Всего новостей: 2551624, выбрано 7 за 0.009 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Баунов Александр в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаТранспортГосбюджет, налоги, ценыСМИ, ИТНедвижимость, строительствоАрмия, полициявсе
Великобритания. Евросоюз. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 10 апреля 2018 > № 2564634 Александр Баунов

Отдельная комната. О пользе брекзита для России

Александр Баунов

После брекзита появляется тот самый просвет, в который Россия может вписаться. Теперь, оставаясь вне ЕС, можно быть как Британия, а не как те, кого не взяли

Если Путин способствовал брекзиту, как в свое время уверяли премьер Кэмерон и англоязычная пресса по обоим берегам океана, он должен давно раскаяться. Более неприязненно настроенного по отношению к России правительства в британской истории, кажется, не случалось и задолго до Скрипаля. Министр иностранных дел Джонсон уже два года назад звал к демонстрациям у российского посольства, а министр обороны Фэллон посылал самолеты на показательный перехват корабля «Адмирал Кузнецов», идущего в Сирию.

Новая англо-американская связка гораздо эффективнее действует как точка сбора антироссийской Антанты. Будь на месте Трампа другой республиканец, Тереза Мэй напоминала бы Тэтчер, которая, согласно популярной версии, вместе с Рейганом похоронила СССР. Впрочем, и Трамп в пророссийских действиях пока не замечен.

Что касается российских оппонентов Кремля, то здесь картина еще яснее, раньше всяких пролетариев соединяются люди умственного труда: одним нечего терять кроме цепей, другим кроме ценностей. По этой причине образованные русские сплошь и рядом оказываются более убежденными европейцами, чем сами европейцы, и горюют о разводе Британии и Европы, как о распавшемся браке двух любимых друзей.

Сейчас из Галилеи под названием Британия не ждут ничего доброго ни сторонники Кремля, ни его противники. Однако от брекзита есть определенная, вполне осязаемая польза не для современного российского режима, а как раз таки для более свободных, правовых и демократических версий России, если они когда-либо состоятся.

Эта польза состоит не в том, что ЕС стал слабее, и не в том, что Евросоюз покидает наиболее придирчиво настроенная к России большая страна, делая континент потенциально менее антироссийским. А в том, что рядом с Евросоюзом появляется вторая, нееэсовская Европа, создавая и легитимируя ту единственную нишу, которую Россия может занять.

Европа перестала быть равна Евросоюзу. С выходом Британии все, что вне ЕС, перестанет быть ненастоящей Европой, Европой второго сорта, переходным состоянием, которое должно рано или поздно прекратиться, разрешившись присоединением, а если не разрешится, горе народу, оставшемуся на обочине истории. Теперь появляется тот самый просвет, в который Россия может вписаться. Теперь, оставаясь вне ЕС, можно быть как Британия, а не как те, кого не взяли.

Политическое единство Европы

До брекзита ЕС по умолчанию включал в себя все лучшее, что было в Европе. Добровольные исключения в виде нефтяной Норвегии или античной полисной Швейцарии казались временными и несущественными погрешностями. Швейцария исторически аномальна (ссылаясь на нейтралитет, до 2002 года не вступала даже в ООН), а в Норвегии время от времени проводят референдумы о ЕС и вопрос не снят.

В остальном с тех пор как Евросоюз собрал в себя самую развитую часть Европы и после распада советского блока стал подбирать менее развитую с расчетом рано или поздно подобрать всю, он перестал быть исключительно экономическим и даже политическим объединением. Он стал этической категорией. Шаблоном. Посланием. Синонимом Европы как таковой. Почвой и судьбой.

Он собрал лучшие экономики, лучшие партии, лучшую прессу, лучшие суды и, разумеется, лучшие ценности. С тех пор как самые благополучные развитые страны соединились в одном пространстве, оставшиеся снаружи объявили национальной идеей присоединение к этому монополисту благополучия и добра.

Европа поделилась снова, но не на враждующие военные блоки, а на Европу первого и второго сорта. Европу в собственном смысле и с оговорками – еще не Европу, находящуюся в нестабильном переходном состоянии до вступления в ЕС.

Для восточноевропейской страны за пределами ЕС предполагался один путь: переговоры о вступлении, заканчивающиеся присоединением. На этом пути страна – кандидат в члены Союза должна улучшить экономику, суды, партии и ценности. Как улучшит до необходимого минимума, так возьмем.

Самосовершенствование восточноевропейской страны и ее движение в сторону Союза начали совпадать в одном процессе до неразличимости. Не только второе не мыслились без первого, но и наоборот. Самосовершенствования до европейского качества на континенте не предполагалось без вступления: если ты такой умный, почему ты до сих пор не в ЕС. Направление стало подменять качество, движение к Свану – собственное здоровье и цели двигающегося. Тем более что движение проходило под надзором развитых стран, которые и экзаменовали качество институтов. Для восточноевропейских политиков на долгое время вступление в ЕС стало беспроигрышной формой политической программы, но после ее выполнения иногда оставалась политическая пустота.

Елка для богатых

Такое устройство Европы имело неприятную сторону для России и еще нескольких государств, так как не предполагало совершенствования до европейского уровня без вступления в ЕС. Сама такая возможность не признавалась. Не вступил – значит, хуже. Коли хорош – чего не вступаешь. Не взяли – значит, не заслужил.

Россия слишком большая и многолюдная для того, чтобы присоединиться к ЕС, не травмировав его. Она нежеланна в этом Союзе для некоторых его нынешних участников: придя в ЕС, они принесли с собой свое отталкивание от России – любой России, не обязательно путинской.

Присоединившись, Россия не просто критически увеличила бы совокупный вес больших государств, она попросту оказалась самой большой страной ЕС, что немыслимо. В то же время она слишком европейская, чтобы полностью выписать ее за политические и культурные границы Европы. Это не вполне получается даже с Турцией.

Положение большой европейской страны, которая не может быть принята в ЕС, в рамках конструкции, где все хорошие европейцы собраны в одном месте, а те, кто вне его, те похуже, ставило Россию в непрестижное и неустойчивое положение Европы второй свежести, чреватое обидами. И при этом давало российскому интеллектуальному сословию ложную программу, ложную задачу: в прекрасном далеко добиваться вступления, начать двигаться куда-то в качестве условия для улучшений, вместо того чтобы разделить эти две задачи.

Брекзит поможет России их разделить. Остановит примелькавшийся кадр. Придя в Европейское экономическое сообщество в 70-е, Британия улучшила его качество – принесла туда свое право, политику, культуру, экономику, которые были среди лучших в Европе. И, покидая Евросоюз, Британия совершенно не собирается от всего этого отказываться, наоборот, хранить и развивать.

Она ведь покидает Союз не по тем причинам, по которым теоретически могла бы покинуть, например, Польша (мужиков заставляют друг на друге жениться), или Венгрия (не признают нашей национальной драмы от уполовинивания страны), или Хорватия (требуют судить наших героев, которым слава). Покидая ЕС, Британия по-прежнему намерена сохранять и развивать и суд, и экономические свободы, и прессу, и толерантность к меньшинствам. Потому что все это принадлежит не ЕС, а самой Британии, идет не снаружи, а изнутри.

С уходом Британии закрепляется парадоксальная ситуация, когда внутри ЕС оказываются страны с более коррумпированной политикой, худшими выборами, менее свободной и добросовестной прессой, терпимыми обществами и церквями. А Британия со всеми этими позициями на более высоком уровне – вне.

Страны с пока еще слабо развитыми институтами и ценностями – кандидаты на вход, а Британия – с высоким уровнем того и другого – кандидат на выход.

Возникает не ценностный релятивизм, как опасаются многие, а совершенно естественная ситуация, где одни и те же или близкие ценности можно исповедовать, не принадлежа к одной организации.

Море внутри

Это хорошо не только для России, но и для оставшихся вне ЕС стран к востоку от Союза, вроде Украины, Белоруссии, Закавказья, Турции, Молдавии, где то и дело возникают силы с декларативной проевросоюзовской программой, но, придя к власти, они в своих практиках мало чем отличаются от неевропейских сил – так же вороваты и хамоваты. Так было с Ющенко – Тимошенко, так много лет происходит в Молдавии и так далее.

Европейцы в любом конфликте не могут не поддерживать силы, объявившие своей целью конечное вступление в ЕС (как СССР вынужден был поддерживать тех, кто объявлял конечной целью построение социализма). Но если снять ложную и невыполнимую в обозримом будущем повестку присоединения к ЕС и перестать разделять политические силы по этому признаку на тех, кто «за нас», и остальных, которые сразу же превращаются в «против», можно добиваться реальной европеизации изнутри, работая с теми, кто способен гарантировать управляемость и развитие и добиться европеизации за формальными границами единой Европы.

До выхода Британии равными себе по институциональному качеству в ЕС признавали страны, находящиеся далеко за пределами Европы, – Канаду, Австралию, Японию, Южную Корею. Никому не приходило в голову считать, что им надо присоединиться к Союзу для подтверждения своих лучших качеств.

Теперь такая Канада, Австралия, Япония появились на Европейском континенте, и, значит, лучшие европейские качества можно развивать без вступления в ЕС и быть признанным Европой первого сорта без членства.

Свет с Востока

Это не про то, что Россия прямо сейчас равна Европе, а про то, что выход Британии создает новую рамку, в которой она может быть равна без присоединения. В Восточной Азии ведь нет спора о том, кто настоящая Восточная Азия, кто Азия больше, а кто меньше, кто Азия первого, а кто второго разбора. Нет разговора о том, к кому присоединиться и куда вступить, чтобы жизнь удалась. Азиатские режимы рассматриваются по отдельности в зависимости от своих экономических, политических, культурных, институциональных и внешнеполитических достижений, а не в зависимости от того, удалось ли им слиться-разлиться.

Тот факт, что именно России в целом, а не Путину, режиму и так далее выгоден брекзит, показывает и главную проблему безопасности в Европе по сравнению, например, с Восточной Азией. В Азии мы как будто имеем дело с другой Россией, которая для самого Запада не является ни главной угрозой безопасности, ни единственным объектом сдерживания, не враждует тяжко с соседями даже при наличии взаимных претензий и исторических обид и сама менее раздраженно реагирует на американские войска на их территории. И не только потому, что там есть еще и Северная Корея.

Разница в том, что в Азии нет той двуполярности, которая взлелеена в Европе. Биполярная конструкция автоматически создает деление на своих и чужого. То, что один из лагерей сохраняет намерение расширяться в основном на восток и за счет бывших частей другого лагеря, не так важно, как то, что их два. Отсутствие биполярной структуры в Азии производит такой чудесный эффект, что кажется, там действуют другая Россия и другая Америка. В Азии – там тоже есть напряженность, но она не биполярная, не проходит по границе России и заставляет участников сотрудничать.

Конечно, Великобритания остается в НАТО и на шкале вычитания России из Европы расположена дальше почти всех европейских государств. Конечно, она в НАТО и военный союзник Америки. И все же сам факт возникновения третьего пространства, подкрепленный тем, что Турция тоже осталась вне ЕС, создает для России новое положение: у таких, как она, в Европе появляется отдельная комната.

Европа после брекзита – это Европа, где альтернатива Евросоюзу представлена не отстающими или еще не готовыми странами на востоке Европы, а Великобританией, которая добровольно предпочла членству в ЕС независимое развитие равновеликой ЕС политической, правовой и экономической культуры. Россия и другие страны, у которых нет перспектив вступления в ЕС или чьи перспективы (Турция, Украина) призрачны, теперь остаются не в прихожей ЕС за пределами Европы, а в новом, открытом Британией измерении европейского качества без европейского членства.

Великобритания. Евросоюз. Россия > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 10 апреля 2018 > № 2564634 Александр Баунов


США. Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 21 января 2017 > № 2044347 Александр Баунов

Трамп в контексте. Почему выигрывают новые правые

Александр Баунов, Carnegie Moscow Center, Россия

После того как общепринятой версией стало, что Трамп родился то ли, наподобие Афины, непосредственно из головы Путина-Зевса, то ли, вроде Афродиты, из пены фальшивых новостей, начали забываться его настоящее происхождение и его настоящий контекст. Больше того, новейшая интерпретация событий меняет понимание того, что уже произошло, хотя прошлое, как закон, не должно бы иметь обратной силы.

Трамп необычен для Америки, но перенесите его в Европу, и он будет смотреться одним из представителей уже длинного ряда новых правых. В последние 15 и особенно 10 лет, когда Трампа не было и в проекте, мы наблюдали в Европе успехи политических сил, которые немногим ранее, во второй половине XX века, считались бы крайними, маргинальными, и их предшественники действительно жались по краям, прятались в дальние углы политического пространства. Главный мотив их успеха — такой же, как у Трампа, — возвращение лучших времен, восстановление местной идентичности, которая подорвана растворением национального политического, культурного и экономического суверенитета в общемировом. Забрали слишком много: верните.

В Северной, Западной и Восточной Европе это именно новые правые. В Южной, средиземноморской Европе — новые левые: греческая «Сириза», испанские Podemos, в Португалии соревнуются левый и еще левее. Видимо, новые времена унаследовали от старой Европы политическую изотерму, которая совпадает с климатической: в кризисные времена на севере Европы начинают подниматься правые, националистические силы, на юге — левые, интернационалистские. Возможно, это связано с тем, что юг сохранил самоощущение стран отъезда, а север ассоциирует себя со странами приезда и донорами.

От малого и смешного

Почему победы бывших маргиналов одна за другой пошли именно сейчас? Отчасти это реакция на экономический кризис 2008 года: до этого обещали, что в новые глобальные времена экономика будет только расти, а она вдруг упала, и веры ей больше нет. Падение совпало с открытием рынка труда в западноевропейских странах для приезжих из Восточной Европы, новых стран — членов ЕС. Именно в последние годы западные европейцы обнаружили, что польские или венгерские работники не просто приезжают к ним на заработки, но пользуются такими же, как они, правами, довольствуясь меньшими зарплатами. «Арабская весна» добавила к ним африканцев и жителей глубин Азии, которые вступили с африканцами в соревнование за захват наперегонки оставшегося в Европе места: одни пошли, потому что война и революция, другие просто за ними.

А если отступить на несколько шагов назад, к этому времени Европа — с некоторой положенной для больших перемен задержкой — адаптировалась к концу холодной войны. Политические силы, которые считались бы во время холодной войны саморазрушительными для Запада, стали восприниматься избирателем более расслабленно: нет того противника, который воспользуется разрушением существующих политических систем. Одна из причин, по которой Россию пытаются вернуть на роль нового общего врага, — попытка восстановить те психологические механизмы, которые удерживали западного избирателя от вольностей и капризов во второй половине ХХ века, но перестали удерживать в начале нынешнего.

С начала двухтысячных мы наблюдаем непрерывную серию побед новых правых в Голландии, Дании, Фландрии, Швеции, Норвегии и Финляндии, в Восточной Европе, за которыми следуют уже более известные — из-за размера стран — их успехи в Великобритании, Франции и США. Во всех этих странах новые правые прошли примерно одинаковый путь: сначала при всеобщем удивлении и негодовании завоевывали муниципалитеты, потом попадали в парламент, потом становились третьими и даже вторыми по размеру фракциями и, наконец, участниками, а кое-где основами правящих коалиций. Истинные финны дают идеальные цифры для соответствующей кривой роста популярности. На выборах 1999 года у них был 1%; в 2003-м — 1,6%; в 2007-м — 4,1%; в 2011 году — 19,1%; в 2015-м — 17,6%. На последних выборах они вошли в правительство, их глава Мимо Сойни — министр иностранных дел. Примерно такой же путь проделали Шведские демократы — от 1,4% в 2000 году до 13% в 2014-м: 47 депутатов, вторая по размеру фракция в Риксдаге.

Первым победителем тут, вероятно, был основатель одной из первых в Европе новых правых партий голландец Пим Фортёйн, убитый во время избирательной кампании радикальным экологом, но за то, что Пим нападал в ходе кампании на слабых членов общества — мигрантов-мусульман. Это было первое политическое убийство в Нидерландах с XVII века, партия Фортёйна посмертно набрала 17% и вошла в правительство; в 2004 году на таком же, как у нас, телеконкурсе, голландцы выбрали Фортёйна «именем Нидерландов».

Реакция на первые успехи новых правых была похожа на то, что происходит сейчас в США: удивление и паника традиционных партий, журналистов и интеллигенции — «фашисты идут». Газеты Швеции объявили коллективный бойкот Шведским демократам: не печатали их рекламу и не освещали деятельность. В 2006 году две из трех крупнейших газет запрет отменили, но таблоид Expressen придерживается его до сих пор.

Поначалу новых правых пытались обходить при создании коалиций, выстраивая самые причудливые кружевные конфигурации из традиционных партий, но они получались хрупкими. Норвежская Партия прогресса на выборах 2005 года стала второй, но осталась в оппозиции («нельзя сотрудничать с фашистами»).

Потом их стали включать в парламентское большинство без портфелей. Есть такой формат сотрудничества: в обмен на голоса фракции в парламенте включить в свою программу часть чужих требований и дать несколько второстепенных постов, вроде заместителей глав парламентских комитетов. Именно таким образом в правящую коалицию с 2001 по 2009 год входила Датская народная партия.

После устроенных Брейвиком терактов многим казалось, что норвежские ультраправые надолго потеряют симпатии избирателей. Но на первых же после терактов выборах 2013 года Партия прогресса стала третьей и вошла в правительство: лидер получившей второе место на выборах консерватор Эрна Сульберг пошла на союз с занявшей третье место Партией прогресса и обошла занявших первое место лейбористов. С тех пор во главе Норвегии две белокурые бестии, блондинки: Эрна Сульберг, премьер, и Сив Йенсен, ультраправый министр финансов. Новым правым принадлежит и профильное в вопросах миграции Министерство юстиции, и еще пять министерских постов. Сотрудничать теперь стало можно.

Новые свои и чужие

Новых правых отличает от старых много чего. Например, у них, как правило, нет старой внутриевропейской вражды. Французские националисты не говорят, что немцы плохи; немецкие — что плохи англичане; для англичан испанцы не враги. Наоборот, пробуждая националистические чувства, они хвалят давних соседей по старой Европе, ведь у них с ними общий враг: мигранты и безродная бюрократия в Брюсселе.

Все они не жалуют даже своих еврокомиссаров, выходцев из собственных стран. Польша обвиняет Дональда Туска, первого поляка на посту главы Европейского совета, в антипольской деятельности. Впрочем, восточноевропейские правые, хотя и разделяют с западными единомышленниками антимигрантское и антибрюссельское негодование, все-таки задержались в прошлом. Они больше похожи на старых, классических правых тем, что не жалеют и соседей: словаки и румыны — венгров, поляки — немцев и литовцев, и так далее.

У новых правых нет антисемитизма, у старых правых, даже послевоенных, он был. Жан-Мари Ле Пен страдал им в традиционной, наследственной форме; Марин Лепен исключила родного отца из основанной им партии за антисемитские высказывания. Она, правда, не стопроцентный союзник Израиля (величие Франции требует особых отношений с арабами), зато другие новые правые видят в нем положительный пример обращения с инокультурными, в частности с арабами и мусульманами, на своей территории и позитивной дискриминации своих в ущерб чужим, и плевать, что напишут в газетах. Шведские демократы начинали как классические белые супрематисты, с факельными шествиями, викингами на эмблемах, «викинг-роком» в качестве партийной музыки и бывшими нацистами в руководстве. Но с каждым полученным процентом избавлялись от самых стыдных черт. Сейчас они одна из самых произраильских партий в Европе и выступили против признания Палестинского государства социал-демократическим правительством Швеции в 2014 году.

Программы ручной сборки

Главная черта новых правых — мозаичность программ, отказ от стройной традиционной правой идеологии второй половины ХХ века. У старых по одному пункту программы можно восстановить следующий, а по нему следующий. Если пожилой консервативный джентльмен сказал «А», ты уж непременно знаешь, каким будет «Бэ» и «Цэ»; если воскликнет «Гром победы, раздавайся», уже заранее знаем, кто веселится.

У старых правых, во всяком случае, послевоенных, националистические элементы были связаны с консервативными социальными и либеральными рыночными. Святыни частной собственности, своего дела, семьи, религии и национальной гордости были обязательными частями любого показательного выступления. Программа, в которой меньше государства, налогов и социальной нагрузки на собственника, традиционные ценности в виде классической семьи, школы, культуры и церкви, ориентация на США во внешней политике и настороженное (враждебное) отношение к СССР (России) были стандартным правым предложением. Это была партия буржуа и самозанятого рабочего класса. Сочетание социализма, революционных методов и национализма из первой половины XX века после Второй мировой войны считалось слишком опасным.

Сейчас все эти элементы и, главное, связь между ними пересмотрены. Новые ультраправые бывают за женскую эмансипацию, за современное искусство, за права ЛГБТ, за социализм: он возможен, если это социализм не для всех, а для своих. Главы французских и норвежских ультраправых — женщины; основатель одной их первых в Европе новых ультраправых партий Пим Фортёйн — националист, открытый гей, практикующий католик, взявший заместителем по партии гражданина Нидерландов африканского происхождения. Борец против зеленых налогов на экономику и за право вести бизнес, связанный с убийством симпатичных зверушек: хотите держать меховую ферму или фабрику — пожалуйста, на то он и экономический либерализм.

Новые правые отличаются повышенной гибкостью в конструировании предложения. Они могут менять многие пункты программы на их полную противоположность. Фортёйна убил радикальный зоозащитник, а его политический наследник Герт Вилдерс сам эколог. В его программе — запрет исламских и кошерных боен: животные страдают от ножа, только электричество.

Конвергенция систем

Повестки и идеологические наборы новых правых гораздо более разнообразны, произвольны и менее прогнозируемы. Зная один пункт, невозможно наверняка назвать другой. Любой элемент традиционного консервативного национализма может быть изъят, расшатан и даже заменен на свою противоположность.

С точки зрения классических партийных доктрин программы европейских новых правых полны таких же неожиданностей, как кампания Дональда Трампа. Голландская Партия свободы Вилдерса за то, чтобы ужесточить наказание за насилие в отношении евреев и ЛГБТ, за то, чтобы убрать кофешопы на километр от школ, но за отмену запрета на курение в барах, за защиту животных и за то, чтобы построить больше АЭС, угольных станций и не зависеть от импорта нефти, вернуться к гульдену, закрыть мусульманские школы, ввести налог на хиджаб, объявлять национальность преступников, поддержать буров в Южной Африке, остаться в НАТО, но убрать оттуда Турцию. Против прав национальных и чужих религиозных меньшинств, но за права сексуальных, в том числе на брак, права женщин, в том числе на аборт, и за любые формы современной культуры. Отечественные геи нам роднее и ближе понаехавших носителей традиционных ценностей. Современное искусство прекрасно, ведь оно отличает нас от мусульманского Востока, где такого нет.

Норвежская Партия прогресса создавалась как либертарианская — против борьбы с отупляющим воздействием нефтяных крон и государства всеобщего благоденствия. Но поскольку выгодоприобретателями благоденствия быстро оказались приезжие, к пунктам о снижении налогов, приватизации отраслей, увеличению конкуренции добавилось требование ограничить миграцию.

Истинные финны — прекрасный пример совмещения социализма в экономике и традиционных правых ценностей в обществе. «Финны» за то, чтобы поднять пенсии и стипендии, за прогрессивную налоговую шкалу с большим шагом по мере роста доходов, за повышенный налог на капитал, восстановление налогов на роскошь и на богатство, государственные инвестиции в промышленность и инфраструктуру, за субсидирование сельхозрегионов (спасти финского крестьянина от конкуренции). Левую экономическую программу они сочетают с консервативными социальными ценностями, изоляционизмом, национализмом и протекционизмом в международных отношениях, где предлагается быть против ЕС, НАТО и глобализации. В школах надо прививать людям здоровую национальную гордость и пропагандировать классическую семью. Зато отменить обязательный шведский (в Финляндии это второй госязык), освободить место для английского, немецкого, французского и русского в восточной части страны. Программа получается такая: своим социализм, остальным закон.

Соседние Шведские демократы завоевали популярность на пересечении двух идей: помощи пожилым людям и борьбы с иммиграцией. Социализм, практически коммунизм для стариков и никаких трат на молодых чужаков. Убедительное сочетание для стареющей страны.

Друзья Путина

Программа новых правых может включать скептическое отношение к единой Европе и США и положительное к России и Путину, а может и не включать. Шведские демократы поссорились между собой по украинскому вопросу. Более старые придерживаются классических правых взглядов об опасности России, более молодые проявили больше понимания к действиям Путина на Украине.

Вилдерс и союзники организовали референдум по украинскому вопросу, а граждане их поддержали не потому, что как-то особенно не любят Украину, а Россию любят больше ее, а потому, что Россия не идет в Европу, не напирает, не настаивает на своих европейских перспективах. Он же основал сайт, куда голландцы могут жаловаться на поведение восточных европейцев или если какой румын или поляк отнял у них работу.

Новые правые кажутся союзниками России просто потому, что без строгой догматики и стройной идеологии им проще признавать чужую политическую субъектность, ведь в их случае речь не идет о распространении единственно верной и единообразно понимаемой системы взглядов на глобус. Их международная позиция скорее оборонительная, чем наступательная: нужно защитить страну, Европу, Запад от чужих, а у себя чужие пусть делают, что хотят, если это не угрожает нам.

Новые правые менее щепетильны в вопросах международной репутации. Они сами были предметом осуждения традиционных политиков, журналистов, интеллектуалов, слыли фашистами и популистами, поэтому меньше прислушиваются к тому, что говорят и пишут о других, будь то Путин, Асад или тот же Трамп.

Новые правые пользуются старым языком. Диктатуру политкорректности они считают стеной, которую интеллигенция и левые искусственно возвели вокруг мигрантов, чтобы получать их голоса, а местных лишить права критиковать их за эту сделку. Это не всегда значит, что новые правые — принципиальные расисты, сексисты и гомофобы, чуждые всяких представлений о терпимости. И здесь они умудряются совмещать то, что их предшественникам казалось несовместимым.

Ксенофобия ради толерантности

Благодаря гибкости и мозаичности программ новые правые — удобные партнеры и союзники по парламентскому большинству. Среди прочего за это их начали ценить и приглашать в коалиции: они могут блокироваться с консерваторами и либералами и со старыми правыми и левыми.

Единственный пункт программы новых правых, который они не готовы обменять или убрать, — это борьба с мигрантами, особенно из мусульманских стран. За 14 лет до того, как Путин придумал Трампа, Фортёйн предложил закрыть границы Голландии, а лучше всей Европы для мигрантов-мусульман. Почему? Потому что, как он уверял, эти люди не хотят интегрироваться. Не хотят интегрироваться они по той причине, что исламский мир сейчас является более убежденным носителем традиционных ценностей, чем самые консервативные европейцы.

В условиях массового приезда еще больших, чем они сами, традиционалистов у европейских правых был неприятный выбор: быть схожими с ними по идеологии и отличаться только внешностью, по сомнительной формуле «мечеть плохая, церковь хорошая; у них много детей — плохо, у нас — хорошо», то есть сохранить классический расовый и этнический национализм. Или, наоборот, оттолкнуться от их традиционности и строить своеобразный вариант ценностного национализма. Новые правые стараются идти по второму пути, потому что таким образом им удается совместить свою программу с тем, чему долгие годы учили послевоенные поколения европейцев — с неприятием нацизма и ксенофобии.

Во время теледебатов с мусульманским клириком Фортёйн дразнил его своей нетрадиционной личной жизнью, а когда тот не выдержал и наговорил гадостей, обернулся и произнес в камеру: вот он, троянский конь ксенофобии, который маскируется лозунгами мультикультурализма.

Новые правые парадоксальным образом совмещают ксенофобию и толерантность. Вернее, их программу можно описать как «ксенофобия во имя толерантности». Логика тут такая. Европа, Запад — это территория свободы личности, поэтому все, что эту свободу утверждает вопреки Востоку, все это может быть частью европейского и, шире, западного культурного национализма. Аргумент новых правых звучит примерно так: мы лучше, потому что мы свободнее и терпимее, и не хотим чужих, потому что это они ксенофобы, вот нам и приходится защищаться. В ход идут примеры действий и проповеди приезжих против приютившего их Запада, которых немало, хотя их простые и менее замысловатые сторонники то и дело заваливаются в классическую колею расового и национального превосходства. Простых членов новых правых регулярно ловят на расистских, сексистских и гомофобных словах и действиях.

Трамп в собственном соку

Но ведь и Трамп знаменит ровно этим: он не классический республиканец, у республиканской партии на уме одно, а у него на языке другое; у тех стройный ряд от субботы до четверга, у него каждый божий день пятница. Если мы посмотрим на программу Трампа — она растет совсем не оттуда, откуда традиционный республиканский консерватизм. В избирательной кампании Трампа очень мало Библии, церкви, бога, семейных ценностей, сдерживания России и невмешательства государства в экономику. У него-то как раз государство еще как вмешивается, чтобы обложить налогами тех, кто выводит производство в Китай или Мексику, а китайские товары пошлиной, с Россией можно договориться, а вот с исламистами — нельзя.

Его назначение людей с противоположными — в том числе его собственным — взглядами смущает самых проницательных толкователей будущего. Дональда Трампа, как и все европейские партии новых правых, отличает повышенная гибкость и отсутствие картины мира, где из одного привычно следует другое.

Он тоже готов вести переговоры и совершать размены по самым разным вопросам, сдвигаться вправо или влево, оставлять или переписывать пункты программы, кроме, пожалуй, одного — как и у его европейских единомышленников — антимигрантского.

К числу этих едномышленников и предшественников, кроме уже упомянутых, можно добавить развивающих свой успех фламандских националистов в Бельгии; Норберта Хофера из австрийской Партии свободы, который чуть не стал президентом; восточноевропейских лидеров, которые теперь могут гордиться тем, что раньше Трампа угадали мировой тренд — были теми флюгерами, что вызвали ветер; Марин Ле Пен с классической мозаичной программой новых правых, отправляющуюся бороться за пост французского президента, и, разумеется, коллективную партию брекзита в единоверной Англии.

Быстрое восхождение новых правых состоялось в старых демократиях с давними либеральными традициями — там, где Россия не обладает авторитетом и влиянием, потому что кажется варварской отсталой страной для представителей всех политических сил. Ровно как в Америке, где никому, в том числе в окружении Трампа, не приходит в голову видеть в России образец. Это и есть истинный контекст прихода Трампа к власти. И он же — настоящий контекст будущих французских и немецких выборов, внутри, а не поверх которого существует Россия. Она, будучи одной из восточноевропейских стран, всего лишь осуществила свой, с местными особенностями, правый поворот чуть раньше США и больших западноевропейских стран, но чуть позже или вместе со странами Северной Европы.

США. Россия. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > inosmi.ru, 21 января 2017 > № 2044347 Александр Баунов


США. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 января 2017 > № 2061650 Александр Баунов

Трамп в контексте. Почему выигрывают новые правые

Александр Баунов

Трамп необычен для Америки, но перенесите его в Европу, и он будет смотреться одним из представителей уже длинного ряда новых правых, которые в последние 15 лет прошли путь от негодования и бойкота до участия во власти. От старых правых их отличает мозаичность программ, которые нетрадиционным образом соединяет консервативные и прогрессивные элементы

После того как общепринятой версией стало, что Трамп родился то ли, наподобие Афины, непосредственно из головы Путина-Зевса, то ли, вроде Афродиты, из пены фальшивых новостей, начали забываться его настоящее происхождение и его настоящий контекст. Больше того, новейшая интерпретация событий меняет понимание того, что уже произошло, хотя прошлое, как закон, не должно бы иметь обратной силы.

Трамп необычен для Америки, но перенесите его в Европу, и он будет смотреться одним из представителей уже длинного ряда новых правых. В последние 15 и особенно 10 лет, когда Трампа не было и в проекте, мы наблюдали в Европе успехи политических сил, которые немногим ранее, во второй половине XX века, считались бы крайними, маргинальными, и их предшественники действительно жались по краям, прятались в дальние углы политического пространства. Главный мотив их успеха – такой же, как у Трампа, – возвращение лучших времен, восстановление местной идентичности, которая подорвана растворением национального политического, культурного и экономического суверенитета в общемировом. Забрали слишком много: верните.

В Северной, Западной и Восточной Европе это именно новые правые. В Южной, средиземноморской Европе – новые левые: греческая «Сириза», испанские Podemos, в Португалии соревнуются левый и еще левее. Видимо, новые времена унаследовали от старой Европы политическую изотерму, которая совпадает с климатической: в кризисные времена на севере Европы начинают подниматься правые, националистические силы, на юге – левые, интернационалистские. Возможно, это связано с тем, что юг сохранил самоощущение стран отъезда, а север ассоциирует себя со странами приезда и донорами.

От малого и смешного

Почему победы бывших маргиналов одна за другой пошли именно сейчас? Отчасти это реакция на экономический кризис 2008 года: до этого обещали, что в новые глобальные времена экономика будет только расти, а она вдруг упала, и веры ей больше нет. Падение совпало с открытием рынка труда в западноевропейских странах для приезжих из Восточной Европы, новых стран – членов ЕС. Именно в последние годы западные европейцы обнаружили, что польские или венгерские работники не просто приезжают к ним на заработки, но пользуются такими же, как они, правами, довольствуясь меньшими зарплатами. «Арабская весна» добавила к ним африканцев и жителей глубин Азии, которые вступили с африканцами в соревнование за захват наперегонки оставшегося в Европе места: одни пошли, потому что война и революция, другие просто за ними.

А если отступить на несколько шагов назад, к этому времени Европа – с некоторой положенной для больших перемен задержкой – адаптировалась к концу холодной войны. Политические силы, которые считались бы во время холодной войны саморазрушительными для Запада, стали восприниматься избирателем более расслабленно: нет того противника, который воспользуется разрушением существующих политических систем. Одна из причин, по которой Россию пытаются вернуть на роль нового общего врага, – попытка восстановить те психологические механизмы, которые удерживали западного избирателя от вольностей и капризов во второй половине ХХ века, но перестали удерживать в начале нынешнего.

С начала двухтысячных мы наблюдаем непрерывную серию побед новых правых в Голландии, Дании, Фландрии, Швеции, Норвегии и Финляндии, в Восточной Европе, за которыми следуют уже более известные – из-за размера стран – их успехи в Великобритании, Франции и США. Во всех этих странах новые правые прошли примерно одинаковый путь: сначала при всеобщем удивлении и негодовании завоевывали муниципалитеты, потом попадали в парламент, потом становились третьими и даже вторыми по размеру фракциями и, наконец, участниками, а кое-где основами правящих коалиций. Истинные финны дают идеальные цифры для соответствующей кривой роста популярности. На выборах 1999 года у них был 1%; в 2003-м – 1,6%; в 2007-м – 4,1%; в 2011 году – 19,1%; в 2015-м – 17,6%. На последних выборах они вошли в правительство, их глава Тимо Сойни – министр иностранных дел. Примерно такой же путь проделали Шведские демократы – от 1,4% в 2000 году до 13% в 2014-м: 49 депутатов, третья по размеру фракция в Риксдаге.

Первым победителем тут, вероятно, был основатель одной из первых в Европе новых правых партий голландец Пим Фортёйн, убитый во время избирательной кампании радикальным экологом, но за то, что Пим нападал в ходе кампании на слабых членов общества – мигрантов-мусульман. Это было первое политическое убийство в Нидерландах с XVII века, партия Фортёйна посмертно набрала 17% и вошла в правительство; в 2004 году на таком же, как у нас, телеконкурсе, голландцы выбрали Фортёйна «именем Нидерландов».

Реакция на первые успехи новых правых была похожа на то, что происходит сейчас в США: удивление и паника традиционных партий, журналистов и интеллигенции – «фашисты идут». Газеты Швеции объявили коллективный бойкот Шведским демократам: не печатали их рекламу и не освещали деятельность. В 2006 году две из трех крупнейших газет запрет отменили, но таблоид Expressen придерживается его до сих пор.

Поначалу новых правых пытались обходить при создании коалиций, выстраивая самые причудливые кружевные конфигурации из традиционных партий, но они получались хрупкими. Норвежская Партия прогресса на выборах 2005 года стала второй, но осталась в оппозиции («нельзя сотрудничать с фашистами»).

Потом их стали включать в парламентское большинство без портфелей. Есть такой формат сотрудничества: в обмен на голоса фракции в парламенте включить в свою программу часть чужих требований и дать несколько второстепенных постов, вроде заместителей глав парламентских комитетов. Именно таким образом в правящую коалицию с 2001 по 2009 год входила Датская народная партия.

После устроенных Брейвиком терактов многим казалось, что норвежские ультраправые надолго потеряют симпатии избирателей. Но на первых же после терактов выборах 2013 года Партия прогресса стала третьей и вошла в правительство: лидер получившей второе место на выборах консерватор Эрна Сульберг пошла на союз с занявшей третье место Партией прогресса и обошла занявших первое место лейбористов. С тех пор во главе Норвегии две белокурые бестии, блондинки: Эрна Сульберг, премьер, и Сив Йенсен, ультраправый министр финансов. Новым правым принадлежит и профильное в вопросах миграции Министерство юстиции, и еще пять министерских постов. Сотрудничать теперь стало можно.

Новые свои и чужие

Новых правых отличает от старых много чего. Например, у них, как правило, нет старой внутриевропейской вражды. Французские националисты не говорят, что немцы плохи; немецкие – что плохи англичане; для англичан испанцы не враги. Наоборот, пробуждая националистические чувства, они хвалят давних соседей по старой Европе, ведь у них с ними общий враг: мигранты и безродная бюрократия в Брюсселе.

Все они не жалуют даже своих еврокомиссаров, выходцев из собственных стран. Польша обвиняет Дональда Туска, первого поляка на посту главы Европейского совета, в антипольской деятельности. Впрочем, восточноевропейские правые, хотя и разделяют с западными единомышленниками антимигрантское и антибрюссельское негодование, все-таки задержались в прошлом. Они больше похожи на старых, классических правых тем, что не жалеют и соседей: словаки и румыны – венгров, поляки – немцев и литовцев, и так далее.

У новых правых нет антисемитизма, у старых правых, даже послевоенных, он был. Жан-Мари Ле Пен страдал им в традиционной, наследственной форме; Марин Лепен исключила родного отца из основанной им партии за антисемитские высказывания. Она, правда, не стопроцентный союзник Израиля (величие Франции требует особых отношений с арабами), зато другие новые правые видят в нем положительный пример обращения с инокультурными, в частности с арабами и мусульманами, на своей территории и позитивной дискриминации своих в ущерб чужим, и плевать, что напишут в газетах. Шведские демократы начинали как классические белые супрематисты, с факельными шествиями, викингами на эмблемах, «викинг-роком» в качестве партийной музыки и бывшими нацистами в руководстве. Но с каждым полученным процентом избавлялись от самых стыдных черт. Сейчас они одна из самых произраильских партий в Европе и выступили против признания Палестинского государства социал-демократическим правительством Швеции в 2014 году.

Программы ручной сборки

Главная черта новых правых – мозаичность программ, отказ от стройной традиционной правой идеологии второй половины ХХ века. У старых по одному пункту программы можно восстановить следующий, а по нему следующий. Если пожилой консервативный джентльмен сказал «А», ты уж непременно знаешь, каким будет «Бэ» и «Цэ»; если воскликнет «Гром победы, раздавайся», уже заранее знаем, кто веселится.

У старых правых, во всяком случае послевоенных, националистические элементы были связаны с консервативными социальными и либеральными рыночными. Святыни частной собственности, своего дела, семьи, религии и национальной гордости были обязательными частями любого показательного выступления. Программа, в которой меньше государства, налогов и социальной нагрузки на собственника, традиционные ценности в виде классической семьи, школы, культуры и церкви, ориентация на США во внешней политике и настороженное (враждебное) отношение к СССР (России) были стандартным правым предложением. Это была партия буржуа и самозанятого рабочего класса. Сочетание социализма, революционных методов и национализма из первой половины XX века после Второй мировой войны считалось слишком опасным.

Сейчас все эти элементы и, главное, связь между ними пересмотрены. Новые ультраправые бывают за женскую эмансипацию, за современное искусство, за права ЛГБТ, за социализм: он возможен, если это социализм не для всех, а для своих. Главы французских и норвежских ультраправых – женщины; основатель одной их первых в Европе новых ультраправых партий Пим Фортёйн – националист, открытый гей, практикующий католик, взявший заместителем по партии гражданина Нидерландов африканского происхождения. Борец против зеленых налогов на экономику и за право вести бизнес, связанный с убийством симпатичных зверушек: хотите держать меховую ферму или фабрику – пожалуйста, на то он и экономический либерализм.

Новые правые отличаются повышенной гибкостью в конструировании предложения. Они могут менять многие пункты программы на их полную противоположность. Фортёйна убил радикальный зоозащитник, а его политический наследник Герт Вилдерс сам эколог. В его программе – запрет исламских и кошерных боен: животные страдают от ножа, только электричество.

Конвергенция систем

Повестки и идеологические наборы новых правых гораздо более разнообразны, произвольны и менее прогнозируемы. Зная один пункт, невозможно наверняка назвать другой. Любой элемент традиционного консервативного национализма может быть изъят, расшатан и даже заменен на свою противоположность.

С точки зрения классических партийных доктрин программы европейских новых правых полны таких же неожиданностей, как кампания Дональда Трампа. Голландская Партия свободы Вилдерса за то, чтобы ужесточить наказание за насилие в отношении евреев и ЛГБТ, за то, чтобы убрать кофешопы на километр от школ, но за отмену запрета на курение в барах, за защиту животных и за то, чтобы построить больше АЭС, угольных станций и не зависеть от импорта нефти, вернуться к гульдену, закрыть мусульманские школы, ввести налог на хиджаб, объявлять национальность преступников, поддержать буров в Южной Африке, остаться в НАТО, но убрать оттуда Турцию. Против прав национальных и чужих религиозных меньшинств, но за права сексуальных, в том числе на брак, права женщин, в том числе на аборт, и за любые формы современной культуры. Отечественные геи нам роднее и ближе понаехавших носителей традиционных ценностей. Современное искусство прекрасно, ведь оно отличает нас от мусульманского Востока, где такого нет.

Норвежская Партия прогресса создавалась как либертарианская – против борьбы с отупляющим воздействием нефтяных крон и государства всеобщего благоденствия. Но поскольку выгодоприобретателями благоденствия быстро оказались приезжие, к пунктам о снижении налогов, приватизации отраслей, увеличению конкуренции добавилось требование ограничить миграцию.

Истинные финны – прекрасный пример совмещения социализма в экономике и традиционных правых ценностей в обществе. «Финны» за то, чтобы поднять пенсии и стипендии, за прогрессивную налоговую шкалу с большим шагом по мере роста доходов, за повышенный налог на капитал, восстановление налогов на роскошь и на богатство, государственные инвестиции в промышленность и инфраструктуру, за субсидирование сельхозрегионов (спасти финского крестьянина от конкуренции). Левую экономическую программу они сочетают с консервативными социальными ценностями, изоляционизмом, национализмом и протекционизмом в международных отношениях, где предлагается быть против ЕС, НАТО и глобализации. В школах надо прививать людям здоровую национальную гордость и пропагандировать классическую семью. Зато отменить обязательный шведский (в Финляндии это второй госязык), освободить место для английского, немецкого, французского и русского в восточной части страны. Программа получается такая: своим социализм, остальным закон.

Соседние Шведские демократы завоевали популярность на пересечении двух идей: помощи пожилым людям и борьбы с иммиграцией. Социализм, практически коммунизм для стариков и никаких трат на молодых чужаков. Убедительное сочетание для стареющей страны.

Друзья Путина

Программа новых правых может включать скептическое отношение к единой Европе и США и положительное к России и Путину, а может и не включать. Шведские демократы поссорились между собой по украинскому вопросу. Более старые придерживаются классических правых взглядов об опасности России, более молодые проявили больше понимания к действиям Путина на Украине.

Вилдерс и союзники организовали референдум по украинскому вопросу, а граждане их поддержали не потому, что как-то особенно не любят Украину, а Россию любят больше ее, а потому, что Россия не идет в Европу, не напирает, не настаивает на своих европейских перспективах. Он же основал сайт, куда голландцы могут жаловаться на поведение восточных европейцев или если какой румын или поляк отнял у них работу.

Новые правые кажутся союзниками России просто потому, что без строгой догматики и стройной идеологии им проще признавать чужую политическую субъектность, ведь в их случае речь не идет о распространении единственно верной и единообразно понимаемой системы взглядов на глобус. Их международная позиция скорее оборонительная, чем наступательная: нужно защитить страну, Европу, Запад от чужих, а у себя чужие пусть делают, что хотят, если это не угрожает нам.

Новые правые менее щепетильны в вопросах международной репутации. Они сами были предметом осуждения традиционных политиков, журналистов, интеллектуалов, слыли фашистами и популистами, поэтому меньше прислушиваются к тому, что говорят и пишут о других, будь то Путин, Асад или тот же Трамп.

Новые правые пользуются старым языком. Диктатуру политкорректности они считают стеной, которую интеллигенция и левые искусственно возвели вокруг мигрантов, чтобы получать их голоса, а местных лишить права критиковать их за эту сделку. Это не всегда значит, что новые правые – принципиальные расисты, сексисты и гомофобы, чуждые всяких представлений о терпимости. И здесь они умудряются совмещать то, что их предшественникам казалось несовместимым.

Ксенофобия ради толерантности

Благодаря гибкости и мозаичности программ новые правые – удобные партнеры и союзники по парламентскому большинству. Среди прочего за это их начали ценить и приглашать в коалиции: они могут блокироваться с консерваторами и либералами и со старыми правыми и левыми.

Единственный пункт программы новых правых, который они не готовы обменять или убрать, – это борьба с мигрантами, особенно из мусульманских стран. За 14 лет до того, как Путин придумал Трампа, Фортёйн предложил закрыть границы Голландии, а лучше всей Европы для мигрантов-мусульман. Почему? Потому что, как он уверял, эти люди не хотят интегрироваться. Не хотят интегрироваться они по той причине, что исламский мир сейчас является более убежденным носителем традиционных ценностей, чем самые консервативные европейцы.

В условиях массового приезда еще больших, чем они сами, традиционалистов у европейских правых был неприятный выбор: быть схожими с ними по идеологии и отличаться только внешностью, по сомнительной формуле «мечеть плохая, церковь хорошая; у них много детей – плохо, у нас – хорошо», то есть сохранить классический расовый и этнический национализм. Или, наоборот, оттолкнуться от их традиционности и строить своеобразный вариант ценностного национализма. Новые правые стараются идти по второму пути, потому что таким образом им удается совместить свою программу с тем, чему долгие годы учили послевоенные поколения европейцев – с неприятием нацизма и ксенофобии.

Во время теледебатов с мусульманским клириком Фортёйн дразнил его своей нетрадиционной личной жизнью, а когда тот не выдержал и наговорил гадостей, обернулся и произнес в камеру: вот он, троянский конь ксенофобии, который маскируется лозунгами мультикультурализма.

Новые правые парадоксальным образом совмещают ксенофобию и толерантность. Вернее, их программу можно описать как «ксенофобия во имя толерантности». Логика тут такая. Европа, Запад – это территория свободы личности, поэтому все, что эту свободу утверждает вопреки Востоку, все это может быть частью европейского и, шире, западного культурного национализма. Аргумент новых правых звучит примерно так: мы лучше, потому что мы свободнее и терпимее, и не хотим чужих, потому что это они ксенофобы, вот нам и приходится защищаться. В ход идут примеры действий и проповеди приезжих против приютившего их Запада, которых немало, хотя их простые и менее замысловатые сторонники то и дело заваливаются в классическую колею расового и национального превосходства. Простых членов новых правых регулярно ловят на расистских, сексистских и гомофобных словах и действиях.

Трамп в собственном соку

Но ведь и Трамп знаменит ровно этим: он не классический республиканец, у республиканской партии на уме одно, а у него на языке другое; у тех стройный ряд от субботы до четверга, у него каждый божий день пятница. Если мы посмотрим на программу Трампа – она растет совсем не оттуда, откуда традиционный республиканский консерватизм. В избирательной кампании Трампа очень мало Библии, церкви, бога, семейных ценностей, сдерживания России и невмешательства государства в экономику. У него-то как раз государство еще как вмешивается, чтобы обложить налогами тех, кто выводит производство в Китай или Мексику, а китайские товары пошлиной, с Россией можно договориться, а вот с исламистами – нельзя.

Его назначение людей с противоположными – в том числе его собственным – взглядами смущает самых проницательных толкователей будущего. Дональда Трампа, как и все европейские партии новых правых, отличает повышенная гибкость и отсутствие картины мира, где из одного привычно следует другое.

Он тоже готов вести переговоры и совершать размены по самым разным вопросам, сдвигаться вправо или влево, оставлять или переписывать пункты программы, кроме, пожалуй, одного – как и у его европейских единомышленников – антимигрантского.

К числу этих едномышленников и предшественников, кроме уже упомянутых, можно добавить развивающих свой успех фламандских националистов в Бельгии; Норберта Хофера из австрийской Партии свободы, который чуть не стал президентом; восточноевропейских лидеров, которые теперь могут гордиться тем, что раньше Трампа угадали мировой тренд – были теми флюгерами, что вызвали ветер; Марин Ле Пен с классической мозаичной программой новых правых, отправляющуюся бороться за пост французского президента, и, разумеется, коллективную партию брекзита в единоверной Англии.

Быстрое восхождение новых правых состоялось в старых демократиях с давними либеральными традициями – там, где Россия не обладает авторитетом и влиянием, потому что кажется варварской отсталой страной для представителей всех политических сил. Ровно как в Америке, где никому, в том числе в окружении Трампа, не приходит в голову видеть в России образец. Это и есть истинный контекст прихода Трампа к власти. И он же – настоящий контекст будущих французских и немецких выборов, внутри, а не поверх которого существует Россия. Она, будучи одной из восточноевропейских стран, всего лишь осуществила свой, с местными особенностями, правый поворот чуть раньше США и больших западноевропейских стран, но чуть позже или вместе со странами Северной Европы.

США. Евросоюз > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 20 января 2017 > № 2061650 Александр Баунов


Великобритания. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 июня 2016 > № 1803040 Александр Баунов

Многополярная Европа. Почему России нравится Brexit

Александр Баунов

До дня британского референдума Евросоюз только увеличивался; убывающий ЕС – новая реальность, которую в России осторожно приветствуют. ЕС без Британии может стать более удобным партнером для Кремля, разочарует восточных европейцев, а желание британцев повернуть к старой Европе и требования полного равенства и суверенитета близки российским идеологам

Англичане, которые вчера припозднились у телевизора, поднялись не рано, поставили, зевая, чайник и по пути в ванную зашли в сеть, чтобы узнать новость: Британия выйдет из ЕС. Есть такие новости, в которые невозможно поверить. Как говорил по такому случаю их собственный Уайльд, в основе оптимизма лежит чистейший страх: мы готовы верить в других по той простой причине, что боимся за себя. В основе еврооптимизма тоже. Ну не дураки же соотечественники, думали англичане, на пустом месте, без войн и революций прерывать спокойное размеренное существование, обыватель покуражится, чтобы с ним больше считались, и выберет стабильность: британцы любят заведенный порядок.

Обыватель выбрал маленькую революцию по схеме «раз болтливые политики против, я за». Чего это он так о своих политиках, нашем идеале, нам отсюда не видно. ЕС со дня своего рождения исключительно прибывал, здоровел и набирал вес. Убывающий и чахнущий ЕС – это что-то совсем другое, новое, страшное. Но британскому обывателю не страшно. Восточным европейцам непонятно, куда без ЕС, это на века, а у подданных ее величества другие приметы самоуважения, не связанные с союзным европейским государством: впервые за сто лет и на глазах моих меняется твоя таинственная карта, ну и бог с ней.

Интеграция достоинства

Принято считать, что развивающиеся, отстающие страны мыслят прошлым, а развитые – современностью и будущим: ностальгия по старым добрым временам, по ушедшим империям – не про них. В этом отношении с Европой все было ясно. Европейский союз – это будущее, а эпоха классических национальных государств, тем более империй, – прошлое. ЕС самый захватывающий модернистский эксперимент: модный стартап, которому хочется помогать словом и делом: обнимитесь, миллионы.

Между тем британцы, во всяком случае их большинство обниматься раздумали. В развитой европейской стране победили настроения, которые мы считали отечественными, российскими и связывали с задержкой в развитии: суверенитет важнее интеграции, если интеграция не вокруг тебя; прошлое не хуже того будущего, которое нам предлагают мировые политики и журналисты.

Одно утешение, что вопреки российскому скепсису «везде все куплено и подстроено, как наверху скажут, так и посчитают» британцы проголосовали не так, как их просило собственное правительство, ведущие газеты, брюссельская бюрократия, соседи по Европе и президент США. В каком-то смысле ЕС стал жертвой подлинной британской демократии: Кэмерон, сторонник ЕС, обещал референдум, чтобы победить на национальных выборах, сдержал обещание (а мог и забыть) и теперь подает в отставку. Но раз для победы на выборах надо обещать всенародный референдум, он уже неслучаен.

Оплакивать Британию преждевременно. Она была вне Союза, когда ее соседи по континенту уже четверть века были в нем. И сейчас в Европе есть две развитые и зажиточные страны вне ЕС – Норвегия и Швейцария, с Исландией – три.

При создании ЕС Британия вела себя так, как позже Россия при его расширении. Считала, что это ниже ее достоинства – интегрироваться с кем-то не на первых ролях, и была готова вступить только в такой союз, где она будет несомненным лидером. Когда России предложили в начале 2000-х поучаствовать в общем с соседями – Украиной, Молдавией, Белоруссией – интеграционном проекте под названием Восточное партнерство, Россия отказалась: мы слишком большие, чтобы нас учили, как жить, наравне с маленькими, мы сами центр, и попыталась, во-первых, выговорить себе интеграцию на особых условиях (давайте создадим четыре общих пространства между ЕС и Россией как равными), а во-вторых, развивать собственный интеграционный проект – Евразийский союз.

Британия по тем же причинам поначалу не собиралась в единую Европу: мы большие и самостоятельные, не заходит солнце, цветет медвяный вереск, бог хранит королеву. И британцы создали свой союз, где были несомненными лидерами: в 1960 году в ответ на развитие на континенте Европейского сообщества Британия собрала вокруг себя Европейскую ассоциацию свободной торговли. Участников получилось даже больше, чем в тогдашнем Европейском сообществе, но все это были небольшие страны с окраин Западной Европы: государства Скандинавии, Австрия, Португалия. Даже все, вместе взятые, остальные участники ЕАСТ с трудом сравнялись бы с Британией по размеру экономики или численности населения, не говоря уже о том, что представить общую позицию португальцев и шведов очень непросто.

Правда, при всем психологическом комфорте для британцев такой альтернативный евросоюз оказался недостаточно эффективным в экономическом отношении. И уже в 1973 году сама Британия (вместе с Данией) предпочла перейти в Европейское сообщество (на самом деле даже раньше, но Де Голь не пустил), а потом к интеграции с ЕС подтянулись и все остальные участники ЕАСТ, за исключением вечно отдельной Швейцарии. «Политики обещают, что, присоединившись к Европейскому сообществу, мы получим больший рынок для наших товаров. Но я как-то сомневаюсь, потому что, например, немцы говорят, что будут рады нашему вступлению по той же самой причине – они получат больший рынок. Мне кажется, что прав тут может быть только кто-то один», – говорил тогда депутат cэр Джордж Даути Уэлл. «Я верю в британскую нацию и не хочу, чтобы она растворялась в Соединенных Штатах Европы», – увещевал Роджер Моат из Палаты общин. Сторонники выхода из Европейского сообщества в 1975 году проиграли референдум, набрали всего 33%. Многие из стариков, которые сейчас голосовали за выход, 40 лет назад молодыми людьми голосоввали за присоединение.

Вступив в ЕС, Британия сразу стала требовать особых условий. Возмущалась единой сельхозполитикой, отказывалась от валютного союза, Тэтчер потребовала «вернуть мои деньги», и Британия до сих пор получает компенсацию из бюджета ЕС (British rebate), хотя в итоге все равно является страной-донором. Последнее, что сделало правительство Кэмерона перед референдумом, – выторговало у ЕС еще один пакет оговорок и исключений. Турция была больным человеком Европы, а Британия всегда была ее упрямым человеком.

Если Евтушенко против колхозов

«Brexit может осчастливить Путина», – сказал Кэмерон перед голосованием. Путин в выигрыше, написал Макфол в твиттере сразу после. Веселится храбрый росс. Это когда росс молчал, а что было бы, если бы он заговорил. Однако система координат, где сумрак ночи наставлен на оси с Путиным, существует в головах восточных европейцев и части журналистов, но не британских обывателей. Эксперты сами уверяют нас, что Россия на американских и западноевропейских выборах – второстепенный вопрос, с чего бы теперь британцам думать о Путине, когда речь идет о них и ЕС. Правило «выслушай Путина и сделай наоборот» вряд ли верная стратегия на все случаи жизни.

Тем более что и слушать у Путина было особенно нечего. Он и другие российские официальные лица очень осторожны говорили про британский референдум. Во-первых, потому, что не любим, когда нам указывают из-за границы, и не будем указывать другим (не относится к Украине). Но главное, понимали заранее, что любое их слово по этому поводу будет использовано как аргумент в британской кампании. Так же осторожно Путин высказывается по поводу американских кандидатов в президенты. И только после референдума, когда стало ясно, что Кэмерон уходит, российский президент не выдержал: «Это некорректная попытка повлиять на общественное мнение страны... и проявление низкого уровня политической культуры».

Тем не менее желание России, во всяком случае политического руководства и солидарной с ним части населения, чтобы Британия вышла из ЕС, словно бы висит в воздухе.

Здесь долго говорили, что на Западе кризис, в Европе холодно, и вот доказательство на термометре. Кроме того, после того как ЕС начал наказывать нас за Украину, хотелось чем-то и ЕС наказать, а вот он сам себя. Вообще с тех пор, как мы противостоим Западу, а это постепенно происходит все больше и больше с цветных революций, «арабской весны», московских протестов и второго Майдана, так сложилось, что неудачи Запада переживаются как успехи России. А может, и раньше так сложилось, может, это психологическое: развалился наш союз, вы радовались, а вот сейчас ваш разваливается, и мы плакать не будем.

ЕС как место, куда уходят из разваливающегося советского блока, невольно оказался в роли оппонента России. Все-таки стремление в Европейский союз было для бывших сателлитов СССР и некоторых бывших советских республик чем-то вроде национальной идеи, связанной с отрицанием России и совместного с ней прошлого. Они шли не просто куда-то, но и от кого-то, – они шли прочь от России, вводили визы, закрывали границы, переориентировали экономику.

Естественно, когда Европейский союз теряет такую страну, такую важную европейскую культуру, как Великобритания, его авторитет, его престиж, его сияние уменьшается: ну что это за Европа без Англии. Соответственно уменьшается престиж и авторитет той национальной идеи, которая вела Восточную Европу прочь от России. Тоже утешение.

Больше того, есть некоторые основания связать расширение на Восток с нынешней убылью на Западе. В центре любой евроскептической программы – страх перед миграциями. Но к пакистанцам и выходцам из вест-индий в Англии привыкли еще в 70-е. А вот общий рынок труда со странами Восточной Европы возник под конец 2000-х. Потребовалось время осознать, что приезжий из Польши или Литвы, не меняя гражданства, может легально устроиться на работу и имеет те же трудовые права, что и британец. А Брюссель обещает не останавливаться. Когда осознали, проголосовали.

Неверно считать, что в российском руководстве хотят, чтобы Евросоюз разбился вдребезги на мелкие кусочки. Скорее там хотят единоначалия, вертикали как дома, чтобы было понятно, с кем решать вопросы. И чтобы этот кто-то был человек серьезный, уважаемый, равный: не хуже Ганди. Тэтчер с Деголем тоже подойдут. Кому, если что, звонить. Куда ехать — в Брюссель, в Берилн, в Париж? Нынешняя система, где главные все и никто, Меркель и Олланд вроде бы главнее других, но самм ничего не могут, где надо договариваться сразу со всеми — с брюссельскими бюрократами, с главами больших государств, с главами малых, российских руководителей раздражает.

Новая Антанта

Русские являются самыми большими евроскептиками еще и потому, потому что европейская перспектива, которая была им предложена, оказалась наименее понятной – какая-то вообще Европа от Ванкувера до Владивостока проездом через Афганистан. Европейская перспектива восточных европейцев и части бывших советских республик была с самого начала ясна. А какие формы примет вот это самое единое европейское пространство то ли до Урала (а после?), то ли до Владивостока – всегда было непонятно, это всегда был лозунг.

Поэтому русские смотрят на Европейский союз еще более скептически, чем британцы, но это не значит, что они желают Европе зла. Они по-своему желают ей добра – если бы они ненавидели Европу, они бы хотели видеть там больше мигрантов и новых обременительных членов, а они, наоборот, от этого расстраиваются. А если им объяснить, что, в случае чего, придется получить перед каждой поездкой в Европу пару-тройку виз и помнить с десяток вечно меняющихся валютных курсов, радость от развала ЕС уменьшится еще сильнее.

Это смутно в народе, а у российской дипломатии, у российской внешней политики к Евросоюзу две претензии. Первая – что он слишком несамостоятелен политически. В России считают, что Европейский союз важнейшие решения принимает под диктовку США. То есть он недостаточно суверенен. Вторая – Союз подменили: до расширения это было одно, а после расширения – уже другое. ЕС слишком прислушивается к новым членам, малым странам Восточной Европы, которые настроены по отношению к России враждебно, иногда просто панически, вроде Прибалтики или Польши. И вот Великобритания – это страна, которая считается внутри ЕС, во-первых, наиболее проамериканской, во-вторых, больше других склонной прислушиваться к страхам и сомнениям Восточной Европы. К тому же из всех грандов ЕС в Британии ни разу не говорили о снятии санкций с России: в Италии, Франции, Германии да, а тут нет.

Есть еще и личные обиды: начинающий президент Путин предложил Блэру дружбу и высокие отношения, первым визитом на Запад был Лондон, а там приютили Березовского, Закаева, Литвиненко и продолжили в том же духе. Поэтому выход Британии – это с точки зрения России своего рода санация Европы. Европа становится более континентальной, а с такой Европой России иметь дело проще.

Но и часть британцев считает, что Союз подменили: в 70-е они вступали в общий рынок труда, товаров и капитала, а в политический союз, да еще из 28 стран, они не собирались.

Давняя мечта российской дипломатии как раз и состоит в том, чтобы выстроить отношения с каждым крупным европейским государством по отдельности. И Британия сделала шаг навстречу этой мечте. В России, которая не член Союза и стать им нет ни перспективы, ни теперь желания, мечтают о ситуации, которая напоминала бы XIX или начало XX века – когда Европа была Европой антант, коалиций, где равные силы могли договариваться, поддерживать друг друга, или сдерживать друг друга. Великобритания, которая существует отдельно от Европейского союза, если она после референдума сохранится как целое, – как раз шаг в то европейское прошлое, которое в общих чертах есть мечта о будущем для российских политиков.

Другое дело, что эта мечта вряд ли в полной мере реализуется. И призывая ее не стоит забывать, к чему привела саму Россию та самая старая Европа, где были союзы одних стран против других, враждующие коалиции, в одну из которых мы вечно норовили влиться: к двум мировым войнам, в которых Россия и оказалась самой пострадавшей.

Великобритания. Евросоюз. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 24 июня 2016 > № 1803040 Александр Баунов


Евросоюз. Украина. РФ > СМИ, ИТ > snob.ru, 16 мая 2016 > № 1763731 Александр Баунов

Худсовет без границ

Почему на «Евровидении» жюри голосуют иначе, чем народы

Александр Баунов

Каждый раз когда в мире происходит «Евровидение» или чемпионат по футболу, одни люди умственного труда спрашивают у других: «Ничего, что я это не смотрю? Зачем вообще смотреть, как 11 балбесов гоняют один мяч, и следить за конкурсом музыки, которую вы слышали в соседнем ларьке, пока его не снесли» — подчеркивают свой культурный уровень.

Не очень любимые людьми умственного труда спорт и эстрада из раза в раз оказываются в центре их внимания по одной и той же причине: людям этого рода занятий свойственно интересоваться международными делами и внешнеполитической обстановкой.

Футбольные чемпионаты между тем являются легализованной заменой международных войн, а футбольное поле — полем битвы (за то средней руки комментаторы и любят назвать их турнирами). И предмет обсуждения немедленно выходит за рамки спорта. Кто устоит в неравном споре: кичливый лях иль верный росс?

А «Евровидение» является единственной формой трансграничного голосования народов друг за или против друга. Даже в самых развесистых демократиях, даже во время выборов в Европарламент народы Европы варятся в собственном соку (слегка разбавленном эмигрантскими специями, Лондон-массала), и только тут голосование приобретает воистину общеевропейский и взаимный характер.

Итак, футбол — замена большой европейской войны, «Евровидение» — замена выборов, поэтому и интересно. А не потому что поют.

Слушайте революцию

Наблюдение за тем, как народы голосуют за другие народы и имеют возможность поддержать или низвергнуть их электорально, тоже выходит за пределы музыки в законную сферу интеллектуальных интересов.

К тому же народы представлены тут не национальными политиками, которые или вовсе неизвестны за рубежами собственной родины, а если известны, то переоценены или демонизированы, как Путин, Меркель или тот же Трамп. Тут артисты, и не то чтобы великие артисты, международно признанные гении, а перспективная середина, мало Моцартов, все больше Сальери, поэтому не мешают народам, не сильно прислушиваясь к нотам, предаваться взаимной любви и ненависти.

Новшество нынешнего сезона — открытое голосование народов заменили открытым голосованием выборщиков — как раз размыло электоральную сторону зрелища и несколько выпятило политическую, на радость любителям искать клеветников России.

Была открытая битва народов, стала открытая битва худсоветов, культурных элит. В отличие от американских выборщиков, худсоветы никак не связаны с избирателями процедурно, однако же неверно думать, что они руководствуются исключительно своими вкусами и политическими пристрастиями, потому что в некоторых странах за голосование за вражескую нацию могут спросить по всей строгости возбужденного общественного мнения. Если уж в Азербайджане однажды умудрились вычислять по номерам телефонов простых граждан, которые голосовали за Армению, то членов жюри и вычислять не надо.

Попытка скорректировать всенародное общеевропейское голосование при помощи выборщиков возникла после того, как Европа стала единой и без границ, или почти без них. Во-первых, выяснилось, что солидарное голосование, как и голосование от противного (греки больше всего на свете любят кипрскую музыку и терпеть не могут турецкую, хотя по звуку не всегда отличишь), переместилось с окраин избирательного процесса в самую его середину. Падение Берлинской стены и распад федеративных империй дали такое количество восточноевропейских государств, чье голосование мотивировано взаимными антипатиями и культурными общностями, что в западноевропейских столицах начали забывать то время, когда принимали конкурс песни и пляски у себя.

Голосование народов вдобавок запутало голосование трудовых диаспор. Когда в Ирландии неожиданно и массово полюбили литовскую музыку, в Италии — албанскую, в Португалии — украинскую, в Германии — русскую и турецкую, стало ясно, что дело не просто во флуктуациях национального вкуса.

Худсоветам удалось отчасти обуздать стихию взаимных национальных симпатий, мигрантских солидарностей и культурных общностей. Однако голоса выборщиков до прошлого года растворялись в голосе простых людей, объявлялся единый результат голосования народов и их отцов, общин и лордов, поэтому конкурс стали обвинять в политических интригах.

В этом году шведы перешли к политике полной гласности. Разжигателям холодной войны не уйти от ответа. Голосование национального жюри теперь и есть то, что предъявляют европейской публике на фоне достопримечательности соответствующей столицы. А голосование народов и диаспор суммируются и растворяются друг в друге, хотя их можно увидеть в подробностях на специальном сайте. Выясняется, что художественные советы и простые люди нередко имеют противоположные пристрастия, но интеллигенции не привыкать быть далекой от народа. Зрители в России дали Украине 10 баллов, зрители в Украине — России 12, а соответствующие жюри друг другу — ноль. Можно считать нелюбовь к русской эстраде за нашей западной границей политически мотивированной, но тогда и московский ноль Джамале тоже трудно трактовать как следствие неверно взятой соль в затакте.

Полки голландского строя

Россия, которая клянет европейские ценности, пытается завоевать Европу, подстраиваясь под них же. Посланец обиженной, воинственной и изолирующейся России — Сергей Лазарев — трансграничный русский европеец, один из довольно многочисленных русских артистов категории гей-френдли, который и внутри России не стал дезавуировать своих заявлений европейской печати, в том числе самой специализированной. Победить европейцев их же оружием — это, конечно, продолжение полков западного строя, петровского флотостроительства и переодевания в камзол, которое продолжается уже 300 лет. А ведь могли бы кого-нибудь с песней о Великой Отечественной отправить. В 2013 году, на пике духовности уже думали послать Краснознаменный Ансамбль песни и пляски им. Александрова, который когда-то пел с Pink Floyd, но не стали.

Украина, хоть и объявила европейский выбор и ценности национальной идеей, напротив, пыталась завоевать Европу, до какой-то степени нарушая европейские правила, согласно которым на певческом поле не должно быть никакой политики. Для этого песню о депортации крымских татар пришлось назвать песней о трагической судьбе прабабушки и прадедушки, поэтому российские комментаторы, хотя всё понимали, не сильно соврали, когда представили ее именно так.

Однако само нарушение традиций и протаскивание политики контрабандой на конкурс — тоже часть его традиции. В 70-е кипрская певица пела о турецкой оккупации, в 2009 году одновременно Грузия не хотела всовывать и Путина (don’t wanna put in), а сербка после признания косовской независимости пела о встрече с любимым в Витов день, а это день памяти битвы на Косовом поле; Украина на послереволюционное киевское «Евровидение» 2005 года отправила группу «Грынжолы» с песней «Ющенко так!», предварительно переписав слова. Конкурс, где происходит трансграничное голосование, не может быть свободен от политики, если от нее не свободен даже Каннский фестиваль.

Общий слух

Украинцев старше 30 теперь подстерегает дежавю. Я случайно был на киевском «Евровидении» 2005 года, и все разговоры тогда велись о том, как «Евровидение» в Киеве удачно скрепляет и оттеняет европейский выбор, который наконец-то состоялся, гости приедут и убедятся, что тут не Россия, а европейская страна. Киев был в оранжевом и флагах ЕС, в парке стоял музей Майдана с артефактами революции и листовками «не ссы в подъезде, ты же не донецкий» (тогда мне показалось, что это добром не кончится), шведские зрители удивлялись в разговорах: «Переживали, ехать ли, а тут не страшно, ходят автобусы и работает мобильная связь». Десять лет спустя есть возможность убедить новое поколение шведских зрителей в том же самом, однако теперь мы знаем, что для принадлежности к Европе этого мало, так же как недостаточно послать на конкурс русского европейца. Хотя послать его лучше, чем действовать от противного или отказаться от участия, как сталинский СССР от Олимпиад.

В начале 2000-х, до введения худсоветов, западноевропейские страны так отчаялись выиграть песенно-плясовой конкурс, что даже заговорили о создании своего отдельного «Евровидения», как во времена Берлинской стены. К их удивлению, вдруг оказалось, что культурные границы проходят не там, где политические, иногда совпадают со старыми картами: страны, освобожденные от коммунизма и заодно друг от друга, даже успевшие повоевать, продолжают друг за друга голосовать — как в случае бывших СССР и Югославии. Общий слух, языковой и музыкальный, общие акустические воспоминания и галлюцинации труднее разрушить, чем государства. Пока жители Украины, России, Латвии и Грузии будут на слух понимать, чем Бродский лучше Брюсова, что Псой Короленко — это весело и умно, пока люди, даже матеря друг друга, умеют отличить, где они делают это талантливо, а где бездарно, они принадлежат одному культурному пространству.

Оно не развеется, даже если запретить на Украине всех артистов российской эстрады, а из Москвы изгнать всех Сердючек. В центре Мейерхольда у меня возле дома с прошлого года идет пьеса украинской писательницы Натальи Ворожбит, где две простые тетки, жена и дочь офицера украинской армии, вспоминают, как мечтали летним ялтинским вечером девяносто какого-то года о будущей счастливой жизни, сладкой и нежной, как ласка, под балладу группы Scorpions — которая, конечно, никакая не немецкая, а русская и украинская группа.

Автор — главный редактор carnegie.ru.

Евросоюз. Украина. РФ > СМИ, ИТ > snob.ru, 16 мая 2016 > № 1763731 Александр Баунов


Евросоюз. Турция. РФ > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 11 декабря 2015 > № 1577695 Александр Баунов

О том, как санкции сочетаются с классической дипломатией, и почему отечественные дипломатические инструменты грубее западных, в интервью "Росбалту" рассуждает главный редактор Carnegie.ru Александр Баунов.

— Еще несколько месяцев назад глава МИД РФ Сергей Лавров заявлял, что использование санкций для достижения геополитических целей наносит ущерб дипломатии. Но Россия и сама использует санкции как основной инструмент воздействия на другие страны — в частности, на Турцию. Как объяснить такой парадокс?

— Объясняется он, пожалуй, тем, что Россия вдруг оказалась, условно говоря, в роли сверхдержавы, которой бросает вызов держава региональная. У Турции сейчас амплуа, в котором выступала Россия в 2014 году. И наша страна повела себя так, как ранее главная сверхдержава (США — ред.) действовала по отношению к ней самой.

Я имею в виду следующее. Вокруг России существует ее бывшее имперское пространство, некий "российский политический шельф". У населения страны с ним связаны соответствующие переживания, а у руководства – планы, каким образом это пространство должно развиваться, сохранять связи с Россией и т.д. И тут в одну из стран этого шельфа, Украину, пришли западные государства во главе с США. Такой поворот событий отменил российские планы насчет Украины, за что мы начали мстить и самой этой стране, и Западу. В итоге против России ввели санкции.

Нечто подобное произошло в Турции. Сирия, которая с ней граничит, — часть бывшей Османской империи. Там проживает единоверное и отчасти единокровное туркам население. К тому же при Эрдогане в Турции произошло явное переформатирование внешней политики. В Анкаре повернулись к арабскому, исламскому миру, с ним захотели иметь больше связей, оказывать на него больше влияния — сформировать такой постосманский мир. Соответственно, у турок было свое представление о том, что должно происходить в Сирии. Пока позиции Асада были прочны, с ним старались вести диалог. Но после "арабской весны" Асада решили свергнуть, и на этом была построена вся политика Турции. И вдруг приходит издалека условная свехдержава и отменяет все турецкие планы в их ближнем зарубежье. Видя, что никакие уговоры не действуют, Турция начинает мстить. А Россия в ответ вводит экономические санкции.

Да, можно сказать, что мы не делаем никаких выводов на уровне внешней политики. Но внешняя политика вообще так устроена: здесь часто принято делать вид, что одно не имеет никакого отношения к другому.

— Но если исходить из того, что искусство дипломатии заключается в том, чтобы другие играли в вашу игру по вашим правилам, можно ли надеяться, что именно политика санкций вынудит страну, против которой их вводят, играть по невыгодным ей правилам?

- Понимаете, есть две ценности: с одной стороны – экономический прагматизм и благополучие, с другой – честь и достоинство. В той системе ценностей, в которой существует российское политическое руководство, нельзя не ответить на жестокое оскорбление (со стороны турецких влстей — ред.). При этом очевидно, что в конфликте с Турцией мы несем довольно серьезные издержки. Во-первых, вплоть до последних недель мы были довольно близкими союзниками. Не все было гладко, но эти моменты прятали, чтобы сохранить ощущение союзничества. Во-вторых, получается, что мы начинаем вести экономическую войну еще на одном фронте. В-третьих, перед Новым Годом Россия лишает собственных граждан второго крупного туристического направления.

— Получается, что для нашей дипломатии сейчас важнее отстаивать честь и достоинство, а не обеспечивать благоприятные внешние условия для внутреннего развития?

— Пока получается так. Это конфликт между некоторыми обязательствами и благами — с одной стороны, и репутацией и мнением о собственной значимости – с другой. Представление о собственной значимости несколько обгоняет реальность, и поэтому, отстаивая его, мы нарываемся на конфликты. Но не стоит забывать, что в классической ситуации сбитый военный самолет – это casus belli, по такому сценарию началось множество войн. Сто лет назад подобный инцидент весьма вероятно привел бы к вооруженному конфликту.

— То есть в этой ситуации санкции – еще не самый жесткий вариант отстаивания государственных чести и достоинства?

— То, что мы не воюем с Турцией, объясняется двумя причинами. Во-первых, сейчас суверенные страны вообще редко воюют между собой — это дорого и мало что дает. К тому же ядерное сдерживание все-таки работает. А во-вторых, Турция – член НАТО. Мы не очень понимаем, что произойдет, если, к примеру, Россия также собьет турецкий самолет из С-400, которые она привозит в Сирию.

— На ваш взгляд, почему санкции в принципе становятся все более распространенным инструментом внешней политики?

— Это довольно очевидно. Мир стал глобальным, страны все больше зависят друг от друга. Соответственно, эту зависимость можно использовать для наказания. Однако санкции — не всегда хороший инструмент.

— "Не всегда хороший" или все же "как правило не очень хороший"?

— Все зависит от того, насколько страна оказывается чувствительна к санкциям: и психологически, и по своим потребительским привычкам, и по устройству экономики. Куба, например, живет под санкциями с 1958 года. И живет плохо. Но это не заставило ее сменить ни режим, ни экономическую модель. Только последнее время кубинское правительство стало проводить какие-то реформы. Северная Корея также многие годы живет под санкциями.

— Вы можете привести пример, когда санкции оказывались эффективным дипломатическим инструментом?

— Самый удобный пример – Иран, у которого перестали покупать нефть. Стало мало денег, инфляция начала расти. А население Ирана как раз имело весьма высокие потребительские привычки для своего региона, поэтому люди почувствовали лишения. И когда Махмуду Ахмадинежаду пришла пора уходить, духовный лидер страны аятолла Хаменеи не дал зарегистрировать его возможного приемника в качестве кандидата на новых выборах. В итоге президентом избрали Хасана Рухани, который готов был на сделку по ядерной программе и выступал за более открытый Иран.

— А насколько чувствительна к санкциям окажется Россия? Есть вероятность, что она, как Куба, не пойдет на уступки, невзирая на все издержки?

— Мы, конечно, гораздо гибче Кубы или, скажем, Советского Союза, который развалился во время низких цен на нефть и санкций. В современной России все-таки рыночная экономика, открытые границы. Это делает наше нынешнее противостояние с Западом непохожим на холодную войну. В прежние-то времена мы противостояли ему с мобилизационной, плановой экономикой, которая была сама по себе обречена, а теперь — с рыночной, которая адаптируется, умеет восполнять потери, гнется, но не ломается.

В то же время долгие санкции и противостояние с самой развитой частью мира будет увеличивать наше технологическое отставание. Одни экономики все равно сильней других, а санкции хорошо работают от сильного к слабому. И, в отличие от Ирана, у нас нет механизма, который помогает на выборах сменить курс или первых лиц. Но, если это понадобится для выживания страны или для какой-то радикальной детоксикации отношений, перемены возможны и в неполноценной политической системе. Не говоря о том, что в критические моменты она довольно быстро превращается в полноценную.

Однако пока среди населения довольно распространена мысль, что "нельзя расслабиться, нас хотят уничтожить", идея противостояния будет популярной. Так что мы, попав под санкции, сочетаем преимущества капиталистической экономики с характерными для соцстран мобилизационными настроениями. Такая система, если не начнутся экономические безумства в стиле Глазьева-Чавеса, может быть очень устойчива к санкциям.

— Можно ли сказать, что классическая дипломатия уходит в прошлое? Ведь санкции не помогают выстраивать диалог, наводить мосты, добиваться уступок — а именно это подразумевает искусство дипломатии.

— А почему вы считаете, что классическая дипломатия и санкции несовместимы? Континентальная блокада Англии Наполеоном – это в чистом виде пример всеобъемлющих экономических санкций и инструмент классической дипломатии. Российское дворянство от этой блокады, кстати, сильно страдало, потому что оно активно поставляло в Англию продукцию своих поместий. Соответственно, именно континентальная блокада была одной из тех причин, по которой наша страна враждовала с Наполеоном. По возможности санкции применялись и тогда, когда экономика была не такой глобальной. Просто сейчас таких возможностей намного больше.

Важно, какие цели перед собой ставит та или иная страна. Конечно, идеальная цель дипломатии состоит в том, чтобы все дружили со всеми. Но она достижима в далеком светлом будущем (хотя в Европе такое будущее почти наступило).

Конкретно в случае с Турцией цель российской дипломатии состоит в том, чтобы наказать предателя. Помните, Путин говорил, что есть враги и есть предатели, и вторые хуже. Вот есть Япония, которая требует часть российской земли, и с ней все ясно и благородно. А есть Эрдоган, который долгое время считался нашим большим другом. Россия и Турция позиционировали себя как две евразийские державы, которые очень высоко ценят свое достоинство, считают себя лидерами будущего, отстаивают самобытные ценности и сильно недооценены Западом. И вдруг турки сбивают российский самолет. Руководство России восприняло это именно как предательство. Так что и цель российской дипломатии сейчас – это не наведение мостов, а наказание предателя. Наказывать его военным путем очень опасно. Во-первых, это большая страна с сильной армией, закаленной в боях с курдами. А во-вторых, за Турцией стоит НАТО. Поэтому наказываем как можем. Да, иногда в ущерб себе, зато проявляем принципиальность, спуску не даем и т.д.

— Но как быть с тем, что такое наказание по нашей экономике может ударить намного сильнее, чем по турецкой?

— По идее, санкционную политику должны очень тщательно прописывать экономисты и финансисты. Они должны рассчитать, как бы так аккуратно вырезать из действительности санкции, чтобы противнику навредить, а себе нет. ЕС и США сумели осторожно выкроить антироссийские санкции из своей экономики. Российские санкции выкроены грубее. Мы, в принципе, все делаем грубее. К тому же у Запада есть финансовый инструмент, которого у нас нет в таком объеме. Россия зависит и как заемщик, и как вкладчик от западного финансового рынка. А Турция в финансовом отношении от нас не зависит. Ее зависимость от России в основном в реальном секторе. А санкции в реальном секторе – это гораздо более грубый инструмент, потому что здесь очень важна связка производителя и потребителя.

— И какой, на ваш взгляд, будет результат у такой политики грубо выкроенных санкций?

— Очевидны две вещи. Во-первых, мы отрезали путь продовольствию из средиземноморской Европы, а теперь еще и Турции. Теоретически его можно заменить, но, вероятно, на более дорогие, более далекие (и менее свежие) продукты. А во-вторых, если отдых внутри страны, к которому призывают теперь всех россиян, и раньше был дороже, чем в Турции и Египте, то с чего ему сейчас стать дешевле? Возможно, в итоге самолеты снова полетят в Египет. Эрдогана мы наказываем за предательство, а Египет – за безответственность, которая действительно была чудовищная. Ведь нет конечной цели наказать египетское политическое руководство.

— Стоит ли ожидать, что если у России в будущем испортятся отношения с еще какой-нибудь страной, то нашим основным дипломатическим инструментом снова станут санкции?

— На самом деле, это наша старая политика. Можно сказать, что у нас существует некий блуждающий враг вдоль границы. В некотором смысле в России вернулись к тому, с чего начали. Ведь в 1990-е годы у нас были серьезные противоречия с Турцией, поскольку из этой страны шла поддержка воюющей части Чечни. Просто мы были слишком слабы, чтобы наказывать кого-то, да и настроения были другие. А так уже наказывали продуктовыми санкциями Польшу за участие в программе ПРО и за антироссийское истерическое поведение Качинских, Латвию – за закон об образовании, Эстонию – за бронзового солдата, Молдавию – за срыв мирного плана Козака, Грузию – за арест российских офицеров в 2006 г. Мы наказывали и Белоруссию за то, что она недостаточно братски и союзнически вела себя в некоторых ситуациях. Например, отказалась признавать Абхазию и Южную Осетию. Мы всегда действовали в парадигме защиты лица и величия. Официальные и неофициальные продовольственные санкции – это наш проверенный инструмент, ему уже как минимум 10 лет.

— А не пора ли менять инструменты или хотя бы расширять их арсенал?

— Нам сделать сложно. У России тонкие инструменты в дефиците в силу состояния экономики. Россия сильнее всего в энергетике и в военной сфере. Мы стараемся, конечно, применять мягкую силу, но на фоне других она не очень мягкая.

— То есть санкции в обозримом будущем останутся одним из основных российских рычагов внешнеполитического воздействия?

— Да, получается что так. Но надо также понимать еще одну вещь. Наша дипломатия сейчас делает все, чтобы показать, что нынешний конфликт с Турцией – это противостояние с частью мирового террористического интернационала. На Западе, конечно, никогда с таким утверждением не согласятся. Для западных государств, в принципе, привычна ситуация, когда в некоторых странах, которые являются их союзниками, есть отдельные люди и учреждения, помогающие терроризму. Они есть и в Катаре, и в Саудовской Аравии, и это всех беспокоит, но страны остаются союзниками. С Турцией будет та же ситуация. Но и враждовать с Россией из-за Турции на Западе тоже нет никакого желания. Поэтому, когда Турция пытается представить, что ее конфликт с Россией – это эпизод в противостоянии России и Запада в целом, западные страны это не очень поддерживают.

Беседовала Татьяна Хрулева

Евросоюз. Турция. РФ > Внешэкономсвязи, политика > rosbalt.ru, 11 декабря 2015 > № 1577695 Александр Баунов


Россия. Евросоюз > Транспорт > snob.ru, 27 августа 2015 > № 1613550 Александр Баунов

Александр Баунов: Цеховая мораль vs мобильные приложения

Как в Европе что передовое — дороги, или сыры, или свободные однополые выборы, — тут мы отдельная цивилизация. А как они сами там норовят что-нибудь сжечь или запретить, тут мы, пожалуй, и не отдельная, учитываем передовой европейский опыт.

Некоторые российские таксисты — как водится в таких случаях, от имени всех (мы, ученые, русские матери, деятели кино, глубоко возмущены) — подали властям жалобу на интернет-приложения, которые распределяют машины по пассажирам: какую ближе свободную встретят, ту и распределят. В Европе требуют закрыть один несчастный Uber, а у нас таких целых три — тот же чуждый Uber, Gett и отечественный Яндекс.

Власти пока затрудняются с ответом, но слушают сочувственно: с одной стороны — шофера, мужики понятной профессии, отцов и дедов возили на черных «Волгах», сами отцы и деды, а с другой — подозрительные приложения, придуманные в ненадежном иностранном интернете, и с ними яду разослал к соседям в чуждые пределы.

Корни Европы

Хоть в чем-то Европа возвращается к корням, куда мы ее давно и зовем, и корни как раз любимого нами возраста, размера и глубины залегания — когда Европа была христианской цивилизацией и жгла ученых, как сыры: называются луддизм и цеховое устройство.

Парижские таксисты вышли на улицы, какие машины заподозрили в связи с нечистой интернет-силой, те и сожгли, святая простота, проходя мимо, подкинула хворосточку: правильно, трудящиеся борются за права против эксплуатации.

Так в старой доброй Европе ткачи-луддиты врывались в цеха мануфактур, опрокидывали станки, жгли пряжу, колотили первых ткачих-ударниц — нечего отрываться от кудели с веретеном: как завещали предки, ходим дома в домотканом.

Non prоgredi est regredi, этого нам и надо. Таксисты в европейских городах объединены в профсоюзы, число лицензий ограничено. В Риме их 6000 (одно такси на 448 официальных жителей, без туристов и мигрантов), в Берлине — 4000 (одно на 846 берлинцев), 4571 в Милане — 4571 (одно на 1094 жителя Большого Милана), в либеральном Лондоне, где не гоняют приложения, — целых 19 200, в Большом Париже — 25 000.

А что гражданам не хватает, так и правильно: спрос превышает предложение, цены высоки, права извозчика надежно защищены. Лицензии покупаются задорого, зато, бывает, передаются по наследству. Если по душам разговориться с европейским таксистом, он расскажет (предварительно поругав Америку), что сам он вобщем-то не таксист, потому что денег на лицензию у него нет, поэтому водит за того парня, у которого есть машина с лицензией, и отдает ему половину выручки, а бывает и больше.

Когда власти Милана предложили увеличить число такси на 500, таксисты восстали: они заплатили за лицензию по 100 тысяч евро и дополнительные 500 машиномест девальвируют ее стоимость.

А это и есть цех. Когда-то цех контролировал качество услуг: ученик платит мастеру, подмастерье уже получает от мастера зарплату и в перспективе делает шедевр — качественное изделие — дамасский меч, дамский веер, подкует на скаку избу — и тогда, если подковал удачно, его тоже берут в мастера, а если неудачно и не попал он в цех, задорный, так халтурщику и надо.

Остановите прогресс, я сойду

В цеховой период было то хорошо, что цех коллективно отвечал за качество и изгонял из своих рядов тех, кто делал колбасу из одного крахмала и стабилизатора Е-357.

Но скоро началась деградация. Перестали принимать подмастерьев в мастера: нечего делиться прибылью, размывать богатство, все себе. Христианская Европа была полна вечных подмастерьев, и они, отчаявшись попасть в цех, объединялись в «компании» и «братства», а цеха жаловались на них властям и запрещали печь калачи.

Опять же, если в твоей власти задавать стандарт, определять, что такое конечный продукт, и никого другого не пускать на рынок, велик соблазн самому начать делать колбасу из крахмала и стабилизатора. Если в городе 500 сапожников и ни одним больше, а все прочие, сколь угодно умелые, не допущены на рынок, город же растет и сапог требует все больше, велик соблазн сшить их гнилыми нитками и втридорога продать.

Все это и произошло с европейскими таксистами. Ни один европеец в здравом уме, твердо памятуя о ценах, не поедет на такси в аэропорт, лучше дождется ночного автобуса или утра. В булочную на такси западный человек тоже не ездит.

Жалобы, с которыми европейские таксисты обращаются к властям, совершенно цеховые: только мы, узаконенные мастера цеха индивидуальных пассажирских перевозок, можем отвечать за качество. Но качество известно какое.

«Когда мне приходится пользоваться такси, я заранее готовлюсь к тому, что так или иначе меня, скорее всего, надуют. Если везут по магистрали ночью — значит таксист будет ехать со скоростью 90 по пустой дороге, чтобы накрутить счетчик. Если по городу — повезет через пробку или объездными путями», — пишут мне из Франции. Другие делятся рассказами о том, как таксисты не хотят приезжать ночью или ранним утром, отказываются ехать в неудобный для них район или не сажают беременных. И вообще звонок в компанию такси совершенно не обязательно заканчивается приездом последнего.

Все это оправдывается благом пассажиров и трудящихся водителей. Европейские политики встают на сторону угнетенных интернетом таксистов, прикрываясь благом граждан: ведь страдают трудящиеся — они же избиратели, а другие избиратели, которые пассажиры, к тому, что есть, привыкли и не ропщут, вот и нечего приучать к хорошему. Такси победиши.

Так в Дели нет супермаркетов, потому что нельзя обижать лавочников, торговцев с базара, уличных лоточников, владельцев съестных и скобяных лавок — все они избиратели, к тому же объединены во влиятельные цеха.

Если бы во времена перехода от охоты и собирательства к земледелию, а позже от двуполья к трехполью были влиятельные профсоюзы охотников и собирателей, если бы сторонники двуполья голосовали на свободных выборах вождя племени и могли обратиться в Европейский суд, мы бы и сейчас питались кореньями и одевались лучше царя Соломона, то есть как цветы полевые. Переход от кочевого образа жизни к оседлому пришлось бы отложить.

В Риме расскажут страшные истории о том, как автобусное лобби в свое время не дало построить в городе приличное метро: там до сих пор две голые ветки, которые идут мимо всего интересного. Когда Берлускони попробовал увеличить количество лицензий такси в Риме, ему остановили Рим. Когда кредиторы потребовали от Греции увеличить число лицензий водителей-дальнобойщиков, им остановили Грецию.

Европа тут мало отличается от Африки: когда в Йоханнесбурге и Кейптауне перед чемпионатом мира по футболу 2010 года запустили городские автобусы, шоферы местных маршруток — главного общественного транспорта третьего мира, а там и вовсе единственного — обещали убивать водителей и пассажиров автобусов, не разбирая роду и племени, и действительно обстреляли пару, пока не попривыкли.

На том же основании газетчики могли бы пожаловаться и остановить интернет: и контроль качества в нем не тот, и сколько наборщиков, линотипистов, почтальонов остаются без работы.

Ну, зависть, погоди

Европейские судьи разрешают серьезную правовую коллизию: приложения по вызову автомобилей — это интернет-сервисы или транспортные компании? Если транспортные компании, то с ними положено по всей строгости закона, в единой Европе большая часть их деятельности оставлена в ведении национальных регуляторов и законов. А если это общественные интернет-сервисы, то интернет в общеевропейском ведении и должен быть свободен.

Сами по себе приложения для города — чистая польза. Машина подъезжает не какая-то, хоть с кудыкиной горы, главное, чтобы наша, а одна из ближайших, не важно какой компании, и значит меньше загружаются дороги. Возможность следить за автомобилем, как он к тебе едет, да через сколько минут будет, да как звать-величать водителя, и какой у его машины номер, и как его оценивали предыдущие пассажиры, а если хуже, чем нам надо, позовем другого, — возвышенное благо. Возможность привязать к приложению банковскую карту и не платить водителю наличными, не бежать, если что, к банкомату, вообще не думать, сколько у тебя в кошельке и будет ли у шефа сдача (а заранее знаем, что нет), — абсолютное беспримесное добро. Сама возможность никуда не звонить, ничего никому не объяснять, не думать, какой номер набрать, спрашивать цены, не держать в голове или книжке телефона названия и номер, вообще не вступать в лишнюю коммуникацию с собственной памятью и басовитой незнакомкой, а ткнуть в экран, и вернуться к себе, для перегруженного разума горожанина — великолепное преимущество. Не надо ждать, не надо звать, а можно взять и поехать.

Уж и забыли, как недавно какие-то кампании обманывали пенсионеров и иногородних, стариков женщин и детей, сообщая им, что 200 рублей — это было за километр на одного и поездка ваша — шесть тысяч. А ведь недавно было. Я же регулярно вижу водилу на немытой девятке с прокуренным салоном и крепким трудовым запахом, который гонит без правил под любимую песню как раз не в тех русских городах, где работают приложения, а в тех, где их нет и солидная компания присылает своего штатного сотрудника.

С момента, когда конкурирующие компании и водители подключились к приложениям, я почти не выезжаю в центр Москвы на машине и не занимаю тамошние парковки, разве иногда для собственного удовольствия. Платная парковка и дешевое такси — идеальная пара для того, чтобы разгрузить город, превратив его в Манхэттен, где в потоке не часто встретишь другую машину, кроме желтого такси. Да и в самой Европе насмерть борются не столько с приложениями вообще, сколько с их расширительным толкованием (типа Uber pop), когда к извозу подключают нелицензированных водителей. Но в их случае иначе проблему не решить: битва идет против фиксированного числа лицензий. У нас же, где число лицензий открыто, это в чистом виде попытка соорудить на пустом месте цеховое средневековье да и забрать все себе. Впрочем, это созвучно новейшему периоду российской жизни.

Конкурентное преимущество

Когда во Франции, Испании, Италии отказываются от новейших достижений цивилизации и крепят средневековые цеховые правила, это делается, чтобы напомнить: мы та самая добрая Европа, которая заботится о правах трудящихся, они же избиратели, никакого дикого капитализма, гражданин не оставлен один на один с предпринимателем, любой труд почетен, и доходы гарантированы субсидиями и душноватыми объятиями бюрократии.

Если у нас тут и есть перед европейцами конкретное преимущество (насколько уместно говорить об этом во времена санкций) — оно здесь. У нас, как где-нибудь на Тайване или в Корее 60-х, можно не прислушиваться к голосу общественных групп — ни тех, которые хотят модернизировать страну, но и ни тех, кто тянет страну назад. Не останавливать прогресс ради отдельных категорий избирателей, которых он — мало ли что — выбросит на обочину. Можно не считаться с продавцами бумажных газет и включить вай-фай в метро, с владельцами автобусов — и пустить скоростные поезда, маршрутки заменить на автобусы, не боясь, что маршрутная мафия перекроет Тверскую, запретить въезд грузовикам, не ожидая увидеть грузовики под окнами мэрии, расширить тротуары, не спрашивая водителей (и правильно), снести ларьки, не опасаясь ларечников у стен Кремля.

Государь император Николай Второй распустил цеха в российской империи за ненадобностью как не соответствующие новой капиталистической реальности, а мы вернем? Уж если мы не Европа, давайте будем последовательны и, не подражая ей, в чем стоило бы, не будем подражать в том, в чем точно не стоит.

Россия. Евросоюз > Транспорт > snob.ru, 27 августа 2015 > № 1613550 Александр Баунов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter