, был ли в конечном итоге осуществлен возврат средств и пр. При очень формальном подходе в этой ситуации можно инкриминировать сторонам проведение фиктивных сделок (кредит оформлен как сделки купли-продажи с передачей заранее оговоренной прибыли) и даже попробовать забрать суммы сделок в доход государства, но доказать такой умысел крайне сложно (если, конечно, действовать в пределах цивилизованного правового поля).

Цессии (уступки) за 1 доллар, как правило, не являются следствием незаконных операций. Очень часто они используются для передачи активов между компаниями одного бенефициара или как способ передать активы во временное пользование (тогда через некоторое время возникает «ответная» сделка, возвращающая активы). Тем не менее, чтобы исключить хищение и уход от налогов, надо проверить, не является ли передающая сторона неаффилированной с принимающей, не изменяется ли у нее налоговый статус или объем налогов к уплате в связи с передачей.

Что касается кредитов, то с ними ситуация сложнее. Необходимо удостовериться в рыночности ставок процента (сам факт беззалоговости ничего не говорит о нарушениях), целевом использовании кредита, если оно прописано в договоре, и соответствии возврата кредита и уплаты процентов предусмотренному графику. Однако, даже если ставки процента занижены, а возврат в срок не состоялся, это еще не доказательство преступления, а всего лишь повод для усиления подозрений. В конечном итоге историю с выдачей кредита с мошенническими целями удается квалифицировать как хищение (мошенничество, взятку и пр.), только если налицо скрытое от кредитора нецелевое использование, особенно если целевое использование было изначально невозможно или обнаруживаются дополнительные доказательства (факт передачи взятки банкиру, запись разговора или переписка и пр.). Так что «кредитную» часть можно считать малоперспективной.

Можно ли говорить о доказанности причастности президента России к обнародованным операциям?

Нет. Имя президента России никак не фигурирует в представленных материалах.

Возникают ли обоснованные подозрения относительно роли президента России в обнародованных операциях?

Поскольку речь идет о сделках между компаниями, бенефициарами и менеджерами которых являются персоналии с длительной историей личных (внеслужебных) отношений с президентом России, уместен вопрос о роли самого президента или его имени (факта наличия дружеских отношений, в том числе использования этого факта без его ведома) в части принятия решения о проведении данных транзакций независимыми сторонами. В частности, можно предположить влияние факта таких отношений на решение по выдаче необеспеченных кредитов. Однако в рамках российского законодательства даже прямое вмешательство президента России с настоятельной просьбой о выдаче такого кредита не являлось бы незаконным (мы наблюдали неоднократно, как глава государства вмешивался в бизнес-процессы подобным образом, например, в ситуации с Пикалево; мы знаем, что многие кредиты крупнейших банков выдавались по рекомендации высших должностных лиц и пр. ), тем более не являлось бы незаконным решение о выдаче кредита в связи с оценкой заемщика как надежного по причине его дружбы с президентом России (такая оценка — прерогатива банка).

Как можно оценить сумму в 2 млрд долларов, приведенную в документах?

Сумма 2 млрд долларов не имеет отношения к объемам реальных операций, описанных в документах. Это сумма, формально заявленная в документах на открытие компании, при описании ее будущей деятельности. Она могла бы быть и 20, и 200 млрд долларов с тем же успехом. Суммы, которые реально проходили через счета указанных компаний, составляли от сотен тысяч до десятков миллионов долларов.

Какие обвинения в связи с обнародованными операциями, скорее всего, не имеют под собой оснований?

Представленная информация не дает никаких оснований для предположений о использовании офшоров с целью передачи взяток высшим должностным лицам. Точно так же нет никаких оснований предполагать, что данные компании участвовали в отмывании денег, полученных преступным путем: ни у одной транзакции нет «серых» источников денег, все они начинаются в совершенно подконтрольных точках.

Почему сходные операции европейских политиков вызывают такой резонанс в Европе и чем ситуация в России отличается от европейской?

В Европе факты использования офшорных компаний сами по себе не вызывают никакого резонанса — законное использование офшоров является стандартной практикой; в частности, на офшорной базе построена основная часть индустрии управления активами. Однако, поскольку в Европе очень высока индивидуальная налоговая нагрузка, практика использования офшоров в целях нелегального ухода от налогообложения достаточно распространена и считается совершенно недопустимой для лиц, имеющих отношение к политике. Именно обвинения в уклонении от уплаты налогов лежат в основе бурной реакции общественности на разоблачения Месси, отца Камерона или премьера Исландии.

В России индивидуальные налоги (13%, 9% на дивиденды до 1 января 2015 года, 0% в целом ряде специальных случаев инвестирования, 0% на наследование и дарение) не являются существенным бременем для предпринимателей, а налоги на ФЗП, НДС и налог на прибыль на территории России с помощью офшоров не обойдешь. Поэтому использование офшоров в России само по себе не должно бы становиться предметом резонансных скандалов. Конечно, есть некоторое количество «грязных» денег в офшорах, но с учетом стремительно усиливающейся системы контроля за личностью бенефициаров (KYC) и происхождением денег (AML) в офшорах (в частности, в Панаме и BVI) и особенно в банках, в которых офшоры открывают счета, сегодня держать грязные деньги внутри России существенно безопаснее.

Кроме того, в Европе достаточно развит «этический кодекс», согласно которому все отношения политиков с бизнесом и бизнесменами должны быть прозрачными, а любой конфликт интересов — публичным (надо понимать, что и наличие таких отношений, и наличие такого конфликта вполне допустимо, важно, чтобы информация о них была публичной). Поэтому информация о скрытых от общества активах, бизнесах друзей или собственно политиков вызывает бурную реакцию по большей части именно в силу нарушения этого кодекса. В России такого кодекса не существует ни на бумаге, ни в сознании общества, а жизнь, связи и интересы политиков являются конфиденциальными и охраняемыми государством от общественного внимания. Поэтому, с одной стороны, в России не приходится ждать общественной реакции на откровенные проявления фаворитизма и протекционизма, которые мы наблюдаем каждый день без всяких расследований, а с другой — достаточно безобидные факты офшорных операций в силу закрытости жизни «околополитических кругов» вызывают распространение слухов и бездоказательных обвинений.

Что из обнародованного является новостью?

Почти ничего. Использование офшоров российскими бизнесменами и политиками широко известно. Бизнесы и персоналии, так или иначе связанные с первыми лицами страны, получают особые возможности для ведения бизнеса с государственными структурами, привилегии при предоставлении кредитов и подрядов, преференции в отношении к ним налоговых и других государственных органов и в назначении на государственные должности — это не секрет и никем не скрывается. Новостью разве что можно считать слабость юридической поддержки операций этих привилегированных лиц: судя по расследованию, операции выполнялись неаккуратно, без достаточной проработки, документировались плохо и часто задним числом.

Если данное расследование действительно указывает на коррупцию (и даже если это в данном случае не так), что нужно предпринимать для того, чтобы начать эффективно бороться с коррупцией?

Борьба с коррупцией путем наказания виновных крайне неэффективна, хотя и удовлетворяет чаяниям общества. Как показывает мировая практика, даже самые суровые наказания (расстрелы вместе с родственниками, варка в кипятке, отрубание рук и пр.) не снижают уровня коррупции. Более того, на этом пути, в попытке эффективно разоблачать коррупционеров, власть вынуждена неадекватно развивать силовые структуры, которые парализуют деятельность честных чиновников бесконечными проверками и подозрениями, а деятельность бизнесменов — бесконечным регламентированием операций с государством. Более того, гипертрофированные силовые органы, с одной стороны, видят своей целью «увеличение раскрываемости» и потому быстро начинают находить коррупцию повсюду, даже там, где ее нет, а с другой стороны, сами моментально заражаются коррупцией. В конечном итоге коррупция становится не только тормозом для экономики, но и парализующим элементом госструктур, и базой для борьбы за власть между группами влияния, причем группа, теряющая власть из-за обвинений в коррупции, уступает место своим яростным обвинителям, которые начинают воровать и брать взятки в еще больших масштабах.

Единственный разумный способ борьбы с коррупцией заключается в одновременном ослаблении регулятивного бремени и упрощении налоговых и лицензионных процедур, и построении институциональной базы для управления экономикой (эффективные законы, суды, саморегулируемые организации бизнеса, широкое представительство профессионалов и предпринимателей в органах власти и общественных организациях). Параллельно с этими процессами необходимо повышать заинтересованность политиков и чиновников в «чистоте» карьеры — за счет значительных легальных вознаграждений, легализации лоббистской деятельности, высокого пенсионного обеспечения (при условии чистого послужного листа), — и вводить этический кодекс, требующий не только исполнения буквы, но и духа закона, полной прозрачности и понятности экономических и личных отношений политика и чиновника. Эту работу можно делать только постепенно, последовательно, в рамках постоянного политического диалога с властью, которая, с одной стороны, не заинтересована что бы то ни было менять, а с другой — не может не понимать пагубных последствий консервации сегодняшнего статус-кво.

Все вышесказанное, конечно, не отменяет необходимости расследования фактов коррупции и наказания виновных; надо только понимать, что такие расследования и наказания не являются эффективным и не могут являться единственным средством борьбы с коррупцией.

Почему появилось это расследование и какие у него перспективы?

Вряд ли можно увидеть за этим расследованием чей-то государственный или групповой интерес — уж слишком широкую группу «подозреваемых» оно затрагивает. Тем более странно предполагать, что расследование направлено против российских должностных лиц: России в расследовании посвящена малая часть. А уж видеть за расследованием США вообще невозможно: все долларовые операции контролируются США достаточно хорошо, чтобы при необходимости выявить всю цепочку бенефициаров без всякого расследования и утечек.

Скорее всего, данное расследование — очередной результат идущей в мире информационной революции, в рамках которой секретов становится все меньше, а часть общества, способная и готовая тратить силы, финансы и время на их раскрытие, — все активнее. Мы движемся в сторону мира необнаружимых, но тотальных программных и аппаратных средств копирования, прослушивания и видеосъемки, в котором интерес к чужим секретам и личной жизни будет постоянно расти, и спрос будет порождать растущее предложение (там, где не проберутся программы и устройства, всегда найдутся большие деньги, чтобы подкупить инсайдера, или большая слава, чтобы спровоцировать его на публичное разоблачение). Мы идем к миру без секретов, включая интимные. Можно по-разному оценивать эту тенденцию, но нельзя ее не учитывать.

В том, что касается данного расследования, можно предположить, что постепенное обнародование материалов будет приводить к изменениям раскладов сил на политической арене разных стран мира: в демократических странах в большой степени, в авторитарных — в меньшей, в тоталитарных странах эти изменения вообще не будут происходить. Однако для развитого мира такие изменения баланса в связи со скандалами — рутинное явление, опыт которого в Европе, например, превышает 200 лет. Так что ждать коренных изменений из-за этого расследования не приходится.

Как повлияет расследование на международное положение России?

Скорее всего, никак. Расследование не содержит никаких фактов, которые не были бы уже известны международной общественности и государственным органам, например, США. Конечно, вполне возможно, что результаты расследования будут называться в числе причин для тех или иных действий, в том числе рестриктивного характера. Однако с большой вероятностью они будут служить официальным прикрытием, а реальные причины этих действий будут другими.

Какие общие выводы можно сделать из результатов этого расследования?

Основных выводов, на мой взгляд, четыре:

Мир становится прозрачнее для тех, кто раньше отказывался видеть очевидное. В первую очередь это касается правительств и регуляторов, которые еще вчера могли позволить себе закрывать глаза на те или иные операции «привилегированных» агентов, а сегодня глаза им будут раскрывать принудительно все чаще и чаще.

Для тех, кто не отказывался видеть реальность, в результате таких расследований вряд ли откроется что-то принципиально новое. Тот факт, что в России господствует феодальный фаворитизм и вся экономическая система работает не исходя из оптимизации затрат и максимизации выгоды, а в пользу избранных экономических агентов, не является секретом, как не является секретом и то, что основной бизнес в России осуществляется через офшоры.

Уровень слабости российской правовой и экономической модели, как и уровень рисков оперирования в России стали уже несовместимыми с каким бы то ни было развитием экономики. Тот факт, что близкие президенту России люди оперируют через офшоры, что для них «присмотр» финансовых властей США, риск экспроприации из-за санкций и существенные расходы на юристов и структуру предпочтительнее рисков проведения операций в России, является приговором существующей системе. Мы никогда не получим инвестиций в Россию, не добьемся увеличения предпринимательской активности, не снизим коррупцию, не получим роста экономики без коренной перестройки системы, кардинально снижающей риски и увеличивающей гибкость и удобство правовой платформы.

Реакция российского общества на расследование показывает совершенную неготовность его к адекватному восприятию такого рода информации. В сущности, часть общества, вообще заметившая расследование, разделилась на две группы: первая группа воспринимает данную информацию как угрозу заведенному в России порядку вещей, который ее персонально устраивает, и занимает агрессивно-защитную позицию — от попыток использования данной информации для обострения идеологической конфронтации с развитыми странами и до придумывания, мягко говоря, нерелевантных оправданий и отговорок. Вторая группа относится к данному расследованию как к поводу обвинить фигурантов во всех смертных грехах и активно убеждает себя, что расследование принесло новую и решающую информацию относительно участия высших должностных лиц и их контактов в коррупции. Ни та, ни другая позиции никак не приближают нас ни к правовому государству, ни к избавлению от коррупции. На мой взгляд, единственно правильной позицией будет отказ от пока голословного обвинения персоналий и фокус на формировании широкого общественного запроса на увеличение прозрачности операций, на создание действующего этического кодекса, на постепенное снижение корруптогенности экономической среды. Частью такого запроса может быть законное требование проведения гласного внутрироссийского расследования по фактам, приведенным в опубликованных документах.

Панама. Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 8 апреля 2016 > № 1715163 Андрей Мовчан

Полная версия — платный доступ ?


Панама. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 5 апреля 2016 > № 1711772 Андрей Мовчан

О чем в реальности говорит расследование офшоров друзей Путина

Андрей Мовчан

Расследование ни в какой степени не может претендовать на компромат против президента и его друзей. Зато открывает глаза на важнейшую проблему российской экономики - мы имеем дело с системой, использовать которую легально боятся даже самые привилегированные участники

В психологии есть понятие вытеснения – устойчивого отказа индивидуума признать очевидную истину. Чаще всего такой блок возникает или из-за непереносимого стыда (так, алкоголик отказывается признавать, что виной семейных проблем является его алкоголизм, и винит во всем жену), или из-за противоречия между реальностью и устойчивыми стереотипами, важными для самооценки и даже самоидентификации индивидуума (например, красный директор никогда не признает, что его соперник, внедривший у себя новые системы мотивации и пригласивший талантливых менеджеров, выигрывает конкуренцию просто за счет эффективного управления, – скорее он будет жаловаться на «случай», «нечестную конкуренцию» и «переманивание лучших»).

Использование офшоров российскими предпринимателями, инвесторами и менеджерами сопровождалось все последние десятилетия именно таким вытеснением со стороны российской власти, неготовой признать, что именно из-за ее политики бизнес в стране утекал в офшор, как если бы Россия была отсталой страной Центральной Африки. Много лет официальная позиция в отношении офшорных операций была «разрешать, но осуждать». Возможность вывода титула владения и активов на офшорную компанию справедливо воспринималась как неизбежный побочный эффект открытости рынка для иностранных инвестиций и свободы движения капитала – отсюда было «разрешать».

Однако вывод в офшор всегда официально воспринимался как попытка уйти от налогов или скрыть нелегальные доходы, то есть как признак противозаконного деяния. Отсюда росли требования сложной (и противоречивой) отчетности по офшорным активам, не подкрепленные ни возможностью проверки, ни системой учета. Отсюда бесконечно возвращающаяся идея налоговой амнистии, которая, по мнению апологетов, должна вернуть активы в Россию.

Спор о том, что именно побуждало и побуждает всех за малым исключением российских экономических агентов работать через офшоры, можно вести вечно: и потому, что опроса среди них толком не проведешь, и потому, что, несомненно, в офшорах есть какой-то процент черных денег – полученных взятками, выведенных из-под налогов, отмытых с наркотрафика. Availability bias будет всегда подсказывать: раз вот этот конкретный знакомый чиновник складирует взятки на офшоре в Белизе, значит, все офшоры – помойки с черными деньгами.

В то же время мой опыт работы с офшорами (в силу своих менеджерских позиций в инвестиционном бизнесе я за 25 лет столкнулся с тысячами офшорных компаний и десятками тысяч сделок с их участием) показывает, что в российском варианте в подавляющем большинстве случаев офшоры используются для совершенно чистых денег и активов и не в целях ухода от налогов. Хотя часто среди целей оказывается в том числе оптимизация налогообложения, что во всех развитых странах считается совершенно законным правом предпринимателя, если только сделки не носят фиктивный характер.

Компромат на десятки тысяч

Однако мое мнение менее интересно, чем свидетельства, собранные большой группой журналистов и касающиеся использования офшоров крупными российскими бизнесменами, в том числе теми, кого пресса относит к условной категории «друзей президента России». Само по себе опубликованное на днях расследование (судя по косвенным признакам, видным опытному глазу вашего покорного слуги) проведено вполне добросовестно, да и не требовало героизма или гениальности – в сущности (и это важно понимать), данные по движениям денег по офшорам и по их бенефициарам уже давно не тайна. Надо просто захотеть, и узнать можно все. Тем более что бенефициары, описанные в расследовании, и не собирались прятаться – нет никаких многослойных структур типа трастов, никаких сложно учрежденных фондов, никаких компаний из действительно черных юрисдикций типа Белиза или Конго. Мне как получавшему инвестиционную лицензию на Британских Виргинских островах и создававшему фонды на Кайманах, можно не рассказывать, что Карибские острова – черная территория. Это на сто процентов неправда: регулирование там очень жесткое.

Что же выявило расследование? Виден ли за офшорами след взяток, воровства, торговли оружием, наркотиками, ухода от налогов? Удивительно, но – нет. Сложные цепочки используются для унылого получения совершенно законных кредитов, хранения полученных средств, в значительной части – обратного кредитования бизнеса в России.

Слова «необеспеченные кредиты», «крайне высокие проценты», «секретное владение» в документах расследования призваны нарастить интригу, но с финансово-юридической точки зрения не несут никакой нагрузки. Да, ВТБ выдавал необеспеченные кредиты офшору. ВТБ вообще выдавал множество необеспеченных кредитов. Это отражалось у него в балансе резервом 100% против капитала. Это его право принимать такие решения. Кредиты выдавались компании, тесно связанной с господином Ковальчуком, миллиардером и человеком, вхожим в круг президента России. Что может быть лучшим обеспечением?

Да, кредиты в Россию от офшорных компаний выдавались под высокие проценты (кстати, не всегда – в расследовании есть ссылки и на кредиты под низкие проценты). Интересно, а какой предприниматель стал бы искусственно завышать налогооблагаемую базу в России, выдавая себе со своего офшора кредит под заниженные проценты?

«Секретное владение» – это вообще миф: в России, как и в большинстве стран мира, владение акциями публичных компаний требует раскрытия конечного бенефициара хотя бы один раз – банку, который покупает для тебя акции.

В каком-то смысле в результате расследования мы увидели «окружение президента России» с хорошей стороны: сотни журналистов из многих стран, изучив миллионы документов, не смогли найти против него ничего, кроме банального «да они такие же, как все!». Они тоже выводят активы в офшоры, тоже прогоняют кредиты через офшор, тоже пользуются знакомствами и связями. Расследование ни в какой степени не может претендовать на «компромат против президента и его друзей»: такой компромат можно без труда найти на десятки тысяч предпринимателей в России, и не только.

Недоверие своих

Я совершенно не хочу обесценить отлично известный и без расследования факт, что Россия – страна феодальная, здесь все делается по протекции, связи важнее таланта, а власть сращена с бизнесом так, что редко можно понять, где начинается одно и заканчивается другое. Мы все знаем, что в России можно получить льготный кредит и не погасить; выбить огромный подряд у государства по заоблачным расценкам, даже если ты не обладаешь ни опытом работы, ни капиталом, ни сотрудниками, да еще и не выполнить его, и не вернуть деньги; протащить знаковое внешнеполитическое решение, существенно ухудшающее положение страны, но дающее тебе монопольные возможности по поставке импорта. Для этого всего лишь надо принадлежать к ограниченному кругу избранных. Но, строго говоря, при чем тут Панама?

Да, запах от панамских сделок, мягко говоря, не очень. Там весь букет проблем нашей бюрократии: неграмотные юристы, некрасивые операции, ошибки, исправляемые задним числом, переусложнения, нарушения правил и даже законов (правда, мелкие) там, где они вовсе не требовались. Надо перебросить средства? Зачем делать вложения в капитал или займы – сделаем уступку за 1 доллар, а потом решим все переиграть и сделаем уступку еще дальше. Надоело делать цессию? Переведем средства фиктивными сделками с акциями – организуем прибыль за счет транзакции туда-сюда по разным ценам или отказа со штрафом. К сожалению, есть у нас в России традиция – толком не уметь. В этом смысле «панамские друзья» ничем не отличаются от прочих. Так что и это не разоблачение, а всего лишь грустная констатация.

И тем не менее расследование открывает глаза на крайне важную, возможно, важнейшую проблему современной российской экономики. При прочтении материала возникает навязчивый вопрос: зачем? Ну правда, зачем таким людям – близким друзьям президента, миллиардерам, владельцам крупнейших банков и компаний – проводить операции через офшоры, причем даже не прятать там деньги, не уходить от налогов, не финансировать незаконные операции (ничего этого, повторю в который раз, в «разоблачении» нет), а просто вести рутинные, пусть и основанные на протекционизме и фаворитизме бизнесы?

Ответ на этот вопрос тот же, что и ответ на вопрос, почему в России так плохо развивается экономика, такое слабое предпринимательское сообщество, так неэффективно производство, так высок отток капитала и интеллекта. Он прост: России как экономическому пространству, как зоне российского права, как политической системе никто не доверяет. Никто – вплоть до личных друзей президента. Возможно, они, знающие про эту систему и это пространство лучше других, не доверяют в самой большой степени.

Самовытеснение в офшор

На тему, что надо было сделать власти для достижения такого ошеломительного результата, как это последовательно делалось и продолжает делаться, можно писать книги и говорить часами. Нам важен конечный факт. Мы имеем дело с системой, использовать которую легально боятся даже самые привилегированные участники. Боятся настолько, что совершенно законный бизнес предпочитают делать вне отечественной системы, даже ценой сложных ухищрений, расходов на гонорары юристов и мелких нарушений духа и буквы законодательства, типа наигрывания прибыли за счет сделок с ценными бумагами.

С 1991 года мы строили новую, рыночную экономику, которая должна была стать существенно более эффективной средой для предпринимательства, основой для развития страны и роста благосостояния граждан. Мы понимали и принимали возможные издержки рынка, через которые проходили все молодые капиталистические государства, в том числе приватизацию своим, появление олигархов и приближенных бизнесменов, сращивание бизнеса и власти (Томас Гарди и Теодор Драйзер хорошо описали эти явления). Эффективное законодательство, растущая конкуренция, формирующееся гражданское общество должны были постепенно ограничить и свести к минимуму эти негативные явления.

Но на практике мы за 25 лет создали токсичную среду, в которой господствуют беспрецедентное засилье бюрократии и катастрофическое несовершенство законодательства, правоприменение по звонку и диктат силовых органов в решении гражданских вопросов, произвол монополий и активно развиваемая в том числе центральной властью культура пренебрежения к закону, презрения к предпринимателю и инвестору и примата классовой справедливости (то есть сиюминутной личной выгоды) над честностью.

В этой среде не только обычные предприниматели (не говоря уже об иностранных) не могут нормально работать – в нее те самые свои, приближенные выходят как в открытый космос, только чтобы взять кредит и увести в офшор, чтобы купить бизнес и положить акции на панамскую компанию, чтобы доставить товар и рассчитаться тоже в офшоре – по британскому праву, под неусыпным оком compliance, под боком у налагающих на них санкции американцев, под страхом быть найденными группой журналистов и раскрытыми The Guardian, – где угодно, но только не в России.

Расследование, конечно, ничем не грозит его российским фигурантам; тут воинам компроматного фронта, вызывателям гнева народного и международного можно расслабиться. Но есть слабая надежда, что оно откроет глаза десятку реальных правителей России, равно как и тысячам средних и мелких бенефициаров существующей системы, на то, в какую ситуацию они сами себя загнали – фактически полновластно распоряжаясь страной, они боятся в ней существовать и работать.

Вдруг вытеснение рухнет, и вместо бесконечного построения неработающих паллиативов типа заливания проблем необеспеченными деньгами или жарких дебатов о процентной ставке они решат направить свои усилия на кардинальное изменение ситуации с системой права и правоприменением, уровнем бюрократического давления, произволом силовых структур. В конечном счете, как мы видим, это будет выгодно в первую очередь им самим. И даже если заявленной ценой такого изменения политики будет безусловная амнистия нынешних фигурантов подобных расследований вместе со всеми их панамскими капиталами – страна от этого только выиграет.

Панама. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 5 апреля 2016 > № 1711772 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 4 апреля 2016 > № 1711713 Андрей Мовчан

Экономический FAQ. Как может выглядеть потеря экономикой России стабильности

Андрей Мовчан

В современной России, где власть неинституционализирована, в ней отсутствует критическая оценка решений и конкуренция мнений, а общественное мнение искажено пропагандой, есть высокий риск очень дорогого и неисправимого нерационального решения, которое вызовет резкое изменение ситуации и приведет к крайне негативным экономическим последствиям

Хотя такая ситуация и не является очень вероятной, нельзя сбрасывать со счетов возможность потери стабильности российской экономикой.

В рамках нашего базового сценария российская экономика сокращается пропорционально в течение 3–4 лет, после чего в ней начинают превалировать процессы социализации: возникает ценовое и валютное регулирование, монополизируется внешняя торговля, начинается масштабная национализация, вводятся регулируемые уровни зарплат и гарантированное потребление и прочее. В итоге экономика получает возможность сокращаться дальше, но не разваливаться еще несколько лет – вероятно, более десяти.

Однако этот процесс могут прервать серьезные события, следствием которых будет неконтролируемо быстрый разрыв внутренних хозяйственных связей, натурализация хозяйства, резкая долларизации экономики и потеря рычагов валютного управления, обвальное сокращение поступлений в бюджет, тотальные дефициты и формирование больших групп населения, неспособных себя обеспечить.

Все это приведет к всплеску преступности, автономизации практически всех регионов (и доноров, которые не захотят делиться, и иждивенцев, которые будут искать варианты выживания в условиях прекращения дотаций), вплоть до активных, и, возможно, удачных попыток отделения, к локальным вооруженным конфликтам, в первую очередь к возврату вооруженной напряженности на Северном Кавказе, и, скорее всего, к череде попыток смены власти по типу дворцового переворота. Дальше с большой вероятностью просматривается длительный период политической нестабильности и, возможно, даже распад страны по модели СССР или через куда более кровавые процессы.

Вряд ли какое бы то ни было изолированное событие может в ближайшие годы привести к таким последствиям. Однако комбинация из двух-трех нижеописанных событий вполне может послужить достаточным условием для катастрофы.

Банковский кризис, не компенсированный государственными вливаниями и докапитализацией. Если масштабный банковский кризис не будет потушен предоставлением ликвидности до того, как плательщики начнут испытывать трудности с проведением платежей, а среди вкладчиков начнется паника, то возможно одномоментное обезвоживание банковской системы, попытка массового вывода сбережений в наличную валюту (даже при прямом запрете) и в материальные активы, моментальный скачок инфляции и курса валюты и потеря рублем функции меры стоимости. Ситуация будет схожа с ситуацией в Германии в середине 20-х годов, когда инфляция и запредельные расчетные риски подорвали экономические стимулы ведения бизнеса и экономика ответила быстрым падением.

Выход из строя или существенное снижение работоспособности значительного числа объектов инфраструктуры в связи с естественной амортизацией, снижением качества обслуживания и запасных частей, перебоями в энергоснабжении. Такая ситуация возможна в рамках общего сокращения бюджетных ассигнований и остановки инвестиций в модернизацию оборудования. При определенных условиях аварии на ключевых объектах инфраструктуры, даже обходящиеся без жертв и ущерба другим объектам, могут существенно негативно повлиять на экономику страны. Особенно опасными являются в этом смысле системы коммунального сервиса (водо- и газоснабжение, бытовое снабжение электроэнергией), проблемы с которыми могут возникнуть на фоне возможного из-за недофинансирования и локального коллапса систем обслуживания ЖКХ.

Резкое падение добычи углеводородов на фоне сохранения низких цен на них на внешнем рынке. Мы точно знаем, что используемые сегодня методы добычи нефти в России являются крайне неэффективными с точки зрения коэффициента добываемости. Известно, что предельно возможная добыча в России будет падать в будущем и, по оценкам, к 2035 году сократится в два раза. Однако мы до конца не знаем уровня негативного эффекта от ускоренной добычи со снижением коэффициента добываемости. Вполне возможно, что добыча будет существенно падать уже в ближайшие 3–4 года, а отсутствие у России современных технологий разведки и экономной добычи не позволит ее увеличить. Как это происходит, мы можем видеть по Венесуэле, которая потеряла почти две трети возможной добычи за 10 лет и уже закупает нефть за рубежом. Аналогичный эффект может иметь введение против России эмбарго на закупку нефти и газа странами Европейского союза. Теоретически ЕС в течение 3–4 лет будет готов отказаться от российской нефти при необходимости; однако пока ни причин для этого, ни таких намерений ЕС не оглашал публично.

Коллапс крупных индустрий. В связи с падением покупательной способности в России в ближайшие годы будет происходить существенное изменение спроса на различные услуги и товары, в первую очередь – длительного пользования. Под угрозой целый ряд индустрий – от такой массовой, как малые предприятия индивидуального сервиса (большинство парикмахерских, салонов красоты, спортивных клубов, кафе используют импортное сырье и ингредиенты, что сегодня резко увеличивает себестоимость на фоне падающего платежеспособного спроса – в индустрии индивидуального сервиса занято более 3 млн человек), до такой значительной, как строительная индустрия.

Себестоимость строительства квадратного метра в России рухнула за последние годы на 20%, до уровня 2002 года, но и цены на рынке упали до уровня 2001 года (все в реальных рублях). В таких ценовых параметрах спроса и предложения в 2002 году объем строительства составлял 49 млн квадратных метров в год, а не 138 млн, как в 2014 году, а количество задействованных в индустрии людей было не 5,7 млн человек, как сегодня, а не более 1,5 млн. Можно предположить, что объемы строительства (в отсутствие глобального субсидирования, а размер рынка превышает $200 млрд с маржой 8%, для существенного увеличения спроса субсидировать придется десятки миллиардов долларов в год) будут стремиться к тем самым 50 млн квадратных метров в год или даже ниже, а безработными только в этой индустрии станут от 3 до 4 млн человек.

К списку можно добавить банковскую отрасль, бизнес перевозок, туриндустрию, гостиничный и ресторанный бизнес, импортную торговлю. Есть вероятность, что произойдет одномоментный и взаимоиндуцирующий обвал нескольких индустрий с ростом безработицы на 5–10 млн человек (8–12%), до 13–18% от трудовых ресурсов. Ни государству, ни бизнесу нечего предложить высвобождающимся работникам – инвестиционная активность практически нулевая, индустрии, которые 12–15 лет назад (когда строительство было значительно меньше, как и индивидуальные сервисы) давали этим людям работу, сильно сократились или вымерли.

Внутренний конфликт среди групп влияния является маловероятной, но возможной ситуацией. Маловероятна она потому, что интересы групп влияния достаточно хорошо поделены, арбитрирование между ними налажено, и похоже, что сохранение мира между группами выглядит для всех предпочтительным. С другой стороны, опыт многих стран показывает, что такой конфликт, несмотря на высокий уровень организации сдержек и противовесов, возникает очень часто, когда доля ренты в ВВП падает ниже 10–12% и распределяемых потоков начинает не хватать, а подушевой ВВП низок – ниже $6000. В России доля ренты в ВВП лишь немногим выше (около 16–17%) и медленно снижается, подушевой ВВП составляет, по прогнозу на 2016 год, около $8000.

По опыту других стран мы знаем, что такой конфликт, если он напрямую не перерастает в войну между кланами, все равно влечет за собой существенную дестабилизацию экономики из-за значительных кадровых перестановок (вплоть до отставки первых лиц), принятия конъюнктурных и крайне вредных для экономики решений, резкого роста рисков в связи с переносом борьбы кланов в правовую плоскость (использованием масштабных уголовных дел) и прочее. Такая же ситуация зачастую складывается даже в стабильных и хорошо организованных элитах в случае выбывания из строя ключевого лица (или лиц), ответственных за баланс интересов. В России сегодня такое лицо одно, и хотя его возраст и здоровье делают вероятность внезапного прекращения эффективного исполнения своей функции арбитра и контролера интересов различных групп низкой, она все же не равна нулю.

Наконец, в ситуации современной России, где власть неинституционализирована, в ней отсутствуют системы критической оценки решений и конкуренция мнений, а общественное мнение существенно искажено пропагандой и отвлечено ложными повестками, есть высокий риск очень дорогого и неисправимого нерационального решения, которое вызовет резкое изменение ситуации и приведет к крайне негативным экономическим последствиям.

Сложно предсказать, что может оказаться таким решением: это может быть повышение налоговой нагрузки, которое вызовет обвальное снижение бизнес-активности; это может быть эскалация или начало новых военных или гибридных действий, стоимость которых в итоге подорвет экономику или приведет к санкциям совершенно другого уровня (например, эмбарго на покупку нефти или на продажу России комплектующих к импортным самолетам, машинам, оборудованию; запрет на продажу кормов и прочее); это может быть решение по введению жесткого регулирования цен, капитальных операций или курса валюты.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 4 апреля 2016 > № 1711713 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 30 марта 2016 > № 1707130 Андрей Мовчан

Особое мнение

Андрей Мовчан, Ольга Журавлева Выступление на телевидении/радио

Эхо Москвы, «Особое мнение»

О.Журавлева — Добрый вечер! Это программа «Особое мнение». Меня зовут Ольга Журавлева. У нас в гостях экономист Андрей Мовчан. Здравствуйте!

А.Мовчан — Добрый вечер!

О.Журавлева — И как раз пришли новости по статистике трудовых протестов. Подведены некоторые итоги. 132 случая трудовых протестов в 57 регионах, есть некоторые выводы – вот то, что произошло за первые месяцы 2016 года. В основном претензии по невыплатам зарплат, 50% протестов связано этим. И лидируют, разумеется, регионы, можно сказать депрессивные: Самарская, Свердловская, Кировская области. Это знак чего, как вам кажется?

А.Мовчан — А это, мне кажется, знак ни о чем. Я не знаю.

О.Журавлева — Это ни о чем? Это просто к выборам так удачно совпало?

А.Мовчан — А с чем? Это, во-первых очень

О.Журавлева — Движуха какая-то.

А.Мовчан — Ну, это очень низкий уровень протестной активности в любом случае. Потом, никто же не говорит про количество участников, про объем требований, про накал этого протеста. Под протест подпадает любая активность, связанная с несогласием с действительностью. Она есть в любой нормальной стране.

В Америке в период кризиса, чуть не оккупировали центр Нью-Йорка протестанты, если помните. И, вообще говоря, я бы даже сказал, что протестная активность характеризует здоровье общества а не нездоровье. Тем более, что, если вы обратите внимание на тематику протестов, вообще говоря, тематика протестов весьма пассивна. Никаких политических требований, никаких структурных требований даже против местной власти и руководителей предприятий. Есть общее пожелание, чтобы зарплату выплатили вовремя, которое естественно для любого человека.Это говорит также о том, что в протесте принимают участие люди, которые достаточно пассивны экономически. Они зависят от зарплаты, которую хотят получить. Это не предприниматели, это не индивидуальные предприниматели, это не бизнес, это не менеджмент – это рабочие, это те сотрудники в основном даже бюджетных или крупных как бы моно бизнес-учреждений, которые сегодня находятся в тяжелом положении. Такие протесты ни к чему не приводят с точки зрения структурной. Они будут заканчиваться выплатами зарплат, естественно. Зарплаты всегда выплачиваются рано или поздно, больше или меньше. И вряд ли на социальную ткань как-то повлияют.

О.Журавлева — Скажите, пожалуйста, а протест он такой тихий, подспудный, но постоянно существующий дальнобойщиков, связанный с «Платоном». Ведь были же какие-то шаги: Мы сократим штрафы, мы пока не введем чего-то еще. Но какое-то ядро осталось, оно даже получило разрешение на митинг в 300 человек против «Платона». Это тоже знак ничего? Это ни о чем?

А.Мовчан — Это, с одной стороны, ни о чем, с другой стороны, очень хороший знак. Это же очень хорошая ситуация. Это то, что приближает Россию к самым развитым странам мира.

О.Журавлева — Каким же образом?

А.Мовчан — У нас есть множество небольших клапанов, через которые выходит пар. Вот протест дальнобойщиков. Ядро протеста, митинг в Москве; переговоры с правительством, принятие решений по изменению тарифов – это те самые здоровые системы выпуска пара и оптимизации процессов, которые должны быть в нормальной стране.Не бывает стран, где не может быть протеста. Не бывает идеальных государств. Бывают государства, где протест невозможен, а ситуация неидеальная – и тогда пар разрывает котел рано или поздно. Вот у нас, слава богу, в каких-то аспектах эти устройства для сброса пара и для регулирования системы начинают появляться – это очень хорошо.

О.Журавлева — А как вам кажется по поведению властей, они протестов, на самом деле, боятся? Вот были у нас решения приравнять автопробеги к митингам, любые выходы даже в одиночные пикеты вызывали какое-то особое оживление среди полиции, и так далее. Это страх протестов или просто рефлекторные движения?

А.Мовчан — Я не психолог и не настолько приближен к кругам, чтобы слушать исповеди высших чиновников. Потому мне очень сложно судить, что это. Я думаю –я совершенно не уверен, что я прав, здесь я поступаю как не профессионал — что, на самом деле, психологическая ситуация очень сильно поменялась за годы. В 12-м году они были очень сильно напуганы волной «цветных революций». И тогда их отношение к общественной деятельности, к протестам, наверное, было не вполне адекватно, потому что был страх, действительно, и, возможно, внутренние конспирологи его активно поддерживали за хорошие за хорошие деньги, что волна «цветных революций», она является абсолютным злом для авторитарных режимов, и она докатывается всюду. И вот видите, там Тунис и Египет, и в Сирии началось. И более ранние ситуации в Центральной и Южной Америке – и как же быть? И если мы сейчас разрешим 100 тысячам людей выйти на площадь, значит завтра это будет 10 миллионов, а послезавтра у нас экстремисты возьмут власть. Сегодня отношение к протестам выглядит значительно более индифферентно и в каком-то смысле более рабочее. И это очень хорошо, потому что вне зависимости от того, нравится мне или не нравится то, что делает власть, чем она адекватней, тем лучше. А с другой стороны, существует же инерция системы, а в систему вообще существуют страты, слабо связанный, условно, с Кремлем. Какая-нибудь страта местных силовиков или силовое лобби в Госдуме. И поэтому мы можем видеть законы сегодня, которые продолжают приниматься на волне нервического расстройства 12-го года. И еще через два года можем увидеть то же самое. Потому что негативный сигнал тогда дошел, а позитивный сигнал дать забыли – и вот он продолжает ходить по коридорам. В авторитарной командной системе мы в разных странах, в самых разных моментах можем встречать такие сигналы — «летучие голландцы», которые идут через 10 лет, через 15 лет. Уже все давно прошло, а они все равно бродят, и люди на уровне городничего гоголевского продолжают принимать решения так, как будто всё в силе, а оно уже давно не в силе. Поэтому я бы не стал удивляться, что у нас может быть параллельно конструктивный диалог с дальнобойщиками и запрет бабушкам выходить на улицу. Ну просто из разных страт идет…

О.Журавлева — Возникает тогда вопрос. Если на самом деле здоровое отношение к протестам существует, то значит, власти могут принимать, в том числе, и экономические решения, которые будут непопулярны, значит, они не сильно обращают внимание на то, что… вот «Да ты что! У тебя народ с кастрюлями на улицу выйдет». Есть у них такие рычаги, могут они сейчас этим заниматься, или они так напуганы еще 12-м годом, что стараются народ не злить?

А.Мовчан — Вы все время спрашиваете меня о том, чего я не знаю. Я не знаю.

О.Журавлева — По действиям. Например.

А.Мовчан — Судя по действиям, значительно более здоровое отношение. Значит, меньше напуганы. А, с точки зрения непопулярных мер, так непопулярные меры принимаются. Просто любые непопулярные меры, кроме отнять и поделить, они касаются узких групп граждан страны. Сокращение финансирования медицины, например, реформа медицины — мера крайне непопулярная у врачей, да и у пациентов.

О.Журавлева — У больных.

А.Мовчан — Да. Но, тем не менее, она идет. Она сделана частично, частично будет продолжаться. Все, что связано с постепенным, ползучим повышением налогов и увеличением их количества, и структуры – меры непопулярные у разных групп плательщиков, но они идут. Постоянное увеличение контроля и администрирования в области предпринимательства идет – идет очень быстро. Если вы посчитаете, скажем, темп увеличения количества НРЗБ законов, он экспоненциальный.

О.Журавлева — Много очень согласных и много непонятных слов. Нам нужно будет поговорить об этом поподробнее. Я напомню, что у нас в студии экономист Андрей Мовчан. Это программа «Особое мнение». Меня зовут Ольга Журавлева. Ваши вопросы присылайте на +7 (985) 970 45 45. Встретимся после небольшого перерыва.

О.Журавлева — И снова с вами программа «Особое мнение». У нас в студии экономист Андрей Мовчан, который уже начал объяснять, как все устроено непонятными словами, что некие финансовые телодвижения нашего руководства связаны с тем, чтобы нашему руководству как-то подольше продержаться – я правильно понимаю? – на самом деле, а не для того, чтобы нам с вами стало лучше жить и страна наша процвела.

А.Мовчан — Я такого не стал объяснять.

О.Журавлева — Это я пытаюсь понять.

А.Мовчан — Я бы сказал так… Давайте будем аккуратно, чтобы зря никого не обидеть. Я бы сказал так, что нынешняя стратегия поведения нашей власти наводит на мысль о том, что, возможно, основная цель этой стратегии – это сохранение стабильности относительно собственной власти, а не развитие страны. При этом, конечно, мы не можем знать наверняка, какая цель есть. И, более того, даже, учитывая, что у нас система, конечно, тяжело бюрократизированная… вообще, Россия, как и Российская империя 200 лет назад, превратилась в тяжело больную бюрократизмом страну, и все, что писал Салтыков-Щедрин, всё абсолютно присутствует сейчас в России. Вот мы только во время паузы говорили про закон о регулировании всего, который бесконечно издается.

О.Журавлева — Да. Минкомсвязи разрабатывает закон для регулирования краудфандинга и всякие другие удивительные вещи. Каждый день что-нибудь такое разрабатывается.

А.Мовчан — Вот. Я к чему это говорю? Вполне возможно, что мы имеем дело не с сознательным желанием остаться у власти любой ценой, а просто с непониманием небюрократических подходов к управлению. Бюрократические подходы, они очень токсичны для страны. Они развиваются, но когда ты вступаешь на этот путь, вырываться из этой машины очень сложно. Потому что ты видишь любой росток живого как предмет регулирования, как врага, как опасность, а должно все, на самом деле, быть отлито в бетоне, прямоугольно и подчинено циркуляру. А отлитое в бетоне не производит, оно не может ничего создавать. Оно уже отлито в бетоне, оно умерло. И у нас постепенно все заливают бетоном, считая, что, если дерево залить бетоном, то оно имеет более правильную форму для управления.

О.Журавлева — Возможно, порыв-то неплохой – чтобы все было в порядке, чтобы все было стабильно.

А.Мовчан — Как порыв – плохой, но, возможно, из лучших побуждений. Вот этого мы с вами не знаем.

О.Журавлева — Так. Кстати говоря, из таких тоже прекрасных вещей, которые нам обещают… Медведев нам обещает не трогать налоговую систему до 18-го года. Вы уже говорили о том, что это, мягко говоря, неправда, потому что ее уже потрогали и будут трогать дальше.

А.Мовчан — Опять же, что значит, «неправда»? Вот мы с вами имеем дело с тем странным статутом, когда не как в доброй сказке – что говорят, то и делают, и не как в злой сказке – говорят одно, а делают другое, а вот как у нас в России — говорят и делают вещи, друг с другом не связанные никак. Иногда случайно совпадает, а иногда случайно не совпадает. Вот количество налогов растет, и мы это знаем. Ставки, эффективные ставки растут за счет дополнений и изменений в инструкции. К ним добавляются разные пошлины, сборы, акцизы, то есть то, что не совсем как налоги, но живет как налог. Сейчас у нас со всех сторон готовится введение нового очень серьезного налога. Он называется инфляционный налог. Когда у вас, поскольку денег в стране мало, печатают деньги и раздают их очень правильным и очень важным предпринимателям – в стране увеличивается инфляция и это эквивалентно обложению всей нации налогом. Вот вам еще один налог, который вроде как уже и РСПП и специальная новая комиссия по реформам и другие органы при власти общественности начинают маркетировать. Будем мы это делать или нет, пока неизвестно. Но если будем, это будет работать ровно как новый налог на всю страну в пользу конкретных получателей этих денег.

О.Журавлева — Но на самом деле, тогда Медведев и все остальные делают очень правильно. Они говорят хорошие вещи, что «мы будем бороться с безработицей, не будем повышать налоги, будем социальные обязательства выполнять» – вот это все они рассказывают. А то, что на самом деле происходит, никто не заметит. Может такое быть?

А.Мовчан — Ну как «может»? Кто-то заметит…

О.Журавлева — Вот то, что вы сейчас рассказали про инфляцию – люди же не свяжут эти два понятия с налогами или с чем-то еще.

А.Мовчан — Скорей всего, не свяжут. Более того, какие-то конкретные будут довольны от того, что деньги появились у них, и общего довольства в стране, наверное, на краткосрочном этапе станет больше. И вообще, тот вопрос, который мы всегда обсуждаем с западными экономистами, которые говорят: «Как же? У вас катастрофа, у вас падает ВВП, как это вообще все может происходить?» — это катастрофа в обществе, где есть конкуренция и борьба за власть. Когда у вас есть конкуренция, ваш оппонент поднимает на свой флаг вопрос экономической неудачи — и вы теряете власть. Когда у вас нет конкуренция, ну в чем катастрофа? Ну упал ВВП, ну да. Ну мы меньше импортируем. Ну отложили люди свои расходы немножко. Ну через год еще немножко отложат. А с другой стороны, внутреннее производство становится дешевле. Вон недвижимость подешевела драматически и еще будет дешеветь, и скоро рынок вернется в состояние начала века. Поэтому, когда вы боретесь не за стабильность власти, а не за процветание, у вас диапазон возможностей намного больше, и те вещи, которые на Западе кажутся ой-ей-ей! – вы будете воспринимать как мелкие издержки. Ну упал ВВП в долларах на 40%, а в реальных рублях – на 10%. Ну, еще на столько же упадет – ну и что? Главное – чтобы не было протестов массовых. Массовые протесты возникают когда? Когда ты являешься причиной проблемы и об этом говоришь. А когда ты являешься причиной проблемы, а говоришь, что виноват Обама, тогда протест против Обамы может быть всенародным. Ничего страшного не произойдет.

О.Журавлева — Действительно, все делают правильно, все разумно. И в общем, никаких слабых мест нету в этой позиции. Это прекрасно: рассказываем одно, делаем другое, получаем третье.

А.Мовчан — Да. Но все-таки, чтобы быть совсем справедливыми, многие вещи, действительно, делают совсем правильно. Смотрите, рыночная ситуация удержана в стране. Цены образуются через спрос и предложение, их никто не регулирует…

О.Журавлева — Пока.

А.Мовчан — Пока. Но это нет. Центральный банк ведет очень разумную политику, очень жестко контролирует ситуацию, не давая ей сорваться в пропасть никуда, и в общем, провел нас через кризис. Мы уже из кризиса, в общем-то вышли.

О.Журавлева — Вот это радостное событие! Разверните, пожалуйста: что значит, «мы вышли из кризиса»? И значит, дальше – что? – рост начнется?

А.Мовчан — Нет, абсолютно нет. Кризис – это резкое изменение ситуации негативное. Оно прошло. У нас никакого резкого изменения нет. Рубль стабилизировался в достаточной степени как и нефть. ВВП тоже стабилизируется. Падение в этом году будет на 2%, 3%... НРЗБ Но не кризис. Мы перешли в этап затяжной печальный ползучей рецессии, которая может быть много лет, выхода из которой не видно, не просматривается. Но это не кризис, это стабильная ситуация.

О.Журавлева — Стабильность – признак мастерства – это широко известно. Вот еще сегодня пришла новость, которая меня заставила задуматься. Путин – обещали уже – подписал закон об уголовной ответственности за пирамиды. Вроде бы и «пирамидальных» людей и привлекали к ответственности, один даже уже и освободился, как мы знаем, был встречен своими бурными поклонниками. Это зачем нужно? Чтобы что?

А.Мовчан — Еще раз: вы просите меня толковать сны – я это не умею делать. У нас очень много законов, по отношению к которым у меня, как у непрофессионала возникает недоуменный вопрос: это зачем?

О.Журавлева — А как можно с этим поиграть? Какой может быть эффект?

А.Мовчан — Смотрите, есть же статья за мошенничество. Пирамида – это форма мошенничества, потому что явно мотивация у создателей пирамиды отличается от декларируемой мотивации, и в конечном итоге они наносят ущерб. Зачем нужен дополнительный закон? Я могу предложить к нему два использования. Первое использование: если вы делаете пирамиду, то вы неприкосновенное лицо. И тогда пирамиду вы сделали, но по закону о пирамидах вы не на сто процентов попадает, и поэтому вас как бы не за что осуждать, потому что это почти пирамида, но не пирамида. Таким образом, определяя пирамиду в законе, вы даете возможность обхода этого закона. Можно использовать с другой стороны. Например, вы не делали никакую пирамиду. Например, вы собираете фонд и, как для любого фонда, естественно, вы, когда старые клиенты хотят выйти из него, вы за счет денег новых клиентов выдаете им их выгоды. Формально это может подпасть под признаки пирамиды по новому закону о пирамиды, и поэтому вас можно атаковать и даже посадить, поскольку уголовная ответственность. И вы можете очень долго кричать, что, конечно, пирамида – это как во всем мире фонд, — а вам следователь в районном отделе скажет: «Нет, извините, вот закон – читайте, — все вежливо, все правильно, — у вас тут написаны признаки пирамиды – вот у вас есть признаки пирамиды». Вообще, когда человечестве превышает определенную критическую массу, то эти законы дальше работают не на упрощение и уточнение ситуации, а наоборот, на запутывание и усложнение. У нас этого опять же не понимают. Не понимают со времен Салтыкова-Щедрина, и поэтому я бы отослал вас к нему. Если он придет на «Особое мнение» он вам лучше объяснит.

О.Журавлева — К сожалению, Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович просил передать, что пока не может. У нас пока в студии экономист Андрей Мовчан. Это его особое мнение. Меня зовут Ольга Журавлева. Мы вернемся после небольшого перерыва.

О.Журавлева — И снова с вами программа «Особое мнение». В студии экономист Андрей Мовчан. Народ очень оживился. Все вспомнили сбор денег на капитальный ремонт: «Пирамида или нет», — интересуется «Нищий российских пенсионер, дед из Свердловской области». Вот просто классический человек, которого интересует капитальный ремонт. Вот, кстати, а с этими пирамидами… ну хорошо, с этими инструментами при помощи которых власть потихонечку подгребает отсутствующие у нее средства, под себя – с ними, невозможно, бороться, или нас все будет устраивать еще долго?

А.Мовчан — Я не очень понимаю, что такое «с ними бороться».

О.Журавлева — Ну почему? Капитальный ремонт – вроде все закричали где-то, а потом тихо съели. Вот что еще нужно сделать? «Платон» ввели – там есть несколько человек, которые протестуют. Остальные – вроде так тихо разошлись. Что еще можно сделать, какой еще вариант отнять у нас денег?

А.Мовчан — Вариантов отнять денег очень много. И все-таки, возвращаясь к логике протеста, здесь же надо, что понимать? Что мир тысячелетия вырабатывал эффективные механизмы балансировки интересов, и ничего умнее выражения своих интересов на выборах, он не придумал. Потому что на самом деле очень сложно миноритарным группам отставать свои интересы другим способам, а при подобных экспериментах всегда страдает либо ваш миноритарный интерес, либо миноритарная группа интересантов. И в этом смысле скорее надо задавать вопрос, насколько российской общество будет готово не иметь инструмента выборов эффективного. Что значит, неэффективного инструмента выборов? Не потому что власть его испортила. Испортить инструмент выборов власть не может. А, потому что его само общество не принимает как инструмент. Общество продолжает голосовать за «кто мне понравился»…

О.Журавлева — «За кого на работе сказали»,

А.Мовчан — «За кого на работе сказали», «за кого заплатят сто рублей». Общество продолжает не голосовать, потому что «ничто не поменяется никогда», и так далее.

О.Журавлева — Но мы же знаем, что там придет какой-то условный Чуров или ныне уже Памфилова и все равно посчитают, как им надо

А.Мовчан — Но это же неправда. Это неправда в том смысле, что Чуров, конечно, посчитает, как им надо – мы это видели – но это ничего не изменит. Потому что, как по мнению статистиков, неадаптированные Чуровым результаты «Единой России», были 35%, а адаптированные типа 48% — а что это меняет? У «Единой России» все равно было 35% на самом деле. И все равно с коммунистами и ЛДПР они бы имели свои не 70, но 60, 50. То есть, на самом деле, у нас парадоксальная ситуация в некотором смысле в стране: у нас не надо, вообще говоря, фальсифицировать выборы для того, чтобы получить тот же самый результат. И вот здесь вопрос, который, я думаю, не мне решать, не мне отвечать. Я всего лишь экономист, я не большой социолог и совсем не психолог. И когда страна придет к состоянию, когда люди всерьез отнесутся к выборам, я не знаю. Пока они относятся не всерьез, никаких других методов выражения протеста у них не будет. Не с дубинами же идти на усадьбу барскую. И люди это понимают. Вообще говоря, мы живем недостаточно плохо, чтобы с дубинами идти, в своей массе. Даже дед-пенсионер из Сибири, он живет недостаточно плохо, чтобы брать в руки дубину. И в этом смысле у нас запас еще лет на 5 точно. А если правительство, власть будет вести себя разумно, так, может, и 15.

О.Журавлева — Ух, ты! А вот, кстати, о разумности. Разумное поведение в этой ситуации. Понятно, что они не по злому умыслу сейчас как-то пытаются немножко отобрать денег – вполне для конкретных целей. У них есть задачи, которые надо решать раньше, чем выплачивать тете Маше ее пенсию или что-то индексировать. К чему приведет недостаток денег в этой сфере – когда одни из структур, требующая этих денег, вдруг этих денег не получит? Что произойдет? Тоже можно как-то будет и дальше жить.

А.Мовчан — Ничего. Потому что, во-первых, очень много структур. И существует достаточно хорошо построенный баланс интересов, и в принципе заменимость достаточно высокая. То есть, если какая-то структура взбунтуется, ее достаточно легко привести в порядок. Мы видели громкие исчезновения. Лужков и Якунин – только два наиболее понятных на слуху примера. Громкие исчезновения не сопровождаются ничем, потому что как только человек элиминируется из общей системы, он оказывается один против всей системы. И это работает. Поэтому будут договариваться. Поэтому каждый из элементов системы будет получать несколько меньше, потому что денег дет, и будет на это соглашаться, потому что это лучше, чем ничего. И это очень стабильная конструкция сама по себе. Должно стать совсем ничего для того, чтобы много элементов сразу решили, что им это невыгодно. А, с точки зрения тети Маши, так тетя Маша тоже еще пока жива. У нас даже еще при нынешней ситуации количество официально бедных людей в разы меньше, чем в Индии или в Китае. А в Индии в Китае, в общем, тоже все стабильно.

О.Журавлева — Да, хотя тоже не то чтобы очень лучезарно. «А как вам нравится идея, чтобы каждый гражданин оплачивал свои налоги сам? Может, так институт выборов заработает как надо?» — пишет Костя из Вологды. На самом деле таких идей я за последнюю недели в социальных сетях – таких высказываний – встретила сразу несколько от самых разных людей. Хот, по-моему, еще в программе «Фискал» покойного Александр Петровича Починка о этом много раз говорилось – что, когда человек платит налоги сам, он хочет знать, на что их тратит и становится совсем другим гражданином. В этом смысле может пойти власть на то, чтобы граждан сделать настоящими налогоплательщиками, или ей это невыгодно?

А.Мовчан — Мне кажется, что ей это невыгодно. Эта идея, безусловно, контрпродуктивна для стабильности, потому что на сегодняшний день ответственность и восприятия размазаны по трем точкам приложения. Одна точка приложения – работодатель. Вторая точка приложения – работник, как получатель денег. И третья точка приложения денег – работник как плательщик денег. И когда вы изымаете больше денег за счет налогов на работодателя, налогов на работника и повышение цен – то болевой эффект значительно ниже. Человек субъективно чувствует это значительно меньше, хотя результат тот же. Повесьте это все на работника – и он увидит, что это не 13% платит на самом деле, а 50%. Да еще плюс огромный объем денег выплачивает в опосредованных налогах через свои затраты. И вообще, окажется, что он все 70 платит, и остается ему только 30 на реальное потребление, и он очень расстроится, потому что продавать ему историю о том, что у нас низкие налоги в отличие от Европы, будет тяжело. С другой стороны, с точки зрения развития страны, это было бы, конечно, крайне позитивно. И, я бы сказал, что во многих вещах работнику и, вообще, гражданину нужно предоставлять выбор: например, платить в Пенсионный фонд деньги или самостоятельно накапливать. Сделать минимальный объем, который он платить должен. Почему – потому что, если ты потеряешь все деньги, мы тебя в старости все равно будем кормить. И все остальное – позволять ему принимать решение. Вот то, чего у нас сейчас нет. С медициной то же самое: платить минимальный объем…

О.Журавлева — Покупай себе страховку.

А.Мовчан — Как бы плати минимальный объем, потому что, если ты без страховки, то мы все равно тебя лечим, а в общем, покупай себе страховку того уровня, на который ты претендуешь. Но здесь еще проблема… Если бы даже правительство сказало: «О’кей, мы рискнем, мы поставим на развитие страны в ущерб стабильности», — но надо же еще преодолеть мощнейший бюрократический заслон. Вот пойдите попробуйте, чтобы тариф обязательного медицинского страхования был частичным покрытием расходов, чтобы человек мог прийти и сказать: «Нет, я хочу более высокий уровень обслуживания, поэтому пусть тариф будет заплачен, а я сверху заплачу». Но для этого же надо издать 150 подзаконных актов. Кто их будет издавать? Сколько министерство должно их между собой согласовать и в каких формах.

О.Журавлева — Это дорого обойдется.

А.Мовчан — Да. Может быть, даже проще ничего не менять иногда.

О.Журавлева — Ужасная перспектива. Вы все-таки считаете, что недостаток денег еще не настолько катастрофичен для государственной машины, чтобы она предприняла какие-то резкие реформы.

А.Мовчан — Я читаю, что недостатка денег еще нет совсем, во-первых, мы понимаем, что мы всего лишь спустились на уровень середины нулевых по реальным объемам денег. И на уровне середины «нулевых» жили вполне себе прилично в государстве. Во-вторых, потому что внутренние карманы и резервы бюджета все еще такого размера, что явно видно, что наверху есть расслабленность. Потому что, если бы ее не было, пошли бы по очевидным местам сокращений. Они, действительно, очень большие, бюджет, действительно, можно очень сильно сокращать без ущерба.

О.Журавлева — А давайте вот посокращем бюджет без ущерба? Вот скажите, когда публикуются статьи бюджета, там описывается всё, он похож на разумный бюджет, или там есть какие-то перекосы? Вот что там можно было сократить?

А.Мовчан — Ну смотрите. Еще раз: я на себя очень много беру сейчас, грубо говоря об этом…

О.Журавлева — Ну мы фантазируем! Чего нам не посокращать бюджет-то?

А.Мовчан — Ну, давайте безответственно попробуем посокращать бюджет. На мой взгляд, там есть четыре очень важных места. Первое самое просто место. У нас государство попало в заколдованный круг регулирования. Чем больше ты регулируешь, тем больше тебе нужно регуляторов. Чем больше у тебя регуляторов, тем больше тебе хочется регулировать. У нас количество чиновников, по-моему, процентов на 20 превышает количество чиновников Советского Союза, в котором регулировалось все, включая спаривание мух.

О.Журавлева — Вы имеете в виду все 15 республик, 15 сестер?

А.Мовчан — Я имею в виду на 100 тысяч населения, удельное количество. Я имею в виду пропорцию, долю населения. Это говорит мне косвенно, что: а) наши чиновники очень малоэффективны, и можно просто было попросить их работать эффективнее, и б) что у нас невероятное левое, избыточное регулирование, потому что рыночная экономика не может регулироваться сопоставимо с социалистической; объем регулирования должен упасть норматически. Это первое место. Ну, просто пройтись, посмотреть, а зачем мы это регулируем вообще? Может быть, это не надо регулировать? И волшебным образом 10 тысяч чиновников сразу вывалились из бюджета вместе с зарплатой.

О.Журавлева — Так они ничего делать не умеют.

А.Мовчан — Так это их проблема. В некотором смысле мы для того, чтобы сделать лучше в стране в целом, мы должны заставить людей хотеть, чтобы было лучше в стране, в том числе и, таким образом: пойти поработай, найди работу, перестань перекладывать бумаги с места на место. Помните, был замечательный фильм, по-моему, Эльдара Рязанова «Забытая мелодия для флейты». У нас страна превратилась в этот НИИ уже практически полностью сейчас. И надо от этого как-то избавляться. Вот это первая область. Вторая область – это огромный объем вещей, которые мы делаем, которые можно было не делать. Вот я слышал недавно – я боюсь соврать, я не военный эксперт – что у нас в два с половиной раза больше проектов межконтинентальных ракет, чем в Америке. Ну, наверное, нам не нужно много разных межконтинентальных ракет, наверное нужно сократить количество проектов.

О.Журавлева — Начинаете…

А.Мовчан — Да, я еще раз говорю, я не военный эксперт. Третий очень серьезным момент. Можно просто пройтись по статьям бюджета и выловить те, которые сделаны ради собственного удовольствия.В бюджете Министерства финансов я видел огромную, очень дорогую программу усовершенствования эффективности межрегиональных расчетов.

О.Журавлева — О прелесть какая!

А.Мовчан — За огромные деньги. Ну, может быть, можно избежать временно совершенствования эффективности – сэкономить сотни миллиардов рублей? И если вы пойдете по этим пунктам – вы неожиданно замечаете, что бюджет процентов на 30 сократился и очень все хорошо.

О.Журавлева — В любом случае это оптимистичные слова, потому что какие еще резервы есть прекрасные в стране, сколько еще денег можно найти – это же прекрасно! Спасибо, что вы нам об этом рассказали. Это экономист Андрей Мовчан со своим особым мнением. Всем спасибо, всего доброго!

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 30 марта 2016 > № 1707130 Андрей Мовчан

Полная версия — платный доступ ?


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 27 марта 2016 > № 1704934 Андрей Мовчан

Антикризисный план — как пиво с утра

Наталия Осс, Андрей Мовчан

Кризис в России закончился, но перешел в длительную структурную рецессию. Чтобы выбраться из этого состояния, правительство должно предпринимать энергичные реформаторские шаги. Этими и другими соображениями поделился с «Лентой.ру» руководитель экономической программы Московского центра Карнеги Андрей Мовчан.

О кризисе и антикризисном плане

1 марта правительством принят антикризисный план. Как вы его оцениваете и даст ли он требуемый эффект?

Андрей Мовчан: Я не очень понимаю, зачем стране нужен антикризисный план. Кризиса в стране уже давно нет. Россия пережила нефтяной шок в конце 2014-го — начале 2015 года, он прошел, мы адаптировались. Импорт упал даже сильнее, чем было нужно, чтобы сбалансировать экономику, у нас положительное сальдо торгового баланса. С точки зрения кризисного нефтяного шока, у нас уже стабилизированы производство и потребление.

С другой стороны, мы несколько лет находимся в состоянии структурной рецессии, и это будет, видимо, длиться вечно, потому что правительство не принимает нужных решений. В этом смысле антикризисный план работает как пиво с утра. Похмелье он на какое-то время снимет, но алкоголизм точно не вылечит. Страна привыкла жить на нефтяные доходы. Чуть-чуть заменить нефтяные доходы деньгами из бюджета, конечно, можно, но лишь чуть-чуть — потому что денег мало и потому что это не даст никакого мультиплицирующего эффекта. Это сейчас сделают, проблемы отложат на полгода в тех или иных отраслях, они образуются в других местах, а через полгода вернутся старые проблемы — после того как деньги будут потрачены.

Что такое структурная рецессия? Объясните, пожалуйста, для неэкономистов.

Это когда структура экономики и внутриэкономической политики такова, что объем производства и его качество снижаются.

С чем это связано? С тем, что не проведены необходимые реформы? (К примеру, Минфин пообещал отсутствие экономического роста в течение 15 лет, если реформ не будет.) Какие же нужны реформы, чтобы мы пришли к этому росту, а рецессия была преодолена?

Экономический рост зависит от воли населения. Это может быть воля не 145 миллионов человек, а 15-30 миллионов, тех, кто наиболее активно вовлечен в процесс создания валового продукта, но их воля для роста необходима. Проблема России в том, что ни внутренней воли к созданию продукта, ни внешней воли к инвестированию внутри страны нет. Причины очень просты. Страна не является инвестиционно привлекательной на уровне стран с низким доходом (мы уже сейчас в «ловушке среднего дохода»). У нас прибыль предприятий не астрономическая, и в десятки раз их производительность вырасти не может. В то же время риски у нас соответствуют рискам в самых отсталых африканских странах. Это риски и законодательные, и правоприменительные, и криминальные, и риски, связанные с взаимодействием с государством и связанные с низкой культурой взаимодействия бизнесов. Да и неожиданные внешнеполитические риски, возникшие в последние годы. В такой картинке ни один предприниматель предпринимать не хочет, ни один инвестор инвестировать не хочет, ни один квалифицированный специалист работать не хочет. Вот такая ловушка рисков у нас сформировалась и, к сожалению, продолжает развиваться.

Есть же какие-то шаги, которые можно предпринять, чтобы снять эти риски? На ваш взгляд, что можно было бы сделать?

Реформы бывают разными. Некоторые связаны с рисками, некоторые нет. Нам нужны именно те, что связаны с рисками. Даже странно говорить о том, что нужно сделать. Надо законодательство приводить в порядок. Надо правоприменение как минимум в экономической части приводить в порядок. Нужно сделать так, чтобы арест бизнесмена был исключительным событием, а не повседневным. Чтобы отъем бизнеса был исключительным событием, а не каждодневной практикой, и событием явно криминальным, за которое следует наказание. Нужно защищать права инвесторов — не так, как это делается у нас, для вида и с арестами тех, кто пытается бороться за права инвесторов. Нужно, чтобы власти отвечали за свои решения перед теми, кого эти решения ущемляют. Если закон изменяется, то правительство должно нести финансовую ответственность перед теми, кто рассчитывал на данный закон и теперь терпит убытки. Так в цивилизованных странах, и именно поэтому туда идут инвесторы, готовые получать даже маленькую маржу.

Дальше можно расписывать программу, я тут не открываю Америки. Таких программ написано с конца 1990-х годов много. Я помню, как в середине 1990-х в «Тройке Диалог» разрабатывалась программа «Россия 2015». Многие, в том числе и руководство РАО ЕЭС, и Герман Греф, участвовали. Этих программ было минимум 15 штук. Все они об одном и том же: снизьте риски, дайте свободу предпринимательству, создайте прозрачный экономический климат, усильте конкуренцию, чтобы повышалось качество и снижалась себестоимость, откройтесь для международных рынков, чтобы мы могли успешно взаимодействовать, привлеките иностранные инвестиции, и страна будет развиваться. Как видите — я еще раз хочу это подчеркнуть, — ничего в этих программах не связано с политикой. Совершенно неважно, кто правит в стране: царь, фараон, президент, парламент без президента или вообще анархия. Вопрос в том, как работает страна.

Упала цена на нефть. Российская экономика просела, вместе с ней и доходы граждан. Но вот сейчас, за эти два года, может быть, происходит какое-то импортозамещение, рост каких-то отраслей. Как вы оцениваете ситуацию?

Давайте посмотрим на это теоретически и практически. Теоретически без изменения экономической ситуации внутри страны, экономической структуры никаких изменений происходить не может.

Но я не вижу трагической картины. Работают кафе, открываются магазины, то есть существует предпринимательская среда, и многие вполне успешно себя в ней чувствуют. Например, этот санкционный режим вызвал к жизни большую генерацию предпринимателей, пытающихся производить собственные продукты, в частности фермерские. На своих собственных ресурсах, не привлекая кредиты. Может быть, в этом шанс?

Во-первых, вы смотрите на Москву. Москва, как Ниневия, как Вавилон, как Нью-Йорк, — это не страна. Это финансовый конгломерат, в котором ВВП на человека всегда был больше, чем по стране. Тут он достигал 35-36 тысяч долларов на душу — это уровень Западной Европы. Сейчас он в районе 20 тысяч — это Чехия. Поэтому говорить о том, что в Москве трагедия, не приходится. Мы еще много лет можем продолжать падать, пока Москва не почувствует, что мы не в Европе.

А вообще, «структурная рецессия» не синоним трагедии. Ну какая трагедия? В этом году у нас ВВП на душу будет 8 тысяч долларов. Это на уровне Китая, это лучше Вьетнама, Таиланда и многих других стран. А раньше мы были на уровне средней Восточной Европы. И вот года 3-4 мы будем так дискутировать: я буду как экономист говорить, что дела плохи, а вы мне, что это не трагедия. Конечно, нет. Но мы постепенно, медленно движемся в сторону трагедии, которая, как показывает практика, в ресурсных странах начинается при падении ВВП на душу ниже отметки в 5,5-6 тысяч долларов. У нас есть несколько лет до того, как мы туда придем. Но проблема все равно в направлении движения. Бесполезно мерить положение дел на падающем самолете высотой.

По поводу импортозамещения. Теория говорит о том, что когда вы ограничиваете рынок, оставшиеся агенты повышают стоимость и снижают качество. Это их естественный ответ на ограничение конкуренции. Что произошло на рынке сыра или йогурта? Выросли цены, появилось пальмовое масло. Объем производства увеличился, но не настолько, чтобы снизились цены. На санкционные продукты они увеличились больше, чем в среднем по рынку. Особенно большая проблема с теми санкционными продуктами, которые у нас производятся не полностью.

Когда экономика начнет развиваться и у людей появится немножко больше денег, они опять очень быстро перейдут на импортные продукты более высокого качества. В конечном итоге надо понимать еще одну простую вещь. Все наши разговоры о том, что мы произвели больше сыра из пальмового масла и на 6 процентов больше куриных окорочков упираются в то, что сельское хозяйство — это 3 процента ВВП. Столько у нас прибавится, если мы удвоим его объем (представляете колоссальность работы?). А нам в год надо расти по 5 процентов, чтобы догонять развитый мир. Поэтому сколько бы мы ни говорили о том, как красивы яблони в цвету, это не панацея и не метод лечения экономики. Надо в другом месте смотреть.

О нефти и рубле

Существует договоренность с ОПЕК о заморозке добычи нефти. На ваш взгляд, это поможет (или уже помогает) рублю и российской экономике?

Помочь рублю и помочь экономике — противоположные задачи. Чем крепче рубль, тем экономике, естественно, хуже. Единственный фактор, который сейчас может работать в пользу российской экономики — это слабый рубль и низкая себестоимость по этой причине.

Наверное, если бы вслед за решением о заморозке последовал бы рост цен на нефть, то мы бы опять получили нефтяные доходы, мы бы опять расслабились и перестали что-либо делать (впрочем, мы и так ничего не делаем), но жили бы получше. Хотя 8 тысяч на душу — тоже неплохо. С другой стороны, если бы нефть катастрофически упала в цене, например, до 10 долларов за баррель, то, наверное, это ухудшение заставило бы нас как-то шевелиться.

То есть чем хуже, тем лучше?

Может быть, а может быть и нет. Известно достаточно примеров, когда страны впадали в коллапс и уходили не в развитую экономику, а, например, в социализм. Здесь очень сложно говорить, что было бы, мы наверняка не знаем. Правильный ответ состоит в том, что ничего не изменилось, потому что фиксация добычи на максимальных уровнях — бессмысленное заявление. «Мы больше не можем добывать, поэтому мы и не будем». Что происходит с ценами на нефть, вы видите, — они движутся в коридоре 30-40 долларов за баррель.

В целом, думаю, низкие цены продержатся от полугода до девяти месяцев. Затем нефть пойдет вверх. Американцам надо бурить, поддерживать свои сланцевые месторождения. Поэтому в 2017 году мы увидим нефть на уровне 40+, может быть, 50+ долларов за баррель. А может, уже и в 2016-м увидим, прогнозировать сложно. Это не очень нам помогает: мы уже там были полгода назад и ничего хорошего не было. 80 или 120 долларов не будет, возможно, уже никогда. Надо привыкать жить с нефтью по 50, а через пять лет, может быть, 35, а через 10 лет — 20 долларов. Потребление нефти будет падать, и надо что-то делать с экономикой.

О приватизации и инвестициях

Нужна ли сейчас приватизация, запланированная на ближайшее время для пополнения источников доходов государства? Есть ли возможность осуществить ее по справедливой цене?

Справедливых цен не бывает. Если на рынке есть цена, значит, она справедлива.

В моем понимании, справедливая цена — это та, которая в дальнейшем не вызывает разговоров в обществе о продаже активов за бесценок. Понятно же, какой резонанс вызывает опыт 1990-х годов.

Здесь сложно комментировать. С одной стороны, в обществе всегда найдутся те, кто скажут, что все было не так, даже если все было сделано так. А вот будет ли сделано так, не знаю, у меня есть основания в этом сомневаться. Не думаю, что необходимо проводить приватизацию. Хотя цена всегда справедлива, сейчас она уж слишком низка. Мне не очень понятно это действие, особенно с учетом того, что мера разовая. Ну вот, получили вы сегодня деньги. А что вы будете через год приватизировать? Это, на мой взгляд, мера отчаяния, но у нас нет никаких причин отчаиваться. Давайте лучше структурные реформы начинать, пока не поздно.

Есть какой-нибудь оптимистичный сценарий? Что могло бы послужить драйвером экономики сейчас?

Мы как страна все время допускаем одну и ту же ошибку. Мы считаем, что экономика — это некая административная система. Надо донести до руководителя государства идею, куда направить деньги, и все начнет работать. Это категорически не так. Экономика — управляемая система, но абсолютно не административная. Нужно доносить импульсы, создающие мотивацию у экономических агентов.

Это как огромная группа детей дошкольного возраста. Совершенно бесполезно зачитывать им указы. Вы должны уметь их мотивировать, чтобы они вели себя так, как вам надо. И поэтому бессмысленно говорить: мы должны развивать ядерный подводный флот, производство конфет или IT-сервисы. Мы должны создавать условия, при которых люди придут и скажут: «Здесь же не работают IT-сервисы!» Или: «Мы конфеты закупаем импортные, да что же такое, давайте мы все построим». Вот эти условия создаются снижением рисков. Давайте найдем способ убедить инвесторов, предпринимателей и, кстати, чиновников, что сейчас выгодно приводить в Россию деньги и создавать бизнес. И они сами решат, какой. Так уже было во всех странах мира.

Lenta.ru

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 27 марта 2016 > № 1704934 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > newizv.ru, 24 марта 2016 > № 1701443 Андрей Мовчан

«Главный драйвер – структурные реформы»

Директор программы «Экономическая политика» Московского Центра Карнеги Андрей Мовчан

Георгий Степанов

В феврале снижение валового внутреннего продукта страны составит примерно 2,7%, заявил министр экономического развития Алексей Улюкаев. А по итогам года он ожидает снижения ВВП от нуля до 0,5% при цене нефти в 40 долларов за баррель. О том, насколько реальны эти прогнозы, скоро ли закончится спад экономики и что может послужить драйверами ее роста, «НИ» рассказал директор программы «Экономическая политика» Московского Центра Карнеги Андрей МОВЧАН.

– В январе – феврале спад ВВП в России замедлился до 2,5–2,7% в год. По итогам 2015-го было 3,7%. Что стоит за этими цифрами: российская экономика начала оживать, или это некие статистические фокусы?

– На мой взгляд, за этими цифрами ничего не стоит, поскольку за месячными изменениями ВВП уследить вообще невозможно – это статистически недостоверная величина. Да и ее еще много раз будут пересчитывать и уточнять за счет сезонных факторов. Давайте все же будем рассматривать годовые показатели.

– Давайте. По всем прогнозам, спад в России продолжится и в этом году. Различаются только конкретные цифры: Минэкономразвития говорит о минус 0,5% по итогам 2016-го, МВФ – о минус 1,5%, консенсус-прогноз аналитиков ВШЭ – минус 2,5%. А каков ваш прогноз?

– Давать прогнозы – неблагодарное занятие, поскольку ВВП складывается из большого количества разных управляемых и не очень составляющих. К примеру, если государство в какой-то момент закажет 10 тысяч новых танков, это сильно увеличит ВВП, но не будет означать, что экономика окрепла. Поэтому получим ли мы в итоге минус 0,5%, минус 1,5% или минус 2,5%, сказать сложно. Во многом это зависит от того, будет ли государство проводить необеспеченную эмиссию – то есть печатать деньги в большем или меньшем объеме без соответствующего резервного или товарного обеспечения. Также, конечно, важна цена на нефть. Более-менее ожидаемо, что ВВП у нас будет падать, а его качество продолжит ухудшаться. Сокращается нефтяной экспорт, сокращается потребление, сокращается индустрия. Страна находится в рецессии, и никто это не отрицает. А конкретные цифры мы подсчитаем по итогам года.

– Как же, по-вашему, будет развиваться российская экономика в обозримой перспективе?

– Пока мы застряли в стагнации и в лучшем случае будем расти не более чем на 1–1,5% в год, в то время как остальной мир растет на 3%, а наиболее успешные страны – на 3,5–5%. В целом, с точки зрения благосостояния людей, их обеспеченности современной техникой и современными возможностями, с точки зрения пенсионного обеспечения, медицины, конкурентоспособности широкого спектра товаров, мы просто безнадежно отстанем, превратимся в своего рода Кению сегодняшнего дня. Там вроде бы есть свои прорывы, вроде бы строится какое-то общество, но какие товары кенийского производства представлены на международном рынке?

– Столь безрадостная перспектива – это следствие сырьевой модели, по которой живет наша страна?

– У самой по себе сырьевой модели (если суметь избежать часто сопутствующих длительной рецессии катаклизмов типа коллапса банковской системы, инфраструктуры или столкновения элит) – достаточно стабильное будущее, с ней мы спокойно проживем еще лет 50–70. Не исключено, что у нас появятся новые типы ресурсных доходов. Например, через российскую территорию начнут возить товары из Китая в Европу и обратно. Мы сможем взимать транзитные деньги, как наши предки в VIII–IX веках. Или использовать территорию Сибири для захоронения ядерных и прочих отходов. И, постепенно создав трех- пятифакторную модель чисто государственного социализованного дохода, мы в этом «кенийском» состоянии можем находиться очень долго. Это будет такая стабильная нищета.

– Считается, что слабая национальная валюта способствует экономическому оживлению в стране, поскольку играет в пользу отечественного производителя. Насколько эта закономерность срабатывает в России?

– Правильнее говорить иначе: сильная национальная валюта препятствует росту национального производства. Если у вас валюта дорогая, то и себестоимость продукции очень высокая. А если она дешевая, это еще ничего не гарантирует, поскольку в этом случае себестоимость тоже может быть высокой. Если вы закупаете в большом объеме ингредиенты на внешнем рынке, то слабая национальная валюта – плохое подспорье. Получается, что на самом деле себестоимость растет. Так что на сегодня мы не видим положительного эффекта от девальвации рубля, кроме, вероятно, каких-то очень узких областей, связанных с экспортом.

– Могут ли помочь экономическому росту «проекты века» типа чемпионата мира по футболу-2018? Или же они в нынешних условиях оказываются лишь неподъемным бременем?

– Такие проекты способствуют экономическому росту, только если они влекут за собой создание инфраструктуры, в которой экономика испытывает насущную потребность. Когда инфраструктура навязывается, пользы тут никакой нет. Подобные проекты могут локально улучшить местную инфраструктуру. Но когда это происходит, скажем, в Барселоне или Пекине, или в каком-то другом крупном городе, где инфраструктура по-настоящему нужна, то она потом работает. Если же речь идет о периферийных маленьких городах, которые не нуждаются в стадионах на десятки тысяч мест, в пятизвездочных гостиницах, то потом все это обречено на амортизацию, на разрушение.

– Может, тогда роль «локомотива» способен сыграть потребительский спрос?

– Откуда он возьмется, если у населения нет ни растущих доходов, ни уверенности в будущем? Которая, кстати, в идеале базируется не только на вере во власть, а еще на пенсионном обеспечении. Европейцы отдают государству почти 50% от своей зарплаты. Но они точно знают, что их ждет достойная пенсия и что они будут хорошо жить в старости. А если заболеют, то их медицинская страховка полностью покроет лечение в клинике высокого уровня. Поэтому они в отличие от россиян не копят на старость – у них нет «двойного пенсионного налога».

– Так существуют ли все же какие-либо драйверы для экономического роста в России?

– Структурные реформы – болезненный, но единственный по-настоящему серьезный драйвер. Драйвер – это привлекательность для инвестиций, а их ничего, кроме структурных реформ, в нашей ситуации не обеспечит. В России нет какого-то одного волшебного бизнеса, который сделает нас богатыми. Для такой страны, как наша, нужны условия для десятков, может быть, сотен разных типов бизнеса, которые будут развиваться. Тогда и можно говорить о стабильном экономическом росте.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > newizv.ru, 24 марта 2016 > № 1701443 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 18 марта 2016 > № 1692957 Андрей Мовчан

Экономический FAQ. Какой запас прочности у российской экономики

Андрей Мовчан

Российской экономике есть куда отступать – до уровня кризиса 1999 года еще далеко. Но необходимость сохранять доходы для групп влияния не даст сократить расходы госбюджета, что приведет к росту налоговой нагрузки и ускорит экономический спад

Российская экономика сейчас находится в процессе кризисного сокращения, архаизации и потери конкурентоспособности. Однако это не значит, что она близка к краху. На конец 2015 года показатели подушевого ВВП в России соответствуют в реальных ценах уровню 2006 года, уровень средней зарплаты – 2007 году. При ожидаемых результатах экономики за 2016 год эти показатели отступят еще на год – к уровням 2005 и 2006 года соответственно. Эти годы не характеризовались существенными проблемами в экономике. В таком темпе у России есть куда отступать – на пике падения в 1999 году, когда казалось, что еще шаг, и экономика развалится, подушевой ВВП был на 21%, а средняя зарплата на 40% ниже уровней 2016 года.

Другое дело, что в России есть правительство и государственный бюджет, который сегодня (в расходной части) в реальных ценах находится на уровне 2007 года, но почти в два раза превышает (по уровню расходов) бюджет 1999–2000 годов. И если средняя зарплата или доходы домохозяйств могут сильно варьироваться и их получатели будут приспосабливаться к негативным изменениям, то сокращение доходов бюджета существенно уменьшает возможности заработка для групп влияния, которые привыкли к неэффективным расходам и большим, растущим посредническим и коррупционным доходам.

Эти группы влияния будут бороться за сохранение своих возможностей, не давая бюджету сокращаться. Этот процесс уже заметен – с пика расходы консолидированного бюджета упали в реальном выражении менее чем на 20%. Такая тенденция приведет к гипертрофии бюджетных расходов и росту налоговой нагрузки в России в ближайшие годы, которая в свою очередь будет замедлять экономическую активность в стране.

Группы влияния будут стремиться восполнить потери от сокращающихся бюджетных потоков за счет большего воздействия на государственные и негосударственные бизнесы, за счет повышения уровня собираемой ренты, состоящей из взяток, навязанного долевого участия, нерыночных продаж товаров и услуг и получения нерыночных преимуществ в конкуренции. Эти действия, на которые власть будет вынуждена пойти, чтобы не потерять поддержки групп влияния, будут еще больше тормозить экономику. Поэтому мы можем ожидать в ближайшие годы ускоряющегося сокращения экономики и опережающего (с учетом того, что налоги, собираемые от добычи и экспорта углеводородов, также будут сокращаться в силу падения объемов добычи и экспорта) сокращения бюджетных поступлений. Эта закрученная вниз спираль, с большой вероятностью, приведет страну к экономическому коллапсу. Но будет это не ранее чем через 3–4 года – именно столько надо, чтобы добраться до уровней 1999 года.

Почему текущий экономический кризис не вызывает социальной нестабильности и падения популярности власти?

Причин у этого феномена несколько.

Во-первых, текущий кризис наступил, с точки зрения подавляющего большинства граждан России, после длительного периода экономического роста. В общественном сознании тот факт, что ситуация сегодня все еще лучше, чем 15 лет назад, перевешивает ощущение ухудшения ситуации. Для возникновения массового недовольства уровень доходов населения, скорее всего, должен опуститься еще примерно на 30–40%, в район показателей 1999–2000 годов.

Во-вторых, предыдущий рост благосостояния в течение 2000–2012 годов, как и последующая стагнация и падение в 2014–2015 годах, были крайне неравномерно распределены в обществе. Существенные изменения почувствовала лишь небольшая социальная группа. Действительно, в России в 2015 году лишь 24% немосквичей имели загранпаспорта, при этом лишь 7% россиян в последние годы выезжали за границу один раз в год и чаще. Отличие медианной зарплаты от средней в России составляет почти 40%, то есть подавляющее большинство населения смещено в область очень низких зарплат. Менее 20% населения располагают вкладами в банках, а количество владельцев валютных вкладов не превышает 4% населения.

Индекс Джини, который в конце ХХ века в России составлял около 8, сегодня превышает 18. При этом центром концентрации роста благосостояния в России стали Москва и несколько других крупных городов. В Москве к 2014 году подушевой ВВП составлял около $35 тысяч в год, к 2016 году он упал примерно до $20 тысяч, но и этот уровень является достаточно высоким, чтобы не ожидать социального взрыва. А подавляющее большинство населения за прошедшие 15 лет стало жить всего лишь чуть лучше, а в последние годы – всего лишь чуть хуже, но изменения не настолько значительны, чтобы вызвать резкий рост протестных настроений.

В-третьих (и только в-третьих), в отличие от западных демократий в России нет публичной конкуренции элит за власть, сопровождающейся активной критикой правящей группы через независимые СМИ и другие каналы, которая финансируется и организуется оппозиционными группами элиты. Фактически информационное пространство монополизировано идеологически (максимальная аудитория независимых СМИ менее 10% населения), и если в развитых демократиях экономические проблемы, как правило, преувеличиваются в пропагандистских целях, а оппозиционные силы имеют возможность координации социальных выступлений, в России сегодня информационные источники преуменьшают проблемы, снимают с власти ответственность за них, перенося ее на внешние факторы, а оппозиция лишена доступа к капиталу и возможности координировать протесты.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 18 марта 2016 > № 1692957 Андрей Мовчан


Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 11 марта 2016 > № 1680756 Андрей Мовчан

Экономический FAQ. Куда придет экономика России к концу года

Андрей Мовчан

Российский бюджет благодаря гибкому курсу рубля будет сведен с разумным дефицитом. Но бюджетные ассигнования, на что бы они ни были выделены, будут в основном в конечном итоге тратиться на приобретение импортных товаров или услуг. Это означает, что девальвация рубля существенно снижает абсолютную покупательную способность реципиентов бюджетных средств

В 2016 году российской экономике не стоит ожидать больших новостей. По крайней мере, рынок биржевых товаров обещает быть более стабильным, нефть не должна упасть ниже $25 за баррель и вряд ли вырастет больше $40–45. С другой стороны, правительство России упорно отказывается от проведения каких бы то ни было реформ, предпочитая не вмешиваться в ситуацию, кроме как для того, чтобы точечной эмиссией и небольшим увеличением налогового бремени попытаться закрыть наиболее проблемные места в бюджете и не допустить обвального роста безработицы.

Разумно ожидать от 2016 года постепенного и плавного падения основных экономических показателей: инфляция составит от 8–10% до 15–16% в зависимости от того, насколько жесткой будет монетарная политика власти и насколько низкой – стоимость нефти. Курс доллара будет следить за нефтью и инфляцией. При условии, что нефть к концу года будет несколько дороже, курс рубля вряд ли опустится ниже 90 рублей за доллар, но и, конечно, вряд ли поднимется выше 75–80 рублей за доллар в декабре.

ВВП снизится на 1–4% в сопоставимых рублях и соответственно на 9–20% в долларах США, достигнув подушевого уровня примерно $7500. Падение основных инвестиционных показателей будет, скорее всего, в пределах 10–20%, в то время как долгосрочные инвестиции (в том числе капитальное строительство) упадут сильнее; по некоторым прогнозам, капитальное и особенно жилищное строительство может сократиться до 50%.

Российский бюджет благодаря гибкому курсу рубля будет сведен с разумным дефицитом. Правительство полагает, что он не превысит 3% ВВП ($25 млрд), однако предельная величина дефицита при нефти не дороже $25 за баррель и низкой инфляции составляет около $60 млрд (7% ВВП). И та и другая суммы легко могут быть покрыты за счет комбинации необеспеченной эмиссии, увеличения объема долга, использования золотовалютных резервов и резервных фондов.

Но это формальная сторона вопроса. В реальности же бюджетные ассигнования, на что бы они ни были выделены (а они выделяются, если грубо, на текущие закупки, на зарплаты и инвестиции), будут в существенной части (примерно от 30% до 70%, в зависимости от направления) в итоге тратиться на приобретение импортных товаров или услуг. Это означает, что девальвация рубля существенно снижает абсолютную покупательную способность реципиентов бюджетных средств. О точном распределении судить крайне сложно, весьма приблизительные прикидки показывают, что покупательная способность российского бюджета упадет по сравнению с 2015 годом на 15%, а по сравнению с 2014 годом – на 25–30%.

В 2016 году будет расти налоговая нагрузка на коммерческие предприятия и граждан. Увеличение ее будет идти через маржинальный рост ставок существующих сборов и налогов, расширение базы и появление новых, прямых и косвенных, выплат, идущих в бюджеты разного уровня.

Параллельно будет расти количество финансовых схем, обслуживающих интересы тех или иных бизнесов, обладающих исключительными лоббистскими возможностями и имеющих форму обеспечения расчета и взимания того или иного сбора. Платные парковки и «Платон» (системы, в которых львиная доля дохода достается частному агенту и лишь остатки, не окупающие даже затрат, попадают в бюджет) – это только первые пробы нового способа обеспечивать приближенных бизнесменов заработком в условиях, когда привычные источники исчерпаны. Поскольку централизованные минеральные ресурсы теряют свой потенциал, формирование дохода близких к власти персоналий и структур все больше будет ориентироваться на прямой сбор средств с широких масс населения по средневековому принципу откупа.

Рост налоговой нагрузки в широком смысле будет способствовать дальнейшему сокращению бизнес-активности и уходу в тень все большей доли среднего и малого бизнеса. При этом, поскольку торговле в тень уйти намного проще, чем производству, производство будет сокращаться опережающими темпами, уступая рынок низкокачественному серому импорту.

На фоне общего падения объемов производства, с возможным ростом лишь в небольших областях, ориентированных на экспорт (в силу снижения себестоимости) и на внутренний спрос (в силу потери доступного импорта и сокращения покупательной способности), в 2016 году в России следует ожидать дальнейшего быстрого падения качества продукции в широком спектре отраслей и роста доли контрафакта и фальсификата из-за слабого контроля со стороны регуляторов, высокого уровня регуляторной коррупции и настоятельной необходимости для производителей сокращать издержки.

Что ждет банковскую отрасль в 2016 году?

Реальный капитал российской банковской системы неизвестен. В течение многих лет Центральный банк России делал все для того, чтобы коммерческие и государственные банки скрывали реальное положение дел в их балансе и искусственно завышали свой капитал, внося в него переоцененные активы, специальные «кольцевые» схемы и неправильную оценку рисков по кредитам и инвестициям.

Эффективность банковской системы в России (даже оцененная в размерах активов на одного работника) в разы ниже, чем в США и ЕС. Масштабы существенно меньше, а риски кредитования на порядок выше, и в 2016 году эти риски будут расти едва ли не экспоненциально. Уже за 2015 год просрочка по потребительским кредитам выросла на 30%, а по коммерческим кредитам мы даже не понимаем картины – она любыми способами ретушируется.

С другой стороны, количество банков в России сокращается примерно на 10% в год, сегодня их число уже ниже семисот. При этом концентрация активов очень высока, на топ-5 крупнейших банков приходится около 55% активов всей банковской системы, на топ-50 – 87%. Таким образом, для жизнеобеспечения банковской системы необходимо сохранить немногим более пятидесяти банков, а банкротство всех остальных не окажет существенного влияния (кроме, быть может, позитивного эффекта некоторой очистки системы и стерилизации средств неудачливых вкладчиков, погнавшихся за более высоким процентом).

Совокупный капитал банковской системы сегодня формально не превышает 9 трлн рублей. Даже полная рекапитализация системы сегодня России теоретически по плечу, а, скорее всего, в 2016 году банкам не потребуется больше 1–1,5 трлн рублей на докапитализацию.

Конечно, 41 трлн рублей выданных кредитов, притом что мы можем ожидать резкого роста просроченной задолженности и невозвратов, это объем, который государство не сможет компенсировать. Однако в балансах банков ему противостоят 44 трлн рублей вкладов организаций и частных лиц. А у государства в арсенале стабилизационных мер есть такие эффективные средства, как, например, принудительная конвертация депозитов и вкладов в валюте в рубли по низкому курсу, замораживание депозитов с переводом их частично в капитал банков, частично – в долгосрочные государственные обязательства и прочее. Но это крайние меры, и в 2016 году мы их, скорее всего, не увидим. Другое дело 2018 год, к концу которого не только пройдут выборы (если они состоятся), но и в основном исчерпаются резервы прочности банковской системы даже при нефти $50 за баррель.

Россия > Госбюджет, налоги, цены > carnegie.ru, 11 марта 2016 > № 1680756 Андрей Мовчан


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter