Всего новостей: 2552684, выбрано 3 за 0.009 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Панюшкин Валерий в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмНефть, газ, угольСМИ, ИТОбразование, наукаАрмия, полицияМедицинавсе
Россия. ЦФО. СЗФО > Образование, наука > snob.ru, 20 июня 2016 > № 1805535 Валерий Панюшкин

Настоящая жизнь

Валерий Панюшкин

«Вот за это вас, москвичей, и не любят!» — эту фразу (или вариант ее «вот за это и не любят вас, городских») рано или поздно во время любого похода, охоты или рыбалки произносит любой егерь, если только туристам хватило мозгов пойти в поход не самостоятельно, а с профессиональным егерем.

Уверен, что и сейчас на Сямозере местные мужики Вовка Дорофеев и Андрюха Севериков, которые собирали по островам замерзших детей и возили потом трупы, матерятся сквозь зубы и если не говорят вслух, то думают: «Вот за это вас, москвичей, и не любят».

И они имеют в виду нечто большее, чем плохую организацию лагеря, неопытность инструкторов и пренебрежение прогнозом погоды.

Фраза «вот за это вас, москвичей, и не любят» произносится профессиональными егерями и просто таежными жителями по всей России в самых разных случаях. Когда, например, выясняется, что турист из Москвы не различает калибры карабина. Или не умеет привязать лодку надежным морским узлом. Или спрашивает в лесу, где бы достать газету, чтобы разжечь костер. Или клеит жену инспектора рыбохраны. Егерь даже не поясняет, что если перепутать калибр патронов, то, когда на тебя в тайге выйдет медведь, это будет смерть. И про лодку егерь не поясняет, что если ее унесет, то ты пропал, в смысле умер, в смысле насовсем. И про костер егерь не поясняет, что надо уметь разжигать его щепкой от смоляного пня, иначе замерзнешь насмерть. И про жену инспектора Сашки егерь не поясняет, что не надо заигрывать с ней, потому что Сашка, хоть мужичонка и щуплый, но ходил с ножом на медведя, а уж из карабина не промахнется даже с похмелья. Егерь не разъясняет ничего этого, а только цедит сквозь зубы: «Вот за это вас, москвичей, и не любят», потому что всех правил таежной жизни не объяснишь, а на обобщение егерю не хватает времени — собирает по островам попадавших в воду и замерзших московских детей.

Я попробую сформулировать за него. Москвичей по всей России не любят за неуважительность. Неуважительность даже не по отношению к егерю лично, а к природе, к воде, к ветру, к зверям, к рыбам, к людям — к самой жизни.

Москвичи сидят там в своей Москве, и у них тротуарная плитка за сто тысяч миллионов денег. У них, (…), пешеходный город, товарная биржа, курс доллара, Государственная (…) Дума, правительство, «вы держитесь там»… И они думают, будто все это настоящее.

А про землю за пределами МКАД москвичи думают, что это такой зоопарк, где можно заплатить денег и поехать на сафари. И солнышко будет ласково светить, и ветерок будет пускать нежную рябь по глади озера, и пейзане будут угощать парным молоком, и комары объявят мораторий на кровососание, и потешный мишка будет потешно ловить линька лапой из речки или фотогенично слизывать колонии ручейника с речных камней.

А этого ничего не будет. Солнце сожжет, ветер нагонит волны, пейзане обматерят, вытаскивая из воды, комары превратят лицо туриста в пухлый кровавый блин, а медведь просто сожрет за то, что не проявил уважения и не подготовился к встрече. Потому что настоящая жизнь — там у них, на этих реках и озерах. А тротуарная плитка, волатильность рубля и законотворческая деятельность — это химеры из жизни призраков. Этого ничего нету.

Егерь прикручивает спутниковую тарелку к стене своего кордона или даже, побывав в городе, записывает себе на флешку триста часов программы Андрея Малахова, чтобы там в тайге, находившись, натаскавшись, наловив и отбившись, посмотреть на экране старенького ноутбука эту бесконечную сагу из жизни бесплотных московских призраков. Потому что у призраков прикольная жизнь: болтают все время, не уважают никого и не отвечают ни за что.

Россия. ЦФО. СЗФО > Образование, наука > snob.ru, 20 июня 2016 > № 1805535 Валерий Панюшкин


Россия. СЗФО > Армия, полиция > snob.ru, 28 апреля 2015 > № 1613527 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Семья ленинградская

Во время Великой Отечественной войны мой дед был военным врачом под Ленинградом. Служил то на Ленинградском фронте, то на Волховском. Служил во Второй ударной армии и чудом избежал плена вместе с генералом Власовым. Участвовал в прорыве блокады: во время операции «Искра» лично спас 129 раненых — по крайней мере, так написано в приказе о награждении деда орденом Красной Звезды. Память о войне и особенно о блокаде — это в нашей семье важно. Поэтому «Ленинградскую застольную» песню или «Волховскую застольную» я знаю с самого детства. Дед всегда ее пел, когда выпивал. А выпивал он часто.

Редко, друзья, нам встречаться приходится,

Но уж когда довелось,

Вспомним, что было, мы, выпьем как водится,

Как на Руси повелось.

Песня эта по-настоящему народная. То есть в основе ее лежит, конечно, текст «Гвардейской застольной» песни или песни «Наш тост», написанный Арсением Тарковским. И журналист газеты «Фронтовая правда» Павел Шубин переделал, конечно, эту песню так, чтобы она была именно про Ленинград. Но песня народная. Народом к ней допридумано множество куплетов, которых не писали ни Тарковский, ни Шубин. А текст Тарковского и Шубина так отшлифован миллионами исполнителей, что слова стали безупречными, как штык. Более того, «Ленинградская застольная» песня стала чем-то вроде Символа веры для фронтовиков, блокадников и их потомков. Достаточно человеку запеть «Ленинградскую застольную», и я понимаю, ленинградец ли он или просто поет песню. Неленинградцы, например, поют: «Вспомним, как русская сила солдатская немца на Запад гнала». Ленинградцы поют: «… за Тихвин гнала». Потому что мы хорошо помним, какое значение для блокадного города имела битва за крохотный город Тихвин.

В песне как минимум пять географических названий (иногда больше), и они подобны кодам. Важно, понимает ли поющий, почему упоминаются те или иные населенные пункты.

Выпьем за тех, кто погиб под Синявино,

Пал, но не сдался живьем,

Выпьем за Родину, выпьем за Сталина,

Выпьем и снова нальем.

Я, кстати, не знаю, поется ли про Сталина всерьез или с горькой иронией. Мой дед всегда пел именно так, как написано выше. Но фронтовой друг его, военфельдшер сидел рядом с дедом и подтягивал: «Выпьем за Родину и, мать его, Сталина». И дед не возражал против такой трактовки текста. Я тысячу раз это слышал.

И я тысячу раз слышал в исполнении деда куплет:

Здесь рядом с нами семья ленинградская

Молча сидит у стола,

Вспомним, как русская сила солдатская

Немца за Тихвин гнала.

Тысячу раз слышал эти слова, но только вчера догадался, что они значат. Что это за «семья ленинградская», которая сидит у стола почему-то молча.

Это мертвые. Погибшие в блокаду.

То есть вот мой дед сидел, выпивал с другом своим военфельдшером, пел… А вместе с ними у стола молча сидели восемьсот тысяч мертвых. Или один миллион двести тысяч мертвых. Цифры разнятся. Женщины, старики, дети — сидят у стола. Молча слушают песню.

Так они себе это представляли. А до меня-то, дурака, только вчера дошло.

Россия. СЗФО > Армия, полиция > snob.ru, 28 апреля 2015 > № 1613527 Валерий Панюшкин


Германия. СЗФО > Армия, полиция > snob.ru, 10 февраля 2015 > № 1613504 Валерий Панюшкин

Валерий Панюшкин: Казнь

Не знаю, почему эта история так беспокоит меня. Вероятно, главное, что беспокоит — дата. 6 января 1946 года. В этот день в Ленинграде казнили через повешение шестерых немецких военнослужащих. Фрагмент кинохроники, запечатлевающей эту казнь, лежит на YouTube. Их казнили публично, при большом стечении народа на площади, которая теперь называется площадью Калинина, а в 46-м году еще не имела названия и звалась просто площадью у кинотеатра «Гигант». Это неподалеку от Финляндского вокзала. Неподалеку от теперешнего метро «Лесная». В 90-е и 2000-е годы в кинотеатре «Гигант» было казино, теперь концертный зал, ресторан, пивоварня, место проведения свадеб. А 70 лет назад здесь была публичная казнь. Шестерых человек подвезли в открытых грузовиках под виселицу, накинули веревки на шеи, и грузовики уехали из-под них. Не знаю, почему меня это беспокоит. Вероятно, потому что моему отцу в день этой казни было семь лет. А моей маме — три года. Дед мог бы взять маму на руки и понести ее показать казнь. Хорошо, что их не было в Ленинграде в тот день. Хорошо, что дед командовал военным госпиталем в Германии и вызвал к себе семью.

Нет, я понимаю, что казненные, вероятнее всего, действительно были мерзавцами, военными преступниками, убивали мирных жителей, заслуживали смерти. Но почему именно эти шестеро из миллионов немецких солдат, убивавших мирных жителей в окруженном Ленинграде? И зачем публично? Какое чувство двигало людьми, пришедшими на площадь смотреть казнь? Я не знаю этого чувства. Вероятно, оно вырабатывается в людях на войне.

Я знаю, что военных преступников принято было казнить через повешение. Я знаю, что тех нацистских преступников, которых осудил Нюрнбергский трибунал, повесили в физкультурном зале мюнхенской тюрьмы. И да, в присутствии репортеров, но все же не публично на площади. Хотя и про физкультурный зал тюрьмы я не понимаю, как на следующий день охранники играли в нем в баскетбол, нимало не заботясь о том, что накануне в штрафной зоне у них стояла виселица.

Что-то происходит с людьми на войне. Что-то, чего я не могу понять.

На этой хронике 46-го года я вглядываюсь в лица людей, пришедших смотреть казнь. Непроницаемые лица военных. Женщина в очках, спешащая выкрикнуть, вероятно, последние проклятья осужденным за мгновение до того, как те будут казнены. Зачем они пришли? Зачем им надо видеть казнь? Зрелище казни подтверждает как-то, что справедливость восторжествовала? Но разве недостаточно фотографий или сообщения в газете о том, что приговор приведен в исполнение? Тогда же принято было верить газетам.

Кинохроника военных лет — да, вызывает сложные чувства. Когда я смотрю, например, салют в день снятия блокады, мне бросается в глаза, что люди, попадающие в кадр, не истощенные. То есть снятию блокады радуются не те люди, на долю которых пришлось смертное время. Те умерли. А эти приехали позже с большой земли. Но я понимаю их радость: блокада снята, война близится к концу, салют, со стен домов смывают надписи про то, что эта сторона улицы во время обстрела наиболее опасна. И все улыбаются. Это я понимаю.

Я не понимаю публичную казнь. Зачем они пришли? Почему руководители государства и города решили, что управляют народом, которому для удовлетворения чувства справедливости и ощущения полноты победы нужно присутствовать на публичной казни врага? И ведь правильно решили. Народ ведь пришел.

Я не понимаю этого. Я думаю только, что из мирной жизни нам кажется, будто войны заканчиваются салютами и парадами победы. В мирной жизни нам кажется, будто война заканчивается тем, что вражеские знамена бросают к ногам полководца-победителя.

Людям, прошедшим войну, так не кажется. Естественным и закономерным завершением войны им представляется не парад победы, а публичная казнь побежденных.

Кажется, я этого никогда не пойму, если только вокруг меня не начнется война.

Германия. СЗФО > Армия, полиция > snob.ru, 10 февраля 2015 > № 1613504 Валерий Панюшкин


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter