Всего новостей: 2655524, выбрано 3 за 0.007 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное ?
Личные списки ?
Списков нет

Тренин Дмитрий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаНефть, газ, угольАрмия, полициявсе
США. Россия. Китай > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 31 октября 2018 > № 2790511

Стратегическая стабильность в ХХI веке. Как ее сохранить

Дмитрий Тренин

Отношения России и США, которые были единственным инструментом контроля над стратегическими вооружениями, перестали быть центральным звеном глобальной стратегической стабильности. А отношения Китая и США не являются столь же определяющими для остального мира, как были американо-советские во времена холодной войны. Это показывает, что способы поддержания стратегической стабильности, принятые в XX веке (например, контроль над вооружениями), недостаточны в современных условиях

Сегодня, когда существующий мировой порядок все больше расшатывается из-за соперничества крупнейших держав, региональных конфликтов и появления новых технологий, стратегическая стабильность, казавшаяся чем-то само собой разумеющимся со времен окончания холодной войны, снова оказалась под угрозой. Недавнее заявление президента США Дональда Трампа о намерении выйти из Договора по ракетам средней и меньшей дальности – очередное свидетельство набирающего силу тренда.

О стратегической стабильности опять ведутся споры, но они слишком часто концентрируются на отношениях между Соединенными Штатами и Россией и сводятся к призывам обновить режимы контроля над вооружениями. Прибегать к решениям ХХ века для ответа на вызовы ХХI столетия, однако, едва ли продуктивно. Предлагаемая читателю статья посвящена тому, как изменилось представление о сути и основных свойствах стратегической стабильности в XXI веке, какой инструментарий доступен сегодня для поддержания стратегической стабильности и какой политики имеет смысл придерживаться заинтересованным державам.

Старые обстоятельства

Идея стратегической стабильности возникла в разгар холодной войны, после Карибского кризиса 1962 года, когда Соединенные Штаты и Советский Союз оказались на грани полномасштабного обмена ядерными ударами. Тогда стратегическая стабильность, по сути, понималась как отсутствие у соперничающих сверхдержав стимула к нанесению первого ядерного удара. Для обеспечения стабильности каждая из сторон должна была располагать убедительным потенциалом для ответного удара, делавшего первый удар бессмысленным.

Гарантированное взаимное уничтожение подразумевало, что страна, первой применившая ядерное оружие, неизбежно была бы уничтожена ответным ударом уже через несколько минут после поражения своего противника. Чтобы гарантировать, что уничтожение действительно будет взаимным, Соединенные Штаты и Советский Союз в 1972 году согласились не наращивать стратегические оборонительные вооружения и заключили Договор об ограничении систем противоракетной обороны.

Таким образом, оба противника по холодной войне имели веские причины воздерживаться от серьезной подготовки к нападению друг на друга. Стабильность поддерживалась благодаря примерному равенству стратегических ядерных арсеналов США и СССР, которого Советский Союз достиг к концу 1960-х годов. Соотношение обычных вооружений противоборствовавших сторон по ряду географических и геополитических причин было менее симметричным, но это было не столь важно, потому что обе стороны отдавали себе отчет в том, что фронтальное столкновение сил Варшавского договора и НАТО может быть неядерным не дольше нескольких часов и что ядерная война, начавшись, с большой вероятностью выйдет на стратегический уровень и приобретет глобальный характер. Советская военная доктрина подчеркнуто опровергала взгляды американских стратегов на возможность ограниченной ядерной войны в Европе, не затрагивающей территорию США.

Обе стороны, таким образом, признавали, что ядерная война, скорее всего, уничтожит весь мир и поэтому в ней нельзя победить в привычном смысле слова. Баланс сил в Европе, где были сконцентрированы наиболее крупные контингенты вооруженных сил противоборствующих блоков, оставался в общем устойчивым. На протяжении всего периода холодной войны реальные боевые действия, как правило, велись чужими руками за пределами центрального фронта противостояния – например, на Ближнем Востоке или на Юге Африки. Даже в самых серьезных конфликтах в них напрямую участвовала лишь одна из двух сверхдержав, как это было в Корее, Вьетнаме или Афганистане. После 1962 года кризисов вокруг Западного Берлина уже не было.

Разумеется, холодная война не была образцом стабильности и взаимного доверия, скорее наоборот. Страх перед первым ударом со стороны противника был тотальным. И после Карибского кризиса возникали ситуации, когда одна из сторон ошибочно полагала, что другая наносит по ней ракетный удар. Даже в периоды относительного затишья никуда не исчезали опасения, что глобальный или региональный баланс сил будет изменен и противник тем самым получит стратегические преимущества.

Безудержная гонка вооружений носила в высшей степени дестабилизирующий характер, порождая надежды и опасения, что одна из сторон может получить достаточное преимущество над другой и сумеет вырваться из «пакта о взаимном самоубийстве». Развертывание ядерных ракет средней дальности в Европе в 1983 году создавало риск «обезоруживающего» первого удара. Другими примерами острого беспокойства служили учения НАТО Able Archer в том же 1983 году и перспективы развертывания вооружений в космосе в рамках программы «Стратегическая оборонная инициатива» президента США Рейгана. С другой стороны, переговоры между США и СССР о контроле над вооружениями, которые, начавшись в конце 1960-х годов, продолжались с перерывами вплоть до окончания холодной войны, и договоренности, достигнутые в ходе этих переговоров, помогали достичь определенной степени взаимного доверия.

Таким образом, у стратегической стабильности в эпоху холодной войны были следующие основные характеристики:

– биполярное устройство мира с двумя основными противниками;

– взаимные ожидания того, что любая война между двумя сверхдержавами приведет к ядерным ударам и вызовет эскалацию конфликта на стратегическом уровне;

– определенная степень уверенности, что перспектива взаимного гарантированного уничтожения способна удержать обе стороны от нападения друг на друга;

– постоянный страх, что противник найдет способ обойти «пакт взаимного самоубийства»;

– двусторонний контроль над вооружениями как метод ограничения гонки вооружений и переговоры на эту тему как способ поддержать или скорректировать стратегический статус-кво.

На протяжении четырех десятилетий холодная война оставалась действительно холодной. Несомненно, ядерное сдерживание сыграло в этом важную роль. Но оно не было гарантией стабильности: сдерживание вполне могло бы не сработать, и в некоторых ситуациях, включая Карибский кризис, человечеству просто повезло.

В XXI веке положение дел в мире радикально изменилось. Теперь на повестке дня стоят совсем другие проблемы, которые требуют новых способов обеспечения стратегической стабильности.

Новые обстоятельства

Окончание холодной войны открыло 25-летний период глобального доминирования США – ситуации, беспрецедентной в мировой истории. Отношения между Соединенными Штатами и немногочисленными великими державами были довольно дружественными. Pax Americana означал реальный мир между всеми крупнейшими державами.

Американское доминирование, однако, не привело к формированию стабильной глобальной системы, учитывающей интересы всех важных участников международных отношений. К середине второго десятилетия XXI века непродолжительный период миролюбия в межгосударственных отношениях закончился, и мир снова вернулся во времена соперничества великих держав. Стратегическая стабильность снова оказалась под вопросом.

При этом стратегическая обстановка в мире существенно изменилась. На смену жесткой биполярности холодной войны и однополярности периода Pax Americana пришло несколько самостоятельных великих держав. Среди них США по-прежнему остаются самым сильным игроком, но их доминирующее положение уже не столь безусловно, как сразу после холодной войны. США также остаются лидером союза НАТО, в состав которого входят еще две ядерные державы – Великобритания и Франция.

Вашингтон вместе с тем сталкивается с серьезным вызовом со стороны Китая и находится в конфронтации с Россией. В свою очередь Китай и Россия, которых США официально признали соперниками и потенциальными противниками, считают друг друга стратегическими партнерами. Индия, которая постепенно превращается в мировую державу, поддерживает дружеские отношения с Россией и США, но с опасением относится к Китаю. Таким образом, в мире сейчас четыре великие ядерные державы, отношения между которыми довольно запутанные.

На региональном уровне есть и другие страны, которые уже разработали и развернули ядерные вооружения: Израиль, Пакистан и Северная Корея. Если в случае Израиля считается, что ядерное оружие может быть применено им только как самая крайняя мера, то ядерные системы Пакистана нацелены на Индию, а Северной Корее ядерное оружие нужно для устрашения и сдерживания Соединенных Штатов.

Израиль – давний союзник США; Пакистан поддерживает пускай непростые, но тесные отношения с Вашингтоном, а также с Пекином, в то время как Северная Корея формально близко связана с Китаем. Однако все это не мешает каждой из этих стран громогласно заявлять о своей стратегической независимости. И действительно, эти три государства фактически выступают как самостоятельные участники ядерного клуба.

В конце второго десятилетия XXI века распространение ядерного оружия не привело к появлению десятков ядерных держав, как опасались в 1968 году те, кто подписывал тогда Договор о нераспространении ядерного оружия. За прошедшие полвека, однако, ядерный клуб существенно расширился. Ядерный полицентризм стал реальностью, и этот процесс продолжает развиваться. По сути, сейчас, как продемонстрировали Пхеньян и в известной мере Тегеран, страна с некоторыми ресурсами и сильным целеустремленным руководством может обзавестись ядерным оружием, если, конечно, она готова терпеть международное давление и возможные военные удары по своей территории.

Война США в Ираке, военная операция НАТО в Ливии и, как добавят некоторые, российская интервенция на Украине показывают, что отказ от ядерного оружия делает государства уязвимыми для внешнего вмешательства. А вот обладание ядерным оружием, как показывает опыт Северной Кореи, наоборот, может стать единственной надежной гарантией неприкосновенности режима. Иран, региональная держава Ближнего Востока, согласился ограничить свою ядерную программу в обмен на отмену санкций и реинтеграцию в мировую экономику. Но если соглашение между Ираном и международным сообществом от 2015 года окончательно развалится, то уже ничто, даже возможные военные удары США или Израиля, не помешает Ирану стать ядерной державой.

Использовать ядерное оружие в нынешних условиях могут уже не только государства. После терактов 11 сентября 2001 года опасность того, что доступ к ядерному оружию могут получить какие-то негосударственные силы, стала предметом постоянного беспокойства в национальных службах безопасности по всему миру. С точки зрения стратегической стабильности это означает, что какая-нибудь экстремистская группировка может организовать теракт, напоминающий нападение одной страны на другую, и таким образом спровоцировать ядерную войну. В условиях почти полного отсутствия доверия, например между США и Россией, докопаться до правды будет особенно трудно.

На стратегическую стабильность влияет и развитие технологий: появление стратегических неядерных вооружений, развитие кибертехнологий и искусственного интеллекта, возможное размещение вооружений в космосе. Сочетание систем, основанных на этих технологиях, с ядерным оружием может серьезно дестабилизировать стратегическую обстановку. Высокоточные неядерные системы, способные поражать цели в любой точке земного шара, позволяют ведущим военным державам наносить удары с применением обычных боеприпасов. Ядерные и неядерные системы вооружений тесно переплетаются друг с другом.

Особенно серьезную угрозу для традиционного ядерного сдерживания представляют кибератаки. Теперь с помощью кибероружия можно добиться того, что раньше можно было сделать только ядерным: оставить крупные города без электричества, вывести из строя инфраструктуру целой страны, а также парализовать центры государственного управления и военного командования. В таких условиях поддерживать стратегическую стабильность становится особенно сложно, ведь установить организаторов кибератак очень непросто, а каким должен быть ответный удар, тоже неясно.

Подводя итог, перечислим новые обстоятельства, определяющие стратегическую стабильность в XXI веке:

– ядерная многополярность и связанная с ней фрагментация мировой стратегической стабильности;

– возвращение четырех ведущих военных держав к стратегическому соперничеству;

– повышение роли региональных держав и даже третьестепенных стран, вроде Северной Кореи;

– потенциальная возможность ядерных терактов и провокаций;

– появление стратегических неядерных систем, возможности которых не меньше, чем у ядерных;

– тесное переплетение ядерных и неядерных вооружений, что осложняет или делает невозможным идентификацию каждого из этих двух компонентов;

– распространение высокоэффективных передовых технологий, например кибероружия, которые могут использоваться в сочетании с ядерным оружием или независимо от него.

Что устарело

Перечисленные новые обстоятельства показывают, что способы поддержания стратегической стабильности, принятые в XX веке (например, контроль над вооружениями), в современных условиях недостаточны. Тем более что американо-российский контроль над вооружениями сейчас фактически отмирает. В 2002 году США вышли из Договора об ограничении систем противоракетной обороны от 1972 года, который Москва всегда рассматривала как краеугольный камень стратегической стабильности. Сейчас Вашингтон осуществляет программу противоракетной обороны для защиты территории США и их основных союзников. В обозримом будущем эта программа едва ли может подорвать имеющийся у России потенциал сдерживания, но в долгосрочной перспективе она все равно вызывает беспокойство у российских стратегов.

Еще один российско-американский бессрочный договор – о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, подписанный в 1987 году, очевидно, вскоре будет официально расторгнут. Стороны давно обвиняют друг друга в его нарушении, а в октябре 2018 года президент Трамп заявил, что США намерены выйти из этого соглашения. Расторжение договора будет означать, что ракетно-ядерные средства одной великой державы могут быть размещены в непосредственной близости от мест расположения ключевых объектов политического и военного управления соперника.

Таким образом, время реагирования на ракетное нападение сократится до нескольких минут, что серьезно подорвет стратегическую стабильность – потенциально в Европе или Северо-Восточной Азии.

Срок действия еще одного ключевого договора – о сокращении стратегических ядерных вооружений между США и Россией (СНВ-3) истекает в 2021 году с возможностью продления на следующие пять лет. Но даже если этот договор будет продлен, традиционный контроль над ядерными вооружениями вряд ли способен играть ту же стабилизирующую роль, какую он играл в XX веке. Для этого есть несколько причин.

Во-первых, отношения США и России, которые были единственными субъектами контроля над стратегическими вооружениями, перестали быть центральным звеном глобальной стратегической стабильности, несмотря на то что Вашингтон и Москва по-прежнему контролируют около 90% ядерного оружия в мире. Кроме того, по политическим причинам в обозримом будущем ни одно новое соглашение с Россией по вопросам вооружений, даже если оно будет выработано совместно с США, все равно не будет ратифицировано американским Сенатом.

Одновременно американо-китайские отношения, имеющие гораздо большее значение для будущего миропорядка, никогда не включали в себя тему контроля над вооружениями. Пекин отвергает мысль, что его относительно скромный ядерный арсенал может быть ограничен в рамках договора с США, и эта позиция едва ли изменится. Более того, китайско-американские отношения ни в коей мере не являются столь же определяющими для остального мира, как были американо-советские во времена холодной войны.

Во-вторых, стратегическая обстановка в мире сильно фрагментировалась из-за появления региональных и локальных ядерных держав. Эти страны не находятся под контролем ни Вашингтона, ни Пекина и будут действовать самостоятельно.

В-третьих, появление новых технологий, ориентированных на превосходящие боевые возможности, делает традиционные средства контроля, основанные на количественных ограничениях, затруднительными для применения или вовсе невозможными.

Наконец, достоверно установить источник кибератак, способных парализовать системы жизнеобеспечения страны, – это крайне сложная задача.

Это не означает, конечно, что все наследие холодной войны пришло в негодность и может быть безболезненно отправлено в музей дипломатии. В отличие от соглашений по контролю над вооружениями различные меры укрепления доверия и механизмы предотвращения конфликтов имеют больше шансов на то, что они будут востребованы и адаптированы для решения проблем XXI века.

Что актуально

В новых условиях, где все больше преобладают односторонние решения и технологические вызовы, особенно важно сформировать механизмы для ограничения соперничества между США и Китаем и открытой конфронтации между США и Россией. Во втором случае надежные и круглосуточные каналы связи между военным командованием, главами спецслужб и политическим руководством двух стран, а также согласованные протоколы по предотвращению эскалации были бы особенно целесообразны для того, чтобы избежать неверного толкования событий и не допустить перерастания опасных инцидентов в серьезные столкновения.

В отличие от времен холодной войны сейчас самую большую опасность представляют не преднамеренные внезапные удары, а случайные инциденты. На деле механизмы предотвращения конфликтов уже используются США и Россией в Сирии. Эту практику нужно расширить, в том числе распространив их на отношения между Россией и НАТО.

Чтобы избежать неверного толкования действий друг друга в стратегических вопросах, руководство всех ведущих военных держав должно оставаться на связи друг с другом и иметь четкое понимание политических целей, военной доктрины, стратегии и тактики соответствующей страны. Это трудная задача, особенно в отношениях между Москвой и Вашингтоном, где почти не осталось взаимного доверия, но решить ее чрезвычайно важно. Вернуть доверие между США и Россией вряд ли возможно в обозримом будущем, но некоторая степень уверенности в действиях друг друга – это уже вполне достижимая и необходимая цель. Регулярные контакты между высшим военным руководством обеих стран должны быть дополнены диалогом руководителей советов национальной безопасности и разведывательных служб.

Этот диалог можно было организовать в рамках переговоров о продлении СНВ-3, но не обязательно ограничиваться только этим. И для американской, и для российской стороны выстраивание партнерства сейчас может показаться неудобоваримым, но у них есть большой опыт по обузданию взаимной враждебности. Многоуровневый диалог по проблемам стратегической стабильности сам по себе будет стабилизирующим фактором. В ходе такого диалога российской стороне нужно будет четче сформулировать и обосновать свою политику, чтобы скорректировать неправильное понимание и ошибочные представления о ней на Западе, что может быть опасно в условиях кризиса. Кроме того, российская и американская стороны могли бы профессионально обсуждать региональные вопросы ядерного нераспространения, особенно случаи Северной Кореи и Ирана.

США. Россия. Китай > Армия, полиция. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 31 октября 2018 > № 2790511

Полная версия — платный доступ ?


США. Евросоюз. Китай. Ближний Восток. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 декабря 2017 > № 2438606 Дмитрий Тренин

Каким был 2017 год для внешней политики России

Дмитрий Тренин

Российская внешняя политика 2017 года запомнилась прорывом на Ближний Восток, углублением конфронтации с США и отчуждением с Европой, тактическим продвижением в Азии и статус-кво на постсоветском пространстве. Россия существенно расширила свой внешнеполитический инструментарий, но резкий контраст размаха внешней политики с ограниченными возможностями российской экономики по-прежнему сохраняется

2017 год отметился в истории российской внешней политики большими успехами и разочарованиями. Очевидным успехом стало завершение основной фазы военной операции в Сирии. Вопреки многим прогнозам, щедро раздававшимся осенью 2015 года, Москва не увязла в «ближневосточном Афганистане», не осрамилась на поле боя, не попала в тиски суннитско-шиитского разлома, не понесла тяжелых потерь в живой силе и технике, не стала жертвой массированных атак террористов и при этом не утратила способности к миротворчеству между противоборствующими сторонами.

Наоборот, военные действия и дипломатические усилия России удачно сочетались и эффективно координировались политическим руководством страны, которому удалось создать невиданную ранее коалицию с Ираном и Турцией, одновременно взаимодействуя с Саудовской Аравией и Иорданией, Египтом и Израилем.

Таким образом, удалось решить не только ближайшие задачи: сохранение у власти режима Асада и через это – сохранение целостности сирийского государства, а также разгром боевой силы экстремистского, запрещенного в РФ «Исламского государства», но и задачу среднего уровня – возвращение России на Ближний и Средний Восток как влиятельного игрока и наконец достичь главной цели всей операции – подтвердить статус России как великой мировой державы.

Российские лидеры и в 1990-е годы утверждали, что Россия даже после распада СССР остается великой державой. Но только сейчас это утверждение стало общепризнанным фактом. Относительно недавнее неосторожное высказывание бывшего президента США Барака Обамы о России как о региональной державе воспринимается теперь с усмешкой даже в Америке. Да, пожалуй, Россия действительно стала региональной державой – теперь еще и на Ближнем и Среднем Востоке.

Западное направление

От успехов – к разочарованиям. Надежды на то, что новоизбранный президент США Дональд Трамп закроет период конфронтации с Россией и начнет глобально договариваться с Москвой на основе пересекающихся национальных интересов двух стран, оказались не только разбиты, но сменились гораздо более мрачными, чем прежде, прогнозами относительно будущего отношений России и США.

В 2017 году Россия стала фактором внутренней американской политики, которая переживает острейший за последнее время кризис. Это делает практически невозможным улучшение отношений в течение президентства Трампа – сколько бы оно ни длилось. Теперь, наоборот, речь идет о дальнейшем ухудшении отношений.

Расследование спецпрокурора Роберта Мюллера, нацеленное на поиск следов государственной измены в действиях Трампа и его команды, создает в США психологический климат, в котором Конгресс в отместку за российское вмешательство в выборы последовательно расширяет санкции против РФ, а средства массовой информации изображают Россию худшим врагом Америки, чем в свое время СССР. В этих условиях усилия президента Путина выстроить личные отношения с Трампом могли привести лишь к очень скромным результатам.

Другим разочарованием для России стала Европа. Президентские выборы во Франции выиграл не фаворит Москвы Франсуа Фийон, а гораздо менее расположенный к Москве Эммануэль Макрон. Надежды, что Париж станет застрельщиком в процессе ослабления, а затем и снятия антироссийских санкций, развеялись. Более того, при Макроне французская внешняя политика приобрела динамику, которая способна не столько сблизить Москву и Париж, сколько развести их еще дальше.

Подобная динамика уже несколько лет присутствует в российско-германских отношениях, которые из одной из опор стабильности на Европейском континенте превратились в фактор взаимного раздражения и растущей подозрительности. Поглощенная внутренними проблемами, Европа – за исключением ее восточного фланга – сегодня меньше интересуется Россией, чем когда бы то ни было в прошлом. В итоге Москве не удалось компенсировать фактическую блокаду отношений с США позитивной активностью на европейском направлении.

Важнейшей причиной неудачи в отношениях с Европой стало продолжение вооруженного конфликта в Донбассе и неспособность сторон обеспечить даже прекращение огня на линии соприкосновения. Постоянные перекрестные обстрелы, в которых продолжают гибнуть люди, очевидно невыгодны Москве и лишь подкрепляют позицию Киева как «жертвы агрессии». Сознавая это и, возможно, понимая нереальность смены власти на Украине в благоприятном для Кремля направлении, Владимир Путин выступил с инициативой введения в регион миротворцев ООН. Идея замораживания конфликта по кипрскому образцу была предсказуемо отвергнута Украиной и США. Европейские попытки распространить путинскую инициативу на весь регион конфликта были, в свою очередь, отклонены российской стороной.

Вероятно, в Москве все отчетливее понимают, что уход Украины из российской сферы влияния и ее переориентация на Запад – свершившийся факт, который имеет в том числе и позитивные последствия для России (прекращение многолетнего субсидирования Киева Москвой, исключение украинского газового шантажа в отношении России и так далее). Вместе с тем осознание реальности длительного – на всю обозримую перспективу – соседства с враждебной сорокамиллионной страной, которая будет постоянно требовать деоккупации территорий и компенсации за нанесенный ущерб, придет не скоро. Между тем это осознание абсолютно необходимо для того, чтобы понять, что нужно и что можно делать в отношении Украины. Пока же остается лишь констатировать: если Сирия – высшая точка российской внешней политики, то Украина, безусловно, ее низшая точка.

Восточное и постсоветское направление

На фоне блестящего успеха и горьких разочарований остальные направления российской внешней политики выглядят не столь драматично. Крепнет китайско-российская геополитическая антанта, основанная на обоюдном стремлении Москвы и Пекина к полицентричному мировому порядку. Китай получает все больший доступ к российским энергоресурсам и военным технологиям. Москва тесно координирует с Пекином свои действия в кризисе, возникшем вокруг ракетно-ядерной программы Северной Кореи.

В то же время более широкое экономическое сотрудничество продвигается не очень быстро, российский ответ на китайскую инициативу «Пояса и пути» не особенно впечатляет, а тем временем асимметрия между динамичным и все более сильным Китаем и пока еще не запустившей свою стратегию экономического и научно-технического развития Россией становится все больше.

Формирование большой евро-азиатской стратегии Москвы как сердцевины ее внешней политики пока идет неровно. Укрепление отношений с Пекином проводится параллельно с затянувшейся стагнацией в российско-индийских отношениях. Вступление Индии и Пакистана в 2017 году в Шанхайскую организацию сотрудничества, безусловно, важнейший шаг на пути создания геополитической и геоэкономической системы Большой Евразии, но пока что расширение ШОС выглядит скорее формальным актом, чем реальным усилением организации.

Москву можно поздравить с тем, что ей удается вести дела одновременно и с Дели, и с Исламабадом, но в целом южноазиатское направление внешней политики РФ в уходящем году очевидно просело. Возможно, это отчасти результат дефицита ресурсов, в том числе человеческих, но будет печально, если проседание продолжится и приоритетность отношений с Индией останется лишь риторической, а отношения с Пакистаном будут сосредоточены только на афганских делах.

Москва, впрочем, сделала в 2017 году заметный шаг в направлении Юго-Восточной Азии, которая рассматривается как составная часть большой евразийской конструкции наряду с ее ядром – странами ШОС. Помогли саммит G20 во вьетнамском Дананге и Восточноазиатский саммит на Филиппинах. Вьетнам – российские ворота в АСЕАН, где крупнейший потенциальный партнер – Индонезия. Для России выход в этот регион, где проживает 500 млн человек, и желателен, и труден – из-за ограниченного предложения конкурентоспособной российской продукции и из-за недостатка экспертизы. Главное теперь, чтобы желание было подкреплено ресурсами и волей и помогло преодолеть трудности.

В Северо-Восточной Азии российская дипломатия 2017 года, помимо совместных с Китаем шагов по корейской ядерной проблеме, продолжала плотный диалог с Японией. Этот диалог уже открыл путь к договоренностям по вопросам экономического сотрудничества, в том числе на Курильских островах. Гораздо более важным, учитывая развитие ситуации на Корейском полуострове, стало военно-политическое направление диалога. Постепенно между президентом Путиным и премьером Абэ укреплялось взаимопонимание и нарабатывался потенциал доверия. Фактически Россия и Япония уже вплотную приблизились к наиболее чувствительному вопросу двусторонних отношений – вопросу о мирном договоре и о границе между двумя странами. Учитывая политический календарь, для решения этой проблемы у Москвы и Токио остается довольно узкое окно возможностей – 2018–2020 годы.

Наконец, в ближайшем постсоветском окружении России внешняя политика Москвы продолжала решать многочисленные тактические задачи. Евразийский экономический союз оставался полезным, но не особенно заметным объединением, как и Организация договора о коллективной безопасности. Институты Содружества независимых государств, в которое все еще формально входит Украина, постепенно отходят на второй-третий план или тихо отмирают.

В сфере двусторонних отношений российская внешняя политика спокойно наблюдала за умеренной диверсификацией – в сторону развития отношений с Евросоюзом – внешних политик Белоруссии и Армении, стараясь при этом поддерживать тесные контакты с Минском и Ереваном. Сама Москва при этом уделяла больше внимания давно диверсифицировавшимся Казахстану и среднеазиатским соседям, включая Узбекистан.

Новые инструменты

Итак, российская внешняя политика 2017 года запомнилась прорывом на Ближний Восток, углублением конфронтации с США и отчуждением с Европой, болью конфликта на Украине, тактическим продвижением в Азии и поддержанием статус-кво на постсоветском пространстве. Такой анализ, однако, был бы не полон без короткого упоминания еще о двух моментах: методах внешней политики и ее цене.

В последнее время Россия существенно расширила свой внешнеполитический инструментарий. Важной составляющей его стала внешнеполитическая пропаганда, которая, казалось, умерла вместе с Советским Союзом. Вместо этого она возродилась в иной, гораздо более динамичной форме.

Речь уже не идет о пропаганде достижений российской политической системы, экономики, науки и техники, культуры или идеологии и ценностей. Не особенно усердствует нынешняя версия пропаганды и по части продвижения российской внешнеполитической повестки. Вместо этого она сосредоточена на критике современных западных обществ, но не извне, а изнутри; на развенчании западной демократии, «как она есть на самом деле», и на формулировании убедительной альтернативы унифицированным подходам мейнстримных СМИ. В каком-то смысле она напоминает западную радиопропаганду, популярную в СССР.

Боязнь «кремлевской пропаганды», возродившаяся на Западе впервые со времен зиновьевского Коминтерна, является, вероятно, наиболее объективной оценкой действенности нынешних московских усилий на этом направлении. Недаром большинство материалов открытой части доклада американских спецслужб о российском вмешательстве в президентские выборы 2016 года были посвящены деятельности телеканала RT.

Другой новацией стала диверсификация политических контактов Москвы. Долгое время эти связи ограничивались общением с действующими властями и системной оппозицией. Сейчас эти рамки значительно расширены. Знаковым в этом отношении стало приглашение в Кремль в ходе французской предвыборной кампании кандидата в президенты Франции Марин Ле Пен.

Российские политики налаживают контакты с теми силами в Европе, кого принято считать крайними – правыми или левыми. Москва – через государственные СМИ – не скрывает своих предпочтений на тех или иных выборах, выражая готовность работать со всеми, кто пользуется сколь-нибудь значимой поддержкой в своих странах.

Вероятно, этому в России научились, наблюдая, как высокие западные чиновники активно общаются с несистемной оппозицией в странах с авторитарными режимами. Известно, что общение такого рода нередко связано с материальной поддержкой – как публично признаваемой, так и скрытой. Наряду с активизацией внешнеполитической пропаганды новый формат общения глубоко шокировал западные элиты, успевшие отвыкнуть за последние 30 лет от московского политического активизма на чужих площадках.

Наконец, третьей новацией стало участие в российской внешней политике граждан и групп, номинально не связанных с государством. Владимир Путин говорил о «патриотических хакерах», в Донбассе открыто признается наличие российских добровольцев, из Сирии идут сообщения о частных военных компаниях. Есть частные, но дружественные властям спонсоры, реализующие различные интересные Москве проекты; есть частные, но безусловно дружественные Кремлю СМИ. Есть отдельные персоны – их, правда, немного, – которые не только делают важные внешнеполитические заявления, но и проводят крупные мероприятия за пределами страны – и все от своего имени.

Такое расширение инструментария российской внешней политики дает возможность осуществлять действия, формально не неся ответственность за них. В этом случае российское руководство, которое, вероятно, так или иначе координирует подобную деятельность, берет в качестве примера не Советский Союз, а современный Запад с его множеством игроков, нередко работающих в области внешней политики рука об руку с официальными властями на принципах особого рода частно-государственного партнерства.

Активность и размах российской внешней политики резко контрастируют с ограниченными экономическими и финансовыми возможностями современной России. В Кремле, судя по высказываниям главы государства, осознают угрозу возможного перенапряжения: урок Советского Союза еще свеж в памяти у многих. Сирийскую кампанию, насколько можно судить по косвенным признакам, удалось удержать в финансово приемлемых рамках. Более того, она окупилась и еще окупится в результате роста престижа России и ее оружия на Ближнем и Среднем Востоке – одном из главных мировых рынков вооружений.

С другой стороны, некоторые акции – например, приглашение Ле Пен в Кремль – скорее направлены на то, чтобы сделать громкое заявление, чем в расчете на конкретный результат. Предполагаемые действия российских «патриотических хакеров» на американском поле настолько возмутили политическую элиту США, что она солидарно заняла жесткую антироссийскую политику, выразившуюся в усиливающихся санкциях. Главная проблема здесь, как представляется, в увлечении тактическим эффектом и оперативной стороной дела без постановки стратегических целей и проработки путей их достижения. Эта проблема, правда, появилась не в 2017 году.

США. Евросоюз. Китай. Ближний Восток. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 27 декабря 2017 > № 2438606 Дмитрий Тренин


Китай. Украина. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 5 августа 2014 > № 1192925 Дмитрий Тренин

Эпоха Поднебесной: почему Китай победил в украинском кризисе

Дмитрий Тренин

директор Московского центра Карнеги

Пока Россия ссорится с западными и восточными партнерами, не следовать в фарватере санкций, лоббируемых США, получается только у Китая. Что сулит Пекину последовательная поддержка Москвы?

В течение поколения отношения между Соединенными Штатами и Россией были построены на истории. Со времен конца холодной войны, Россия становилась все более периферийной для США и большей части остального мира, а ее международное значение и власть, казалось бы, остались в прошлом. Эта эпоха закончилась.

Нынешний конфликт между США и Россией по поводу Украины является несоответствием, учитывая различия в силе между двумя сторонами. Россия не является и не может даже претендовать на мировое господство. В отличие от Советского Союза она не обусловлена некоторой универсальной идеологией, не возглавляет блок государств, которыми правит та же идеология, и имеет лишь несколько формальных союзников (все они малы). 

Тем не менее конфликт между США и Россией имеет значение для всего остального мира.

Очевидно, он имеет значение и для Украины, часть которой стала полем битвы. Будущее крупнейшей страны Европы — ее границы, политический строй и внешние связи — зависит в значительной степени от результатов борьбы между США и Россией.

Вполне может быть, что Украина станет внутренне единой, подлинно демократической и прочно связанной с европейскими и атлантическими учреждениями, что в результате щедрой помощи этих учреждений она процветет, что она станет примером для подражания в России. Но также может быть, что возникнет несколько «Украин», которые последуют в разных направлениях.

Судьба Украины имеет значение для других стран Восточной Европы, в частности для Молдавии и Грузии. Обе, как и Украина, подписали соглашения об ассоциации с Европейским Союзом; обеим придется балансировать на тонкой грани, чтобы не стать полем боя между Россией и Западом. Точно так же номинальным партнерам России в проекте Евразийского союза — Армении, Белоруссии, Казахстану и Киргизии — нужно будет тщательно сбалансировать свою позицию между Москвой, их номинальным «стратегическим» союзником, и Вашингтоном, где хранятся ключи от международной политической и экономической системы.

Что происходит с Украиной, важно и для Западной и Центральной Европы. Несмотря на то что военное противостояние вдоль восточной границы НАТО с Россией звучит блекло по сравнению с конфронтацией времен холодной войны с Варшавским договором, невозможно считать военную безопасность в Европе само собой разумеющейся.

С повышенным давлением на безопасность в континенте, торговля между ЕС и Россией завянет. В результате давления со стороны США ЕС в конечном счете станет покупать меньше газа и нефти у России, а русские будут покупать меньше промышленных товаров у своих соседей.

Недоверия между Россией и Европой будет все больше и больше. Идею единого пространства от Лиссабона до Владивостока похоронят.

Вместо этого ЕС и США будут еще более сплочены как в рамках нового НАТО, так и с помощью Партнерства трансатлантической торговли и инвестиций.

Япония также имеет свои интересы: ее решение присоединиться к санкциям против России, лоббируемых США, означает, что она пренебрегает планами построить прочные отношения с Кремлем, для того чтобы создать противовес Китаю в Азии. Американо-японский альянс возобновится, так же как и позиция Японии в этом союзе. Похоже, и Южная Корея вынуждена будет поклониться требованиям США и ограничить торговлю с Россией, потенциально вызвав уменьшение поддержки Кремля в вопросе разделенного Корейского полуострова.

В результате, конфликт между США и Россией приведет к укреплению позиции США по отношению к своим европейским и азиатским союзникам и гораздо менее благоприятной среде для России в любой точке Евразии. Даже поверхностным союзникам России придется поглядывать через плечо на США.

Существует только одно исключение: Китай.

Резкое сокращение экономических связей России с передовыми странами оставляет Китай в качестве крупной экономики за пределами режима санкций, который возглавляют США. Это увеличивает значение Китая для России, что обещает китайцам более широкий доступ к российской энергии, природным ресурсам, а также военной технике.

Китай будет изучать стратегию США по отношению к России и делать собственные выводы. Но Китаю невыгодно, чтобы Россия поддалась давлению со стороны США, развалилась или стала мировой державой. Его интересует, чтобы Россия оставалась стабильной стратегической глубинкой и природно-ресурсной базой.

Китайская поддержка России в целях противостояния США будет новинкой в мировых делах. Многие не считают это реалистичным сценарием: ведь Россия в конце концов посчитает союз с Китаем слишком тяжелым и независимо от идеологии и личностей лидеров останется Европой.

Может быть, это и правда. Но верно также то, что один из самых почитаемых русских героев средневековой истории, великий князь Александр Невский, успешно боролся с западными захватчиками и оставался верным монгольским ханам.

Нет сомнений, что Россия будет платить цену за свои действия в Украине. Для США и их союзников вопрос остается в том, будет ли взыскание этой цены иметь последствия и для них самих.

Project Syndicate, 2014

Китай. Украина. РФ > Внешэкономсвязи, политика > forbes.ru, 5 августа 2014 > № 1192925 Дмитрий Тренин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter