Всего новостей: 2552684, выбрано 3 за 0.022 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Пиотровский Михаил в отраслях: СМИ, ИТОбразование, наукавсе
Пиотровский Михаил в отраслях: СМИ, ИТОбразование, наукавсе
Россия. СЗФО > СМИ, ИТ. Внешэкономсвязи, политика > newizv.ru, 4 февраля 2017 > № 2084589 Михаил Пиотровский

Михаил Пиотровский: «Наше общество больно, и болезнь протекает все тяжелее»

Директор Государственного Эрмитажа – один из самых авторитетных оппонентов в споре с РПЦ за Исаакиевский собор, подробно разъяснил свою позицию петербургским СМИ. По большому счету, Михаил Пиотровский предлагает задуматься о глубоко нравственных вещах.

Я не раз говорил, что наше общество больно, и болезнь протекает все тяжелее. Поводов, вызывающих скандалы, хватает, но степень истеричности растет. Надо думать, как этот процесс не стимулировать, а ослаблять. Не впервые в яростных спорах фигурирует Исаакиевский собор. В этом смысле он важный пример. Собор стоит в Петербурге и никуда не денется. Вопрос передачи его церкви обсуждается давно. Можно понять, когда кричат по острым политическим ситуациям. Но политики из-за Исаакиевского собора несут чушь, способную погубить их репутацию. Те, кто все это слушает или читает, воспринимают по большей части хамские выступления. Из-за истерии уходит понимание важных нюансов.

В результате обиженными оказываются все. Оскорбленные чувства - характерный признак времени. Эмоции, на мой взгляд, не должны здесь фигурировать, в том числе и со стороны представителей церкви. Слава богу, там есть понимание сложности проблемы. В отношении Исаакия у Союза музеев России своя политика. Не берусь утверждать, правильная или нет, но она давняя и продуманная. Кому-то она не нравится, другие ее не понимают. Даже слова не всегда воспринимаются верно. Люди перестали понимать русский язык.

Когда так неожиданно начался очередной виток конфликта в связи с Исаакиевским собором, мы опубликовали заявление петербургских музейщиков. В нем ставились вопросы, которые нас задели. Первое и самое главное - закрывается музей. Для нас это важно не меньше, чем для церкви открытие храма. Второе обстоятельство - Союз музеев находится в диалоге с Православной церковью. Мы встречались с Патриархом, у нас есть соглашение с Духовной академией. С представителями церкви мы взаимодействуем на разных форумах, участвуем в совместных программах. На кафедре музейного дела в Университете есть постоянная конференция «Музеи и церковь», где обсуждаются проблемы: что такое церковный музей, музейная деятельность в соборе... Музеи и церковь общаются без воплей и истерик. Мы считали, что в Исаакиевском соборе достигнут компромисс, который надо развивать. Можно сделать его полноценно действующим храмом, не выкидывая музей. У собора важная историко-культурная функция, которую поддерживает музей.

Соборы Петербурга не просто храмы, у них особое значение. В ведомстве Императорского двора они находились не потому, что у церкви не хватало денег на их содержание. У них особый историко-культурный статус. В Петропавловском соборе похоронены русские императоры. Туда приходят им поклониться. Казанский собор - памятник победе в войне 1812 года, в нем похоронен Кутузов. В этом его особый смысл. Не случайно архитектура этих соборов не привычная, не совсем православная. Она дополняет имперское, сакральное значение Петербурга. Эта сакральность выше религиозной. Она государственная, признак города-столицы. Понижение значения соборов до приходских храмов - шаг к провинциализации Петербурга.

Исаакиевский собор основан в день рождения Петра, расположен рядом с «Медным всадником», это памятник основателю нашего города. Здесь все имеет особый смысл, который должен воплощаться в музее. Нам казалось, что компромисс музея и церкви в Исаакиевском соборе достигнут. Там идут службы, их количество расширяется. Императрицу Марию Федоровну отпевали в Исаакиевском соборе. Мы удивлены тем, что диалог прервался. Произошло оскорбление чувств не только верующих.

Нам казалось, что и в музее-заповеднике «Херсонес Таврический» с церковью достигнут компромисс. Сакральность Херсонеса иная. В случае с Исаакием к религиозной сакральности собора добавляется историческая. В Херсонесе церковная сакральность - небольшая часть истории важнейшего памятника России, источника нашей гордости, права называться Европой. К согласию там пришли не без споров. К примеру, непростым решением для музея было открыть свободный вход на территорию заповедника, чтобы верующие шли в храм. Дело даже не в том, что это лишает музей большой части дохода. Создается хаотическое, неуправляемое движение по его территории. Музей на это пошел. Вдруг возникло требование отдать церкви все монастырские здания. Хорошо, что церковь тут же дала понять: предстоит неспешное обсуждение. Это правильная позиция.

По закону, так или иначе то, что положено, будет передаваться церкви. Речь идет о доброй воле. Петербургские музеи, повторю, заявили о том, что огорчены уничтожением музея в Исаакиевском соборе, как и некоторым изменением политики городских властей, которое ставит нас в тупик. И все же диалог необходимо продолжать. Я написал письмо Патриарху Кириллу. Пресс-секретарь Святейшего сообщил, что Патриарх готов встречаться и обсуждать эти вопросы. В письме я просил о возможности временного отзыва требования церкви о передаче Исаакиевского собора, потому что это внесло раскол в общество. На этом фоне мы предлагаем взять паузу, чтобы все спокойно обсудить и найти мудрое решение. А обсуждать есть что.

Звучит, что собор сохранит функции туристического объекта. Но это не туристический объект, а музей. Первое, что можно сделать, сохраняя музей, - отменить плату за вход, как это сделано в Херсонесе. А затем обсуждать: можно или нет пускать людей на колоннаду, они ходят над алтарем. Допустимо ли вешать иконы в храме - памятнике монументального зодчества? Царские врата, как положено в церкви, закроют, образ за ними не будет виден. Женщины в соборе смогут ступать не везде... Все это связано с музейной ипостасью, есть о чем говорить. Что мы наблюдаем сейчас? Наблюдаем хамство. Хамское личное мнение некоторых «активистов» представляется прессой как официальное заявление церкви. Петербургская епархия сообщила, что она, напротив, готова к диалогу с музейщиками, признает их право на такой диалог, а мнение отдельного своего представителя не считает официальным. Таковы факты. Диалог мы будем продолжать. Намечено много «круглых столов» и мероприятий, связанных с художественными ценностями, с ритуальным искусством, с проблемой кощунства... Исаакиевский собор в эти сюжеты не входит.

Постепенно правильные решения будут найдены. Исаакиевский собор себя защитит. Меня беспокоит истерия, поднятая вокруг него. Она показывает, что общество нездорово, много сил, которые пытаются это использовать. Накатывает следующая волна истерики в стране, теперь уже по поводу хиджабов. Она может быть сильнее борьбы вокруг Исаакия. Крайне важно не возбуждать эмоции, продолжать диалог. К сожалению, с разных сторон есть желающие помешать. Кого-то раздражает разумность, кому-то выгоден конфликт. Надо исходить из того, что мы живем в имперской столице. Есть множество рецептов, как здесь функционировала церковь. Добиваться согласия надо, сдерживая эмоции.

Россия. СЗФО > СМИ, ИТ. Внешэкономсвязи, политика > newizv.ru, 4 февраля 2017 > № 2084589 Михаил Пиотровский


Россия. СЗФО > СМИ, ИТ > mn.ru, 20 июля 2012 > № 603859 Михаил Пиотровский

«Осталась только внутренняя свобода. Внешняя резко сократилась»

Михаил Пиотровский считает, что если нажил много врагов, значит, делал все правильно

 Юлия Кантор

Двадцать лет назад постановлением правительства России директором Государственного Эрмитажа был назначен Михаил Пиотровский. Подпись под документом поставил Егор Гайдар. За два десятилетия сменилось несколько политических эпох, разрушено множество надежд и повержены кумиры.

Вглядываясь в фатальные и быстротекущие события этого противоречивого периода, ловишь себя на мысли, что на горизонте — политическом и культурном — практически не осталось фигур, не растративших себя, свою репутацию и, что не менее важно, не дискредитировавших свое дело.Один из немногих — Пиотровский. Разговаривать с директором Эрмитажа о вечно острых проблемах вроде защиты исторического центра Петербурга, отношений музеев и Церкви, роли музеев в формировании исторического сознания и роли политики в жизни музеев я не стала — по всем этим темам он регулярно выступает в «Московских новостях». Мне хотелось поговорить о том, что остается за кадром его многократно и детально освещаемой в СМИ насыщенной публичной деятельности. То есть о жизни как таковой.

— Что значит для вас дом?

— Дом, это место, куда идешь в любой ситуации — от неприятностей на работе, от суеты, куда можно приползти, когда ранен. Это место, закрытое от посторонних глаз и слов, доступное только самым близким. И абсолютно уютное, красивое, обязательно спокойное. Мне нравится восточное представление о доме: снаружи глухие стены без окон, а внутри — сады, ковры, фонтаны. Чтобы чувствовать себя комфортно, человек должен жить разными жизнями. Я, например, могу жить жизнью восточной, европейской, советской (улыбается). Семья — это дом, без семьи, как мне кажется, не могут состояться ни человек, ни общество. Хотя сейчас такая точка зрения подвергается сомнению.

— А кто обустраивает ваш дом?

— Все, моя семья. Так сложилось в нашем доме.

— Кто в вашем доме лидер?

— Это нужно спросить у жены (улыбается).

— А как было в доме родителей?

— По армянской линии, в семье моей мамы, дом создавали женщины. По линии папы я бабушки практически не помню, но мне кажется, что в той семье сильно было мужское начало.

— Еще бы, ваш дед — полковник царской армии, прадед — генерал.

— Да, но папа был человеком абсолютно мирным. Семью создавала мама, папа всегда был занят работой.

— У вас очень интересный польско-армянский микст.

— У меня не только разная кровь в жилах течет, во мне сочетаются разные культуры. Польская — по отцу, армянская — по матери, русская — по гражданству, арабская — по профессии, я востоковед. Этот коктейль позволяет быть тем, чем должен быть человек. Он должен быть разным. А еще я потомственный русский дворянин. Это тоже национальность. Русская национальность, русскость, этнической принадлежностью не определяется.

— А что такое русскость?

— Русскость — это любовь к Достоевскому и Толстому. Это широта мироощущения человека, живущего в стране, у которой нет границ. Это когда все открыто и все доступно, все до лампочки, но в то же время все близко к сердцу.

— Как вы воспитывали сына и дочь?

— Лучший способ — воспитывать собственным примером: это тонизирует обе стороны. Говоря своему ребенку «делай, как я», не позволишь себе совершить что-то плохое. Но это с позиции мировоззрения. А в повседневной жизни лучший способ воспитания — это общение. Просто мы любим бывать вместе.

— Как вы отдыхаете?

— С книгой. Или телевизор смотрю. Помимо российских каналов СNN и «Аль-Джазира».

— Вы выбирали профессию востоковеда как сферу незнаемую и красивую или последовали совету отца?

— Отец не вмешивался в мою школьную и студенческую жизнь. Мы спокойно и откровенно обсуждали вопрос моей профессии. Я хотел стать востоковедом, это началось еще в детстве, когда я стал посещать эрмитажные кружки. А выбор у меня был такой: индология, иранистика и арабистика. Я поступил на востфак ленинградского университета. Когда обсуждалась специализация, папа выдвинул такой аргумент: заниматься нужно тем, что можно пощупать, куда можно реально съездить. Советские условия, надо сказать, особого выбора не предлагали. Арабистика была наиболее перспективной специальностью. Диплом был красный, с тремя четверками: по истории КПСС, историческому материализму и диалектическому материализму.

— Фрондировали?

— Никакого фрондерства не было. Я ведь предпочел специализацию, где можно было пощупать изучаемый предмет. Такой уж я буквалист — археология наука осязаемая (улыбается). А в абстрактных науках, как истмат, диамат и история партии, не был силен. С арабистикой как-то проще

— Что для вас главное в работе?

— Удовольствие. От пребывания здесь. От мыслей, от того, что мне удается выдерживать свой стиль, который по большому счету соответствует стилю Эрмитажа и стилю моего отца. Удовольствие заниматься наукой и писать. Люблю читать свои тексты, хотя пишу трудно. Долго готовлюсь к тому, чтобы сесть и начать писать. Но когда сажусь, только записываю то, что уже сложилось в голове. В общем, мне нравится процесс и я должен быть удовлетворен его результатом. Важна именно моя внутренняя оценка. Я нахальный, наглый даже.

— Вы эгоцентрист?

— Конечно.

— Всегда?

— Да. Я знаю, что Эрмитаж — самый лучший музей мира.

— Это данность.

— Нет, это эгоцентризм Я понимаю, что мне богом много дано, очень много. От происхождения до жизни во всех ее проявлениях: семейной, научной, карьерной.

— Многие говорят, что Пиотровский — сноб и везунчик. Признаваясь во всеуслышание, что многое дано и что жизнь сложилась во всех отношениях, не боитесь увеличить поле зависти вокруг себя? Сглазят ведь.

— Пусть попробуют (улыбается) Но это ничего не меняет. Я так воспитан — надо осознавать, что тебе дано. Если не осознаешь, значит, и обязанностей, вернее обязательств, нет. А данное нужно отрабатывать и в малом, и в большом. Я, например, всегда знал: чтобы получить «пять» в университете, нужно знать на «шесть». Иначе самому же будет неловко. Если я принимаю решение в Эрмитаже, я уверен в нем на 101%. Чтобы себя не изводить потом. Говорю же, я эгоист.

— Некоторые современные психологи считают, что когда человек состоялся, он ломается, потому что уже нечего желать. Это ментально развращает.

— Если состоялся, отнюдь не значит, что нечего желать. Жизнь расслабиться не дает. Все может в одночасье рухнуть — таких примеров полно — или намертво застыть, что еще скучнее. И адреналин вырабатывается именно тогда, когда стараешься этих крайностей не допустить. Ощущение того, что ты состоялся, надо удержать.

— Знаю, что значительная часть из того, что удовлетворяет вас, раздражает многих, в том числе весьма влиятельных окружающих. Вас это не пугает?

— Я бы сказал, немногих и в основном не слишком влиятельных. Однако не секрет: то, что я делаю в Эрмитаже, раздражает не только снаружи, но и изнутри. Я очень доволен, что нажил много врагов — значит, я делаю все правильно. От этого и должны раздражаться враги.

—Разве вы конфликтны?

—Неконфликтный, но упрямый. Раздражать готов. Кстати, нежелание конфликтовать нередко порождает большее сопротивление материала, нежели конфронтация. Я всю жизнь стараюсь дойти до поставленной цели. Судьба распоряжается, но в рамках предопределения всегда есть выбор.

— Есть еще свобода воли.

— Это и есть предопределение. Нужно делать то, что можешь, и быть готовым к тому, что не получится. И при этом не отступать.

— Вас можно заставить сделать нечто противоречащее вашей воле?

— Любого человека можно заставить сделать то, чего он не хочет. Вопрос — чем и как?

— Чем можно заставить вас?

— Не скажу. Иначе немедленно найдутся желающие попробовать. Есть разные стратегии, позволяющие даже в условиях жесткого нажима делать если не то, что хочешь, то хотя бы то, что считаешь нужным. Наша интеллигенция следует этой стратегии уже не первый век. Нужно только все взвесить и точно знать, чего именно хочешь.

— Что вас нельзя заставить делать ни при каких обстоятельствах?

— Завидовать. По-моему, зависть — самое плохое качество: оно уничтожает изнутри и снаружи.

— Что должно произойти, чтобы вы подали заявление об уходе?

— Не дождетесь! Если серьезно, я уйду, когда увижу, что делаю что-то неправильно и правильно делать не могу по внутренним или внешним причинам. Это к вопросу о главном в работе: уйду, если не буду получать от нее удовольствие. Но я сам стану судить о правильности или неправильности своих действий. Это об уходе по собственной воле. А уволить меня можно в любой момент — у меня контракт с Министерством культуры.

— Когда было труднее работать — двадцать лет назад или теперь?

— Конечно, двадцать лет назад. Когда я пришел в Эрмитаж, я видел такой кризис, что теперь, слушая разговоры о кризисе, в том числе музейном, только улыбаюсь. Рушилась политическая система, экономики как бы не было вовсе, сместилась система ценностей, люди потеряли жизненные ориентиры. Эйфория тогда уже прошла — началась реакция. В прямом и переносном смысле. В начале 1990-х происходило почти то, что было в 1917–1918 годах, при всей разнице исходных позиций. До культуры никому не было дела, связи распадались, люди в музей не шли, денег не было... Тогда, как и после революции, зазвучали голоса: может, продадим что-то из Эрмитажа, ведь город, страна на грани голода. Слава богу, не допустили. И психологический распад 20 лет назад был несопоставим с теперешним. Свобода — испытание, которое не все выдерживают.

— Что такое свобода?

— Не знаю. Может, уверенность в том, что твои мысли самые правильные. В первые десять лет из этих двадцати была практически полная свобода. Денег при этой свободе не было. Вообще. Зато можно было делать то, что хотели. И делали. Потом все стало меняться. Осталась только внутренняя свобода. Внешняя резко сократилась.

— Когда внутренней свободы больше, нежели внешней, возникает кессонная болезнь.

— Ничего подобного. При наружной несвободе внутренней свободы гораздо больше. В советское время у интеллигентных людей было гораздо больше этой внутренней свободы, чем сегодня.

— Почему?

— Потому что это было твое. А сейчас все просачивается, растекается. Нет ощущения грани между свободой и несвободой, нет кессона. И очень легко эту незримую грань перейти. Это происходит с теми, кто громко называет себя либералами.

— Кого вы считаете либералами?

— Это те, кто может или пытается позволить себе больше свободы, чем у него есть.

— Это хорошо?

— Если не за счет чужой свободы, то хорошо.

— Но вы не либерал.

— Нет, конечно.

— Если вам позвонят с какой-нибудь Старой площади или не очень старой и потребуют уволить сотрудника, который сказал или сделал что-то, что им не понравилось. Уволите?

— Какого ответа вы от меня ждете? Позвонят — буду решать Вы понимаете провокационность этого вопроса?

— Разумеется.

— Как бы я ни ответил, найдутся желающие попробовать. Спровоцировать. И мне будут звонить чаще.

— Вот вы и проговорились — звонят, значит. Но когда после одного из радиовыступлений вашего сотрудника позвонили из Смольного и предложили его обуздать, вы ответили, что у вас другая профессия.

— Я правду сказал — действительно другая. Это была не самая серьезная площадь: тогда можно было отшутиться. Иногда отшутиться нельзя. Тогда нужно искать способ защитить по-другому. Думаю, что смогу найти.

— Вы были доверенным лицом Владимира Путина на президентских выборах. При этом категорически противились проведению митинга в его поддержку на Дворцовой площади, долго убеждали инициаторов отказаться от этой идеи. И убедили. Как это сочетается?

— Не надо делать из меня героя. Не только мне звонят с разных площадей, но и я звоню. Звонил, объяснял, что на Дворцовой не должно быть никаких митингов. Никаких! Если сегодня разрешить митинг сторонников Путина, завтра не будет морального права запретить митинг в поддержку кого-то другого. Раз можно одним, значит, можно и другим.

— Неужели как аргумент вы использовали дефиницию «моральное право» в этих разговорах? Не поверю, что он в таких случаях может быть действенным.

— Нет, конечно. Я использовал совсем другие дефиниции (улыбается). Я о себе говорю, о своих мотивах. Кстати, если бы не был доверенным лицом, убеждать было бы труднее.

— Вы служите государству или отечеству?

— Отечеству, естественно. Иногда его представляет государство, во время войны например.

— Что самое важное вы сделали за эти 20 лет?

— Вместе со всеми эрмитажниками сохранили честь музея.

Эрмитаж: линия времени

1992

— открыта экспозиция «Зимний дворец Петра I» в здании Эрмитажного театра

1995

— выставка «Неведомые шедевры»

1996

— по указу Бориса Ельцина Эрмитаж перешел под покровительство президента Российской Федерации; официально объявлено о создании международного Клуба друзей Эрмитажа

1997

— картина Рембрандта «Даная» вернулась после реставрации в экспозицию; малой планете Солнечной системы №4758 присвоено имя «Эрмитаж»; начало проекта «Эрмитаж — IBM»

1999

— Эрмитажу переданы государственный флаг и штандарт президента РФ; экспозиция в новом музейном здании — восточном крыле Главного штаба; представлена программа «Большой Эрмитаж»

2000

— открыты «Эрмитажные комнаты» в «Сомерсет Хаусе» (Лондон)

2001

— проект Эрмитажа и режиссера Александра Сокурова — фильм «Русский ковчег»; открыт выставочный центр «Эрмитаж — Гуггенхайм» в Лас-Вегасе, США

2002

— Эрмитажу передана картина Казимира Малевича «Черный квадрат»

2003

— создан попечительский совет Эрмитажа; открыт Большой парадный двор Зимнего дворца и новый вход в Эрмитаж со стороны Дворцовой площади; начали работать Музей фарфора и Музей гвардии (в здании Главного штаба)

2004

— открыт выставочный комплекс Эрмитажа в Амстердаме

2005

— создан выставочный центр «Эрмитаж — Казань»

2006

— год Рембрандта в Эрмитаже

2007

— появился центр «Эрмитаж — Италия» в Ферраре

2008

— началась реставрация восточного крыла здания Главного штаба

2009

— Эрмитаж открыл выставочный центр в отреставрированном здании Амстелхоф, Амстердам; монумент «Александровская колонна» передан Эрмитажу; приобретена коллекция графики XIX века и фарфора XVIII века из Galerie Popoff

2010

— появился выставочный центр Эрмитажа в Выборге; завершена первая очередь реставрации восточного крыла здания Главного штаба

2011

— 100 лет гаражу Эрмитажа; выставка «Прадо в Эрмитаже»; выставка «М.В. Ломоносов и елизаветинское время» Ежегодно Эрмитаж посещает более двух с половиной миллионов человек

Россия. СЗФО > СМИ, ИТ > mn.ru, 20 июля 2012 > № 603859 Михаил Пиотровский


Россия. СЗФО > СМИ, ИТ > itogi.ru, 1 августа 2011 > № 379851 Михаил Пиотровский

Хранитель

Михаил Пиотровский — о том, как умеют мстить античные женщины, о царской посуде и грязном монархическом белье, о том, как Арманд Хаммер поработал бренд-менеджером Фаберже, о Джеймсе Бонде и каирской диете, а также о вредной профессии хранителя сокровищ

Михаил Борисович Пиотровский — хранитель Эрмитажа, ученый с мировым именем, удостоенный множества наград, премий и званий, до интервью человек не слишком охочий. И мне, увы, с первого же вопроса «посчастливилось» узнать, почему: беседа наша началась практически с наставления. «Михаил Борисович, — спрашиваю, — признавайтесь: у кого первого шарф появился — у вас или у директора Лувра?» Собеседник взглянул на меня с разочарованием: «Вообще-то у нас в Эрмитаже принято предупреждать журналистов: не спрашивать меня о шарфе и «романовском сервизе» — уж больно часто эти вопросы задают... Ладно, расскажу обо всем подробно...»

— Тогда про шарф.

— Первым шарф появился у Пьера Розенберга. Конечно, он может считать, что я ему подражаю, но это не так. Он носит большой красный шарф в подражание тулуз-лотрековскому портрету Аристида Бриана, а у меня — просто черный. К тому же я всегда любил шарфы и не хотел их снимать. А в какой-то момент просто осознал, что у нас в стране вообще-то свобода и что я, директор Эрмитажа, имею на это полное право. Теперь я шарф снимаю, только когда мне ордена дают. И никто и нигде, в том числе в Кремле, мне не сказал: «Вы что, с ума сошли?»

— Еще одна устоявшаяся ассоциация: мы говорим «Эрмитаж» — подразумеваем «семейственность».

— Слово очень уж советское и звучит как бы обвинением. На самом деле Эрмитаж — действительно семейное дело, и не только для меня. Наши дети фактически вырастают здесь, ходят в музейные кружки, многие женятся и работают парами. При этом особый семейный дух очень разных поколений пропитан некими общими, уникальными традициями.

Отец привел меня в Эрмитаж, лишь только я начал ходить. Родители почти сразу после моего рождения вернулись из Еревана в Ленинград. Мы жили недалеко — в квартире тогдашнего директора музея Иосифа Абгаровича Орбели (директор Эрмитажа с 1934 по 1951 год. — «Итоги»), который многих бесквартирных сотрудников селил у себя.

По рассказам, мне больше всего нравился восточный Арсенал, где мне давали играть на барабане. Сам же хорошо помню выставку, посвященную Итальянскому и альпийскому походам Суворова: в Гербовом зале висели громадные картины, знамена, все было очень красиво. Набор открыток с этой выставки много лет лежал у меня на полочке.

Вообще же я помню не столько экспозиции, сколько людей, работавших в Эрмитаже. И это совершенно удивительная коллекция, которой нигде в мире нет!

Поколение Иосифа Абгаровича Орбели почти послереволюционное, пережившее все политические перипетии. Академичные ученые, которые при этом совершили все то, что можно назвать перестройкой в науке и в эрмитажной жизни. Они приходили к нам домой, я к ним ходил, мне давали читать разные книжки, сначала на русском, потом на английском. При этом я знал, что это великие ученые.

Другое, уже папино поколение. Сотрудник Эрмитажа Леон Тигранович Гюзалян, замечательный востоковед, подарил мне первую бритву, «Жилет», которую привез из Англии. Это было очень символично — своего рода инициация, когда ты становишься мужчиной. Он долго сидел — и подарил мне свой лагерный ватник. Я в нем ездил на картошку, при этом понимал символику подарка: так мистики передают свой плащ ученику...

— Ваш отец, ученый-востоковед с мировым именем, возглавлял Эрмитаж с 1964 по 1990 год. А каким он был папой?

— Просто замечательным. Очень нас с братом любил, даже в угол не ставил. В угол мы становились сами — так были воспитаны. Он очень много работал, и мы это видели — в экспедициях, в Институте археологии, в Эрмитаже, писал книги. Профессиональная жизнь отца была неразрывно связана с домашней, ведь наша мама тоже археолог. Летом мы ездили в Армению, где у родителей были раскопки.

— Папа — на раскопках, мама — на раскопках... Выросли на бутербродах или на долме? Рипсимэ Микаэловна была хорошей армянской мамой?

— Очень хорошей армянской мамой. Обед всегда был. Долму же мы ели в Ереване, там каждый день была долма. Кстати, я ее не очень любил...

Мама умела держать семью, и это качество, возможно, она унаследовала от своей матери. Бабушка была очень сильный человек. Она, беременная мамой во время армянской резни в 1918 году, прошла путь из Нахичеваня до Еревана под обстрелом курдов, с двумя пистолетами на боку и с ядом. Впрочем, яд у нее потом отобрали, потому что женщины при нападениях нередко травили себя преждевременно... Рипсимэ Микаэловна появилась на свет по-библейски, в яслях.

Папины предки — по большей части обрусевшие поляки. Наш дедушка — полковник артиллерии. По папиной линии все были артиллеристами... У нас хороший набор не столько предков, сколько традиций. Всегда можно быть с поляками — русским, с русскими — армянином, с армянами — опять русским.

— Орбели бывал у вас дома?

— Приходил на все домашние праздники. И мы ходили на его дни рождения. У него был автомобиль, так на этой машине ездили все. Все, чем он владел, было немножко коллективным, не говоря о том, что всем этим вовсю пользовались его жены.

— Зато у вас, говорят, «шикарная» дача была в Комарове.

— Дачу отец купил сильно в возрасте, когда для этого впервые появились деньги. Строго говоря, это была не дача... Хотя, в общем, и не барак... Для академиков в Комарове построили деревянные дома на несколько семей каждый. У нас были две комнаты и две веранды. В таком же бараке-таунхаусе, как раз напротив, уже в наше время жил Дмитрий Сергеевич Лихачев. Мой сын, когда был маленьким, все время к нему бегал. Словом, вырос под присмотром двух мудрых академиков.

— Как Борис Борисович воспринял назначение директором Эрмитажа?

— Неоднозначно. Хотя это и было предложение, от которого нельзя отказаться: он всю жизнь проработал в Эрмитаже, был заместителем директора при Орбели. Но назначение совпало с увольнением тогдашнего директора Артамонова. Поводом была организация выставки молодых художников, работавших в Эрмитаже, — внутренняя выставка, которую, как часто бывает, общественность превратила в некую фрондерскую акцию. Власть восприняла это как вызов и отыгралась на Артамонове, обвинив его в присвоении грузовика цемента...

В такой ситуации отец не хотел становиться директором. Согласился лишь тогда, когда сам Артамонов сказал, что хотел бы, чтобы именно он занял этот пост, и что ему на сей счет звонили. По слухам же отец дал согласие на директорство лишь после того, как Фурцева, в очередной раз заведя разговор на эту тему, сказала: «Что я, на колени должна перед вами встать, чтобы вы согласились?» Но нам отец лишь рассказал, что она сильно обозлилась.

— Когда-нибудь Пиотровский-старший пожалел об этом решении?

— Думаю, нет. Хотя, конечно, все время говорил, что написал бы много больше книг, если бы не директорство. Но, если честно, он написал почти все, что хотел, включая мемуары и описания своих путешествий. У него была огромная сила воли. Он даже сумел сам себя вылечить от страшного заикания. Когда был молодой, даже не читал свои доклады — за него читали. Впоследствии же лишь слегка заикался, и это было даже очень красиво.

— 1985 год, маньяк-вандал обливает кислотой «Данаю» Рембрандта. Борис Борисович в этот день был в Эрмитаже?

— Была суббота, мы были на даче. Я взял телефонную трубку — звонил дежуривший в Эрмитаже заместитель отца Виталий Александрович Суслов. Он сказал: «Миша, позови папу. «Данаи» больше нет». Папа сразу же помчался в Эрмитаж — то ли кто-то его подвез, то ли на электричке...

Это была страшная трагедия. Я вспоминаю кражу, ставшую для нас шоком, от которого мы все поседели, но это несравнимо с тем, что случилось тогда: было ощущение, что все погибло. Сразу удалось мобилизовать химиков. Все делали абсолютно правильно: поливали водой, чтобы разбавить кислоту и она все полотно не разъела. Дальше — тяжелые реставрационные работы. Одни говорили: давайте все допишем, распишем и будет красиво, как прежде. Другие — нечего и трогать, это руины, уберите и забудьте. Понадобилось очень много усилий — и папы, и Виталия Александровича Суслова, чтобы отстоять нормальную, спокойную академическую реставрацию. Была создана правительственная комиссия, нам дали деньги на покупку всего необходимого, реставраторы смогли спокойно работать много лет и только при дневном свете. Они законсервировали и тонировали полотно так, чтобы то, что сохранилось, выглядело целым, чтобы было ясно: что потеряно, то потеряно, что осталось, то осталось.

Пока шла реставрация, из этой комиссии почти никого не осталось в живых. Когда я принимал решение об окончании работ, то советовался уже только с эрмитажными реставраторами и с иностранными специалистами.

— Какова, кстати, участь маньяка?

— Он ослеп. Судьба свое отыграла. Его судили, потом признали душевнобольным, отвезли в Литву. Когда пришло время выставлять «Данаю», мы связались через консула Литвы с местной полицией, чтобы узнать, что с ним. Ведь те, кто совершает такие вещи, как правило, потом возвращаются. Была знаменитая история, когда в Германии мужик напал, по-моему, на картину Дюрера, облил кислотой. Его посадили в тюрьму и выпустили раньше срока, не сообщив об этом в музеи. Он вышел — и опять кислотой по картине. Кстати, около «Ночного дозора» Рембрандта стоит бутыль с водой. И когда какой-то идиот подошел туда и плеснул кислотой, они сразу же залили холст водой. Тут уже наш опыт пригодился. Так вот, когда мы связались с литовской полицией, нам сказали — не беспокойтесь, мол, он в пансионате и будет под контролем: он практически ослеп...

— Это был единственный случай вандализма в Эрмитаже?

— Да. Бывают иногда какие-то попытки царапины делать, но по сравнению с другими музеями мира нас судьба милует.

— Михаил Борисович, раз уж вы сами напомнили о «романовском сервизе» и обещали рассказать обо всем даже более подробно, не могу не спросить: была или нет свадьба дочки Романова в Зимнем дворце? Угощались ли гости с эрмитажных сервизов?

— Ничего подобного не было. Да у нас и сервизов таких нет — есть знаменитые орденские, но там можно лишь что-то частично разложить. Наверное, свадьбу сыграли в Таврическом дворце, где находилась партшкола, — там была громадная столовая.

— Точно не знаете?

— Не знаю, поскольку эта версия родилась гораздо позже самого события. И представляла собой типичный образец кагэбэшной дезинформации. Шла борьба за то, кто будет первым: Горбачев или Романов, и человеку с императорской фамилией часто приписывали соответствующее поведение. Хотя в общем-то он вел себя довольно простецки: гробил дворянский Петербург, хотел сделать его рабочим. Но к нему хорошо приклеивались всякие такие «монархические» сплетни.

К тому же очень многие правители пытались устроить именно в Эрмитаже, а не в Смольном залы для приемов, и этот черный пиар был очень кстати. С этим приходилось отчаянно бороться, в том числе и папе. Слава богу, что из Петербурга в 1918 году уехало правительство, в противном случае у нас в Эрмитаже все было бы, как в Москве.

...Эта дезинформация оказалась на редкость живуча — всем нравилось в это верить, несмотря на то что Борис Борисович не раз все опровергал. Люди некомпетентные на эти байки попадаются. И таких наветов довольно много — типа того, что у нас подменены все картины: мол, висят копии, а настоящие продали. Лишь люди, далекие от музейной жизни, могут всерьез говорить о том, что можно подменить подлинный шедевр копией.

— Между тем даже специалисты порой намекают, что советское правительство в свое время продавало за рубеж копии из Эрмитажа, выдавая их за подлинники...

— Да, есть легенда про то, что продавали не подлинные иконы, а копии, сделанные братьями Кориными. Я бы мечтал, чтобы это было так, но это лишь красивая легенда. Русские иконы в Хилвуде, в Вашингтоне — подлинные.

— Много распродали?

— Советское правительство торговало весьма активно. Лишь в середине тридцатых по указу Сталина эти сделки были остановлены. Продавцы почти все погибли в лагерях: так совпало, что все они состояли в «троцкистско-зиновьевском» блоке. Вещи из музеев шли на продажу по двум каналам: целыми списками на аукционы и напрямую основателю вашингтонской Национальной галереи Эндрю Мэллону. Сегодня там 21 картина из Эрмитажа. Сначала это были просто продажи, потом — форма некой благодарности за стратегические товары и заводы из Америки. Но это все равно было преступлением: никакое государство и правительство не имеют права распоряжаться культурным наследием. Оно — для будущего.

Об этом начали говорить лишь в 70-х годах, сначала потихоньку, потом — громко. Лично я и по телевидению выступал, и писал на эту тему, поскольку в новейшей истории все могло повториться. Ко мне приходили иностранцы, просили продать что-нибудь из Эрмитажа: мол, денег нет — так продавайте! Приезжал, например, коллекционер кольтов, говорил: зачем русскому народу кольты? Мы дадим вам пять миллионов долларов за экземпляры, которые Кольт лично подарил Николаю I, сделаем их копии. Первый раз я его вежливо выпроводил, во второй — выставил за дверь. Ведь они с этими разговорами не только ко мне приходят, но и «наверх». Поэтому мы и развернули информационную кампанию о том, как все это делалось при советской власти, чтобы это больше никогда не повторилось. И в конце концов сумели внести поправки в законодательство об особо ценных объектах культурного наследия. То есть раньше государство что хотело, то и делало. Допустим, в начале 30-х директору Эрмитажа Борису Васильевичу Леграну просто присылали депешу: выдать такие-то картины, и все. Он даже не знал, зачем. Нынешний закон, хотя и не полностью защищает от таких ситуаций, но дает мне право сказать нет.

— Говорят, один Хаммер по блату пол-Эрмитажа вывез...

— Клевета на бедного Хаммера. Он вел бизнес в молодой советской России, помогая таким образом прорвать торговую блокаду. Он действительно скупал антиквариат, но никогда и ничего не покупал из музеев — только в антикварных магазинах, где продавалось что душе угодно. Вот Эндрю Мэллон и Галуст Гюльбекян (миллиардер и меценат, экс-глава «Ирак петролеум компани». — «Итоги») действительно покупали вещи через правительство и из музеев. Другое дело, что у братьев Хаммер скопилось очень много антикварных вещей, и потребовалось разрешение на вывоз. Тут-то они и воспользовались своими связями.

К слову, Фаберже прославился именно благодаря Хаммерам. Понятно, что Картье, мягко говоря, ничуть не хуже. Но Хаммер привез в США очень много Фаберже, начал продавать эти вещи в универсальных магазинах, дал мощную рекламу. Американцы стали покупать, а Фаберже стал знаменитым. У Хаммера были свои коллекции, которые и у нас выставлялись. Он позднее подарил Эрмитажу портрет актрисы Антонии Сарате Франсиско Гойи. Не очень хорошее полотно, основательно переписанное реставраторами. Но у нас своего Гойи не было. Хаммеру власти подарили Малевича. Хотели из Русского музея, но Пушкарев сумел притвориться больным, так что подарили из Третьяковской галереи. Хаммер не очень-то поверил, что это подлинник. Как-то прилетел к нам с этим Малевичем и просил, чтобы в эрмитажной лаборатории посмотрели. Подозреваю, мол, что надули. Наши посмотрели — все было нормально.

В антикварных магазинах США музейные вещи никогда не продавались — в отличие от конфискованных икон из церквей. Кстати, очень много церковного имущества тогда ушло за границу. В 1922 году у нас была выставка, и оттуда все серебро уехало за рубеж. Вернуть же удалось немного. Собирались какие-то пулы богатых людей, предлагали что-то выкупить. Но действительно ценные вещи, ушедшие из Эрмитажа, никто не продаст.

— Правда ли, что за все годы советской власти никто из первых лиц государства в Эрмитаже так и не побывал?

— Это так. Зимний дворец значительно монументальнее, нежели московский Кремль, от него веет имперским могуществом. Коммунистических выскочек это подавляло. Правда, один раз Хрущев проходил через Эрмитаж, когда, выпивши, шел выступать на Дворцовую площадь. Позже говорили, что он был в музее. Но это не считается. Первым в 1996 году пришел Борис Ельцин после того, как я написал, что, мол, просим в гости, тем более вы сейчас возрождаете государственную символику и можете наглядно ознакомиться с ее историей.

Я показал Борису Николаевичу главные парадные залы. В Павильонном он подписал крайне важный указ: Эрмитаж был взят под покровительство президента. Он дал нам отдельную строку в бюджете, выделил деньги на приобретение экспонатов, и мы тогда сумели приобрести много очень хороших вещей. Позже издали целую книгу о том, что купили.

Кстати, контролировал исполнение указа Ельцина о выделении денег на покупку картин Владимир Владимирович Путин в свою бытность главой Контрольного управления. Я считаю, что это управление по сути и обеспечило исполнение указа. Так что у нас есть вещи, приобретенные благодаря усилиям Бориса Николаевича и Владимира Владимировича — единственный в России Сутин, Утрилло, Руо, Дюфи, Майоль.

— Как музей пережил перестройку?

— Не лучшим образом. Ведь чем Эрмитаж замечателен? Входишь — здесь другой мир. А в начале 90-х сюда вошла улица: борьба, амбиции тех, кто считает, что им недодали того, что они заслуживают. Все это очень мешало, отвлекало людей от дела. И это при том, что у музея кончались деньги, нужно было строить новую схему взаимоотношений и с властью, и с миром, и с другими музеями.

— Говорят, этот раздрай роковым образом сказался на здоровье Бориса Борисовича?

— Говорить так — слишком много чести для тех, кто плел тогда интриги. Хотя, конечно, Борис Борисович очень переживал. Но причиной его ухода стала болезнь. Он был из тех людей, которые никогда не болеют, а когда начинают, то это идет обвалом. У него было неважно и с ногами, и с глазами. Лечили глаза — стало хуже с ногами, все кончилось роковым инсультом.

— Когда вам Виталий Александрович Суслов предложил стать первым замом по научной работе, пошли на это с легким сердцем?

— Честно говоря, я никогда не мечтал работать в Эрмитаже. Пока отец был директором, мне нельзя было там работать, а я по-восточному думал, что папа будет жить вечно. К тому же было понятно, что я должен буду отказаться от многого, прежде всего от экспедиций.

В студенческие годы я часто ездил на Кавказ, в Среднюю Азию. С моим другом, ныне академиком Иваном Михайловичем Стеблиным-Каменским переехали на баржах Аральское море, спустились к Амударье, прошли все ущелья Западного и Восточного Памира. Все было просто: взял рюкзак, немножко денег, а дальше уж как получится. Потом почти всем курсом поехали на стажировку в Египет, в Каирский университет.

— Впечатлило?

— Еще как! Настоящая заграница: можно фильмы смотреть про Джеймса Бонда, пить пиво в банках и покупать любые сигареты. Правда, платили копейки. Мы покупали талоны на еду в студенческом общежитии: один день — буйвол, второй — цыпленок, три дня — овощи. В Рамадан вместе со всеми постились. По городу ходили в основном пешком. В начале месяца нам давали 30 египетских фунтов (около 15 долларов), посольство доплачивало еще около 5 фунтов. Негусто, но для студента нормально. Там было безумно интересно и в профессиональном смысле. В Дар аль-Кутуб, в главной библиотеке, работал. В Институте рукописей Лиги арабских стран общался с крупнейшими востоковедами, египетскими специалистами по рукописям...

— Потом кандидатская, докторская...

— Наука делала из меня вполне солидную персону, по крайней мере для себя самого. Имелись возможности писать и публиковаться, это было востребовано и страной, и миром. На арабском языке мои книжки издавались по три-четыре раза. Институт востоковедения, где я работал, — величайшее хранилище восточных рукописей и всемирно признанный центр изучения восточных культур.

Когда наши застряли в Афганистане, то Евгений Максимович Примаков, который стал нашим директором, пробил решение ЦК о необходимости фундаментального изучения ислама. В результате все, чем мы занимались, стало еще более открытым, актуальным и интересным. К тому же в те годы я много ездил по миру в качестве переводчика по линии ЦК комсомола. Побывал в Судане, Йемене, Ираке и других арабских странах, съездил на Кубу.

В Йемене я работал переводчиком, жил в фантастическом городе Мукалла, где одновременно занимался археологией и изучением древних надписей. Потом два года преподавал высокопоставленным йеменцам новейшую историю и древнюю историю Йемена в Школе общественных наук. Потом была громадная комплексная советско-йеменская экспедиция — спасибо Евгению Максимовичу. Собрались политологи, этнографы, антропологи, лингвисты, археологи, историки, специалисты по рукописям. Жили в поле, вели раскопки, читали лекции. Древние храмы, древние города, полные надписей, — сплошные сенсации. Было доказано, например, что один из путей распространения человека шел из Восточной Африки через Аравийский полуостров, через Баб-эль-Мандебский пролив. Наша экспедиция издала уже штук 20 всяких-разных книг на разных языках...

Это ведь образ жизни. Жалко такое бросать. Опять же СССР выглядел издалека не так плохо, как изнутри...

Но, честно говоря, над предложением пойти работать в Эрмитаж раздумывал я недолго: было ощущение, что я нужен на этом месте. Тем более было ясно, что имеется в виду: потом я буду директором.

Где-то через полгода пришел на работу — на столе постановление правительства: выделить Эрмитажу какие-то деньги и назначить меня директором. Я с этой бумажкой пошел к Суслову. Он лишь спросил: «Когда?» Я позвонил министру, задал вопрос: «Как быть с Виталием Александровичем?» Он ответил по-советски: «Что хочешь, то и делай — ты теперь директор». А как известно, советская манера — из директоров на улицу. Я посоветовался с коллегами, и мы сделали Виталия Александровича Суслова консультантом при дирекции, где он проработал до самой смерти. Я внутренне этим немножко горжусь. Ведь когда Орбели уволили, то он сюда даже не заходил, хотя жил совсем рядом.

Валерия Сычева

Досье

Пиотровский Михаил Борисович

    * Родился 9 декабря 1944 года в Ереване, Армянская ССР. В 1967 году окончил восточный факультет Ленинградского госуниверситета, отделение арабской филологии. Стажировался в Каирском университете (1965—1966 годы, Египет). Доктор исторических наук, профессор.

    * С 1967 года — сотрудник Ленинградского отделения Института Востоковедения АН СССР, прошел путь от лаборанта до ведущего научного сотрудника.

    * В 1973—1976 годах работал переводчиком и преподавателем в Высшей школе общественных наук в Народной Демократической Республике Йемен.

    * С 1991 года — первый замдиректора, с 1992 года — директор Государственного Эрмитажа.

    * Член-корреспондент РАН (1997 год). Действительный член Российской академии художеств.

    * Пиотровский приобрел мировую известность как арабист. Сфера его научных интересов — от древней и средневековой истории Ближнего Востока до древнеаравийских надписей, эпических преданий арабов и мусульманского искусства. Участвовал в археологических раскопках на Кавказе, в Центральной Азии.

    * Председатель Союза музеев России, президент Всемирного клуба петербуржцев, «Альянса Франсез» Санкт-Петербурга и Попечительского совета Европейского университета в Санкт-Петербурге. Главный редактор журнала «Христианский Восток».

    * Член попечительского совета фонда «Русский мир».

    * Награжден орденами «За заслуги перед Отечеством» IV и III степени, орденом Почета. Кавалер ордена Почетного легиона (Франция,1998 год), Командор ордена Полярной звезды (Швеция, 1999 год), Кавалер ордена Восходящего солнца II степени с двойными лучами (Япония, 2007 год).Имеет другие российские и иностранные награды, премии и почетные звания.

Россия. СЗФО > СМИ, ИТ > itogi.ru, 1 августа 2011 > № 379851 Михаил Пиотровский


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter