Всего новостей: 2577977, выбрано 5 за 0.001 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Зуенко Иван в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаТранспортГосбюджет, налоги, ценывсе
Китай > СМИ, ИТ > carnegie.ru, 14 июня 2018 > № 2648020 Иван Зуенко

Почему Китай никогда не станет чемпионом мира по футболу

Иван Зуенко

Чтобы реализовать мечту «рядового болельщика» Си и подготовить сильную национальную сборную, Китаю надо признать, что административные методы в футболе не работают. Вместо них следует прекратить раздувать долговой пузырь, отказаться от шовинистической политики лимита на иностранцев и создать для талантливой молодежи не искусственную тепличную, а конкурентную среду, в которой они могли бы сражаться за место под солнцем честно, пробовать силы в зарубежных чемпионатах и радовать болельщиков команд, которые будут играть на одном месте десятилетиями, а не менять название и цвета каждые два-три года

Сорок тысяч китайских болельщиков купили билеты на стартующий сегодня в России чемпионат мира по футболу. Футбол – любимый вид спорта председателя КНР Си Цзиньпина. Китайские клубы считаются одними из самых богатых в мире, а по объему трансферных трат в 2016–2017 годах китайская Суперлига обгоняла даже английскую Премьер-лигу. Казалось бы, налицо все признаки очередного «китайского чуда» – на этот раз в области футбола.

Но нет. Несмотря на громкие приобретения, уровень игры китайских команд субъективно уступает даже российской РФПЛ. Стадионы почти никогда не заполняются полностью. Футбольные трансляции китайских матчей не востребованы ни за рубежом, ни даже в самом Китае, где с большим удовольствием следят за европейскими турнирами.

На чемпионатах мира сборная Китая в первый и единственный раз играла в 2002 году, и то попала туда лишь из-за того, что Япония и Южная Корея на правах хозяев турнира получили путевки автоматом и количество вакансий для Азиатской конфедерации было увеличено. Домой «команда драконов»  – такое прозвище у национальной сборной – уехала ни с чем, проиграв все матчи с разницей голов 0–9. С тех пор на чемпионаты мира «драконы» не выходили ни разу.

Не будет китайской сборной и в России. В отборе к ЧМ-2018 команда, возглавляемая именитым итальянцем Марчело Липпи, уступила сборным Ирана, Южной Кореи, Сирии и Узбекистана, заняв в своей группе только пятое место. Тысячи китайских болельщиков покупали билеты в Саранск и Нижний Новгород не ради «национальной сборной», а ради Месси и Криштиану Роналду (по-китайски просто Си-Ло C), которые в Китае намного популярнее любого местного игрока.

Китайцев можно понять. Своего Яо Мина (в прошлом суперзвезда НБА) в китайском футболе нет. Нет китайцев и в европейских чемпионатах. Зарплаты на родине таковы, что уезжать из Китая никто не хочет. А развиваться в домашних условиях, несмотря на многомиллионные инвестиции в футбол, тоже почему-то не получается.

Причин, почему «китайское футбольное чудо» так и не состоялось, несколько. Среди них тотальная коррупция, договорные матчи, специфика китайского профессионального футбола и даже чрезмерное внимание к спорту крупного бизнеса и властей.

Круговорот китайского футбола

Автор этих строк следит за становлением китайского футбола с начала 2000-х, еще студентом. Даже город для языковой стажировки был выбран исходя из футбольных соображений. Им стал Далянь, где блистала команда «Далянь Шидэ», на рубеже веков восемь раз ставшая чемпионом Китая по футболу. Русские студенты, учившиеся в Китае, небезосновательно сравнивали «Далянь Шидэ» с московским «Спартаком», в те же годы выигравшим девять чемпионатов России.

В середине нулевых оба клуба настиг кризис. Но если «Спартак» после «десятилетия унижений» наконец-то вернул себе титул чемпиона, то «Далянь Шидэ» просто исчез. Лучшие времена команды пришлись на те годы, когда пост мэра Даляня занимал небезызвестный Бо Силай – тот самый, который в 2012 году проиграл внутриэлитную борьбу за власть Си Цзиньпину и оказался в тюрьме.

Первые успехи были достигнуты, когда клуб принадлежал местному олигарху Ван Цзяньлиню и назывался, как и его бизнес-империя, «Далянь Ваньда». Другой авторитетный бизнесмен Сюй Мин, известный своими близкими отношениями с Бо Силаем, перекупил команду в 1999 году. Первым делом новый босс изменил название в честь возглавляемой им корпорации, а также сменил клубную символику. В газетных интервью Сюй Мин недоумевал: как, мол, можно иметь в качестве талисмана дельфинчика? Нет, только тигр!

При Сюй Мине череда побед даляньцев была продолжена, однако в 2007 году финансирование резко сократилось, и команда на год даже была переименована в честь нового спонсора. В 2012 году клуб и вовсе был расформирован. Сюй Мин оказался замешан в скандальном деле Бо Силая. Оба приятеля давали друг на друга показания в суде. Сюй был приговорен к тюремному заключению, где и умер спустя три года.

Клуб к тому времени стал банкротом с долгом 330 млн юаней. Его активы выкупила другая даляньская корпорация – «Аэрбинь», которая влила их в уже имеющийся у нее футбольный клуб «Далянь Аэрбинь». История восьмикратного чемпиона Китая, таким образом, была перечеркнута с той же легкостью, с которой организаторы Олимпиады-2008 уничтожали районы исторической застройки в центре Пекина.

«Далянь Аэрбинь», впрочем, тоже оказался недолговечным. В 2015 году команда была продана корпорации «Ифан», «дочке» корпорации «Ваньда» – той самой, которая владела клубом в 1990-е и, кстати, является держателем 20% акций мадридского «Атлетико». Непосредственным боссом клуба, который, естественно, был переименован в «Далянь Ифан», снова стал Ван Цзяньлинь. Круг замкнулся.

Таким образом, за 20 лет по прихоти своих владельцев клуб пять раз менял название, эмблему и цвета, и говорить о верности болельщиков к своей команде в такой обстановке как-то не приходится. Чтобы понять трагедию китайских болельщиков, представьте, что то же самое произошло, например, с вашим любимым «Спартаком».

Впрочем, «Далянь» (чтобы окончательно не запутаться, давайте называть эту команду именно так) по крайней мере всегда играла в Даляне. Хотя переезды в китайском футболе случаются даже чаще, чем в американском профессиональном спорте. Например, один из двух пекинских клубов в Суперлиге – «Пекин Жэньхэ», в 1995 году был основан в Шанхае под названием «Шанхай Пудун». В свой шанхайский период команда трижды меняла вывеску, пока в 2007 году очередной владелец не перевез ее в Сиань. Спустя пять лет команду выкупила корпорация «Жэньхэ» (владелец сети торговых центров) и сначала на два года перевезла на самый юг Китая в город Гуйчжоу, а затем и в столицу КНР. Стоит ли говорить, какая чехарда творилась с эмблемами и с клубными цветами, которые вместо изначальных сине-белых в итоге стали красно-черными.

В этом-то и состоит главный парадокс китайского профессионального футбола. Частые переезды и ребрендинг – неизбежный побочный эффект коммерциализации профессионального футбола. Все клубы в Китае частные, принадлежат крупным корпорациям, которые обращаются с ними как с модными игрушками, не уделяя никакого внимания на чувства болельщиков.

Преемник «Даляня» в качестве национального футбольного гегемона – семикратный чемпион Китая «Гуанчжоу Хэнда»; для зарубежных болельщиков клуб позиционирует себя под англоязычным названием Evergrande) принадлежит сразу двум хозяевам: 60% акций у девелоперской корпорации «Хэнда», а 40% – у монстра интернет-торговли Alibaba, владельца площадок Aliexpress и «Таобао». Кстати, после того как интернет-ретейлер вошел в долю, название команды пришлось поменять на «Гуанчжоу Хэнда Таобао».

«Алибабе» также принадлежит доля в компании «Сунин», а та в свою очередь владеет футбольным клубом «Цзянсу Сунин». Таким образом, когда в матчах за лидерство в китайской Суперлиге встречаются «Гуанчжоу Хэнда» и «Цзянсу Сунин», где-то в Ханчжоу в своем кампусе тихо улыбается владелец «Алибабы» Джек Ма. В отличие от владельца московского ЦСКА Евгения Гинера он действительно «все купил».

Футбольные пузыри

Каждый новый владелец, покупая клуб, говорит о больших амбициях, намерениях превратить его в «лучшую команду Азии» и так далее. Проблема в том, что содержать профессиональные клубы – дорогое и неблагодарное занятие. Олигархов, для которых деньги как фантики, в Китае хватает (представьте, что вся российская Премьер-лига состояла бы из клубов с возможностями «Зенита» и «Анжи» времен Сулеймана Керимова), поэтому конкуренция высока. Трансферный рынок китайской Суперлиги раздут до неадекватности. Причина, как и в России, в существовании лимита на иностранцев. В результате, например, за сыгравшего всего один матч за национальную сборную защитника Би Цзиньхао шанхайский клуб «Шэньхуа» заплатил $12 млн. В нынешнем сезоне Би не сыграл за свою команду ни одного матча.

В то же время отдача от маркетинга и трансляций нулевая. В условиях вечной ротации клубов между владельцами и городами настоящих преданных болельщиков у клубов нет. На стадионы ходят «профессиональные фанаты», которых клубы набирают по объявлениям в интернете. Новая многотысячная армия «поклонников» со всей необходимой атрибутикой заводского производства возникает у вновь образованных команд уже спустя полгода-год.

Они ходят на матчи с бейджами, где указаны их паспортные данные и номер членского билета. Бейдж дает право на бесплатное или льготное посещение домашнего стадиона и гостевых игр, а также массу бонусов в партнерских проектах. Например, для фанатов клуба, владельцем которого является сеть кинотеатров, предполагается посещение кино со скидкой. Прибавьте к этому активное общение со сверстниками (в том числе межполовое, так как в Китае футбол не считается чисто мужским увлечением), романтику выездов по всей стране, причастность к некоей социальной общности – и готов очередной фан-клуб.

По субъективным ощущениям члены фан-клубов составляют от 60% до 80% всех зрителей. Болельщиков с улицы очень мало. Полностью стадионы никогда не заполняются. Даже на топовых играх, типа всекитайского дерби «Шанхай» – «Пекин», около трети секторов закрыты. Билеты стоят дорого – на указанный матч проход на трибуну возле углового флажка обошелся в четыре тысячи рублей. Но дело не в цене. Клуб просто не продает билеты в эти сектора, так как знает, что они будут пустовать. Имея полный контроль над численностью фан-клубов, можно точно рассчитать количество зрителей.

Прибыль от продажи билетов, кстати, невелика, так как почти все стадионы в Китае принадлежат не клубам, а местным правительствам. За их аренду клубы платят круглую сумму. Трат и без того много, а в феврале 2018 года футбольные власти установили стопроцентный налог на покупку игроков за рубежом.

Большинство китайских клубов убыточны и имеют крупные банковские задолженности. В середине прошлого сезона 13 из 16 участников Суперлиги были под угрозой снятия с чемпионата из-за долгов по зарплате. В числе должников были: «Гуанчжоу Хэнда», где платят 12,5 млн евро в год колумбийцу по имени Джексон Мартинес; «Шанхай Шанган», который умудрился заплатить за Халка даже больше, чем «Зенит» ($65 млн), и прочие нувориши. Конечно, дыры в зарплатной ведомости были залатаны с помощью кредитов от госбанков – не хватало еще Китаю опозориться на весь мир. Однако, как и многомиллиардные долги госсектора и местных правительств, это «плохие долги». Они никогда не будут возвращены.

Что же вынуждает успешные корпорации лезть в футбол? Чаще всего называются две причины. Первая – коммерческие компании получают льготы по налогу на прибыль, если они поддерживают спорт. Соответствующее решение было принято в 2014 году и, как говорят, было связано с личным желанием Си Цзиньпина наконец-то увидеть прогресс в китайском футболе.

Крупные корпорации действительно начали скупать футбольные клубы и вкладывать в них грандиозные средства, словно соревнуясь за внимание со стороны высших партийных руководителей. С этим связано второе объяснение. Наличие среди активов футбольного клуба позволяет его владельцам установить неформальные отношения с руководством страны, пропиариться в мировых СМИ, получить билет в элитный клуб владельцев мировых топ-клубов, очутиться за одним столом переговоров с Абрамовичем, Аньели и арабскими шейхами.

Существуют также и конспирологические объяснения. Первое гласит, что вложение в китайский футбол – удобный способ отмывания денег. А говоря о сверхвысоких тратах на трансферы и зарплату футболистов, нужно понимать, что далеко не все суммы доходят до адресатов. Значительная часть оседает в карманах посредников и лиц, близких к самому руководству клубов.

Кроме того, считается, что китайская футбольная лига тесно связана с подпольными тотализаторами. Есть мнение, что теневые доходы от тотализаторов составляют большую часть прибыли владельцев команд, которые, однако, не учитываются в официальном дебете-кредите.

Чтобы обеспечить эту прибыль, команды вынуждены более-менее регулярно играть договорные матчи. Согласно расследованию 2009–2013 годов, их количество равнялось минимум 30%. С тех пор ситуация вряд ли стала намного лучше. Во всяком случае, странных сюжетов (камбэки, курьезные голы и нелепые удаления) в китайском футболе и сейчас хватает.

Китайская мечта болельщика Си

Возможно, разобравшись с коррупцией в партии и протестными настроениями в Синьцзяне, «рядовой болельщик» Си доберется и до футбола. Футбольные власти стараются соответствовать линии партии. Недавно, например, ввели запрет на демонстрацию футболистами татуировок. В сборной было сразу пять игроков с тату – им пришлось выйти в тридцатиградусную жару в майках с длинным рукавом или обмотать руки специальным пластырем. К удивлению властей, запрет не помог «команде драконов» добиться успеха в отборе к ЧМ-2018. А жаль. Возможно, в Китае установили бы еще один красивый памятник – в дополнение к тому, что уже стоит в Шэньяне в честь единственного участия национальной сборной в чемпионате мира.

Как и в России, корни футбольных неудач китайские власти увидели в засилье иностранных футболистов, которые якобы не дают местной талантливой молодежи развиваться. С прошлого сезона снизили и без того жесткий лимит на легионеров. До этого в заявке могло быть пять иностранцев, из которых на поле выходили четверо, причем одно место было зарезервировано за представителем Азиатской конфедерации (это правило помогло узбеку Одилу Ахмедову выбить многомиллионный контракт у клуба «Шанхай Шанган»). С 2017 года квоту для азиатов отменили, а общее количество иностранцев на поле сократили до трех.

Другие тонкости: вратари-иностранцы запрещены в принципе; на поле должно выходить как минимум два игрока в возрасте до 23 лет. Если молодежная квота заполняется легионерами, то китайских игроков моложе 23 лет должно быть столько же или больше.

Результат подобной политики отлично знаком всей России. Десять лет назад наша сборная без всяких лимитов становилась бронзовым призером чемпионата Европы, а с жестким лимитом, введенным для подготовки к домашнему ЧМ, получила самую слабую команду в истории.

Аналогичные проблемы возникают и у китайцев. Приезжающие суперзвезды не столько тянут молодежь за собой, сколько сами опускаются на уровень местных игроков, попадающих в состав «по шэньфэньчжэну» (китайский аналог паспорта). Деление команд на лимитных топ-игроков и местную массовку приводит к примитивизации игры. Суперзвезды играют в нападении, где за счет индивидуального мастерства, поджидая ошибки менее мастеровитых защитников, могут решить исход матча в свою пользу.

Так как класс защитников заметно уступает форвардам, выходить из обороны через пас слишком рискованно. Как следствие, почти все китайские команды стараются играть с помощью длинных пасов, по кратчайшему пути доставляя мяч своим звездам. Подобная тактика в матче «Шанхай» – «Пекин» работала в первом тайме, когда шанхаец Халк обокрал медлительного защитника пекинцев и сделал голевой пас на Элкесона. Однако в конце тайма Халк получил травму, и во втором тайме закидушки вперед перестали работать. «Пекин» стараниями плеймейкера Ренату Аугусту сначала сравнял счет, а потом и вышел вперед.

Однако что делать в матчах сборной, где нет ни умницы Ренату Аугусту в центре поля, ни настырного Халка на острие атаки? Ничего другого, кроме примитивного вертикального футбола нынешнее поколение китайских футболистов не умеет. Обилие договорных матчей, в которых настоящая борьба подменяется цирковым представлением, отучает выкладываться на поле. Лимит на иностранцев, благодаря которому китайские игроки получают гарантированное место на поле и миллионные зарплаты, расхолаживает еще больше.

Следует признать, что административно-командные методы в футболе не работают. Чем больше государство лезет в организацию футбольного дела, тем более печальный результат оно имеет на выходе.

В Китае очень серьезно следят за подготовкой России к чемпионату мира: за тем, как организован допуск и перемещение иностранных болельщиков по огромной территории, какие меры безопасности применяются. Очевидно, что мысль о проведении подобного турнира в Китае витает в воздухе. Турнир 2022 года отдан крошечному Катару, в 2026 году – совместной заявке США, Канады и Мексики. Столетний юбилей Кубков мира по футболу, который придется на 2030 год, красиво будет отпраздновать там, где был проведен первый мундиаль, – в Уругвае (совместно с соседями, конечно). А вот турнир 2034 года практически наверняка получит Китай. Если только он будет подаваться.

В самом Китае говорят, что принимать домашний чемпионат мира и не стать чемпионами – глупо и обидно. Как минимум нужно выступить не хуже, чем японцы и корейцы в 2002 году. Тогда сборная Южной Кореи дошла до полуфинала. Что ж, у китайцев есть еще 16 лет. В 2034 году главному болельщику китайского футбола исполнится 81 год – хороший повод для исполнения хотя бы одной «китайской мечты».

Однако опыт России показывает, что даже полутора десятилетий будет недостаточно для того, чтобы подготовить достойную команду, если уповать на административные методы. Вместо них Китаю следовало бы прекратить раздувать долговой пузырь, отказаться от шовинистической политики лимита на иностранцев и создать для талантливой молодежи не искусственную тепличную, а конкурентную среду, в которой они могли бы сражаться за место под солнцем честно, пробовать силы в зарубежных чемпионатах и радовать болельщиков команд, которые будут играть на одном месте десятилетиями, а не менять название и цвета каждые два-три года. Без этого Китай никогда не станет чемпионом мира по футболу. Ни в 2034-м, ни когда-либо еще.

Китай > СМИ, ИТ > carnegie.ru, 14 июня 2018 > № 2648020 Иван Зуенко


Китай. Казахстан. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 18 апреля 2018 > № 2575975 Иван Зуенко

Перегибы Шелкового пути: как Китай решает уйгурский вопрос

Иван Зуенко

Жесткий и тотальный контроль, который китайские власти ввели в Синьцзяне в последние годы, может вылиться в массовые демонстрации недовольства уже этим летом, особенно в Рамадан. И эта проблема уже не будет сугубо китайской. Синьцзян стал «витриной Китая» на Шелковом пути. Мнение о Пекине в соседних странах формируется на основе того, что происходит в этом регионе. Насилие и произвол в отношении соотечественников не сможет оставить равнодушным общественное мнение в странах Центральной Азии

Китай успешно применяет технологии цифрового контроля над жителями своих окраинных территорий, которые населены национальными меньшинствами. Главный полигон, где тестируются технологии «Большого брата 2.0», – это Синьцзян-Уйгурский автономный район (Синьцзян), в котором более 60% населения – «некитайские» (неханьские) народы.

Четыре из них (казахи, киргизы, таджики, узбеки) – это титульные нации для государств Центральной Азии, с которыми Пекин связывают не только успешные двусторонние отношения, но и амбициозная интеграционная инициатива «Пояса и Пути». Еще один народ – русские. Небольшая община наших соотечественников, численностью 11 тысяч человек, компактно проживает в городе Кульджа (Инин) на границе с Казахстаном.

Если о проблемах синьцзянских русских не пишут даже националистические российские СМИ, то притеснение этнических казахов или киргизов в Китае активно обсуждается в Центральной Азии. Ситуация там действительно непростая, и административное давление не ограничивается новейшими технологиями: курс на поддержание и укрепление общественного порядка нередко оборачивается полицейским произволом.

Особенности текущего момента

Последние два года в Китае богаты на масштабные внутриполитические события. В 2017 году прошел XIX съезд Коммунистической партии Китая, а в 2018 году – первые сессии новых составов Всекитайского собрания народных представителей и Народно-политического консультативного совета Китая, то есть парламента и общественной палаты КНР.

В такой ответственный момент, по мнению властей, какие-либо проявления общественного недовольства были недопустимы. Гонконгская статистика зафиксировала небывалое по сравнению с прошлыми годами снижение протестной активности в КНР в конце 2017 года. Причем произошло это не потому, что население вдруг стало жить лучше, а потому, что гайки, и без того закрученные в правление Си Цзиньпина, решили докрутить еще сильнее. Жесткость нынешнего китайского режима была обращена не только против коррумпированных чиновников, но и против рядовых граждан. Особенно если они живут в регионах «со сложной оперативной обстановкой».

Самым непростым регионом в Китае считается Синьцзян. Восстания и беспорядки здесь были обычным делом и в прошлом, а с 1980-х годов, когда заметно усилились контакты и конкуренция местных тюркских народов и ханьцев (этнических китайцев), начался новый виток насилия. Как верно подметил Дмитрий Желобов, екатеринбургский политолог, в свое время учившийся в Урумчи, вспышки насилия в Синьцзяне случаются примерно раз в десятилетие. Как правило, они приурочены к ответственным для китайских властей событиям.

Так, за четыря дня до начала пекинской Олимпиады-2008 крупный теракт произошел в Кашгаре ( ??????). Спустя год, в июле 2009-го, произошло последнее на сегодня крупное волнение, центром которого стал Урумчи. «Инцидент 5 июля» (7.5, ?????? ????? ???????) вылился в волну насилия по отношению к ханьскому населению со стороны уйгуров, разгоряченных межэтническими трениями, корни которых лежат скорее в бытовой сфере, чем в области политики.

Впрочем, китайским властям удобнее позиционировать уйгурские протесты как часть международного террористического движения и объяснять дестабилизацию обстановки в регионе внешним влиянием. Среди самих уйгуров популярно мнение, что под предлогом наведения порядка государство получает возможность подавить зачатки сепаратистских тенденций на окраинах – поэтому стихийные и неорганизованные волнения выгодны прежде всего Пекину.

Однако, по мнению доцента ДВФУ Александра Голикова, резонансные акты насилия (типа скандала с отравленными шприцами в сентябре все того же 2009 года) на руку и уйгурским националистам, чтобы поддерживать тонус межэтнического напряжения и не допустить ассимиляции тюркских народов Синьцзяна китайцами.

Беспорядки 2009 года, в ходе которых погибло как минимум 200 человек, были жестко подавлены властями. Для успокоения местного населения в апреле следующего года секретарем парткома Синьцзяна был назначен Чжан Чуньсянь, имеющий репутацию либерала: он был единственным из высших бюрократов КНР, кто завел свой собственный микроблог на платформе Weibo.

Первым же решением Чжана была отмена десятимесячного запрета на использование в автономном районе общедоступного интернета. Мягкое правление Чжана несколько успокоило страсти и смогло консолидировать местную политическую элиту (в китайской системе нацменьшинства должны быть представлены во властных структурах, но главным органом власти в регионе остается партком, который все равно возглавляется ханьцем.

Чжан считался выдвиженцем бывшего председателя КНР Цзян Цзэминя (некоторые поговаривали также о его связях с опальным ныне членом Политбюро ЦК КПК Чжоу Юнканом), поэтому Си Цзиньпин никак не мог оставить взрывоопасный регион в руках не своего человека. В августе 2016 года Чжан был переведен в центр на почетную, но маловлиятельную работу в Руководящей группе по партийному строительству. Его сменщиком в Синьцзяне стал Чэнь Цюаньго, человек с репутацией «жесткой руки», заработанной в другом проблемном регионе – Тибете.

«Железный Чэнь» стал первым в истории Китая руководителем, которому доверили поработать во главе как Тибета, так и Синьцзяна. Подобное «нарушение правил» неслучайно. Си Цзиньпину было критически важно умиротворить Синьцзян в преддверии партийного съезда, на котором фактически решалось, управлять ли ему Китаем полновластно или, как и в предыдущие годы, быть заложником системы коллективного руководства. Для решения этой задачи все средства оказались хороши.

Презумпция виновности

Чэнь Цюаньго принес с собой из Тибета не только доказавшие свою эффективность практики установления контроля над обществом в духе Оруэлла и Шан Яна. Он не побрезговал и старыми дедовскими методами: на улицах начали проводить тотальную проверку документов и ставить рамки металлоискателей на входе в любые общественные учреждения.

Чтобы оценить масштаб правоохранительных мер, достаточно сказать, что сканирование удостоверения личности и проверка содержимого сумок осуществляется при входе во все торговые центры. Значительно увеличилось число полицейских, а сами они стали более агрессивными. Если раньше житель Синьцзяна мог рассчитывать на то, что его лояльность и законопослушность гарантируют неприкосновенность, то сейчас и это не убережет от проблем с властями.

Прежде всего административно-полицейский прессинг нацелен на тех, кто имеет связи за границей. А в многонациональном районе, который является частью большого трансграничного цивилизационного ареала, таких людей не может быть мало. Например, более 200 тысяч уйгуров проживает в Казахстане, примерно по 50 тысяч – в Киргизии, Узбекистане, Турции и Саудовской Аравии. В то же время 1,5 млн казахов проживает в Синьцзяне, и почти все они имеют родню среди оралманов – этнических казахов, переехавших на ПМЖ в Казахстан.

Не менее пристальное внимание полиции обеспечено и тем, кого подозревают в неблагонадежном поведении. Например, полицейским не понравилась борода, а в смартфоне обнаружилась исламская литература или мобильное приложение, помогающее соблюдать пост в месяц Рамадан. Практика определения содержимого телефонов с помощью мобильного анализатора контента ныне распространена повсеместно (как и другие высокотехнологичные меры контроля, о которых рассказал в своей статье коллега Леонид Ковачич). Проблема в том, что высокие технологии не защищают от полицейского произвола. Во всех конфликтных или потенциально конфликтных ситуациях правда будет не на стороне обывателя.

Такая презумпция виновности для жителей Синьцзяна сохраняется и за пределами региона (в СУАР остальной Китай называют Нэйди; – внутренняя земля). Как грустно шутит Дмитрий Желобов, «человек с синьцзянским хукоу (аналог советской прописки) в Нэйди приравнивается к подозреваемому в особо тяжком преступлении».

Это касается и ханьцев. При заселении в гостиницу приходится пройти обязательную профилактическую беседу с представителем полиции. В аэропортах Синьцзяна все пассажиры подвергаются усиленному контролю. Например, у меня как-то забрали пустую пластиковую бутылку из-под минералки. На недоуменное замечание, что «в остальном Китае с этим проблем не возникало», проверяющие философски заметили, что «у нас тут не остальной Китай».

Уже в первые месяцы правления Чэнь Цюаньго все население Синьцзяна, имеющее загранпаспорта, обязали сдать их «на хранение» в полицейские участки. Прошло уже несколько масштабных кампаний по их изъятию, хотя, судя по тому, что некоторые жители региона все же выезжают за рубеж, процедура получения загранпаспорта для согласованных поездок все же существует.

Уехать куда-либо без ведома и разрешения госорганов сейчас в Синьцзяне невозможно. Это касается и передвижений даже внутри Китая. Чиновники местных администраций регулярно совершают обходы квартир, проверяя, на месте ли все прописанные. Отсутствие без уважительной причины более одного дня карается административным наказанием в виде нескольких дней ареста.

Задержания и аресты – это вообще самая острая и вместе с тем сложно проверяемая информация. Все, кто имеет отношение к Синьцзяну, упоминают об исчезновении людей на срок от нескольких дней до нескольких месяцев, без судебных процессов, официальных обвинений и так далее. Считается, что провинившихся в административных правонарушениях (например, за использование VPN) направляют в «лагеря перевоспитания», где их подвергают хорошо известной еще с маоистских времен промывке мозгов с помощью пропагандистских кинофильмов и физического труда.

Реальность существования таких лагерей и процедуры «перевоспитания» пока не считается окончательно доказанной, несмотря на наличие ряда свидетельств. Так или иначе, после возвращения люди предпочитают не распространяться о том, что с ними происходило. Это создает атмосферу таинственности и нервозности. У жителей Синьцзяна, особенно из числа народов, исповедующих ислам, есть четкое ощущение, что им не доверяют и они беззащитны перед лицом административно-полицейского левиафана.

Затишье перед бурей?

Рассуждая о том, как изменилась политика властей после прихода Чэнь Цюаньго, казахстанский китаевед Руслан Изимов отмечает, что изменилась сама стратегия Пекина. «Если раньше власти старались ассимилировать уйгуров, интегрировать их в китайское общество с помощью популяризации китайского языка и так далее, то теперь упор делается на стирании религиозной идентичности».

В Пекине поняли, что ислам, наряду с языком и традициями, является основным фактором, позволяющим нацменьшинствам сохранять свою идентичность. Именно этим объясняется тотальный контроль над религиозной деятельностью в последние годы. Касается это не только уйгуров, но и других народов, исповедующих ислам. Пока недовольство лишь зреет, но в летние месяцы оно вполне может вылиться наружу, несмотря на все технологии тотального контроля. Тем более «десятилетие тишины» подходит к концу, и если гипотеза о циклических вспышках насилия верна, то в 2018–2019 годах Синьцзян могут ожидать новые потрясения.

Летом и особенно в месяц Рамадан (в 2018 году он придется на конец мая – начало июня) вероятность этого особенно высока. Напряжения добавляют власти, причем на всех уровнях. Хорошо знающий Центральную Азию журналист Игорь Ротарь приводит такое свидетельство: «Однажды в деканате прознали, что некоторые студенты-уйгуры держат пост в Рамадан и ходят в мечеть. Их пригласили к декану: там был накрыт стол и стояло спиртное. Им объяснили, что преподаватели хотят получше познакомиться с уйгурскими студентами. Днем в Рамадан есть нельзя, не говоря уже об алкоголе. Но если бы они отказались есть и пить, информация о религиозности студентов подтвердилась бы, и их бы отчислили».

В дни религиозных праздников студентов буквально запирают в студгородках. В рамках борьбы с проявлениями религиозности в Рамадан стали закрывать круглосуточные магазины и рестораны, хотя раньше, как и повсюду в исламском мире, они работали по ночам.

Кроме того, именно на лето приходится пик притока китайских туристов – туры по Шелковому пути нынче в большой моде. Посещая объекты культурного наследия местных народов, гости из Нэйди ведут себя шумно и некорректно. Кроме того, они не собираются отказываться от своих гастрономических привычек: пьют алкоголь и едят свинину. Туристы приносят в регион деньги, но они также обостряют и без того сложные отношения ханьской и тюркской общин.

Активизация протестов в летнее время объясняется и другими, чисто объективными причинами. К Рамадану значительная часть местного населения, занятого в сельском хозяйстве, более-менее свободна: посевная закончилась, а урожай еще не собрали. На улицах тепло и темнеет поздно (на территории КНР действует один часовой пояс, соответствующий Пекину, а местное время носит неформальный характер и не признается официальными органами). Таким образом, скучающее население может всколыхнуться из-за любого эксцесса, который упадет на почву, удобренную не только многолетним межэтническим напряжением, но и полицейским произволом администрации Чэнь Цюаньго.

Можно не сомневаться, что на этот раз реакция властей будет беспрецедентно жесткой. Во-первых, КНР не может позволить, чтобы в Синьцзяне, который является ключевым регионом в реализации инициативы «Пояса и Пути», появился хотя бы намек на дестабилизацию. Во-вторых, жесткая политика властей опирается на поддержку общества в ханьских регионах, которые недолюбливают Синьцзян: и как источник проблем, и как территорию, куда заливаются огромные деньги, которых так не хватает бюджету других регионов. В-третьих, хорошо известна позиция Си Цзиньпина, который заставляет чиновников всех уровней изучать опыт распада Советского Союза и придает особое значение протестным тенденциям на национальных окраинах.

Иначе говоря, если нужно будет утопить Синьцзян в крови, вряд ли у лиц, принимающих решение, дрогнет рука. Задача поддержания внутренней стабильности будет решена, но проблема перестает, а возможно, уже перестала быть сугубо китайской. Синьцзян является «витриной Китая» на Шелковом пути. И мнение о Пекине формируется именно на основе того, что происходит в этом регионе. Насилие и произвол в отношении соотечественников не сможет оставить равнодушным общественное мнение в странах Центральной Азии.

Выводы для Центральной Азии и России

На мой вопрос, как относятся к сложившейся ситуации выходцы из бывших советских республик, ныне проживающие в Синьцзяне, собеседники нервно смеются и отвечают: «Их почти не осталось. Власти ужесточили визовый режим. Визы на год не дают, максимум – на три месяца. Получить визу (любую!) выходцам из стран Центральной Азии стало неимоверно сложно. Проблемы возникают даже у граждан России, если местом рождения указан, например, Казахстан. Да и тем, у кого виза есть, вряд ли понравится, что тебя ежедневно останавливают на улице, отключают телефонный номер за использование VPN и так далее. Люди массово уезжают».

И если для иностранцев все же делаются поблажки, то, например, этнические казахи, граждане КНР, испытывают административно-полицейский прессинг по полной программе. В июне прошлого года в тюрьме города Чанцзи при невыясненных обстоятельствах погиб авторитетный казахский имам Ахмет. Его смерть ожидаемо стала предметом бурного обсуждения среди синьцзянских казахов, в том числе и в мессенджере WeChat. Вскоре всех, кто позволил себе высказать недовольство ситуацией, арестовали. Проверить информацию очень сложно, но упоминание о ней появляется в разных источниках (например, здесь и здесь).

Руслан Изимов комментирует это так: «Прессинг по отношению к этническим казахам в Синьцзяне не мог не вызвать обеспокоенность в Казахстане. Официальные представители сообщали, что между МИДами двух стран уже ведутся консультации по этой теме».

Конечно, надавить на Китай в этой ситуации не получится ни у Астаны, ни у Бишкека, ни у Москвы, ни у кого-либо другого. Пекин будет делать то, что считает нужным. Однако продолжать риторику по поводу «сообщества общей судьбы» на этом фоне будет все сложнее и сложнее.

Если даже за годы «открытости» китайская мягкая сила не смогла сломить настроения синофобии и алармизма, распространенные по всему периметру границ КНР, то при жестком и амбициозном Си Цзиньпине она и вовсе перестает работать. Можно ли говорить об успешной международной интеграции, когда целый регион, населенный людьми разных национальностей и вероисповеданий, превращается в территорию с полутюремными порядками? Для апологетов внешней политики как «великой шахматной доски» – может быть, да. А для обычных людей, живущих в соседних с Китаем государствах, – вряд ли. И без позитивного имиджа КНР «Пояс и Путь» так и останутся риторической формулой – непонятной, но настораживающей.

Что касается России, то нашей стране нужно начать учиться не только на успехах Китая, но и на его ошибках. Шовинистическая внутренняя политика не лучшее подспорье, когда дело касается международных отношений. Успешное проведение интеграционной политики на постсоветском пространстве требует от России уважения к своим партнерам и отказа от комплексов «старшего брата». И чем более грозно будет вести себя Пекин, тем привлекательнее на этом фоне может выглядеть Москва.

Китай. Казахстан. РФ > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 18 апреля 2018 > № 2575975 Иван Зуенко


Китай. Россия > Миграция, виза, туризм > carnegie.ru, 13 марта 2018 > № 2527494 Иван Зуенко

Круговорот юаня в России. Почему доходы от китайских туристов проходят мимо бюджета

Иван Зуенко

КПД китайского турпотока для российской экономики до обидного мал. Действенных мер, способных изменить ситуацию, не так много. Среди них - отмена виз для туристических поездок. Только тогда китайские туристы будут свободны от турфирм, смогут приезжать в Россию самостоятельно и тратить деньги там, где считают нужным, а не там, куда их направляют гиды-соотечественники

Первого февраля представители турбизнеса Санкт-Петербурга собрали пресс-конференцию, на которой заявили, что рост турпотока из Китая не только не приносит пользы российской экономике, но и вредит местной туриндустрии, хотя чиновники из профильных ведомств предпочитают этого не замечать, поскольку рады отчитываться перед начальством впечатляющими цифрами.

Тогда же Ассоциация содействия русско-китайскому туризму направила письмо с просьбой разобраться в ситуации президенту Путину и главе курирующего Ростуризм Минкультуры Владимиру Мединскому. Вскоре проблему признал и один из руководителей ассоциации «Мир без границ». То, о чем давно говорили специалисты из турбизнеса, привлекло внимание общественности.

Поток китайских туристов, пришедший в Россию после падения рубля в 2014 году, способствовал обогащению прежде всего китайского бизнеса. Основная прибавочная стоимость остается в его руках, а Россия зарабатывает лишь «на билетах и шоколадках». Почему так происходит и как работает экономика китайского въездного туризма?

Спасибо кризису

Нашествие китайских туристов на Россию в 2015–2017 годах, казалось бы, пришлось очень кстати. И российской экономике, которая оказалась в кризисе. И российским чиновникам, которые получили убедительное статистическое подтверждение собственной эффективности. Цифрами, которые показывают устойчивый приток туристов, полюбили отчитываться и руководители «Ростуризма», и главы регионов, в которых доходы от туризма воспринимаются как важный фактор локального развития (например, Приморья).

Впрочем, если разобраться, главным фактором, привлекающим туристов в Россию, являются не многочисленные административные конструкты (типа Года туризма РФ в Китае) и даже не конкретные механизмы (типа сертификата China Friendly), а падение цен в два раза. После обвала рубля в конце 2014 года Россия для китайского среднего класса превратилась в доступную страну, куда можно поехать, если на Европу и Японию денег пока не хватает. Так что именно валютный кризис является вехой, которая открыла новую эпоху китайского туризма в нашей стране.

Это становится очевидно, если сравнить данные о числе туристов до и после кризиса. Например, в 2010 году Россию посетило 158 тысяч китайцев, а в 2017 году, по словам главы «Ростуризма» Олега Сафонова, это число достигло 1,5 млн.

Однако статистика может быть обманчивой. Цифры, приводимые разными ведомствами и авторами, разнятся, причем иногда в 1,5–2 раза.

Отчасти проблема в методах подсчета. Так, согласно приказу Росстата, статистика по количеству туристов формируется в результате суммирования всех пересечений границы гражданами КНР по любым основаниям, кроме приезда на работу/учебу. А на сколько по времени эти «туристы» въехали и сколько потратили, официальной статистикой не учитывается.

Реалистичнее статистика, учитывающая только тех туристов, кто въехал в нашу страну по безвизовому обмену. По таким данным, за первые девять месяцев прошлого года это 840 тысяч человек.

Впрочем, увеличение турпотока очевидно. Причем это касается не только приграничных городов Дальнего Востока, которые еще помнят расцвет китайского въездного туризма начала 2000-х, но и Прибайкалья, а также Москвы и Петербурга. Именно два столичных города стали главной приманкой для сегодняшних китайских туристов.

Как правило, они посещаются в рамках одного тура на 7–9 дней. Программа тура стандартна и соответствует вкусам китайских туристов. В Питере гвоздь программы – Эрмитаж, причем китайцы ценят его не за коллекцию искусства, а за дворцовые интерьеры. В Москве – Кремль, по той же причине. Главные российские достопримечательности вполне вписываются в китайскую картину мира. У них в центре столицы тоже находится окруженный стеной со всех сторон дворцовый комплекс.

А вот «Золотое кольцо», о туристическом потенциале которого любят рассуждать региональные власти, китайцам непонятно. Без специальных знаний по истории и искусству Древней Руси его многочисленные храмы и монастыри для китайского глаза выглядят совершенно одинаково и не очень интересно.

То же касается и пресловутого «красного туризма». В самой КНР в туры по революционным местам ездят в основном по профсоюзной линии. Платить же свои кровные ради того, чтобы ехать в другую страну смотреть на достопримечательности, связанные с Коммунистической партией, желающих нет. Делегации китайских чиновников, которые делают это за бюджетный счет, естественно, исключение.

Если обобщать, то в Россию едет небогатый средний класс Китая. Типичный китайский турист – это женщина (63%) в возрасте за 50 лет (45%), приезжающая в составе тургруппы. Индивидуальных путешественников среди китайцев практически нет, потому что они должны оформлять визу. А в составе группы можно въехать по соглашению о безвизовых поездках.

Кроме того, китайцы по-прежнему боятся ездить в нашу страну без руководителя группы и переводчика, потому что иностранными языками не владеют, попытки российских властей перевести указатели на китайский вызывают скепсис, а истории о том, как китайских туристов обманули или ограбили полицейские/скинхеды/русские гиды, остаются вирусными в китайском сегменте интернета.

В результате китайский турист, желающий поехать в Россию, прежде всего идет в офис китайской турфирмы. А китайская турфирма продает ему безвизовый тур и контролирует на протяжении всего путешествия. Прежде всего – финансово.

Мимо кассы

Для того чтобы понять, как выглядит экономика китайского въездного туризма, рассмотрим типичный китайский тур в Россию.

Средняя стоимость поездки на 7–9 дней составляет 5–8 тысяч юаней (45–70 тысяч рублей). Сюда входят расходы на транспорт, гостиницу, питание в формате «шведский стол» и услуги китайского гида (по межправительственному соглашению в безвизовых группах допускается наличие только одного руководителя из числа граждан КНР). Все это оплачивается еще на территории Китая.

Место российской турфирмы в данной схеме очень скромное. Фактически она нужна лишь для того, чтобы выслать бланк приглашения для китайской группы.

Квалифицированные специалисты из числа российских гидов в этой схеме также не нужны, хотя на некоторых туристических объектах китайская группа теперь обязана нанимать гида, имеющего соответствующий сертификат, и, справедливости ради, с 2017–2018 годов таких объектов становится все больше.

В Россию китайский турист едет уже налегке, имея на карманные расходы и покупку сувениров в среднем около 2–3 тысяч юаней (хотя есть мнение, что существенно больше). Как признаются сами китайские туристы, «психологически важной отметкой», в которую должна обойтись поездка в Россию, является сумма 10 тысяч юаней на человека. При этом до российской экономики доходит лишь малая их толика.

Китайские туроператоры, располагая огромными средствами, могут себе позволить скупать места в российских гостиницах еще в начале сезона блоками, с большими скидками. Так что проживание одного туриста в трехзвездочной гостинице во Владивостоке для них будет стоит около 1000 рублей (при этом стандартная цена там в 5–6 раз больше).

Рестораны, в которых питаются китайские туристы, как правило, контролируются китайским бизнесом. В целом китайским туристам здесь предлагается более чем скромный «шведский стол» из расчета 120–150 рублей на человека. Впрочем, для туристов из Китая это лучше, чем то, что может предложить за эти деньги стандартный российский общепит.

Главные траты в России осуществляются в специализированных магазинах, которые торгуют ювелирными и сувенирными изделиями. Средняя маржа здесь составляет 200–300%, но на отдельные изделия (например, поддельный янтарь) наценка будет до 1000% и выше. Например, кусок пластмассы, выдаваемый гидом за янтарь, может стоить до 200 тысяч рублей. Своего янтаря в Китае нет, поэтому разбираться в нем некому.

Впрочем, подобные покупки редкость. В основном спросом пользуются простенькие поделки из «янтаря» и недорогие золотые украшения: кулоны, цепочки, кольца. Часто покупается несколько штук одного и того же изделия. Объясняется это поведение очень просто: турист покупает не себе, а для подарков (жене, любовнице, родственникам, коллегам).

Выручка таких магазинов составляет до 4–5 млн рублей в день. Конкуренции со стороны они не боятся, так как магазины открываются под сотрудничество с конкретной турфирмой. Все перемещения тургрупп контролируются гидом, и шансы на то, что турист купит что-то вне этих магазинов, минимальны.

Китайские турфирмы забирают 30% прибыли от той суммы, которую потратили поставленные ими группы. Еще 30% забирает непосредственно китайский гид. Оставшаяся сумма за вычетом издержек на аренду помещения, ЖКХ, зарплату русским продавцам и выплаты различным партнерам остается у китайского бизнесмена, который контролирует магазин.

По сравнению с этим лакомым куском прочие траты китайскому турбизнесу уже не так интересны. Например, китайцы не контролируют продуктовые магазины и супермаркеты, куда туристов тоже возят и где они тоже оставляют деньги (средний чек по Владивостоку – 1000 рублей). Кроме того, китайские туристы падки на различные услуги, связанные с «индустрией греха». Стриптиз, «досуг», консумация, массажные салоны – этот сектор китайским бизнесом не контролируется или контролируется мало, но и для российского бюджета он в значительной степени находится в тени.

В тени находятся и сами транзакции, которые осуществляют китайские туристы. Наиболее распространенной схемой является оплата товаров и услуг через WeChat. Это мобильное приложение, используемое в Китае для всех случаев жизни, позволяет по QR-коду за секунду перевести деньги с одного банковского счета, привязанного к WeChat-аккаунту, на другой. В Китае даже милостыню бездомным и копейки уличным музыкантам порой переводят по WeChat. Еще больше эта услуга востребована китайскими туристами, которые предпочитают не возить с собой большие объемы наличных.

Во всех магазинах для туристов у менеджеров есть аккаунты в WeChat, куда деньги переводятся в обход всех контролирующих органов. Формально эти транзакции представляют собой перевод между двумя счетами в китайских банках. С этого года появилась возможность привязывать к WeChat-аккаунтам карты не только китайских, но и зарубежных банков – в теории это еще больше расширит популярность подобной схемы.

Чтобы избежать обналички в российских банках, китайские предприниматели устанавливают подпольные терминалы китайских банков и пользуются услугами так называемых хавала на этнических рынках (например, в Москве это «Садовод», а во Владивостоке – рынок на Спортивной). Представитель такого «народного банка», получив уведомление о переводе денег на его счет в Китае, выдает клиенту нужную сумму в рублях за вычетом своего небольшого процента.

В результате даже те траты, которые все-таки делают китайские туристы в России (а мы уже говорили, что это меньшая часть всех трат), не проходят через российские банки, не учитываются контролирующими органами, и налоги с них не платятся. Почти вся прибавочная стоимость остается внутри этого круговорота юаня, который мало связан с российской экономикой.

Запретить нельзя легализовать

Китайцы используют легальные механизмы и находят лазейки в российском законодательстве, сотрудничают с коррумпированными чиновниками и готовыми работать на таких условиях с местными компаниями. Их действия можно назвать теневыми, но не незаконными. Подобным образом действует, во-первых, китайский турбизнес в любой стране мира, во-вторых, точно так же российские турфирмы контролируют расходы своих туристов, например, в Египте.

Все было бы в порядке, если бы не одно «но». Рост китайского турпотока и связанных с ним теневых схем сосуществует с дискурсом среди российской бюрократии и общественности, согласно которому увеличение числа китайских туристов – это способ оживить национальную экономику. Исходя из этой установки делаются официальные заявления и предпринимаются конкретные действия.

Например, именно на приеме китайских туристов должны специализироваться сразу несколько территорий опережающего развития (ТОР) на Дальнем Востоке: Камчатка, «Горный воздух» под Южно-Сахалинском, Амуро-Хинганская ТОР в Еврейской автономной области. Предпринимаются определенные действия по адаптации под нужды китайских туристов общественного пространства (если таблички на китайском языке появились повсюду, то, например, на японском или корейском – нет). Индустрия гостеприимства стимулируется на прием именно китайских туристов. Пример – уже упоминавшийся сертификат China Friendly, который, кстати, не имеет аналога для российских туристов в Китае.

Цель этих действий – еще больше увеличить число китайских туристов в Россию с расчетом на то, что доходы от них будут способствовать росту национальной экономики. Оправданы ли эти ожидания?

Как показывает анализ, пока от туристического бума больше всего выигрывают именно китайские туроператоры. К такому же выводу приходят и российские СМИ (например, здесь, здесь, здесь, здесь или здесь). В явном проигрыше остаются сами китайские туристы. Они получают некачественные услуги (достаточно послушать, что рассказывают о культуре и истории России китайские гиды) и переплачивают за товары, которые им втюхивают их же соотечественники.

Эффекты для России не так болезненны, но и КПД китайского турпотока для национальной экономики до обидного мал. Да, определенная часть китайских денег все же остается в России. Зарабатывают транспортные компании, гостиницы, проститутки, супермаркеты и те гиды, которые все-таки добираются до китайских групп.

Кроме того, есть «истории успеха», когда из китайских туристов удается выбить больше, чем тысяча рублей на шоколадки. Например, московские ГУМ, ЦУМ и прочие магазины престижных товаров, которые начинают завлекать туристов уже в аэропорту и могут предложить им действительно качественную брендовую продукцию по ценам ниже, чем в Китае.

Что же на другой чаше весов? Это экологическая нагрузка (прежде всего на озеро Байкал) и загруженность гостиничного и транспортного фонда в туристический сезон. В это время найти недорогую гостиницу в Санкт-Петербурге, Москве или Владивостоке практически нереально. Не только из-за того, что средний бизнес в России закошмарен контролирующими органами и не может развиваться из-за отсутствия дешевых кредитов, но и из-за того, что все имеющиеся мощности заняты китайскими туристами.

При этом во Владивостоке, например, с 2012 года стоят недостроенными две пятизвездочные гостиницы. Крупный бизнес (включая китайский) не спешит выкупать их с баланса края, чтобы зарабатывать на увеличившемся турпотоке. У бизнесменов попросту нет уверенности, что затраты на выкуп гостиниц у края и их доделку будут окупаться, учитывая, что массовый турист из Китая не готов платить за гостиницу 8–10 тысяч рублей в сутки.

Что же можно сделать, чтобы улучшить ситуацию и сделать китайский турпоток более прибыльным для России? Единственным действенным способом является отмена визового режима с Китаем. Только тогда китайские туристы будут свободны от турфирм и смогут приезжать самостоятельно и тратить деньги там, где считают нужным, а не там, куда их направляют гиды-соотечественники.

Все прочие меры будут иметь локальный или декоративный характер. Запретить китайских туристов, конечно же, не получится, да и вряд ли подобную меру можно назвать адекватной. В любом случае российским властям и обществу следует избавляться от завышенных ожиданий относительно китайского туризма как нового локомотива экономики и начать планомерно работать над тем, чтобы этот туризм приносил как можно больше выгод именно внутри России.

Китай. Россия > Миграция, виза, туризм > carnegie.ru, 13 марта 2018 > № 2527494 Иван Зуенко


Китай. ДФО > Транспорт. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 29 июня 2017 > № 2232555 Иван Зуенко

Придут ли китайские инвестиции в порты Дальнего Востока

Иван Зуенко

Своего порта на Японском море у Китая нет, и Россия могла бы этим воспользоваться. Но для реализации задумки с привлечением китайских грузов необходимо, с одной стороны, упростить трансграничный контроль, а с другой – серьезно вложиться в дороги и порты. Учитывая, что оба вопроса – прерогатива самой России, вопрос о реализации международного транспортного коридора «Приморье» завис всерьез и надолго

3–4 июля состоится визит в Россию председателя КНР Си Цзиньпина. От встречи с лидером Китая, как водится, ожидают подписания множества меморандумов и соглашений. Министр по развитию Дальнего Востока Александр Галушка уже анонсировал, что будет подписано межправительственное соглашение о развитии международных транспортных коридоров (МТК) «Приморье-1» и «Приморье-2». Тема этих коридоров не первый раз поднимается в повестке российско-китайского сотрудничества. Есть надежды, что они станут мощным стимулом для развития местной экономики. Но и серьезные сомнения в их будущей востребованности и целесообразности капиталовложений.

Что есть что

Оба коридора планируется создать на базе уже существующей инфраструктуры. МТК «Приморье-1» – это маршрут, соединяющий провинцию Хэйлунцзян с портами Владивосток, Находка и Восточный. Фактически это отрезок Китайско-Восточной железной дороги (КВЖД), построенной еще в 1890-х годах. В те времена Россия взяла концессию у Цинской империи и провела железную дорогу от Байкала к Владивостоку кратчайшим путем – через Маньчжурию. КВЖД действительно стимулировала индустриализацию и урбанизацию региона, но Китай получил ее в собственность только 60 лет спустя, в 1953 году.

Нынешний центр Хэйлунцзяна, город Харбин, был основан строителями КВЖД. Приграничный городок Суйфэньхэ – это в прошлом станция Пограничная. Именно через них проходит и железнодорожная, и автомобильная составляющая коридора. Расстояние от российско-китайской границы до порта Восточный (мощность около 65 млн тонн в год) чуть менее 400 километров.

Каждый раз, когда чиновники отчитываются о том, что по МТК перевезено столько-то грузов, нужно понимать, что такие перевозки начались более ста лет назад. Объемы грузов, перевозящихся сейчас по концепции МТК (то есть из Китая транзитом через Приморье), невелики: 60 тысяч тонн в 2016 году, из которых 80% – лесоматериалы. Это лес, который ввозится из России (в том числе нелегально), пилится в Китае в двух шагах от границы, после чего транзитом вывозится в южные провинции КНР.

МТК «Приморье-2» – более короткий и более перспективный маршрут. Он соединяет провинцию Цзилинь с небольшими портами Хасанского района: Посьетом, Славянкой, а также портом в бухте Троицы, где в дополнение к существующей пристани (грузооборот 300–400 тысяч тонн в год) группа «Сумма» хочет построить новую инфраструктуру – порт Большое Зарубино (планируемая мощность до 100 млн тонн в год).

Расстояние от границы до портов всего около 70 км. Но их существующая мощность невелика, а для строительства Большого Зарубино нужно не менее 200 млрд рублей. Можно, конечно, везти товары и дальше: во Владивосток и Восточный. Впрочем, из-за того что через устье реки Раздольной нет моста, транспорту необходимо идти в объезд, что делает такую схему гораздо менее привлекательной.

Маршрут МТК «Приморье-2» проходит в непосредственной близости от устья реки Туманной, Тумангана – стыка границ трех государств, Китая, КНДР и России. Географический фетишизм, которым наполнены презентационные каталоги региональных властей, обычно представляет это место будущим Клондайком международного сотрудничества. Но нужно понимать, что «стык границ» образовался в месте, где сходятся наименее развитые периферии своих стран. Образовался он, кстати, при весьма примечательных обстоятельствах, о которых следует рассказать отдельно, так как без этого дальнейшие злоключения нового Клондайка могут быть непонятны.

История с географией

В 1860 году в разгар Второй опиумной войны, когда британские и французские войска стояли буквально у стен Пекина, столицы дряхлеющей Цинской империи, русский дипломат граф Игнатьев заключил с китайцами договор об определении восточной границы между странами. Маньчжуры уступили России территорию нынешнего Приморского края – формально принадлежащую им, но фактически Пекин ее уже не контролировал.

Новые владения России вытянулись вдоль побережья, причем на самом юге образовалась совсем узкая полоска, около 20 километров в ширину. Причина в том, что Россия, имевшая виды на Корейский полуостров, стремилась получить к нему прямой сухопутный мост. Маньчжурия, таким образом, потеряла выход к Японскому морю. Вряд ли об этом кто-то тогда задумывался. Маньчжурская династия пала спустя полвека, и на ее руинах было образовано многонациональное китайское государство. Примерно тогда же Корея была аннексирована Японией.

В 1938 году СССР и Япония сошлись в приграничном конфликте у озера Хасан – буквально в паре километров от стыка границ. После этого район переименовали в Хасанский и на всякий случай перестали развивать в нем что-либо, кроме оборонного потенциала. Единственное, что было построено (опять же с военно-стратегическими целями), – это железнодорожная ветка от Уссурийска до границы с Кореей. Сейчас по ней ходит только один поезд в неделю, которым местные жители не пользуются, так как состав идет медленно, а станции находятся вдалеке от населенных пунктов.

В результате Хасанский район – это самые красивые в регионе пляжи, два заповедника и один национальный парк «Земля леопарда», но минимум экономического развития. Местные порты в разы уступают по мощности Владивостоку и Находке. Двадцатикилометровая железнодорожная ветка к ближайшему китайскому городку Хуньчунь была построена только в конце 1990-х годов, но почти сразу закрылась из-за банкротства и до сих пор не функционирует в полной мере.

Для того чтобы связать границу с близлежащими портами, нужно строить и новую железнодорожную ветку, и новую автодорогу, поскольку качество имеющейся не позволяет использовать ее для крупнотоннажных грузовиков. До 1990-х годов это была обычная грунтовка, которой пользовались в основном военные. Ее заасфальтировали только в прошлом году, когда был открыт «первый в России экологический туннель» под Нарвинским перевалом. Его проложили, чтобы дальневосточные леопарды (всего около 60 особей в мире, единственный ареал обитания – Хасанский район) могли гулять по лесу, не меняя привычных троп.

Китай здесь совсем близко. Китайские туристы ездят из Хуньчуня на так называемую башню Дракона и Тигра». С нее видно устье Туманной, железнодорожный мост из России в Северную Корею, построенный в годы корейской войны, и морской залив. Но порта на Японском море у Китая нет.

Бермудский треугольник сотрудничества

С началом экономических реформ в Китае и России стали множиться проекты совместного освоения стыка трех границ. Будущее «туманганского треугольника» в них неизменно рисовалось в самых радужных красках. Местным землям прочили судьбу дельты реки Чжуцзян, а кандидатами на роль «северного Шэньчжэня» назывались и Хуньчунь, и Суйфэньхэ.

Некоторые проекты вызывали у соседей Китая больше беспокойства, чем оптимизма. Так, в конце 1980-х годов Китай выступил с инициативой создания международной специальной экономической зоны Туманган, в которую должны были войти приграничные территории КНР, КНДР и России. В устье реки предполагалось создать транзитно-транспортный хаб для перевозки продукции местного производства на рынки АТР и Европы. Русло реки Туманной предполагалось углубить, договориться с соседями о беспрепятственном проходе судов через шестнадцатикилометровый отрезок, где граничат только Россия и КНДР, а на китайской территории построить крупный порт и многомиллионный город в придачу.

Подобное развитие событий, конечно, не устраивало Россию и КНДР, у которых были свои порты. Они были не против посотрудничать с Китаем, но только с использованием своей инфраструктуры. Противоречия между партнерами по туманганскому проекту фактически похоронили его еще в середине 1990-х. Однако китайцам удалось пролоббировать поддержку со стороны ООН, и с 2005 года проект существует под вывеской «Расширенной Туманганской инициативы». Ее цели трактуются максимально широко, штаб-квартира находится в Пекине, а перспективы реализации равны нулю.

Концепция МТК «Приморье» выросла из туманганской идеи. Ее начали продвигать дальневосточные политики и эксперты после того, как Китай в начале 2000-х стал активно использовать для перевозки своих грузов северокорейский порт Раджин. Основная идея – задействовать приморские порты для операций с грузами из Китая, а также Кореи, Японии и даже Монголии. Причем, если изначально наиболее перспективной считалась перевозка китайских товаров для американского и японского рынков, то теперь доминирует другая идея фикс: использовать российские порты для внутреннего транзита китайских грузов север – юг.

Эта концепция базируется на двух тезисах. Согласно первому, внутрикитайские железные дороги якобы перегружены, что делаtт перевозку из северо-восточных провинций куда-нибудь на юг делом дорогим и хлопотным. Согласно второму, порт Далянь, на который замыкается Северо-Восточный Китай, уже не справляется с потоком грузов, да и везти товар для него из приграничья намного дальше, чем до близлежащих российских портов.

Однако, как это часто бывает, когда российско-китайское сотрудничество переходит от высокой геополитики к конкретным проектам, возникли трудности.

Во-первых, статистика показывает, что грузооборот китайских железных дорог падает, а протяженность дорог, напротив, постоянно растет. Во-вторых, пропускная способность портов города Далянь (их несколько) составляет 420 млн тонн в год – солидный показатель даже для такой мощной экономики, как китайская. В-третьих, на пути товаров из Китая до портов Приморья есть два серьезных препятствия. Первый – это отсутствие современных пунктов погранпропуска и громоздкие трансграничные процедуры, даже для транзитных грузов. Второй – российское бездорожье и неразвитость портовой инфраструктуры.

Выяснилось, что для реализации задумки с привлечением китайских грузов необходимо, с одной стороны, упростить трансграничный контроль, а с другой – серьезно вложиться в дороги и порты. Учитывая, что оба вопроса – прерогатива самой России, вопрос о реализации МТК завис всерьез и надолго.

Счастливый конец?

Новая волна риторики о создании МТК связана с бурной деятельностью Министерства по развитию Дальнего Востока. В начале 2016 года министерство за 25,5 млн рублей заказало аналитику по развитию транспортных коридоров у компании McKinsey. В декабре концепция была утверждена двумя вице-премьерами: курирующим Дальний Восток Юрием Трутневым и курирующим транспорт Аркадием Дворковичем.

Сначала обнадеживали и частные инвесторы. Группа «Сумма» в мае 2014 года во время визита Владимира Путина в Китай подписала с властями провинции Цзилинь соглашение о содействии реализации строительства Большого Зарубино. В июне проект был презентован на Первом российско-китайском ЭКСПО в Харбине. А в ноябре на полях саммита АТЭС с представителями китайской госкомпании China Merchants Group было подписано очередное соглашение о намерениях.

Пока намерения на практике реализуются не очень активно. Не получив государственное финансирование в размере около 80 млрд рублей, «Сумма» заморозила стройку порта. Потенциальные инвесторы хотели бы получить гарантии от китайских грузоотправителей. А грузоотправители хотели бы сначала видеть порт и дорогу к нему.

Для доработки МТК до мощностей, отраженных в утвержденной концепции, требуется около 300 млрд рублей. В эту сумму входит строительство не только порта (самый лакомый кусок для бизнеса), но и подъездных путей, ЛЭП и всей сервисной инфраструктуры. Учитывая уникальную природу мест, желательно использовать дорогостоящие экологичные технологии. Одна только новая автодорога от границы до Зарубино обойдется минимум в 37 млрд рублей, и денег на нее нет ни у «Суммы», ни у государства. Как вариант обсуждалась даже идея отдать дорогу в концессию китайским инвесторам, но те интереса не проявили. Впрочем, они вообще пока очень осторожны.

Китайцев можно понять. Например, по данным McKinsey, контейнер, направленный из приграничного Муданьцзяна в Шанхай через Далянь преодолевает этот путь за 85 часов, а стоимость доставки составляет $1,2 тысячи. Путь через Владивосток хоть и короче в три раза, растягивается до 220 часов (большая часть приходится на трансграничные процедуры). Расходы при этом будут выше на 5–15%.

Дело тут не только в щепетильности российских таможенников и пограничников, но и в условиях, в которых они работают. Средства на модернизацию погранпереходов были выделены «Росгранице» еще в 2010 году. Спустя семь лет ничего не изменилось, сама «Росграница» уже год как упразднена, а ее функции переданы в «Росгранстрой», структуру Минтранса.

Учитывая транзитный характер грузов и статус «свободного порта Владивосток», распространяющийся на территорию МТК, упрощение трансграничных процедур вполне реально. Но вопросы в отношении проекта все равно остаются. Непонятно, верны ли оценки загрузки со стороны китайцев. Пока они базируются на умозрительных допущениях. А на деле приграничные уезды КНР, из которых возить в Приморье ближе, чем в Далянь, развиты слабо.

В основном отсюда возят низкомаржинальные зерно и уголь. Контейнерные грузы производятся в провинциальных центрах Цзилини и Хэйлунцзяна, однако эти города находятся на магистралях, напрямую выходящих на порт Даляня, а также внутрикитайскую сеть автомобильных и железных дорог. Тезис, что местным грузоотправителям будет привлекательно возить грузы транзитом через Россию, пока звучит не слишком убедительно.

Доклад McKinsey оценивает потенциальные объемы грузооборота между северо-восточными и южными провинциями КНР в 250–300 млн тонн в год, из них около 150 млн тонн приходится на уголь, а еще 80 – на кукурузу и сою. Задача МТК – привлечь 30 млн тонн с перспективой увеличения до 45 млн тонн. Никаких гарантий, что эти грузы будут пущены через приморские порты, китайская сторона предоставить не может. Коммерческим грузам сложно указывать – они повинуются только логике бизнеса. А государственные компании, которые доминируют в производстве насыпных грузов, наверняка предпочтут поддержать отечественного (даляньского) стивидора.

Pro et contra

Какие же выгоды сулит России развитие МТК? При той схеме, которая продвигается сейчас, все замыкается на обслуживание китайских грузов, которые будут возиться китайским транспортом, и даже новую железнодорожную ветку до Зарубино, как считают в министерстве, нужно построить с китайской колеей. Роль России в этом случае сводится к предоставлению своей логистической инфраструктуры. Вся прибыль – в стивидорных услугах и, грубо говоря, «торговле пирожками»: оказании сопутствующих услуг.

Плюс три тысячи рабочих мест даст строительство объектов МТК. Еще столько же человек будет работать в портах, если сбудутся предсказания по китайским грузам. Как считают в Минвостокразвития, к 2030 году, если удастся достичь максимальных целей, ВРП Приморского края может повыситься на 30%. Реальные цифры, очевидно, будут намного ниже, но и это лучше, чем ничего.

Следует помнить и о рисках. Во-первых, если не применять при строительстве экологичные методы, пострадает уникальная природа Хасанского района. Леса, в которых живут находящиеся на грани истребления гималайские медведи, дальневосточные леопарды и тигры, а также побережье, обладающее огромным туристическим потенциалом.

Во-вторых, если коридоры доделывать за бюджетный счет (к чему на данный момент все идет), велика вероятность, что миллиарды рублей будут потрачены с низким КПД. Даже существующие портовые мощности используются не полностью, что признает и доклад McKinsey.

Поэтому очевидно, что все упирается в поиск добровольцев, за чей счет можно было бы оплатить дорогостоящую стройку. Ожидается, что в амплуа добрых волшебников выступят наши китайские друзья. В своем заявлении Александр Галушка упоминает неких «частных инвесторов» и апеллирует к «политическому решению китайской стороны». Однако конкретики в этих словах нет и, как показывает практика, может еще долго не быть.

То, что во время визита Си Цзиньпина подпишут очередной меморандум о взаимопонимании и сотрудничестве, сомневаться не приходится. Высокий уровень российско-китайского сотрудничества всегда нужно доказывать и себе, и всему миру десятками соглашений, которые подписываются в ходе визитов первых лиц. Большая часть из них так и останется на бумаге. И может быть, даже хорошо, что останется.

Китай. ДФО > Транспорт. Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 29 июня 2017 > № 2232555 Иван Зуенко


Китай. Казахстан. ДФО. СФО > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 16 февраля 2017 > № 2105403 Иван Зуенко

Окно в Китай: почему у Казахстана получилось, а у России нет

Иван Зуенко

Несмотря на разговоры о создании Москвой и Пекином «большой Евразии», Россия и Китай за многие годы так и не смогли создать даже приграничные зоны свободной торговли. Передовиком здесь неожиданно стал Казахстан, а Москве есть чему поучиться на опыте соседей

Граница между Китаем и странами бывшего Советского Союза одна из самых протяженных в мире. Наибольший ее участок приходится на границу между Китаем и Евразийским экономическим союзом; единственной постсоветской страной, граничащей с Китаем и не входящей в ЕАЭС, остался Таджикистан. Однако, несмотря на тесные контакты политических лидеров и активное обсуждение проектов интеграции Китая и ЕАЭС, эта длинная граница по-прежнему остается жестким барьером на пути товаров, людей, капитала.

Степень недоверия по обе стороны этой линии такова, что ее запрещено пересекать на личном автотранспорте. Фактически заморожен вопрос об отмене виз – более того, с прошлого года китайская сторона в полтора раза увеличила пошлину, что сделало оформление даже туристической визы довольно затратным (4400 вместо 2500 рублей). Естественно, существует таможенный и пограничный контроль – последний, впрочем, есть и внутри ЕАЭС, а Россия с 1 февраля в одностороннем порядке восстановила его и в рамках Союзного государства с Белоруссией.

Говорить о полноценном сближении экономик без значительного смягчения порядка трансграничного движения товаров, людей и капиталов невозможно. Между тем в прошлом уже имелись прецеденты создания особых трансграничных зон: где-то провальные, где-то более-менее успешные. Изучение подобных примеров – залог успешной работы над ошибками и создания интегрированного пространства, что в перспективе позволит России и другим странам ЕАЭС использовать мощь китайской экономики, минимизируя риски.

Пограничный – Суйфэньхэ: мутная история

В начале 2000-х годов активно обсуждалось сразу три проекта создания приграничных торгово-экономических комплексов (ПТЭК) между Россией и Китаем: в районе выходящих прямо к границе городов Благовещенск – Хэйхэ, Забайкальск – Маньчжоули и поселка Пограничный – Суйфэньхэ. Правовую основу проектов заложили межправительственные соглашения 1998 и 1999 годов, которые не только ознаменовали завершение демаркации границы, но и устанавливали безвизовый порядок посещения гражданами РФ и КНР приграничных комплексов.

Дальше всех продвинулся проект ПТЭК Пограничный – Суйфэньхэ, который был утвержден распоряжением правительства РФ в феврале 2001 года (№196-р). С российской стороны проект продвигало информационно-аналитическое агентство «Приморье», действовавшее в интересах ряда «авторитетных» приморских депутатов. Партнером с китайской стороны стала крупная шанхайская корпорация «Шимао». В портфеле «Шимао» числились десятки успешных инфраструктурных проектов, а также управление сетями отелей Hyatt, Hilton и Holiday Inn по всему Китаю. На балансе ИАА «Приморье» был лишь офис в спальном районе Владивостока.

Однако, несмотря на явное несоответствие уровня партнеров, китайцы заинтересовались проектом, суть которого заключалась в создании по обе стороны от границы своеобразных резерваций (150 гектаров с китайской стороны и 300 гектаров с российской) с особым порядком въезда.

В идеале сюда можно было бы въезжать на личном автотранспорте, без виз, минуя турфирмы и тургруппы. С китайской стороны предполагалось построить пятизвездочную гостиницу с ресторанами, банями и массажными салонами, дополнив ее супермаркетом. При тогдашнем курсе юаня жители Приморья привыкли ездить в китайское приграничье за одеждой, ширпотребом или же просто на пару дней, отпраздновать день рождения или мальчишник. ПТЭК мог предоставить им все это на максимально удобных условиях.

С российской стороны предполагалось создать сборочное производство, хотя, как подчеркивает доцент ДВФУ Андрей Губин, в 2005–2008 годах работавший в ИАА «Приморье», китайцев интересовал только льготный режим таможенной очистки своих комплектующих и привлечение китайской рабочей силы. При этом российскую часть ПТЭК предполагалось использовать как склад и перевалочную базу.

Выезд за пределы ПТЭК без визы и прохождения таможенного контроля был невозможен, что превращало комплекс не в дыру, а всего лишь в своеобразный шлюз на границе, однако и это оказалось слишком смело. Прецедентов наделения отдельной территории особыми правами в плане въезда иностранцев в России не существовало. Даже сейчас, уже после принятия закона о свободном порте Владивосток (СПВ), больше года тормозится проект льготного режима его посещения иностранцами. Чиновники явно опережают события, заявляя об «успехах» и называя «конкретные даты», несмотря на то что сложный, но необходимый процесс согласования между контролирующими ведомствами, судя по всему, далек от завершения. Чего уж говорить о середине 2000-х, когда мировая конъюнктура цен на нефть позволяла свысока смотреть на потенциальных китайских инвесторов.

Согласно межправительственным соглашениям, технические вопросы работы ПТЭК должны были решить местные власти и пограничные ведомства двух стран. Не дожидаясь согласований, российские партнеры убедили китайцев, что с помощью гуаньси (связи) они смогут обеспечить зеленый свет как на уровне муниципалитета, так и на уровне пограничного ведомства. Китайцы поверили и начали строить на окраине Суйфэньхэ гостиницу Holiday Inn на 354 номера и торговый комплекс на 84 тысячи квадратных метров.

Работы полностью завершились к 2005 году. Согласования с контролирующими ведомствами Китая были осуществлены в кратчайший срок, а интересы проекта с китайской стороны лоббировал Э Чжунци, партийный шеф Суйфэньхэ. Позднее власти этого города в одностороннем порядке распространили режим ПТЭК на всю свою территорию, выделив часть под зону приграничной торговли, куда некоторые товары ввозятся беспошлинно.

С российской стороны так ничего и не появилось, кроме небольшого помещения со складами и пустующими офисами, гордо именуемого Центром международной коммуникации, и православной часовни, символично посвященной святому Георгию Победоносцу. Даже эта нехитрая инфраструктура стоит без дела уже больше десяти лет. Учитывая нараставшую в России в 2000-х годах централизацию, оказалось, что без отмашки Москвы ответственность за принятие решения не могут взять на себя ни местные власти, ни погранведомство. Решение технических вопросов неизменно саботировалось российской стороной, несмотря на десятки совещаний и рабочих встреч с участием представителей «Шимао» и парткома Суйфэньхэ.

Логику российских властей понять можно – с самого начала проект сулил не только экономические выгоды, но и риски, связанные с ослаблением контроля над трансграничным движением товаров и людей. В начале 2000-х все еще были сильны страхи перед нелегальной китайской миграцией, да и сама идея развивать народную торговлю как-то не грела душу чиновников. Представитель Торгпредства РФ в Китае заявлял: «Задача стоит, чтобы контракты шли не на уровне челноков, а между средними и крупными предприятиями».

Также нужно учитывать, что проект в том виде, в котором его продвигало ИАА «Приморье», не создал бы много рабочих мест, да и основные выгоды при тогдашней конъюнктуре цен получала бы китайская сторона. Поэтому кроме предпринимателей, инициировавших проект, да местного населения, которое получило бы легкий доступ к дешевым на тот момент товарам и услугам, проект стал никому не нужен. Окончательно все рухнуло, когда крестные отцы проекта оказались в опале.

Еще меньше было сделано в других ПТЭК. В Благовещенске все уперлось в злосчастный мост через Амур, история строительства которого началась еще в 1993 году. В Забайкальске смогли договориться о режиме пересечения границы на личном автотранспорте, но только при наличии выданного китайской турфирмой приглашения на срок не более 10 суток и не далее 20 км от границы.

Межправительственные соглашения 1998 и 1999 годов так и остались невыполненными. Та же судьба ожидала и Программу сотрудничества между регионами Дальнего Востока и Восточной Сибири РФ и северо-востока КНР на 2009–2018 годы. Через год по идее нужно подводить итоги ее реализации, но ни в России, ни в Китае о ней предпочитают не вспоминать – новой модной темой стало сопряжение Экономического пояса Шелкового пути и ЕАЭС.

Хоргос: пища для размышлений

Особая зона со схожими правилами появилась на границе Китая и Казахстана – международный центр приграничного сотрудничества (МЦПС) Хоргос. Как и в российском случае, реализация проекта основана на межправительственных соглашениях 2004 и 2005 годов. Однако в отличие от проектов ПТЭК, где слишком много инициативы отдавалось на местный уровень, в Казахстане центральные власти решили курировать проект от начала и до конца. Принято считать, что сама идея подобной зоны была высказана еще в 2002 году во время визита Назарбаева в Пекин. Для реализации проекта учредили акционерное общество со стопроцентной долей государства. В 2011 году пакет акций был передан в доверительное управление «Казакстан Темир Жолы» (аналог РЖД).

С китайской стороны была создана открытая экономическая зона Хоргос, для управления которой Народным правительством Синьцзян-Уйгурского автономного района был учрежден отдельный комитет. В него входят представители различных органов власти, которые осуществляют управление своей частью МЦПС, оперативно решают вопросы взаимодействия и вносят свои предложения по его развитию в вышестоящие инстанции.

По принципам устройства Хоргос – брат-близнец российских ПТЭК. Это огороженная резервация общей площадью 560 гектаров (217 га – казахстанская часть, 343 га – китайская часть). Сообщение между частями резервации осуществляется через специальное горлышко, где нет таможенного и пограничного контроля. Въезжать на территорию МЦПС могут как граждане Казахстана и КНР, так и граждане третьих стран, причем без оформления визы. Иностранцы допускаются на территорию по заграничным паспортам, а казахстанцы и китайцы – по внутренним, которые представляют собой пластиковые карточки, типа российского водительского удостоверения. Существует ограничение по времени пребывания в центре – 30 дней, но это формальность – вряд ли кто-то захочет безвылазно сидеть там месяц.

Центр принимает туристов с 2012 года. Введение в эксплуатацию всех запланированных объектов намечено на 2018 год. Что же там будет? Чиновники обеих стран, описывая перспективы проекта, явно вдохновляются проектом Остапа Бендера по созданию шахматного кластера Нью-Васюки. Так, на территории МЦПС Хоргос предусмотрено возведение небольшого города, где, кроме торговых, деловых и выставочных центров, должны появиться скверы, парки, культурные достопримечательности, спа-центры и даже один университет.

Пока центр представляет собой большую торговую площадку, товары на которую доставляются в беспошлинном режиме. На китайской стороне построено несколько торговых центров, в некоторых есть гостиницы и бани. На казахстанской стороне появилось только одно сооружение – так называемая центральная площадь «Самрук», открытие которой состоялось 1 июля 2016 года. Сейчас сдана в эксплуатацию первая очередь объекта: несколько торговых блоков для бутиков. В завершенном виде размер «Самрука» составит 45 тысяч квадратных метров. Главным инвестором объекта стала шанхайская компания «Идин», а на его строительство, на которое ушло меньше года, были активно задействованы китайские рабочие.

Схема посещения центра выглядит так: подавляющее большинство посетителей приезжают в МЦПС в рамках шоп-тура, организованного турфирмой. При въезде в центр нужно пройти пограничный и таможенный контроль, время работы которого ограничено определенными часами. Теоретически это может создавать неудобства. Если не покинуть территорию до закрытия контроля (18:00 летом и 17:00 зимой), придется ждать следующего утра. В этот момент желательно оказаться на китайской стороне, так как там в отличие от казахстанской есть чем заняться ночью. Учитывая разницу в часовых поясах между КНР и Казахстаном, китайская граница закрывается еще раньше – в 16:00 по астанинскому времени.

Прохождение пограничных формальностей, как и везде на сухопутной границе Китая и бывшего Советского Союза, требует терпения и физической силы. После прохождения контроля, который из-за очередей может занять несколько часов, посетители попадают на территорию Хоргоса, где садятся в микроавтобусы и переезжают на зарубежную часть центра или остаются на своей. Далее туристы гуляют и тратят деньги. За два-три часа до закрытия ворот турфирмы вывозят своих подопечных с территории МЦПС.

Каждый посетитель может беспошлинно вывезти с собой товаров на сумму не более 1500 евро и весом не более 50 кг. Для того чтобы под видом «товара для личного потребления» не шли коммерческие партии, казахстанские таможенники установили дополнительные ограничения по габаритам багажа, а также по провозу одного и того же товара с установленной периодичностью (например, нельзя вывозить из центра больше одной шубы на одного человека раз в месяц).

Кроме того, в рамках борьбы с «кэмэлами» (наемными туристами, которые вывозят коммерческий груз под видом товара для личного потребления) гражданам Казахстана запрещено посещать центр более одного раза в месяц. С китайской стороны таких ограничений нет.

Об объеме торговли говорят данные китайской статистики, согласно которым ежедневный товарооборот уже достигает около 5 млн юаней. Цены в МЦПС ниже, чем на оптовом рынке «Дордой» в Бишкеке, так что Хоргос активно теснит «Дордой» в борьбе за покупателя. Хотя излишне оптимистичной картины не должно быть: связанный с Хоргосом бизнес криминализирован, чиновники коррумпированы, а условия, с которыми обычные люди сталкиваются при въезде в центр, сложно назвать привлекательными. Но перспективы у проекта неплохие, и для Казахстана они связаны с привлечением китайских покупателей.

По итогам 2016 года в центр въехало 2,5 млн китайцев (для сравнения: весь Приморский край посетило около 570 тысяч иностранцев). Правда, эта цифра не отражает, скажем так, количество уникальных посетителей и включает в себя, например, сотрудников китайских магазинов, которые каждый день ездят в МЦПС на работу. Тем не менее приток китайских туристов в Хоргос существует – причем не только на китайскую, но и на казахстанскую часть.

На первый взгляд это может показаться странным. Зачем гражданам КНР ехать в отдаленный приграничный город, в котором они могут купить те же самые товары и по тем же ценам, что и у себя дома в Урумчи или Пекине? Тому есть простые объяснения.

Во-первых, на территории центра действует режим дьюти-фри. Сюда ездят ради магазинов беспошлинной торговли, ассортимент которых традиционно пользуется спросом у китайских потребителей: косметика, алкоголь, сигареты, шоколад. По рассказам очевидцев, на казахстанской части МЦПС хорошо продаются не только французские духи и британский виски, но и местная продукция (макароны, растительное масло, мед), а также товары стран ЕАЭС, частью которого является Казахстан.

Во-вторых, китайцам для посещения Хоргоса не нужны ни визы, ни даже загранпаспорта, которые есть менее чем у 5% граждан КНР. У жителей приграничного Синьцзяна с загранпаспортами все еще сложнее – в ноябре 2016 года местные власти Синьцзяна начали изымать их «на ответственное хранение». И пусть казахстанская часть МЦПС – это не совсем полноценная заграница, но магазины дьюти-фри там самые настоящие, а многим китайским туристам другого и не нужно.

В-третьих, для китайских граждан установлен беспошлинный лимит на перемещение товаров с территории центра на территорию КНР в размере 8 тысяч юаней каждый день на одного человека, что заметно мягче ограничений, установленных для обычной поездки за рубеж.

Как отмечает директор Центра китайских исследований (China Center; Алма-Ата) Адиль Каукенов, важным преимуществом Хоргоса перед другим крупным переходом на казахстанско-китайской границе (Алашанколь) является то, что он находится в экономически активной Алма-Атинской области. К тому же серьезное внимание проекту придает китайская сторона. Помимо строительства города на своей стороне, китайцы подвели к нему автомобильную дорогу – буквально пробили ее через горы.

Учиться у соседей

Как видим, основные страхи, пугавшие российские власти в проекте ПТЭК, на примере Хоргоса не подтвердились. Проблема нелегальной миграции с вводом в строй МЦПС не усложнилась, да и как бы ей усложниться, если на выходе из центра пограничниками осуществляется такой же полноценный контроль, как и на любой другой точке границы.

Черные схемы провоза груза через границу, которые применялись на границе с Китаем и до открытия Хоргоса, от работы МЦПС не зависят. Главным риском для Казахстана является развитие челночной торговли, возможности для которой через МЦПС действительно возросли. Однако государство предпринимает конкретные действия, чтобы усложнить жизнь челнокам и их клиентам.

Что мы видим на другой чаше весов? Фактически казахстанские компании получили доступ без каких-либо нетарифных ограничений на быстро растущий рынок. Как минимум на перспективную маркетинговую площадку. Да, сегодня выгодами от этого пользуются уже известные торговые марки, чаще всего зарубежные. Но сам факт наличия такой площадки, а также конкурентные цены, получившиеся после девальвации тенге, предоставляют широкие возможности для развития экспорта.

Такая маркетинговая площадка очень пригодилась бы российским производителям, желающим покорить китайский рынок. Сейчас российским экспортерам необходимо пройти семь кругов административного ада даже для того, чтобы организовать поставку тестовой партии, без которой нельзя оценить перспективы товара на рынке. В результате многие виды продукции до китайского потребителя просто не доходят, а в ценообразование всех остальных добавлены затраты на таможенную очистку.

Создание в России зон, подобных Хоргосу, позволило бы решить эти проблемы. Тем более что опыт Хоргоса показывает – самая большая угроза, исходящая из таких зон, это недобор таможенных сборов из-за действий челноков. Наверное, это не настолько страшно, чтобы жертвовать интересами потребителей и бизнеса.

Китай. Казахстан. ДФО. СФО > Внешэкономсвязи, политика > carnegie.ru, 16 февраля 2017 > № 2105403 Иван Зуенко


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter