Всего новостей: 2552765, выбрано 6 за 0.019 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Маркедонов Сергей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаЭлектроэнергетикаАрмия, полициявсе
Армения. Евросоюз. Грузия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 ноября 2017 > № 2402601 Сергей Маркедонов

Победа «и – и». Как Армении удается совмещать европейскую и евразийскую интеграцию

Сергей Маркедонов

В свое время срыв Соглашения об ассоциации Армении с ЕС стал предвестником будущей украинской бури. Сейчас похожий документ был подписан. Конечно, было бы наивно видеть в этом признак нормализации отношений России и ЕС на постсоветском пространстве, но символически этот факт все равно важен. Произошел отказ от жесткого принципа «или – или», сделан шаг в направлении другого подхода – «и – и»

Двадцать четвертого ноября на саммите Восточного партнерства Армения подписала Соглашение о всеобъемлющем и расширенном партнерстве с Европейским союзом. До последней минуты вокруг этого события сохранялась интрига. Четыре года назад, накануне саммита Восточного партнерства 2013 года, Ереван отказался подписывать Соглашение об ассоциации с ЕС, а президент Серж Саргсян, посетив Москву, заявил, что Армения вступает в Таможенный союз, ставший позднее Евразийским экономическим союзом (ЕАЭС). Теперь Армения одновременно входит в ЕАЭС и ОДКБ и имеет рамочное соглашение с ЕС. Почему сценарий четырехлетней давности не повторился на новом витке? И в чем секрет того, что Еревану удалось избежать проблем Украины или Грузии и благополучно перейти к «интеграции интеграций»?

Пространство диверсификаций

В последние годы, особенно под влиянием украинского кризиса, любые внешнеполитические события на постсоветском пространстве любят рассматривать как выбор между Россией и Западом. Нередко сам этот выбор подается как конкуренция различных систем ценностей и даже «цивилизационное самоопределение».

Между тем в Закавказье внешняя политика строится совсем не по таким манихейским принципам. В этой части постсоветского пространства наблюдается дефицит региональной интеграции. Из-за неразрешенных этнополитических конфликтов у всех трех кавказских республик (Азербайджан, Армения и Грузия) практически нет общих интеграционных проектов. Эти республики пытаются приспособить связи с внешними игроками под защиту своих национальных интересов. Поэтому внешнеполитическая диверсификация здесь не исключение, а норма.

Та же Армения имеет репутацию последовательной союзницы России. Она не просто участвует в евразийских интеграционных проектах. На ее территории в Гюмри размещена 102-я российская военная база, а пограничники из РФ обеспечивают вместе с их армянскими коллегами охрану внешнего периметра госграниц. Однако все это не мешало Еревану участвовать в таких проектах под эгидой ЕС, как «Европейская политика соседства» и Восточное партнерство с 2004 и 2009 года соответственно.

В июне 2005 года НАТО и Армения согласовали Индивидуальный план партнерства. Этот план обновляется и подтверждается один раз в два года. Пятый (и последний на сегодня) был согласован в апреле 2017 года на новый двухлетний срок. Армянские военнослужащие принимали участие в операциях под эгидой НАТО в Косове, Ираке и Афганистане.

Помимо этого, Ереван стремится развивать сотрудничество с соседними странами – Ираном и Грузией. Из четырех имеющихся границ две (с Азербайджаном и Турцией) для Армении закрыты, остаются только Иран и Грузия как два окна во внешний мир. Через пронатовскую Грузию проходит примерно две трети армянского экспорта и импорта.

На первый взгляд Грузия находится на противоположном внешнеполитическом полюсе от Армении. В сентябре 2008 года она разорвала дипотношения с Россией, потому что Москва признала независимость Абхазии и Южной Осетии. Также Грузия не просто продекларировала свое намерение вступить в НАТО, но и провела референдум по этому вопросу. Наконец, в 2014 году Грузия подписала Соглашение об ассоциации с ЕС.

Однако это еще не означает, что Тбилиси не пытается диверсифицировать свои внешние связи. В ноябре 2017 года парламент Грузии ратифицировал Соглашение о свободной торговле с Китаем. В Закавказье это первый случай подписания документа такого рода с Пекином. Переговоры с китайцами шли полтора года, а причина интереса к соглашению проста – Тбилиси рассчитывает на приток инвестиций и расширение торговых связей, что особенно важно на фоне некоторого спада, наметившегося в торговле с ЕС.

В этот ряд можно поставить и прошлогодние решения Тбилиси возобновить соглашение об отмене виз для иранцев и открыть в Грузии посольство Белоруссии. С обеими странами Тбилиси стремится развивать экономическое сотрудничество.

Даже к российскому направлению Грузия проявляет определенный интерес, несмотря на глубокие разногласия по Абхазии и Южной Осетии. Это касается и экономики (в кулуарах многие грузинские дипломаты и эксперты выражают недовольство усилением односторонней зависимости их страны от Азербайджана и Турции, а бизнес-контакты с РФ видятся как противовес), и сферы безопасности, особенно на фоне недавнего инцидента с проникновением террористической группировки в Тбилиси.

Особняком стоит Азербайджан. Эта страна, имеющая самые прочные экономические позиции в Закавказье и репутацию важного энергетического игрока, воздерживается от прямого участия в интеграционных проектах, будь то европейский или евразийский. Баку продвигает себя как партнера и для России, и для отдельных стран ЕС (особенно восточноевропейских), и для Евросоюза в целом. Не подписывая рамочных соглашений с Брюсселем, Азербайджан тем не менее не порывает с Восточным партнерством.

Также Баку аккуратно балансирует между Ираном, Израилем и Палестинской национальной администрацией, выстраивая с каждым свои отношения. Тот же Израиль поставляет Азербайджану вооружение. Не заявляя о вступлении в НАТО, Азербайджан видит своим стратегическим партнером входящую в альянс Турцию. И турецкие военные вносят немалый вклад в подготовку офицерского корпуса азербайджанской армии и ее перевооружение.

Впрочем, внешние партнеры кавказских стран тоже не замыкаются в регионе на ком-то одном. Скажем, одна из главных причин, почем Армения развивает отношения не только с Россией, но и с Западом, – это российско-азербайджанское военно-техническое сотрудничество. Дополнительную остроту этому вопросу придают события апреля 2016 года, когда Баку попытался нарушить статус-кво в Нагорном Карабахе.

Цена выбора

Таким образом, внешнеполитические устремления стран Закавказья (и Армения здесь не исключение) диктуются не столько абстрактными ценностями, сколько вполне конкретными прагматическими соображениями. Напомню, Грузия в 1993–1994 годах вступила в СНГ, а также дала согласие на размещение российских военных баз и даже пограничников на своей территории. И только потеряв надежду вернуть Абхазию и Южную Осетию с помощью России, заявила устами Эдуарда Шеварднадзе, что готова «постучать в двери НАТО».

Интерес Армении к ЕС тоже возник не на пустом месте – в первом полугодии 2017 года на страны Евросоюза приходилось порядка трети армянского экспорта и около половины импорта. Также Ереван видит в ЕС важного партнера по части развития новых технологий. Осознавая, насколько важны для Брюсселя связи с Турцией и Азербайджаном, Армения стремится не допустить того, чтобы Баку и Анкара монополизировали в Европе карабахскую тематику. При этом Франция, где есть полумиллионная армянская диаспора, вместе с США и Россией выступает сопредседателем Минской группы ОБСЕ по урегулированию нагорно-карабахского конфликта.

В то же время ни ЕС, ни НАТО не дают Армении тех гарантий безопасности, которые здесь и сейчас обеспечивает Россия: начиная от базы на границе с Турцией до участия в разрешении карабахского конфликта. Эту роль за Россией почти безоговорочно признают и западные партнеры по Минской группе ОБСЕ.

Отказ Армении подписать Соглашение об ассоциации с ЕС в 2013 году, как правило, подают как результат прямого давления Москвы. Но тут есть важные нюансы. Решение президента Саргсяна взвешивалось на многих весах. С одной стороны, ЕС в целом и его отдельные представители (активнее других был тогдашний президент Польши Бронислав Коморовский) настаивали, что Соглашение об ассоциации закроет Армении путь к евразийским интеграционным проектам. С другой стороны, подготовка Еревана к саммиту Восточного партнерства разворачивалась на фоне надвигавшегося украинского кризиса, когда Москва еще надеялась заполучить Киев в качестве потенциального участника Таможенного союза.

В каком-то смысле армянская история стала увертюрой украинского кризиса, предупредительным сигналом, который не был должным образом проанализирован и учтен. Максималистский подход «или – или» не учитывал всей сложности ситуации в постсоветских государствах и обществах. В случае Армении отдаление от России без соответствующей компенсации в сфере безопасности, может, и сулило стране какие-то экономические выгоды, но не гарантировало сохранения позиций Еревана в Карабахе и в отношениях с Турцией. Поэтому и было принято решение о вступлении в Таможенный союз, а затем и в ЕАЭС. Между двух максимализмов Ереван выбрал российский как более надежный для обеспечения безопасности страны. В Армении популярна шутка: между ЕС и Таможенным союзом Армения выбрала ОДКБ.

Можно сколько угодно доказывать, что двусторонние отношения Еревана и Москвы важнее всех евразийских интеграционных объединений, вместе взятых. Но раз для руководства РФ евразийская интеграция – важный приоритет, пускай и переоцененный, игнорировать этот факт не смог бы ни один армянский президент. Неслучайно первый президент Армении, ныне оппозиционер, имеющий репутацию западника, Левон Тер-Петросян поддержал решение Сержа Саргсяна и заявил, что «евроинтеграция не представляется возможной в обозримом будущем».

Почему же тогда сейчас стало возможно подписание рамочного соглашения между Арменией и ЕС? Тут никакой второй попытки для армянской стороны не было. Подписанный документ о «всеобъемлющем и расширенном партнерстве» не предусматривает создания зоны свободной торговли. Даже с формально-правовой точки зрения Армения, входя в ЕАЭС, не может создавать такую зону с ЕС через голову евразийских координирующих центров. «Именно из-за отсутствия этого пункта определенная часть экспертов Армении настроена критически к данному документу, считая его имитационным», – справедливо констатирует политолог Арег Галстян.

Разговоры о возможном повторении событий 2013 года сейчас выглядели явным преувеличением. Нынешний документ готовился как минимум с 2015 года и неоднократно обсуждался и с Россией, и в формате ЕАЭС. Представители официальных структур (МИД РФ, Евразийской экономической комиссии) многократно высказывались в том духе, что новый документ не противоречит участию Армении в интеграционных проектах под эгидой Москвы.

Подписание рамочного соглашения стало возможно благодаря отказу от пресловутого выбора «или – или». Именно здесь следует искать причину нынешнего успеха. Это учет того, что в нынешних реалиях российский зонтик безопасности безальтернативен для Армении. Но в то же время экономическая и внешнеполитическая диверсификация для Еревана (в том числе через контакты с ЕС) важны. Иначе издержки от изоляции республики лягут на плечи Москвы, что вряд ли поможет укреплению российских позиций на Кавказе.

А теперь благодаря рамочному соглашению с Брюсселем Ереван может стать дополнительной площадкой для диалога между Россией и ЕС. В схожей роли Армения уже выступала в отношениях между Россией и Грузией – во время переговоров об открытии КПП Казбеги – Верхний Ларс в 2009 году.

Конечно, и в нынешней ситуации все не совсем благостно. Например, в тексте соглашения Армении с ЕС есть пункт о закрытии Мецаморской АЭС, обеспечивающей около 40% энергопотребления страны. Лоббистские интересы «Евроатома» там более чем очевидны. Эта структура, наряду с ЕС и его странами-участницами, значится среди подписантов документа. А значит, возможны новые коллизии, хотя эксперты по энергетике говорят об определенных позитивных наработках по взаимодействию «Росатома» и «Евроатома». Значит, возможно, удастся найти компромисс.

В свое время срыв Соглашения об ассоциации Армении с ЕС стал предвестником будущей украинской бури. Сейчас похожий документ был подписан. Конечно, было бы наивно видеть в этом признак нормализации отношений России и ЕС на постсоветском пространстве, но символически этот факт все равно важен. Произошел отказ от жесткого принципа «или – или», сделан шаг в направлении другого подхода – «и – и». Но до полного осознания, как опасно внешнеполитическое манихейство в постсоветских обществах, сильно расколотых и только формирующихся, по-прежнему далеко, поэтому оптимистичные выводы преждевременны.

Армения. Евросоюз. Грузия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 ноября 2017 > № 2402601 Сергей Маркедонов


Южная Осетия. Абхазия. Грузия. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 31 октября 2017 > № 2598656 Сергей Маркедонов

Последний довод. Чем опасны Абхазия и Южная Осетия для конфронтации России и Запада

Сергей Маркедонов

У России и Запада в Закавказье есть выбор. Или отделять ситуацию в Абхазии и Южной Осетии от других конфликтов, будь то Донбасс или Приднестровье, или использовать и это направление как возможный дополнительный аргумент в общей конфронтации

Сегодня конфликты в Абхазии и Южной Осетии далеки от основных фронтов противостояния России и Запада. После того как 26 августа 2008 года Москва признала независимость двух бывших автономий Грузинской ССР, в Закавказье сложился новый статус-кво. Абхазия и Южная Осетия оказались в сфере российского влияния, а «ядровая Грузия» (специальный термин, предложенный немецким канцлером Ангелой Меркель) сделала важные шаги по пути европейской и североатлантической интеграции. Тбилиси получил пакет «усиленного сотрудничества» от НАТО, подписал Соглашение об ассоциации с Евросоюзом, а Брюссель предоставил грузинским гражданам право посещения стран шенгенского пространства без виз.

Но означает ли это, что новый статус-кво в Закавказье делает конфликты в Абхазии и Южной Осетии если не де-юре, то де-факто решенными? Можно ли говорить, что эти сюжеты, долгие годы находившиеся в топе евразийской повестки дня, более не актуальны и не несут серьезных рисков?

Факторы замораживания

Уже почти десять лет мы не наблюдаем военного противостояния ни в Абхазии, ни в Южной Осетии. В формате международных женевских дискуссий по Закавказью начиная с октября 2008 года ведутся переговоры. Эта площадка – единственный на сегодня диалоговый формат, в котором происходит общение представителей Грузии и двух частично признанных республик. В консультациях также принимают участие дипломаты из США, ЕС, России, сотрудники ООН и ОБСЕ.

Никакого дипломатического прорыва за это время не произошло. И достижение всеобъемлющего компромисса кажется в ближайшей перспективе маловероятным. Тбилиси и поддерживающие его Вашингтон и Брюссель не готовы пойти на ревизию принципа территориальной целостности Грузии, в то время как Москва рассматривает признание Абхазии и Южной Осетии как «новые геополитические реалии» в Евразии, с которыми рано или поздно всем придется смириться. Отсюда неготовность подписать юридически обязывающий документ о неприменении силы.

Российская делегация настаивает на том, что стороны конфликтов – это Грузия, Абхазия и Южная Осетия. Тбилиси возражает, что Москва не просто наблюдатель и участник переговоров, но и ключевой игрок в Закавказье, чьи гарантии для неприменения силы принципиально важны. Хотя бы потому, что в августе 2008 года Россия поддержала Цхинвали и Сухуми военным путем, а после признания их независимости стала выступать гарантом их социально-экономического восстановления и безопасности.

В итоге все вовлеченные в конфликты стороны ограничиваются обсуждением локальных гуманитарных вопросов и проблем безопасности. Правда, даже такой формат приносит немало позитивных результатов. Многие возникавшие время от времени коллизии, будь то перемещение населения через спорные границы или освобождение задержанных граждан, удавалось разрешать в рабочем порядке.

Таким образом, по сравнению с положением дел в Нагорном Карабахе или Донбассе конфликты в Абхазии и Южной Осетии выглядят надежно замороженными. Россия, обеспечив свое военно-политическое доминирование в двух бывших автономиях Грузинской ССР, не стремится к расширению сферы влияния за счет «ядровой Грузии», в то время как США и их союзники, неизменно подчеркивая свою приверженность восстановлению попранной территориальной целостности, не пытаются изменить ситуацию в свою пользу.

Впрочем, для этого сегодня намного меньше возможностей, чем было в канун августовских событий 2008 года. Грузия утратила контроль над Лиахвским коридором (четыре села, отделявшие Цхинвали от Джавского района и выхода к Рокскому туннелю) и Ахалгорским (Ленингорским) районом в Южной Осетии и над Кодорским ущельем в Абхазии. В свое время обладание этими территориями давало Тбилиси определенный шанс на «наведение конституционного порядка» при трех условиях: пассивность Москвы, стремительное продвижение в формате блицкрига и активная международная поддержка.

Ни одно из этих условий не было выполнено даже во время пятидневной войны 2008 года, а сегодня вероятность такого выполнения еще ниже. Тем более что власти Грузии после ухода Михаила Саакашвили и утверждения в качестве правящей партии «Грузинской мечты» скорректировали свою внешнеполитическую тактику (но не стратегию).

Они по-прежнему продвигают идеи евроинтеграции и стратегического союзничества с НАТО как приоритеты. Но достижение этих целей они видят не в наращивании конфронтации с Россией, а в выстраивании прагматичных отношений с Москвой. Это, естественно, не означает отказа от грузинского суверенитета (пускай и формального) над Абхазией и Южной Осетией. Но даже такую болезненную тему, как «бордеризация» (обустройство границы, которую в Тбилиси считают административной, а в Москве и в частично признанных республиках – межгосударственной) грузинские власти пытаются воспринимать с максимальной сдержанностью и излишне не раздувать.

Новые привязки

Тем не менее не стоит спешить списывать эти конфликты в окончательно и бесповоротно замороженные. Такая спешка вредна для адекватного понимания ситуации. Из того, что сейчас никто не пытается оспорить сложившийся статус-кво, еще не следует, что сам этот расклад готовы принять на Западе.

Сегодня решение российской власти признать абхазскую и югоосетинскую независимость многие западные политики, дипломаты и эксперты рассматривают как некую увертюру к крымской и донбасской истории. По словам вашингтонского кавказоведа Кори Вэлта, «если мы рассматриваем войну 2008 года в качестве прелюдии к аннексии Крыма и к гораздо более разрушительному конфликту на Украине, мы будем вынуждены признать, что та война принесла большие геополитические издержки, чем официальные лица США определили в свое время». Отсюда вполне может последовать привязка августовской темы 2008 года к украинскому и даже общеевропейскому контексту.

Можно приводить многочисленные аргументы об искусственности и некорректности подобных конструкций, но это не отменит такого восприятия в среде тех, кто принимает практические решения на российском направлении. И для них абхазский и югоосетинский конфликты – это не результат сложного этнонационального самоопределения в контексте распада СССР, где у каждого есть своя правда и своя доля вины за насилие, а утверждение России в качестве евразийского гегемона, что не отвечает их собственным представлениям о путях трансформации постсоветского пространства.

Весьма показательно тут высказывание американского дипломата и эксперта Строуба Тэлботта (в администрации Клинтона занимал пост заместителя госсекретаря, курировавшего вопросы России и Евразии): «Может быть, с официальной точки зрения России Абхазия и Южная Осетия являются независимыми государствами, но в глазах всего мира это расширение российской территории. И это произошло впервые после окончания советской эпохи».

Эту потерю Вашингтон по факту принял, но окончательно не смирился с ней. И то, что на первый план в противостоянии с Москвой выдвинулись Украина, Молдавия (особенно в контексте парламентских выборов будущего года) и Ближний Восток, принципиально данную ситуацию не меняет. Напротив, появляются дополнительные риски. Если до украинского кризиса абхазский и югоосетинский конфликты имели в отношениях России и Запада самостоятельную ценность, то теперь они гораздо сильнее зависят от фоновых факторов. Появляется соблазн использовать этот сюжет как дополнительный аргумент в споре вокруг той же Украины, особенно в случае обострения конфликта в Донбассе.

В экспертных дискуссиях по Закавказью часто звучит тезис: вступление Грузии в НАТО маловероятно. Действительно, по уставу альянса страна, имеющая неразрешенные территориальные проблемы и споры с соседями, не может пополнить его ряды. Однако ничто не мешает Вашингтону и Тбилиси наращивать двустороннюю военно-политическую кооперацию, помимо формальной прописки в НАТО. Подобная модель взаимоотношений была многократно использована ранее в тех случаях, когда партнер США не мог по тем или иным причинам оказаться в Североатлантическом альянсе.

И вот здесь возникает непростая дилемма для тех, кто считает, что хуже быть уже не может. Отсутствие дипломатических отношений между РФ и Грузией, а также конфронтация России и Запада на закавказском направлении показывают, что новое обострение нельзя исключать.

То же вступление Грузии в НАТО вне конкурса, если вдруг на первый план выйдет не собственная логика закавказских конфликтов, а политическая целесообразность и внешние обстоятельства, может подстегнуть Москву включить в свой состав Южную Осетию. Ведь внутри этой республики очень популярна идея объединения с братской Северной Осетией под эгидой РФ. Нынешний президент Анатолий Бибилов в течение трех лет выиграл под этими лозунгами сначала парламентскую кампанию, а затем и выборы главы республики.

Впрочем, этот сценарий может быть реализован и в случае резкого нарастания военно-политического сотрудничества Тбилиси и Вашингтона (например, если американские базы или контингенты появятся в непосредственной близости от абхазской и югоосетинской границы). Как следствие – углубление санкционной воронки, с одной стороны, и мультипликация ревизионизма – с другой.

Кавказский выбор

Однако у России и Запада в Закавказье есть выбор. Или отделять ситуацию в Абхазии и Южной Осетии от других конфликтов, будь то Донбасс или Приднестровье, или использовать и это направление как возможный дополнительный аргумент в общей конфронтации. При этом у Москвы и Вашингтона есть опыт и избирательного партнерства (Нагорный Карабах), и избирательного «согласия на несогласие».

Конфликты в Абхазии и Южной Осетии – это пример второй модели, когда оппоненты имеют диаметрально противоположные цели, но стремятся не углублять противостояние и не впутывать его в общий негативный контекст двусторонних отношений. Проще говоря, пытаются управлять новым статус-кво. Это не приведет к прорыву и улучшению, но по крайней мере не позволит допустить полного коллапса безопасности в остывших горячих точках.

Сегодня максимум на абхазском и югоосетинском направлении – это не прорыв и полное урегулирование двух конфликтов, а снижение их зависимости от внешних факторов и общего негатива в отношениях России и Запада. Тут необходима собственная российско-грузинская повестка поверх имеющихся неразрешенных проблем (например, безопасность на Северном Кавказе, сдерживание джихадистской угрозы). Кроме того, Тбилиси хоть и не афиширует эту цель, но явно заинтересован в снижении своей односторонней экономической зависимости от Анкары и Баку.

Дестабилизация Ближнего Востока заставляет страны Закавказья намного прагматичнее относиться к действиям Москвы и не полагаться исключительно на помощь НАТО. Тем более что далеко не во всех случаях такая помощь предоставлялась, и события августа 2008 года тому свидетельство. Осторожный оптимизм внушает то, что сегодня, несмотря на непрекращающуюся конфронтацию, и Россия, и Запад не спешат разогревать Закавказье. Как минимум стремятся приберечь последние доводы до конца.

Южная Осетия. Абхазия. Грузия. РФ > Внешэкономсвязи, политика. Армия, полиция > carnegie.ru, 31 октября 2017 > № 2598656 Сергей Маркедонов


Грузия. Абхазия. Южная Осетия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 31 октября 2017 > № 2374709 Сергей Маркедонов

Последний довод. Чем опасны Абхазия и Южная Осетия для конфронтации России и Запада

Сергей Маркедонов

У России и Запада в Закавказье есть выбор. Или отделять ситуацию в Абхазии и Южной Осетии от других конфликтов, будь то Донбасс или Приднестровье, или использовать и это направление как возможный дополнительный аргумент в общей конфронтации

Сегодня конфликты в Абхазии и Южной Осетии далеки от основных фронтов противостояния России и Запада. После того как 26 августа 2008 года Москва признала независимость двух бывших автономий Грузинской ССР, в Закавказье сложился новый статус-кво. Абхазия и Южная Осетия оказались в сфере российского влияния, а «ядровая Грузия» (специальный термин, предложенный немецким канцлером Ангелой Меркель) сделала важные шаги по пути европейской и североатлантической интеграции. Тбилиси получил пакет «усиленного сотрудничества» от НАТО, подписал Соглашение об ассоциации с Евросоюзом, а Брюссель предоставил грузинским гражданам право посещения стран шенгенского пространства без виз.

Но означает ли это, что новый статус-кво в Закавказье делает конфликты в Абхазии и Южной Осетии если не де-юре, то де-факто решенными? Можно ли говорить, что эти сюжеты, долгие годы находившиеся в топе евразийской повестки дня, более не актуальны и не несут серьезных рисков?

Факторы замораживания

Уже почти десять лет мы не наблюдаем военного противостояния ни в Абхазии, ни в Южной Осетии. В формате международных женевских дискуссий по Закавказью начиная с октября 2008 года ведутся переговоры. Эта площадка – единственный на сегодня диалоговый формат, в котором происходит общение представителей Грузии и двух частично признанных республик. В консультациях также принимают участие дипломаты из США, ЕС, России, сотрудники ООН и ОБСЕ.

Никакого дипломатического прорыва за это время не произошло. И достижение всеобъемлющего компромисса кажется в ближайшей перспективе маловероятным. Тбилиси и поддерживающие его Вашингтон и Брюссель не готовы пойти на ревизию принципа территориальной целостности Грузии, в то время как Москва рассматривает признание Абхазии и Южной Осетии как «новые геополитические реалии» в Евразии, с которыми рано или поздно всем придется смириться. Отсюда неготовность подписать юридически обязывающий документ о неприменении силы.

Российская делегация настаивает на том, что стороны конфликтов – это Грузия, Абхазия и Южная Осетия. Тбилиси возражает, что Москва не просто наблюдатель и участник переговоров, но и ключевой игрок в Закавказье, чьи гарантии для неприменения силы принципиально важны. Хотя бы потому, что в августе 2008 года Россия поддержала Цхинвали и Сухуми военным путем, а после признания их независимости стала выступать гарантом их социально-экономического восстановления и безопасности.

В итоге все вовлеченные в конфликты стороны ограничиваются обсуждением локальных гуманитарных вопросов и проблем безопасности. Правда, даже такой формат приносит немало позитивных результатов. Многие возникавшие время от времени коллизии, будь то перемещение населения через спорные границы или освобождение задержанных граждан, удавалось разрешать в рабочем порядке.

Таким образом, по сравнению с положением дел в Нагорном Карабахе или Донбассе конфликты в Абхазии и Южной Осетии выглядят надежно замороженными. Россия, обеспечив свое военно-политическое доминирование в двух бывших автономиях Грузинской ССР, не стремится к расширению сферы влияния за счет «ядровой Грузии», в то время как США и их союзники, неизменно подчеркивая свою приверженность восстановлению попранной территориальной целостности, не пытаются изменить ситуацию в свою пользу.

Впрочем, для этого сегодня намного меньше возможностей, чем было в канун августовских событий 2008 года. Грузия утратила контроль над Лиахвским коридором (четыре села, отделявшие Цхинвали от Джавского района и выхода к Рокскому туннелю) и Ахалгорским (Ленингорским) районом в Южной Осетии и над Кодорским ущельем в Абхазии. В свое время обладание этими территориями давало Тбилиси определенный шанс на «наведение конституционного порядка» при трех условиях: пассивность Москвы, стремительное продвижение в формате блицкрига и активная международная поддержка.

Ни одно из этих условий не было выполнено даже во время пятидневной войны 2008 года, а сегодня вероятность такого выполнения еще ниже. Тем более что власти Грузии после ухода Михаила Саакашвили и утверждения в качестве правящей партии «Грузинской мечты» скорректировали свою внешнеполитическую тактику (но не стратегию).

Они по-прежнему продвигают идеи евроинтеграции и стратегического союзничества с НАТО как приоритеты. Но достижение этих целей они видят не в наращивании конфронтации с Россией, а в выстраивании прагматичных отношений с Москвой. Это, естественно, не означает отказа от грузинского суверенитета (пускай и формального) над Абхазией и Южной Осетией. Но даже такую болезненную тему, как «бордеризация» (обустройство границы, которую в Тбилиси считают административной, а в Москве и в частично признанных республиках – межгосударственной) грузинские власти пытаются воспринимать с максимальной сдержанностью и излишне не раздувать.

Новые привязки

Тем не менее не стоит спешить списывать эти конфликты в окончательно и бесповоротно замороженные. Такая спешка вредна для адекватного понимания ситуации. Из того, что сейчас никто не пытается оспорить сложившийся статус-кво, еще не следует, что сам этот расклад готовы принять на Западе.

Сегодня решение российской власти признать абхазскую и югоосетинскую независимость многие западные политики, дипломаты и эксперты рассматривают как некую увертюру к крымской и донбасской истории. По словам вашингтонского кавказоведа Кори Вэлта, «если мы рассматриваем войну 2008 года в качестве прелюдии к аннексии Крыма и к гораздо более разрушительному конфликту на Украине, мы будем вынуждены признать, что та война принесла большие геополитические издержки, чем официальные лица США определили в свое время». Отсюда вполне может последовать привязка августовской темы 2008 года к украинскому и даже общеевропейскому контексту.

Можно приводить многочисленные аргументы об искусственности и некорректности подобных конструкций, но это не отменит такого восприятия в среде тех, кто принимает практические решения на российском направлении. И для них абхазский и югоосетинский конфликты – это не результат сложного этнонационального самоопределения в контексте распада СССР, где у каждого есть своя правда и своя доля вины за насилие, а утверждение России в качестве евразийского гегемона, что не отвечает их собственным представлениям о путях трансформации постсоветского пространства.

Весьма показательно тут высказывание американского дипломата и эксперта Строуба Тэлботта (в администрации Клинтона занимал пост заместителя госсекретаря, курировавшего вопросы России и Евразии): «Может быть, с официальной точки зрения России Абхазия и Южная Осетия являются независимыми государствами, но в глазах всего мира это расширение российской территории. И это произошло впервые после окончания советской эпохи».

Эту потерю Вашингтон по факту принял, но окончательно не смирился с ней. И то, что на первый план в противостоянии с Москвой выдвинулись Украина, Молдавия (особенно в контексте парламентских выборов будущего года) и Ближний Восток, принципиально данную ситуацию не меняет. Напротив, появляются дополнительные риски. Если до украинского кризиса абхазский и югоосетинский конфликты имели в отношениях России и Запада самостоятельную ценность, то теперь они гораздо сильнее зависят от фоновых факторов. Появляется соблазн использовать этот сюжет как дополнительный аргумент в споре вокруг той же Украины, особенно в случае обострения конфликта в Донбассе.

В экспертных дискуссиях по Закавказью часто звучит тезис: вступление Грузии в НАТО маловероятно. Действительно, по уставу альянса страна, имеющая неразрешенные территориальные проблемы и споры с соседями, не может пополнить его ряды. Однако ничто не мешает Вашингтону и Тбилиси наращивать двустороннюю военно-политическую кооперацию, помимо формальной прописки в НАТО. Подобная модель взаимоотношений была многократно использована ранее в тех случаях, когда партнер США не мог по тем или иным причинам оказаться в Североатлантическом альянсе.

И вот здесь возникает непростая дилемма для тех, кто считает, что хуже быть уже не может. Отсутствие дипломатических отношений между РФ и Грузией, а также конфронтация России и Запада на закавказском направлении показывают, что новое обострение нельзя исключать.

То же вступление Грузии в НАТО вне конкурса, если вдруг на первый план выйдет не собственная логика закавказских конфликтов, а политическая целесообразность и внешние обстоятельства, может подстегнуть Москву включить в свой состав Южную Осетию. Ведь внутри этой республики очень популярна идея объединения с братской Северной Осетией под эгидой РФ. Нынешний президент Анатолий Бибилов в течение трех лет выиграл под этими лозунгами сначала парламентскую кампанию, а затем и выборы главы республики.

Впрочем, этот сценарий может быть реализован и в случае резкого нарастания военно-политического сотрудничества Тбилиси и Вашингтона (например, если американские базы или контингенты появятся в непосредственной близости от абхазской и югоосетинской границы). Как следствие – углубление санкционной воронки, с одной стороны, и мультипликация ревизионизма – с другой.

Кавказский выбор

Однако у России и Запада в Закавказье есть выбор. Или отделять ситуацию в Абхазии и Южной Осетии от других конфликтов, будь то Донбасс или Приднестровье, или использовать и это направление как возможный дополнительный аргумент в общей конфронтации. При этом у Москвы и Вашингтона есть опыт и избирательного партнерства (Нагорный Карабах), и избирательного «согласия на несогласие».

Конфликты в Абхазии и Южной Осетии – это пример второй модели, когда оппоненты имеют диаметрально противоположные цели, но стремятся не углублять противостояние и не впутывать его в общий негативный контекст двусторонних отношений. Проще говоря, пытаются управлять новым статус-кво. Это не приведет к прорыву и улучшению, но по крайней мере не позволит допустить полного коллапса безопасности в остывших горячих точках.

Сегодня максимум на абхазском и югоосетинском направлении – это не прорыв и полное урегулирование двух конфликтов, а снижение их зависимости от внешних факторов и общего негатива в отношениях России и Запада. Тут необходима собственная российско-грузинская повестка поверх имеющихся неразрешенных проблем (например, безопасность на Северном Кавказе, сдерживание джихадистской угрозы). Кроме того, Тбилиси хоть и не афиширует эту цель, но явно заинтересован в снижении своей односторонней экономической зависимости от Анкары и Баку.

Дестабилизация Ближнего Востока заставляет страны Закавказья намного прагматичнее относиться к действиям Москвы и не полагаться исключительно на помощь НАТО. Тем более что далеко не во всех случаях такая помощь предоставлялась, и события августа 2008 года тому свидетельство. Осторожный оптимизм внушает то, что сегодня, несмотря на непрекращающуюся конфронтацию, и Россия, и Запад не спешат разогревать Закавказье. Как минимум стремятся приберечь последние доводы до конца.

Грузия. Абхазия. Южная Осетия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 31 октября 2017 > № 2374709 Сергей Маркедонов


Грузия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 4 июня 2016 > № 1863273 Сергей Маркедонов

О том, какую роль сыграл Георгиевский трактат в истории России и Грузии и как отношения двух стран влияли на развитие грузинского национального проекта, в интервью «Росбалту» рассказал доцент кафедры зарубежного регионоведения и внешней политики РГГУ Сергей Маркедонов.

— 4 августа (24 июля по старому стилю) 1783 года был подписан Георгиевский трактат, закрепивший покровительство и верховную власть Российской империи над грузинским царством Картли-Кахети. Сегодня этот договор оценивается довольно неоднозначно. В России предпочитают говорить преимущественно о том, что, подписав его, Российская империя спасла Грузию от Персии и Османской империи. В Грузии документ считают «кабальным». Но если постараться подойти в вопросу без эмоциональных оценок, то что можно сказать о роли, которую Георгиевский трактат сыграл в истории России и Грузии?

— Однозначных выводов, конечно, здесь быть не может. Для России конца XVIII века выход к Грузии был крайне важен в контексте расширения границ, усиления влияния на Северный Кавказ и продвижения на Восток. Для нее тогда остро стоял вопрос инфраструктуры и безопасности в этом регионе. Сейчас говорят, что это старые имперские задачи. Но в тот период, когда трактат был подписан, другие задачи российское государство ставить перед собой и не могло. Это было время борьбы империй — можно было быть или империей, или ее частью.

Так что с этой точки зрения продвижение на Кавказ представлялось крайне важным. Понятно, что эта задача решалась не одномоментно. Говорить о том, что вопрос присоединения Грузии был решен во время подписания Георгиевского трактата, просто некорректно. Он не предполагал прямое вхождение в состав Российской империи всех грузинских земель, которые в то время не составляли единое государство. Подписывая трактат в Георгиевске, царь Картли-Кахетии Ираклий II отказывался от «всякого вассальства или под каким бы то титулом ни было, от всякой зависимости от Персии или иной державы» и признавал покровительство России. Но так или иначе, Георгиевский трактат стал очень важной частью утверждения России в регионе и ее продвижения на Восток. Кроме того, он способствовал ослаблению позиций традиционных российских оппонентов — Персии и Османской империи.

И впоследствии именно «под российской шапкой» постепенно происходил процесс формирования грузинского национального ядра. В состав Российской империи первые грузинские земли вошли в 1801 году, и только в результате серии войн XIX столетия с Персией и Османской империей были присоединены многие территории, входящие в состав современной Грузии. К примеру, Ахалкалаки и Ахалцихе отошли к России после Адрианопольского мирного договора 1829 года, Аджария — только в результате русско-турецкой войны 1877-78 годов. Но старт этому процессу был дан именно благодаря подписанию Георгиевского трактата. Это был первый шаг к собиранию грузинской земли.

Кроме того, переориентация на Россию принесла Грузии приобщение к Европе. Сам запрос на европеизацию сформировала Российская империя. Только тогда к грузинам пришли европейская литература, культура, повседневный уклад жизни. К середине XIX века Тифлис стал европейским городом. К примеру, при графе Михаиле Воронцове, который был наместником на Кавказе в 1840-50-х годах, в Тифлисе появилась итальянская опера. 5 сентября 1845 года тифлисцы и гости города услышали на сцене театра первую оперу — это была «Фенелла, или Немая из Портичи» Даниэля Обера. Александр Дюма в книге «Путешествие по Кавказу» писал: «За свою жизнь я видел почти все театры, но ни один из них по красоте не может сравниться с Тифлисским». Построен, к слову сказать, он был по проекту специально приглашенного итальянского архитектора Джованни Скудиери. Грузия в определенном смысле превратилась в жемчужину Российской империи. Вряд ли все это было бы возможно при османах или персах.

— Но в то же время из-за процессов, которым положил начало Георгиевский трактат, Грузия в итоге потеряла независимость и государственность. Понятно, что история не терпит сослагательных наклонений, но если бы Ираклий II не пошел на сближение с Россией, были ли вообще шансы эту государственность сохранить в условиях постоянной угрозы со стороны Персии и Турции?

— Возможно, государственность и не была бы уничтожена, но вот каково было бы ее качество — большой вопрос. Да и, как я уже сказал, единой грузинской государственности в конце XVIII века в принципе не было. Сам вопрос о существовании некой Грузии в тот период абсолютно искусственный. Грузией тогда называли иногда и весь Кавказ в целом. Имеретия — это была одна государственность, Картли-Кахетия — другая, Мегрелия с князьями Дадиани — третья.

Еще раз повторюсь: грузинские земли, которые легли в основу современной независимой Грузии, сформировались благодаря Российской империи. И вовсе не потому, что она была такой альтруистической державой. Это наши сегодняшние профессиональные патриоты говорят, что Россия, в отличие от Англии, всегда всем помогала и желала только добра. Любая империя играет в свои игры. Она не помогает, а решает свои задачи. И продвигает интересы других ровно в той степени, насколько они совпадают с ее собственными. И Россия, и Англия развивали промышленность и инфраструктуру на подконтрольных территориях в своих целях, но в то же время они объективно помогали формированию предпосылок для возникновения будущих независимых государств.

— А насколько грузинский нобилитет чувствовал себя комфортно среди российского дворянства?

— Он стал его частью, хотя в империи не все дворянские роды были утверждены в княжеском достоинстве. Тем не менее, многие грузинские князья стали выдающимися государственными и военными деятелями России — например, Багратиони или Чавчавадзе. Грузинская знать породнилась со многими русскими дворянскими родами. Ее представители учились в лучших российских университетах, посещали европейские столицы.

Кстати, Грузия сыграла немалую роль в покорении Северного Кавказа. Притом не только офицеры. В отражении атак Шамиля участвовали и милицейские грузинские формирования. А почитайте текст приветствия предводителя Тифлисского дворянства Дмитрия Кипиани к Великому Князю Михаилу Николаевичу после победы у Красной Поляны в 1864 году! Он проникнут духом верноподданичества и поддержки: «Ваше Императорское Высочество! Вы довершили покорение Кавказа и тем внесли в историю неразлучное с вашим именем событие громадной важности. Избранные грузинским дворянством, приносим Вашему Императорскому высочеству поздравление от имени всего сословия».

— Тем не менее, в XIX веке уже начал формироваться грузинский национальный проект. На что он опирался?

— В XIX веке Грузия развивалась, как тут не вспомнить Михаила Юрьевича Лермонтова, «за гранью дружеских штыков». И постепенно эта грань становилась слишком тесной. Формировалась территория, и одновременно — представление о том, что ей нужен собственный выход в мир. Влияние Европы, которое пришло через Россию, и процессов, происходивших в ней в XIX веке, также оказалось весьма значительным.

В итоге к началу ХХ века начал формироваться не только грузинский националистический проект, но и армянский, азербайджанский и даже северокавказский. Это был неизбежный процесс.

Получилось, что в рамках имперского дискурса помощь Грузии и ее участие в жизни страны приветствовались, а националистический дискурс все это отталкивал. Возникло большое противоречие, проявившееся во время революционных потрясений, распада Российской империи и формирования национального государства. В мае 1918 года была провозглашена независимая Грузинская демократическая республика, которая в течение трех лет своего существования была в антагонизме и с «белой», и с «красной» Россией.

Противоречия не закончились и в советский период. Любое национальное государство начинается с границ, а значит — и с территориальных претензий. И Грузия, возникшая в 1918 году, не смогла до конца решить проблему территориальной целостности. Речь идет не только о конфликтах на территории современных Южной Осетии и Абхазии, но и с соседями — Арменией и Азербайджаном. Эту «работу» завершила уже советская власть. Проводя свою генеральную линию, она, как в прошлом и Российская империя, формировала через национальную политику предпосылки для возникновения будущих отдельных государств. Ну а когда СССР начал распадаться, на первый план опять вышли противоречия грузинского и других малых национальных проектов.

— В разговорах с теми, кто хорошо помнит советский период, можно нередко услышать, что «так хорошо, как Грузия, не жила почти ни одна республика СССР». Тем не менее, националистическое движение в Грузии к концу 1980-х годов можно сравнить разве что с прибалтийскими. Как объяснить этот парадокс?

— Безусловно, если исходить из материальных критериев, — например, того, как решалась проблема снабжения, — то Грузия жила намного лучше большинства регионов РСФСР. Но ведь национальный проект не строится исключительно на количестве масла и молока.

Мне кажется, что удивительным образом на «уход» Грузии от СССР повлиял процесс десталинизации. Он в Грузии многими воспринимался как покушение на некий особый неформальный статус республики. После тбилисских событий 1956 года связь с большим советским проектом стала слабеть. Проявлялось это в очень разных сферах. Например, сильно сократилось количество грузин в советской армии — до того «откосов» почти не было. Меньше людей шли и в военные училища. Потом подключились антисоветские, диссидентские движения. Стала расти теневая экономика. Все это стало хорошей почвой для нового этапа развития националистических настроений.

— В совместной истории России и Грузии есть как весьма неоднозначные, так и определенно положительные для обеих сторон моменты. Можно ли использовать их как фундамент для построения новых российско-грузинских отношений?

— Я думаю, что наши отношения не следует излишне историзировать. Все эти моменты должны быть уделом профессиональных специалистов, а не предметом сиюминутных телеспоров и газетных сенсаций. Если мы начинаем спускать исторические споры на массовый уровень, то появляется масса спекуляций. Так что выстраивать отношения на истории вряд ли возможно. Историю можно использовать только как вспомогательное средство. Нужно искать какие-то современные прагматические развязки, и на их фоне можно апеллировать к каким-то сюжетам прошлого для подтверждения нынешней повестки. Только тогда есть шанс продвинуться вперед.

Беседовала Татьяна Хрулева

Грузия. Россия > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 4 июня 2016 > № 1863273 Сергей Маркедонов


Южная Осетия. Грузия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 2 июня 2016 > № 1776554 Сергей Маркедонов

Референдум в Южной Осетии. Как с ним поступят

Сергей Маркедонов

Вопрос референдума переносят на период, когда появится много новых обстоятельств. К тому времени в Южной Осетии выберут президента, в Грузии – парламент и сформируют новое правительство, не говоря уже о появлении новой американской администрации, с которой придется согласовывать и кавказское меню. Тут Москве спешить незачем

«Мы поддерживаем территориальную целостность и суверенитет Грузии, что включает и Южную Осетию. Поэтому мы не признаем любую попытку Южной Осетии добиться свободы или претендовать на суверенитет». Так официальный Вашингтон отреагировал на инициативу югоосетинских властей провести референдум о вступлении этой частично признанной республики в состав России в 2017 году.

В последние несколько лет положение дел в Южной Осетии и вокруг нее не часто становилось предметом острой полемики. По итогам пятидневной войны 2008 года в Закавказье установился новый статус-кво. С помощью России Южная Осетия не просто избежала поглощения Грузией, но и заметно улучшила свое военно-политическое положение. Под контроль Цхинвали перешли Ахалгорский (Лениногорский) район и лиахвский коридор – четыре села, которые позволяли Тбилиси отрезать югоосетинскую столицу от Рокского туннеля, стратегически важной связующей нити с Россией. Москва из миротворца и модератора превратилась в патрона Южной Осетии, гаранта ее безопасности и экономического восстановления, даже если о темпах и качестве последнего можно (и нужно) спорить.

Запад существующее положение дел не признал и продолжает поддерживать территориальную целостность Грузии и осуждать Россию за поддержку сепаратизма. Но ни НАТО, ни США не стали оспаривать сложившийся баланс сил, тем более военными методами. Коалиция «Грузинская мечта», пришедшая к власти в 2012 году, хоть и продолжила прозападный курс Михаила Саакашвили, одновременно стала выстраивать более прагматичные отношения с Москвой. Серьезных обострений не вызвала даже так называемая бордеризация, когда власти Южной Осетии при российской поддержке установили пограничные знаки и колючую проволоку на линии разделения с Грузией.

Вероятность военного противостояния в этой части Кавказа в отличие от Нагорного Карабаха сегодня невысока. Но одно дело сохранение порядка, установленного восемь лет назад, и совсем другое – попытки его изменить, особенно на фоне неутихающей конфронтации между Россией и Западом. Присоединение Крыма на Западе восприняли как опасный прецедент для едва ли не тотального пересмотра границ между бывшими союзными республиками. Многие связали украинские события в одну цепочку с пятидневной войной 2008 года. Но означает ли это, что югоосетинский референдум подтверждает правильность подобных оценок? Стоит ли ожидать эскалации противостояния России и Запада в Закавказье?

Внутренний запрос

«Де-факто государства воспринимаются только в контексте их взаимодействия с внешними игроками и мирными процессами», – замечает британский исследователь Лоренс Броерс. В полном соответствии с этим тезисом вопрос о югоосетинском референдуме, обращенный к представителю Госдепа во время его брифинга 26 мая, был обозначен как «российская проблема».

Не возражая против данной оценки, к ней необходимо добавить другой важный тезис. Постсоветские частично признанные и непризнанные республики часто рассматривают исключительно в контексте геополитических игр, как производные то от косовского прецедента, то от казуса Крыма. То есть тех международных тем, которые определяют отношения между Россией и Западом. Но на деле ситуация в Южной Осетии имеет собственную динамику и развивается без всякой привязки к событиям в Крыму или в Косове.

Идея об объединительном референдуме появилась вовсе не в марте 2014 года. Голосование за выход Южной Осетии из состава Грузии и вступление в состав России через объединение с «братской Северной Осетией» проводилось после распада Советского Союза дважды. Первый раз в январе 1992 года, на пике военного противостояния с Тбилиси. Второй – в ноябре 2006 года, во время нового размораживания конфликта с Грузией. В отличие от Абхазии югоосетинский проект изначально формировался не столько как сепаратистский и нацеленный на обретение своего национального государства, сколько как ирредентистский, ориентированный на объединение двух Осетий под эгидой России. Естественно, Россия реагировала на эти инициативы не из альтруистских соображений, а преследуя свои эгоистические интересы. Но только к ним проблема не сводится.

«Эта территория не имеет никакого экономического фундамента вообще», – констатирует известный шведский кавказовед Сванте Корнелл. «Южная Осетия намного меньше, у нее нет Черного моря, как у Абхазии», – вторит ему британский эксперт Томас де Ваал. Отсутствие достаточных ресурсов для самостоятельной государственности – вот идея, которая постоянно присутствует в высказываниях про Южную Осетию американских и европейских исследователей и политиков.

И в самом деле, по данным переписи населения Южной Осетии 2015 года (первой со времен распада СССР), там сейчас проживает 51 тысяча человек. По оценкам грузинских властей, количество жителей и вовсе не превышает 15–20 тысяч. Для сравнения: в Северной Осетии (которая формально по статусу ниже Южной, получившей несколько признаний) проживает более 700 тысяч человек.

Южная Осетия критически зависима от российского финансирования. В 2014 году югоосетинский бюджет получил из России 6,7 млрд рублей, в 2015 году – 6,6 млрд. В 2016 году собственные доходы Южной Осетии составляют менее 8% от общего размера бюджета (8,9 млрд рублей), остальное – финансовая помощь России. Добавим к этому отсутствие мощной диаспоры (как есть, например, у армян Нагорного Карабаха), которая могла бы продвигать имидж республики за ее пределами.

Однако национально-государственное строительство не ограничивается только количественными параметрами. Отсутствие необходимых ресурсов для самостоятельной государственности не делает Южную Осетию ближе к Грузии и не лишает ее собственной мотивации, которую нельзя свести к руке Кремля. Достаточно вспомнить президентские выборы 2001 и 2011 годов, когда жители республики голосовали против кандидатов, поддержанных Москвой.

Тем, кто выносит строгие и морализаторские приговоры Южной Осетии, стоит помнить, что в советское время в отличие от Абхазии она была гораздо более интегрирована в общегрузинские процессы. А в период перемирия 1992–2004 годов поддерживала многосторонние контакты с Тбилиси, что открывало возможности сохранить ее в составе Грузии. Но жесткое, наступательное поведение грузинского руководства (в радикально-националистическом облачении во времена Гамсахурдиа и в радикально-прозападном во времена Саакашвили) радикализировало позиции южных осетин. Оба вышеупомянутых грузинских дискурса включали в себя антироссийские элементы, что для осетинского народа, разделенного между автономиями РСФСР и Грузинской ССР, было негативным сигналом. Во многом из-за этой наступательной политики Тбилиси, где Южную Осетию рассматривали как слабое звено в сепаратистской цепи, были последовательно ликвидированы возможности реализовать югоосетинский проект в рамках грузинского государства.

Запрос на единство с Россией (либо в форме интеграции, либо прямого вступления в ее состав) при полном понимании дефицита собственных демографических, социально-экономических и военно-политических ресурсов – прямое следствие грузино-югоосетинского этнополитического конфликта. Позиция властей Южной Осетии тут опирается на мнение рядовых жителей, для которых объединение с Россией – это шанс, что Москва укротит местных чиновников и повысит качество управления до российских стандартов. Кремль, хоть и имеет в Южной Осетии контрольный пакет, далеко не всегда напрямую модерирует внутриреспубликанские дискуссии. И не планирует делать это в будущем.

Смягчить и отложить

Если же говорить о содержании самого референдума, то у руководства Южной Осетии есть как минимум две его версии. В варианте президента Леонида Тибилова речь идет не о голосовании за прямое вхождение в состав РФ, а за изменение статьи 10 республиканской Конституции. Она дает право вступать в союзы с другими государствами; предлагается конкретизировать это положение на примере России. Глава Южной Осетии подчеркивает, что такая формула освобождает Москву от ненужных рисков.

Второй проект, предложенный спикером национального парламента Анатолием Бибиловым, более радикальный. Именно под лозунгами объединения его партия «Единая Осетия» выиграла парламентские выборы 2014 года, а он сам получил спикерское кресло.

Пока принято решение перенести референдум на более поздний срок, после окончания президентской кампании. Это говорит о некоем компромиссе между президентом и спикером.

Такой компромисс оправдывается заботой о мире и стабильности и поддерживается Москвой. Для Кремля перенос референдума выгоден во многих отношениях. Во-первых, это избавляет его от критики ястребов за «сдачу позиций» и недостаточную жесткость в отношении Запада и его постсоветских союзников. Референдум ведь не признается нежелательным публично.

Во-вторых, вопрос референдума переносят на период, когда появится много новых обстоятельств. К тому времени в Южной Осетии выберут президента, в Грузии – парламент и сформируют новое правительство, не говоря уже о появлении новой американской администрации, с которой придется согласовывать и кавказское меню. Тут Москве спешить незачем.

Рациональных резонов включать Южную Осетию в свой состав у российского руководства нет. Двусторонний договор, заключенный в марте 2015 года, дает Москве все необходимые инструменты для сохранения своего эксклюзивного влияния. Уже сейчас югоосетинский пограничный пост располагается всего в 450 метрах от автомагистрали, которая фактически связывает три государства Закавказья. Внутри частично признанной республики пророссийский выбор – это пункт консенсуса власти и оппозиции. И все это достигнуто без формального объединения и оспаривается критиками России лишь риторически. А вот включение Южной Осетии в состав РФ будет воспринято на Западе без всяких нюансов как продолжение крымского выбора, что приведет к новому витку конфронтации со всеми прилагающимися рисками.

Южная Осетия. Грузия. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 2 июня 2016 > № 1776554 Сергей Маркедонов


Грузия. Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 августа 2011 > № 739702 Сергей Маркедонов

С историей наперевес

Черкесский вопрос между Россией и Грузией

Резюме: Мобилизуя фактор «российской угрозы», президент Грузии с успехом отражает выступления оппозиции и позиционирует себя в качестве главного патриота и защитника государственности. Черкесский вопрос, возможно, не последний в череде кавказских «геноцидов», которые Тбилиси готов признавать.

Геополитическая картина Большого Кавказа недавно была дополнена новыми яркими штрихами. 20 мая 2011 г. парламент Грузии единогласно признал события 1763–1864 гг. в западной части Кавказа «геноцидом Российской империи против черкесского народа». В принятом документе утверждается, что на протяжении 100 лет Российская империя проводила в отношении черкесов колониальную политику. Военные действия на Кавказе в XVIII–XIX веках квалифицированы как «российско-кавказская война». Высший законодательный орган Грузии констатировал гибель от действий Российской империи свыше 90% черкесского населения. Решение грузинского парламента также признает беженцами черкесов, переселившихся в 1860-х гг. в пределы Османской империи, и их потомков, впоследствии рассеявшихся по миру.

Оговоримся сразу. Понятие «геноцид» применительно к истории черкесов (адыгов) прежде уже было использовано в законодательстве субъектов Российской Федерации. В феврале 1992 г. соответствующая оценка была дана в Кабардино-Балкарии и в апреле 1996 г. в Адыгее (обращение президента и Госсовета республики в российскую Госдуму). Но в мае 2011 г. понятие «геноцид» введено в политико-правовой оборот не отдельными субъектами федерации, а независимым государством, признанным ООН и проводящим весьма активную региональную и международную политику.

Остроту ситуации добавлял тот факт, что грузинские парламентарии приурочили свое решение к 21 мая. В северокавказских республиках с адыгским населением (Карачаево-Черкесия, Кабардино-Балкария, Адыгея), а также среди черкесов диаспоры (Турция, страны Ближнего Востока, Европа, США) в этот день отмечается трагическая годовщина. 21 мая 1864 г. русские войска заняли последний очаг сопротивления черкесов на Западном Кавказе – урочище Кбаадэ (Кбаада). Тогда же четвертый сын императора Николая I великий князь Михаил Николаевич принял там парад русских войск. Сегодня на этом месте располагается поселок Красная Поляна Адлерского района Сочи, ставший за последние годы одним из любимых мест отдыха представителей российской элиты.

Для русского оружия это была большая победа после многолетней кровопролитной борьбы. Представители адыгских народов понесли серьезные демографические потери из-за военных действий, болезней и изгнания. Конечно, история российского проникновения на Кавказ не исчерпывается лишь трагедиями (этнополитическими и человеческими). Приход России в регион способствовал всесторонней модернизации Кавказа и его европеизации. Именно через русскую культуру адыги, тюркские, вайнахские народы приобщались к культуре мировой. Подобная диалектика характерна не только для кавказской истории, но практически для любой точки мира, куда распространялись колониальные владения, будь то Индия или Балканы, Америка или «черный континент».

Политически мотивированная резолюция

Однако какой бы противоречивой и трагической ни была черкесская история XIX столетия (и вообще вся история Кавказа), вовсе не она определила политический выбор грузинской государственной элиты в мае 2011 года. События прошлого извлечены политическим классом Грузии для реализации задач, которые, по его мнению, соответствуют интересам государства. Начнем с того, что будь грузинские лидеры последовательны, им пришлось бы наряду с резолюцией о «геноциде черкесов» принимать документ «Об ответственности грузинского народа» за участие в этом процессе. Ведь в XIX веке именно грузинское дворянство считалось главным проводником имперской политики на Кавказе, а десятки и сотни офицеров грузинского происхождения несли службу в рядах русской армии.

Так, через две недели после парада победителей, 9 июня 1864 г., тифлисский предводитель дворянства Дмитрий Кипиани обратился с приветствием к наместнику на Кавказе, великому князю Михаилу Николаевичу Романову (тому самому, который 21 мая принимал парад на Красной поляне): «Ваше Императорское Высочество! Вы довершили покорение Кавказа и тем внесли в историю неразлучное с вашим именем событие громадной важности. Избранные грузинским дворянством, приносим Вашему Императорскому высочеству поздравление от имени всего сословия».

Однако элиту сегодняшней Грузии вопросы академической историографии не интересовали. Правовая мотивация не присутствовала в числе ее приоритетов. Иначе резолюция о «геноциде» не содержала бы очевидные юридические несуразности, такие как придание закону обратной силы. Так, политика Российской империи на Кавказе в XVIII–XIX веках осуждается в соответствии с IV Гаагской конвенцией об обычаях и законах сухопутной войны от 18 октября 1907 г. и Конвенцией ООН о предотвращении и наказании геноцида от 9 декабря 1948 года. То есть на основе правовой базы, которая была принята намного позже Кавказской войны. Добавим к этому, что Российская Федерация не является правопреемником Российской империи.

Таким образом, запрос на признание «геноцида черкесов» возник по чисто политическим причинам. Он стал прямым следствием августовской войны 2008 г., когда грузинам была нанесена самая чувствительная после распада Советского Союза национальная травма. В 1992–1994 гг. фактически уже отделившиеся от нее «мятежные республики» Абхазия и Южная Осетия не добились международной легитимации. В 2008 г. две бывшие грузинские автономии оказались не только признаны Россией, но и прирастили территории за счет Кодорского ущелья, Ахалгорского района и Лиахвского коридора. Грузия же получила новый поток беженцев, крах надежд на быструю североатлантическую интеграцию и вообще на реальную, а не риторическую военно-политическую поддержку со стороны Европейского союза и США. В этих условиях страна с небольшими ресурсами пыталась нащупать точки воздействия на Москву. Задача облегчалась тем, что «проблемные узлы» имеются по другую сторону Кавказского хребта, где Россия противостоит исламскому радикализму и значительно ослабленному, но не искорененному этническому национализму. Это и определило стремление Грузии активизировать северокавказское направление внешней политики, попытавшись таким образом взять реванш за утрату Абхазии и Южной Осетии.

Заигрывать с исламскими радикалами Тбилиси не мог по многим причинам. Во-первых, из-за боязни дополнительной внутриполитической дестабилизации (опыт Панкисского ущелья конца 1990-х гг. до сих пор воспринимается в Грузии очень чувствительно). Во-вторых, из-за нежелания испортить отношения с Западом, и в первую очередь с Соединенными Штатами. В последние годы Вашингтон рассматривает борьбу северокавказских джихадистов в контексте мировой исламистской угрозы. Свидетельством тому является включение Доку Умарова, а затем и «Эмирата Кавказ» в специальные списки террористов и террористических организаций Госдепартамента. Иное дело этнический национализм, который легко встроить в рамки антиимперского дискурса, популярного в некоторых политических и интеллектуальных кругах Запада. Таким слабым звеном России на Кавказе оказался черкесский вопрос.

Черкесский вопрос в постсоветской России: непростая динамика

Черкесы – один из народов российского Кавказа. Различные его подгруппы (зачастую сохранившие за собой идентичность, определенную еще в советские времена) являются «титульными этносами» в Адыгее, Кабардино-Балкарии и Карачаево-Черкесии.

Кого можно считать черкесами? Шапсугов Краснодарского края (по данным переписи 2002 г., их численность оценивалась в 3,2 тысячи человек, но экспертные оценки дают цифры до 10 тысяч). Адыгов (адыгейцев) из Адыгеи (108,1 тысячи). Кабардинцев (всего по России около 520 тысяч, в Кабардино-Балкарии – около полумиллиона, это самая большая этническая группа в республике, 65% от общей численности населения). Черкесов (в Карачаево-Черкесии около 50 тысяч, всего по стране около 60 тысяч). Абазин (почти 38 тысяч, на территории КЧР порядка 32 тысяч). Впрочем, по поводу идентификации абазин (этот этнос ближе всего к абхазам с лингвистической и этнокультурной точки зрения) идут споры и в академической, и в политической среде.

Таким образом, если использовать общий этноним «черкес» для характеристики различных адыгских групп, то после Турции именно Россия будет второй страной, имеющей на своей территории этот этнический элемент. Добавим, что в отличие от Турции (где нетюркская идентификация годами последовательно запрещалась, а сегодня приветствуется по большей части на этнокультурном, но не политическом уровне), в России имеются три национальные автономии. КБР, КЧР и Адыгея еще с советских времен испытали на себе «империю позитивного действия» (термин американского историка Терри Мартина), когда государство акцентировало внимание на этнических различиях, закрепляя их на территориальной основе и путем разнообразных образовательных и прочих программ (издания на родном языке, квоты для «национальных кадров»). В результате в недрах советского строя в обозначенных образованиях были взращены и воспитаны этнонациональная номенклатура (которая в период «перестройки» легко освоила язык этнополитического самоопределения) и гуманитарные кадры (которые в те же 1980-е гг. с легкостью переключились с освещения вопросов коллективизации и индустриализации на темы «геноцида» и «национально-освободительной борьбы»).

Черкесская проблема, как и многие другие этнополитические вопросы, не была «открыта» горбачёвской перестройкой. В той или иной форме она и прежде обсуждалась историками, литераторами и присутствовала на уровне обыденного сознания. Но либерализация на исходе существования СССР дала политический импульс, и с этого момента черкесский вопрос стало можно использовать как инструмент в борьбе за власть и собственность. В начале 1990-х гг. адыгские движения повсюду заявили о себе на Западном Кавказе. Однако реализовывалась эта «заявка» по-разному.

В Адыгее, например, главной проблемой стало «отделение» от Краснодарского края (в состав которого в советский период она входила в качестве автономной области) и обоснование претензий на собственную республику с гарантиями для «титульного этноса». Было разработано и принято избирательное законодательство, которое в итоге обеспечило этническому меньшинству (около четверти населения) контроль над ключевыми позициями во власти. В «двусоставных республиках» (КБР и КЧР) рассматривалась проблема «развода» адыгских и тюркских этносов и образования отдельных субъектов (Черкесии, Карачая, Кабарды, Балкарии). Озвучивалась и идея «черкесского интегризма», которая в ту пору не превратилась в доминирующую.

Свою потенциальную силу адыгские движения показали в начале 1990-х, когда в ходе грузино-абхазской войны поддержали родственных им абхазов (народ абхазо-адыгской группы кавказской семьи языков). За 14 месяцев вооруженного конфликта через Абхазию прошло около 2,5 тысяч адыгских добровольцев. Начальником штаба, а затем министром обороны Абхазии во время военных действий (а потом и в мирное время – в 2005–2007 гг.) был кабардинец Султан Сосналиев. Именно кабардинский отряд во главе с Муаедом Шоровым взял штурмом здание Совмина Абхазии, где в годы конфликта располагалась прогрузинская администрация.

Отметим, что в ту пору «черкесский вопрос» лишь в небольшой степени был проблемой во взаимоотношениях федерального центра и регионов. По справедливому замечанию сотрудника Школы восточных и африканских исследований Лондонского университета Зейнела Бесленея, к середине 1990-х гг. национальные движения «поглотил истеблишмент, потому что прежние местные бюрократические элиты к тому времени уже адаптировались к постсоветским условиям и уверенно восстановились на правящих позициях». Происходило это не без помощи национальной интеллигенции. Однако сформулировать некую общечеркесскую повестку дня союз номенклатуры, нового бизнеса и интеллигенции не смог, хотя отдельные шаги были сделаны (межпарламентская кооперация и даже создание межпарламентской координирующей структуры). Проблемы в каждой из республик северо-западной части Кавказа оказались слишком разными. Как бы то ни было, Москва приноровилась к новым реалиям и смогла остудить «горячие головы».

Но «умиротворение» базировалось в первую очередь на бюрократических принципах. Новая элита и сформировавшийся бизнес инкорпорировались в систему административного рынка, а «генералы от науки» прекрасно устроились в разных диссертационных советах от Краснодара до Ростова-на-Дону. Что же касается «романтиков», то к 2000 г. их, казалось, окончательно вытеснили на обочину, превратив в маргиналов. Добавим к этому рост радикальных исламистских настроений, которые объективно и субъективно работали против этнонациональной идеи в любом ее формате и проявлении. Однако подобного рода «бюрократическое замирение» оказалось недолговременным и не слишком эффективным. В итоге этнический национализм, казалось бы, заглохший, обрел новую жизнь.

Причин для поворота было несколько.

Во-первых, разочарование в политике Москвы. Многие острые вопросы (представительство во власти, земля) были отданы на откуп местным чиновникам, оторвавшимся от нужд народа.

Во-вторых, рефлексия по поводу исламистов. Оказалось, что исламисты с их бессмысленной жестокостью намного опаснее «имперской России». И направлены их действия не столько против чиновничества (которое как раз страдало в меньшей степени), сколько против рядовых граждан. Это, в частности, наглядно показали события в Нальчике 13 октября 2005 года.

В-третьих, региональная и центральная власть «проспала» молодых интеллектуалов, в первую очередь гуманитариев. Тех, кто оказался не востребован на узком (и искусственно суженном) научном рынке своих республик. Эта более свободная в выражении своих мыслей группа оказалась в подвешенном состоянии.

В-четвертых, попытки распространить на Северный Кавказ политику «укрупнения регионов», апробированную в Сибири и Уральском регионе. Идея объединения Адыгеи и Краснодарского края спровоцировала в 2005 г. широкую дискуссию об историческом прошлом черкесов. Именно тогда адыгское движение развернуло кампанию по поводу признания геноцида. И реакцию на нее российских властей вряд ли можно признать удовлетворительной. Так, в 2006 г. Госдума после затягивания с ответом обозначила свою позицию следующим образом: черкесов нет среди народов, пострадавших в годы нацистской оккупации, а потому вести речь о «геноциде» невозможно. На волне критики «лихих 90-х» был упущен из виду тот важный факт, что в 1994 г. (130-я годовщина окончания Кавказской войны) президент Борис Ельцин принес извинения за неоправданное насилие, использованное Российской империей.

В-пятых, тень Олимпиады-2014, которая должна состояться в канун 150-летней годовщины покорения Кавказа, также легла на черкесский вопрос. Многих представителей адыгской интеллигенции на Северном Кавказе и в диаспоре возмутило то, что в июле 2007 г. во время презентации сочинской олимпийской программы в Гватемале Владимир Путин, перечисляя прежних жителей Сочи, назвал греков, колхов и казаков, но ни единым словом не упомянул черкесов. Более того, на Олимпиаду в Ванкувере Олимпийский комитет России в качестве представителей Кубанского региона (где расположен Сочи) и его культуры отправил казачий хор, в то время как отношения черкесов и казаков были крайне непростыми. При этом в отличие от 1980-х гг. ускорение процессам формирования «нового национализма» придают более качественные информационные системы (интернет, социальные сети), а также более глубокая интеграция с окружающим миром (в самые сжатые сроки можно ознакомиться с материалами черкесской диаспоры в Турции, арабских странах, США).

Все это стало тем горючим материалом, которым Тбилиси не преминул воспользоваться.

Северный Кавказ во внешней политике Грузии: от вражды к сотрудничеству

Назвать отношения народов Северного Кавказа и Грузии добрососедскими неверно. Долгие годы Грузия воспринималась как проводник российской имперской политики (не зря в начале 1990-х гг. в северокавказских республиках благодаря Абхазии и Южной Осетии укрепился образ этой страны как «малой империи»). После распада Советского Союза имидж грузинского государства был испорчен благодаря крайнему этническому национализму, который исповедовали его отцы-основатели, в особенности первый президент Звиад Гамсахурдиа. В грузино-осетинский конфликт оказалась вовлечена Северная Осетия. В Пригородном районе этой республики и сегодня проживает около 7,5 тысяч беженцев-осетин из бывшей Юго-Осетинской АО и внутренних областей Грузии. Часть из них обосновалась в домах, ранее принадлежавших ингушам. В значительной степени беженцы из Южной Осетии стали опорой североосетинских радикалов в их споре с соседней Ингушетией. Намного больший эффект в масштабах уже не одного, а нескольких субъектов РФ на Северном Кавказе произвел грузино-абхазский конфликт. Он противопоставил Грузию черкесскому миру, а также сепаратистской Чечне. Об участии черкесов в военных действиях 1992–1993 гг. сказано выше. В Дагестане Тбилиси воспринимался негативно из-за дискриминационной политики в отношении кварельских аварцев, а также других дагестанских народов, проживавших в восточной части Грузии.

Однако с середины 1990-х гг. ситуация начала меняться. Большую роль в «смене вех» грузинской политики сыграла позиция Абхазии в ходе первой чеченской кампании. Сухуми не пришел на помощь Ичкерии. Это способствовало сближению позиций Тбилиси и Грозного. Помимо этого грузинские власти пытались обыграть с Ингушетией тему «общего врага» (осетин). Так, в марте 1997 г. в Назрани прошла встреча президента непризнанной Чечни Аслана Масхадова, президента Ингушетии Руслана Аушева и министра обороны Грузии Вардико Надибаидзе. Тогда же в Тбилиси открылось «Полномочное представительство Чеченской Республики Ичкерия».

Но грузино-ичкерийский альянс просуществовал недолго. Во-первых, оказалось, что целью чеченских сепаратистов было всего лишь получение альтернативных выходов во внешний мир, диверсификация коммуникаций и, в конечном итоге, снижение геополитической зависимости от России. При этом никто из них не собирался соблюдать грузинские законы и принятые в этой стране правила. И тем более бороться за территориальную целостность Грузии. Во-вторых, после трагедии 11 сентября 2001 г. укрывательство таких одиозных личностей, как Руслан Гелаев, на грузинской территории противоречило взглядам уже не только Москвы, но и Вашингтона.

Новый всплеск интереса к Северному Кавказу случился в Грузии после войны 2008 года. Первой целью, которую выбрало грузинское руководство, стала сочинская Олимпиада. С точки зрения многих грузинских политиков и экспертов (как оппозиционных, так и сторонников власти), проведение зимних олимпийских игр на территории известного российского курорта сделает уход Абхазии необратимым. Отсюда и актуализация черкесского вопроса в его прошлом и настоящем. Весной и осенью 2010 г. в Тбилиси при поддержке официальных властей и известных западных аналитических центров (Jamestown Foundation) прошли конференции, объединенные общим названием «Сокрытые нации, длящиеся преступления: черкесы и народы Северного Кавказа между прошлым и будущим». Именно эти мероприятия вывели черкесский вопрос на парламентский уровень. Грузинский парламент получил ходатайства от организаторов этих форумов о необходимости признать «геноцид черкесов» и начал законодательную подготовку резолюции.

В декабре прошлого года инициативу парламентариев публично поддержал и министр внутренних дел Грузии Вано Мерабишвили (самый влиятельный политик в стране после Михаила Саакашвили). В интервью российскому изданию «Коммерсантъ-Власть» на вопрос «Готовится ли в парламенте признание геноцида черкесов?» он без обиняков ответил: «Да, готовится». На реплику же «Но это еще больше осложнит отношения с Россией» Мерабишвили возразил: «А что, разве бывает еще больше?». Продвигая черкесский вопрос, грузинские политики проигнорировали даже дружеские советы из Вашингтона. Так, 16 февраля 2011 г. в рамках слушаний в профильном комитете Сената директор американской национальной разведки Джеймс Клэппер в открытом докладе «Оценка угроз в мире разведывательным сообществом США» недвусмысленно заявлял: «Публичные намерения Грузии привлечь некоторые этнические группы Северного Кавказа также вносят вклад в эту напряженность».

Обращение Тбилиси к черкесской теме продиктовано несколькими обстоятельствами.

Во-первых, необходимостью политически расколоть адыгские и абхазские движения.

Во-вторых, стремлением противопоставить Абхазию и Россию. Известно, что в Сухуми рассматривают события Кавказской войны как трагедию абхазского народа. Эмиграция абхазов в Османскую империю началась после прихода России в Абхазию в первой четверти XIX века, а после восстания 1866 г. исход стал массовым. Опустевшая Абхазия оказалась объектом колонизации и хозяйственного освоения другими этническими группами, прежде всего грузинами и мегрелами. Показательно, что 15 октября 1997 г. Народное собрание (парламент) Абхазии принял постановление «Об акте депортации абхазов (абаза) в XIX веке». В нем, в частности говорилось, что «колониальная политика Российской империи в годы русско-кавказской войны (1817–1867 гг.) и в последующие периоды нанесла абхазскому (абаза) народу, его генофонду непоправимый урон». Сегодняшние лидеры частично признанной республики не раз заявляли о необходимости реэмиграции потомков абхазских махаджиров. И это их стремление вызывает как минимум сдержанную реакцию Москвы.

В-третьих, желанием создать прецедент и вывести черкесский вопрос на международный уровень. Не следует забывать, что ходатайство о признании «геноцида черкесов» уже находится на рассмотрении в парламенте Эстонии (активисты черкесских движений призывают Таллин не столько к признанию, сколько к лоббированию их проекта на уровне Европарламента и в целом ЕС). И при любом ухудшении отношений России с внешним миром тему «геноцида» можно использовать как дипломатический инструмент (как это делают Соединенные Штаты и страны Евросоюза в отношении Турции по армянскому вопросу). Например, это может послужить поводом для кампании за бойкот Игр-2014. (Аналогичный подход был опробован накануне пекинской Олимпиады в связи с Тибетом.)

В-четвертых, поиск способов «сатисфакции» уже не первый год является эффективным внутриполитическим оружием команды Михаила Саакашвили. Мобилизуя фактор «российской угрозы», президент Грузии с успехом отражает выступления оппозиции и позиционирует себя в качестве главного патриота и защитника государственности. Черкесский вопрос, возможно, не последний в череде кавказских «геноцидов», которые Тбилиси готов признавать. Сегодня в парламенте Грузии уже дискутируется вопрос о признании «геноцида» чеченцев и ингушей (или вайнахов в целом).

Возможные последствия

Однако после принятия майской резолюции у Тбилиси появляются и новые проблемы. Создан серьезный политический прецедент, открыт ящик Пандоры. В истории народов и Северного, и Южного Кавказа хватает темных пятен. Здесь и сталинские депортации, и межэтнические противостояния, и переселения, и расказачивание. Таким образом, использование «карты геноцида» сможет стать весьма активным. Достаточно лишь грамотно организовать пиар, заручиться политической и ресурсной поддержкой заинтересованных игроков. Можно предположить, например, что если не официальный Ереван, то организации армянской диаспоры способны начать кампанию обращений в грузинский парламент по поводу признания геноцидом событий 1915 года. Между тем сама ситуация вокруг данного вопроса способна столкнуть Тбилиси с крайне важными для него партнерами – Азербайджаном и Турцией, которые весьма чувствительны к этой проблеме. Хотя самая многочисленная черкесская община проживает в Турции, правительство этой страны воздерживается от акцентирования этнической проблематики. Здесь до сих пор настаивают на существовании единой турецкой политической нации и опасаются прецедентов самоопределения. Нельзя сбрасывать со счетов и российско-турецкое взаимодействие. Начиная с 2008 г. Россия, опередив Германию с товарооборотом в 38 млрд долларов, стала самым крупным торговым партнером Турции. А потому Анкара была бы заинтересована в снижении накала вокруг «черкесской проблемы» и других еще более острых этнополитических вопросов.

Между тем в сложившейся ситуации российской власти следует подумать о программе ответных мер. Посылать громы и молнии в адрес Тбилиси вряд ли стоит. Если уж Кремль решил поднять ставки в геополитической игре на Большом Кавказе, признав независимость Абхазии и Южной Осетии, надо быть готовым и к контрударам, какими бы нелогичными и нелепыми они ни казались.

Должна ли Россия принимать в ответ жесткие меры или, напротив, стоит сделать ставку на покаяние? Такая черно-белая постановка вопроса неверна в принципе.

Прежде всего, нельзя попасть на крючок организаторов майского голосования и начать противодействие «черкесскому миру» или «устремлениям адыгского народа». В Грузии ждут «медвежьей реакции» в виде закрытия черкесских газет, сайтов, репрессий в отношении активистов и шельмования их в качестве «агентов Грузии». Если все эти акции начнут осуществляться, то лучшего подарка Саакашвили и его соратникам придумать невозможно. Это гарантированная информационная шумиха и раздувание темы бойкота Сочи уже совсем на ином уровне.

Неизбежна и радикализация черкесских движений. На сегодняшний день они раздроблены, сосредоточены на локальных сюжетах, а потому потенциально способны к компромиссам. Грузия рассматривается многими в качестве не более чем инструмента. Инициатива по признанию «геноцида» выдвинута грузинскими политиками и лишь некоторыми группами черкесских националистов, чье мнение разделяют отнюдь не все граждане России кабардинской, адыгейской, черкесской, абхазской, абазинской национальности, а также представителями адыгской диаспоры в Турции и странах Ближнего Востока.

Показателен репортаж, подготовленный известным турецким журналистом и активистом черкесского движения Фехимом Тастекином и красноречиво озаглавленный «Грузия плавает в мутной воде» (ежедневная газета «Радикал» от 26 мая 2011 года). Тастекин описывает реакцию черкесской общины в Кайсери (крупнейший центр черкесской диаспоры в Турции), когда на объявление о признании «геноцида» Грузией аудитория отреагировала не аплодисментами, а молчанием, понимая, что Тбилиси ведет свою игру, а вовсе не стремится к поддержке адыгов. «Согласно распространенному (среди черкесов Турции. – Авт.) мнению, единственной целью Грузии является изоляция Абхазии и Южной Осетии, возвращение под контроль этих двух стран, в настоящее время признанных Россией, и продолжение противостояния своему большому соседу. Одним словом, Грузия обращается к Северному Кавказу с политикой, направленной на провоцирование антироссийских настроений с помощью США, в то время как во многих частях Кавказа растут требования независимости для коренных народов. Однако история говорит нам, что эта тактика не является достаточным условием для объединения народов в регионе и вырывания Кавказа из пасти России. Более того, пока Тбилиси не изменит политику по отношению к Абхазии и Южной Осетии, его слова о единстве Кавказа звучат неубедительно», – резюмирует Тастекин.

Как бы то ни было, России не следует занимать позицию страуса. Очевидно, что без внятной интерпретации исторических событий не обойтись. Как не избежать и поисков союзников и партнеров среди представителей черкесской диаспоры, многие из которых (в особенности после признания Абхазии) настроены прагматично по отношению к России. Не пройти и мимо таких проблем, как разрешение земельного вопроса в Кабардино-Балкарии, адекватное представительство во власти в Карачаево-Черкесии, репатриация адыгов на историческую родину. Грамотная и качественная работа над решением конкретных проблем, волнующих россиян черкесского происхождения, поможет отвлечь их от фантомов, предлагаемых Тбилиси. В любом случае в формировании послеавгустовского статус-кво на Большом Кавказе появились новые сюжеты, которые любой политик должен учитывать.

С.М. Маркедонов – приглашенный исследователь Центра стратегических и международных исследований (CSIS, г. Вашингтон).

Грузия. Россия. СКФО > Внешэкономсвязи, политика > globalaffairs.ru, 3 августа 2011 > № 739702 Сергей Маркедонов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter