Всего новостей: 2552684, выбрано 5 за 0.015 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Авен Петр в отраслях: Приватизация, инвестицииФинансы, банкиСМИ, ИТОбразование, наукавсе
Россия > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 20 декабря 2017 > № 2430524 Петр Авен

Петр Авен: «Вся жизнь в Советском Союзе располагала к тому, чтобы быть бизнесовым»

Петр Авен

Forbes попросил участников рейтинга миллиардеров рассказать об искусстве предпринимательства

Бизнес тем и интересен, что для успеха в нем нужно сочетание самых разных качеств. Нужно быть организованным, умным, энергичным, очень хотеть чего-то добиться, нужно чувствовать людей, быть вдумчивым, чтобы разобраться в том бизнесе, которым вы занимаетесь, — эта многогранность и делает бизнес привлекательным для большого количества людей. В разные периоды времени в бизнесе, конечно, востребованы разные качества. В начале 1990-х у нас, например, гипертрофированно важным было умение дружить, умение строить отношения. В России вообще велика роль неформальных отношений. Они здесь значат, безусловно, много больше, чем на Западе. Но с течением времени мы становимся все более нормальной страной с точки зрения бизнеса, с точки зрения капитализма, мы все больше унифицируемся и идем в ногу с миром. Сейчас настала более регулярная жизнь, и поэтому достаточно просто уметь общаться и понимать, что нужно людям. Бизнес тогда успешен, когда вам удается угадать желания потребителей.

В жизни меня мотивирует интересное дело. Это первое и, наверное, самое главное. Потому что если не интересно, то все вообще бессмысленно. Во-вторых, я всегда считал, что главное для мужчины — это самореализация. И бизнес, учитывая его многогранность, дает очень много возможностей для самореализации. Это не скучная жизнь, она глубоко тебя испытывает. Бизнес — страсть, не работа. Работа была у меня в СССР. Думаю, мы занимаемся полезным делом. И когда я был в правительстве, и в науке, мне тоже трудно было бы жить без чувства причастности к облагораживанию мира вокруг.

Я не считаю, что наш народ менее расположен к бизнесу. Как раз вся жизнь в Советском Союзе располагала к тому, чтобы быть бизнесовым. Нужно было не купить, а достать. Приходилось выстраивать неформальные отношения, чтобы обмениваться ресурсами. Это была вполне бизнесовая жизнь. Развитию бизнеса, конечно, мешает государственный патернализм, у нас действительно очень большая доля доходов домохозяйств по прежнему приходит из бюджета. Люди считают, что государство поможет. На самом деле это часто зарывает в землю таланты, способности, которые вполне могли быть реализованы в бизнесе.

Сегодня мир очень меняется, все убыстряется, все становится совсем другим, особенно с появлением цифровых технологий. Умение больше жить будущим и в некоторой степени меньше опираться на прошлое, вместе с тем хорошо его зная, — новая черта современности. Сегодня лидер — это человек, хорошо понимающий свое время, очень ответственный, хорошо относящийся к людям, способный чувствовать будущее, чувствовать историю.

Бизнес — интересное занятие, хотя не единственное достойное дело в жизни, но оно увлекает. В бизнесе вы, как правило, видите результат своего труда. Деньги — это критерий успеха, и если ты хорошо зарабатываешь, значит все делаешь правильно. Но с точки зрения потребления деньги давно не мотивация для меня. Мы их заработали достаточно много и достаточно быстро, поэтому уже в середине 1990-х деньги как деньги, как средство платежа меня перестали занимать.

Я счастливый человек. В некотором смысле это даже мешает. Журнал Forbes недавно опубликовал некоторые тексты, которые я написал в последнее время (фрагмент книги «Время Березовского». — Forbes). Честно говоря, когда я в юном возрасте думал о литературе, то понял, что мне для нее не хватает трагического мироощущения. Жизнь — это вообще трагедия. И чтобы писать серьезно, чтобы стать большим писателем, нужно иметь большую долю трагизма. У меня этого нет. Да, я счастливый человек.

Россия > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 20 декабря 2017 > № 2430524 Петр Авен


Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 14 ноября 2017 > № 2610145 Петр Авен, Анатолий Чубайс

Петр Авен vs Анатолий Чубайс:

Родина или свобода?

В конце ноября в издательстве Corpus выходит книга Петра Авена «Время Березовского». «Сноб» публикует отрывок из книги — беседу двух бывших членов «правительства молодых реформаторов» о том, кто из них виноват в крахе либеральной идеи в России

Авен: Меня очень волнует вопрос про цели и средства. Мы все, воспитанные на большевиках, считали, что цель во многом оправдывает средства. Ты, между прочим, первым начал проводить в Администрации президента совещания по телевидению. Ты знаешь, что они с тех пор так и происходят — в тот же день, в тот же час?

Чубайс: А мне кажется, что сейчас не надо уже никаких совещаний — зачем? И так все понятно.

А: Правда, но это уже инерция... Итак, насколько тебе кажется, что авторитарное насаждение демократии и экономической свободы оправданно? Скажу тебе честно, что я был большим поклонником Пиночета. Сейчас считаю, что это была абсолютно невозможная в нашей стране конструкция. Более того, я считаю, что вообще в нашей стране авторитаризм, избыточное использование административного ресурса — в том числе и так, как делал ты, — это порочный путь. Я считаю, что можно значительно быстрее прийти к демократии, много раз упав, чем пытаясь не упасть ни разу.

Один из важных уроков, который я получил, поработав с Фридманом, в том, что он никогда не вмешивается «в цифры», даже если считает, что они неправильные. Вы (менеджмент) принимаете неверное решение, он понимает, что решение плохое и мы потеряем деньги, но не вмешивается в это решение. Пусть менеджеры ошибутся, но рано или поздно они научатся. Мы потеряем деньги, но зато те, кто за это отвечает, научатся принимать правильные решения, а иначе мы будем терять деньги всегда. Мне представляется, что в управлении ты представляешь другой путь. И Березовский, безусловно, олицетворял ту же самую логику: «Мы знаем, как надо, и мы вам объясним, что делать». У меня произошла серьезная переоценка собственных представлений. Что ты можешь мне сказать?

Ч: Я в этой точке категорически с тобой не согласен. Почему? Во-первых, одно из главных обвинений, выдвигавшихся против нас еще в 90-е годы (включая 1992-й, когда ты работал в правительстве), состояло в том, что мы не использовали информационные ресурсы, которые у нас были, чтобы объяснить, что мы делаем, зачем мы делаем. Растолковать на человеческом языке шаги, которые мы осуществляем. Понятно, что мы и не могли это сделать, потому что у Бориса Николаевича была в этом вопросе скорее твоя позиция, чем моя.

А: Да, совершенно верно. Борис Николаевич был большей фигурой, чем все остальные.

Ч: Я с этим совершенно согласен, это чистая правда. По масштабу эта фигура была абсолютно уникальна и ни с кем из нас не сопоставима. Фигура исторического масштаба, без преувеличения.

Но, понимаешь, я считаю, что есть фундаментальные правила, а есть управление такой гигантской страной, как Россия, где черно-белое правило иногда работает, а иногда не работает, особенно на этапе, когда рушится один строй и создается другой строй.

А: Это всегда вопрос степени. Я просто считаю, что мы очень далеко планку перенесли.

Ч: Я так не считаю. Если бы мы в начале 90-х воспользовались в полном объеме информационным ресурсом, который у нас был, — это помогло бы нам разъяснить, что делается. Создалась бы существенно более сильная поддержка реформ, и это сделало бы переход гораздо менее болезненным.

А: Как говорят в Одессе, это две большие разницы: одно дело — рассказывать о своей позиции по телевизору, и совершенно другое — управлять телевидением по методу Доренко или Жени Киселева. И во многом, как мне представляется, администрация президента и тогда, и сейчас реализует вторую модель управления. Даются инструкции, что говорить, о чем. Сейчас это даже уже не нужно, они там уже сами говорят — не дай Бог. Сейчас инструкцией можно только смягчить их риторику.

Ч: Ну вот видишь, значит, не во всем виноват Чубайс, это без меня произошло.

А: Безусловно, безусловно. Понимаешь, я считаю, что если бы мы действительно в 1992 году раз в два дня объясняли, что мы делаем, — это одна история. Совсем другая вещь — управлять телевидением. Даже в еще вполне вегетарианское время, когда у нас на СТС появлялся Боря Немцов, всегда нам звонили из Администрации президента. И это — традиция, которую заложил не нынешний режим, а еще Борис Николаевич.

Ч: Борис Николаевич заложил? Борис Николаевич при чем здесь?!

А: Ну, Валя Юмашев, ты, Волошин. При нем.

Ч: Ну конечно же, я с тобой не согласен. Если хочешь, могу тебе дать человеческую компоненту, а могу дать и содержательную.

А: Дай обе.

Ч: Не забывай, о чем идет речь. Закончились выборы 1996 года, к которым мы шли все вместе. Шли с пониманием того, что если мы проиграем, то в стране будет катастрофа. Но плюс к этому еще и каждого из нас лично достанут, драка была жесткая.

А: Это было, да.

Ч: Ты же прекрасно понимаешь, что в человеческом смысле это создает близость с полуслова, с полутона, как в любом бою. Там тебя Коржаков сажает, тут тебя Зюганов мочит, и так далее. Мы через все это прошли и победили. Пройдя и победив, мы вместе входим в новую жизнь. Ты используешь термин «управлять телевизором» — ну какое там управление? Ты же не был ни на одном совещании, которое я проводил. Я тебе могу сказать совершенно определенно, что там происходило. Там я сообщал в закрытом режиме о том, что мы будем делать на следующей неделе: «Ребята, у нас будут такие-то и такие-то важнейшие переговоры, в этих переговорах такие-то риски».

А: То есть команды кого-то не пускать на телевидение ты не давал никогда?

Ч: Тогда вообще не было темы не пускать. «У нас переговоры с такой-то страной, они хотят этого, а мы хотим этого. Вот поле возможностей». — «А для чего? На что вы это размениваете?» Вот какой там был предмет разговора.

А: Мы сейчас говорим об очень тонких вещах, которые тем не менее фундаментально отличают Россию от Запада. Представь себе, что администрация американского президента или Даунинг-стрит, 10, приглашает руководителей каналов и объясняет им свою политику. Вообще эксклюзивные отношения СМИ с властью на Западе совершенно невозможны.

Ч: Петя, у тебя во всей твоей тираде в неявном виде заложена мысль о том, что там модель правильная, а у нас модель неправильная. Я сейчас тебе возражу. У нас модель российская, она не может быть американской. Потому что нам на тысячу лет больше, потому что Россия в другом месте расположена и имеет другую историю. И не надо считать, что у нас должно быть так же, как их взаимоотношения между CNN и NBC: эти поют за демократов, а эти за республиканцев. Нет. У нас по-другому.

А: Не согласен.

Ч: Слушай, в Италии во время Берлускони больше половины СМИ вообще было под контролем у премьер-министра, и ничего, как-то жила страна итальянская.

А: Плохо. Плохо жила.

Ч: Почему ты считаешь, что мы должны полностью брать пример оттуда?

А: Я не считаю, что мы должны полностью брать пример. Но я считаю, что национальные особенности совершенно не в этом реализуются. Более того, я абсолютно уверен, что Россия придет к тому же самому, к чему идет весь мир, а весь мир идет к тому, чтобы средства массовой информации были реально независимы. Нельзя лоббировать статью в газете, это совершенно невозможно, это и правда невозможно, понимаешь? Мы с тобой на эту тему уже много спорили. Я считаю, что неверие в способность русского народа строить нормальное демократическое общество — это глубокое заблуждение. Мы сегодня к этому не готовы, это правда, — но мы к этому никогда не будем готовы, если рассуждать так, как рассуждаешь ты.

Ч: А я считаю, что ты демонстрируешь непонимание того, чем русский народ отличается от других народов и чем Россия отличается от других стран. Ты сейчас для меня типичный образец либерального мышления, не понимающего суть страны, в которой живет. Именно это я считаю нашей главной ошибкой. Это нами недодумано, и отсюда нужно извлекать уроки.

А: Понятно. Но я считаю, что сейчас — не тогда, а сейчас, вот сегодня — я знаю страну достаточно. Я не хуже тебя понимаю, чем она фундаментально отличается от Запада. Более того, я думаю, что пропасть, которую я вижу, глубже, чем принято думать, — она действительно гигантская. Мы просто на сотни лет отстали. Это не плохо, не хорошо, просто мы сзади находимся.

Ч: А Китай на сколько отстал от Америки?

А: Китай? Еще плюс 200, может быть.

Ч: А может, опередил?

А: Я так не считаю. Моя модель мира — это просто модель будущего.

Ч: Китай другой, Петя. Он другой. Этой меркой невозможно измерить все. И демократию в Ливии и в Ираке создать, как мы убедились, не удается.

А: Я абсолютно убежден, что через какое-то время и в Ливии удастся, — через тысячу лет, а может, через пять — просто потому, что так человечество устроено. Если ты посмотришь на долю авторитарных, недемократичных режимов — всю историю человечества она падала, а доля демократических росла, независимо от культур, от вероисповедания. В Турции, например, независимая судебная система — от Эрдогана независимая. В Индии независимая судебная система, не коррумпированная, если тебе интересно, притом что Индия — одна из самых коррумпированных стран в мире. Си Цзиньпин в Китае начал фундаментальную историческую реформу борьбы с коррупцией. Это долгий и тяжелый процесс. Я просто считаю, что мы никогда не будем готовы, если будем продолжать эти заклинания о том, что мы не готовы. Ребенок должен падать, ошибаться, это тяжело, это трудно. Польша, между прочим, тоже была сильно испорчена коммунизмом.

Ч: Тьфу, сравнил.

А: Это долгий спор. Я считаю, что нынешнюю ситуацию можно менять только через демократические процедуры, копируя лучшую практику. Моя модель мира, конечно, либеральная демократия. Для меня (русский я, не русский) свобода — высшая ценность. В нашем народе это не так, ты совершенно прав. Когда мы пришли в 1991 году в правительство, у нас была некая модель мира. Во многом, конечно, это была модель западной демократии. К этому страна была не готова. Но моя модель счастливого будущего не поменялась, она у меня такая и осталась.

Ч: А у меня меняется. Если народ, в отличие от тебя, считает, что Родина выше свободы, то, во-первых, он имеет право так считать. А во-вторых, если мы живем в этой стране, то к этому надо отнестись всерьез. А не отмахиваться, не говорить, что конец истории уже наступил, вы просто отстали, вы еще сейчас к нам подтянетесь, и все будет хорошо.

А: Конечно, отстали.

Ч: Вот ровно на этом и основана наша фундаментальная ошибка. У нас здесь с тобой расхождения принципиального свойства. Но я не хочу произносить такую же длинную речь, как ты — рассказывать про Южную Корею, Сингапур, Тайвань и другие истории успеха. Ты можешь свои страны привести, я могу свои страны привести. Это предмет отдельного большого разговора, который, кстати говоря, надо начинать по-настоящему. Мы его по-настоящему не вели. Возможно, я в чем-то неправ, но моя претензия к нам в том, что мы не ставили эти вопросы всерьез. Мы от них отмахивались.

А: В 1991 году мы пришли с ясным пониманием того, что мы хотим делать. У нас была модель будущего, которое мы хотим построить.

Ч: Прежде всего, я считаю, что пришло время к нашей модели, с которой мы пришли и за которую мы боролись, отнестись критично, сказать самим себе, в чем мы были правы, а в чем мы были не правы. Я считаю, что мы были не по размеру той задачи, за которую взялись.

А: Ты имеешь в виду команду Гайдара?

Ч: Да, я имею в виду нашу команду, команду Гайдара. Поразительно, что у нас получилось построить рыночную экономику, но мы же вроде как претендовали даже на большее. Были партии «Демократический выбор России», «Союз правых сил».

А: Я к тому времени уже ушел.

Ч: Ты в это был в меньшей степени вовлечен. Ты прав, изначально мы не очень собирались двигаться в эту сторону, но так жизнь развернулась, что нельзя было не двигаться. Бальцерович нас всегда критиковал: сделайте партию, сделайте партию, сделайте партию. Гайдар ужасно этого не хотел, но сделал партию. Так вот, в итоге: задача под названием «Политическое и духовное переустройство страны» не по плечу 25 мальчикам-интеллектуалам из Москвы и Ленинграда, которые страну по-настоящему не знали. То есть, как выяснилось, 25 человек могут построить рыночную экономику в стране такого гигантского масштаба, как Россия. Для этого нужны фундаментальные знания, для этого нужна какая-то воля, организационный потенциал. А вот для того, чтобы перестроить жизнь в стране, нужны совершенно другого масштаба внутренние ресурсы. Ими обладал Борис Николаевич Ельцин, ими обладал Виктор Степанович Черномырдин, с моей точки зрения. Но их двоих было недостаточно.

А: У нас в 1990–1992 годах был значительный рычаг. Власть была. Рычаг, конечно, мы не использовали совсем.

Ч: Да, это правда, но я как раз считаю, что всей этой власти было недостаточно с точки зрения того потенциала, которым обладали мы сами. Мы маловаты по отношению к этой задаче. Она не была задачей всенародной, у нас не было подлинного понимания того, что такое Россия.

А: В чем ошибка? В том, что мы себя переоценивали? Что в 1992 году, когда несколько месяцев у нас были большие властные полномочия, мы не стали заниматься политикой?

Ч: Я не считаю, что если бы мы занимались политикой, все было бы правильно. Нашего потенциала для этого не хватило бы.

Кажется, Найшуль сформулировал мысль о том, что у нас будет три больших перехода: один переход от плановой экономики к рыночной, другой переход от авторитаризма к демократии и третий переход от империи к национальному государству. Так вот, на три этих перехода нас точно не хватило бы, просто по нашему совокупному потенциалу, человеческому, личностному, какому хочешь другому.

Я считаю, что у нас до сих пор остаются фундаментальные вопросы, на которые мы либо не давали ответа, либо давали неправильный ответ. Мы забывали некоторые очевидные истины, которые, в общем, долго выстреливали. Например, истина о том, что в России живет русский народ, что русский народ отличается от еврейского народа или тем более от украинского, как мы недавно выяснили.

Мы забыли о том, что в России есть православие, а православие — это не Русская православная церковь, это совсем не то же самое. За созданием конкурентной рыночной экономики мы забыли, что нужно отвечать на вопрос о том, что мы думаем по поводу мигрантов в Москве и в Питере, как мы собираемся справляться с этой проблемой.

Это во внутриполитической жизни. Если говорить про внешнеполитическую жизнь, то, вообще говоря, у России есть национальные интересы. Эти национальные интересы могут совпадать с национальными интересами тех стран, экономические модели которых мы для себя избрали, могут не совсем совпадать, а могут им прямо противоречить. Как должна действовать Россия в ситуации, когда ее национальные интересы прямо противоречат национальным интересам Соединенных Штатов Америки?

Я говорю, что мы, во-первых, не дали себе труда найти настоящие ответы на эти вопросы, во-вторых, даже если бы мы на эти вопросы ответили, нашего личностного потенциала и жизненного опыта было недостаточно для того, чтобы в стране российского масштаба это понимание сделать пониманием страны в целом. То, что мы сделали, мы, конечно, должны были сделать...

А: И мы должны были попасть туда, куда мы попали сейчас?

Ч: Я не думаю, что мы могли бы тогда переломить что-то, если бы больше понимали. Но я думаю, что все равно здесь есть доля нашей исторической вины: даже и после этого мы на базовые вопросы не очень пытались искать ответ, не знаем его и до сих пор.

А: Это неправда. Для меня идеологема о том, что свобода больше Родины и что Родина — это не территория, не обсуждается. Для меня это тогда было точно так же очевидно, как и сейчас.

Ч: Как быть с тем, что у 95% населения страны, в которой ты живешь, все ровно наоборот? Их убрать, отодвинуть? Бог с ними, валим отсюда? Как с этим быть-то, Петя?

А: С ними работать. Объяснять, объяснять и давать им возможность ошибаться.

Ч: А может быть, прислушаться, прежде чем объяснять? А может, понять, откуда это вырастает?

А: Это вырастает из тысячелетнего рабства, больше ниоткуда. Не надо себя обманывать. Это вырастает из отсутствия демократических свобод и отсутствия нормальной, цивилизованной жизни гражданского общества. Только и всего. Мне неинтересно разговаривать с вертухаями лагерей.

Ч: А ничего, что эта страна создала культурные образцы, на которые равняется весь мир? Ничего, что эта страна создала научно-технические образцы, на которые равняется весь мир? Мы это все сбрасываем?

А: Создала вопреки, а не благодаря.

Ч: Мы считаем, что это были мелкие ошибки? А вот сейчас мы сделаем все правильно?

А: Толя, я не хуже тебя понимаю сложность конструкции Советского Союза. Эти образцы были созданы великим народом. Но посмотри на количество Нобелевских премий, которые получены здесь и в Америке — это несопоставимо. Вклад России в мировую культуру мог быть в разы больше в случае демократического развития. Надо сравнивать не с тем, что есть, а с тем, что могло быть. По прогнозам демографов, которые делались в конце XIX века, у нас сегодня должно было бы быть 500 миллионов человек. На мой взгляд, если бы не Первая мировая война и не революция, у нас было бы в разы больше Нобелевских премий, у нас была бы другая страна. Было создано многое, это правда, но было бы создано в тысячу раз больше. Вот только и всего.

Ч: У меня сильные контраргументы есть. Но я их сейчас не буду предъявлять.

А: И кстати, по поводу народа. У поляков, конечно, другая история, вообще говоря, но Польша за последние 20–30 лет прошла колоссальный путь к свободе — благодаря, прежде всего, обучению, благодаря практически некоррумпированной элите. Безусловно, этот процесс идет сегодня в Прибалтике. Они меняются под воздействием своей элиты, которая не готова мириться с отсутствием свободы. Вот и я мириться с тезисом, что Родина дороже свободы, не готов никогда.

Ч: Именно поэтому ты не русский человек.

А: Я вполне русский человек. Чехов был со мной полностью согласен, и Бунин с Набоковым тоже. Это тоже не русские люди?

Ч: Привести тебе обратные примеры? Начиная с Достоевского.

А: Слушай, таких русских, как я, меньше, чем таких, как ты, это правда. Но миллионы русских в истории согласились бы со мной, а не с тобой. Поэтому это большой вопрос — кто русский, а кто не русский.

Ч: А большинство согласилось бы со мной.

А: Так это беда, на мой взгляд. Я совершенно не считаю, что большинство право, Толя. Я считаю, что большинство, как правило, неправо.

Ч: И я не считаю, что большинство право. Я ни разу во всем нашем споре, заметь, не сказал, что точка зрения большинства верна. Я сказал, что эту точку зрения мы не понимаем, не учитываем. И неправильно на нее реагируем.

А: Да почему не понимаем? Неправильно реагируем — с этим я согласен, возможно. А то, что не понимали, — нет, мы прекрасно понимали.

Ч: Это нужно понимать печенкой, Петя. Это из другого места.

А: Печенкой... У меня расстреляли и пересажали всю семью в 1937-м. В том числе и совершенно русских людей. У меня вообще бабушка из русской деревни, глубоко православная. Дома у нее, где я не раз оставался, иконы стояли и лампады. Я хорошо понимаю, где я живу. Я с самого начала это понимал очень хорошо. Я просто считаю, что к этому относиться так, как относишься ты, с пониманием, нельзя. Это плохо. Тезис, что свобода не является высшей ценностью, я считаю глубоко порочным, опасным и античеловечным. Всё.

Ч: И поэтому те, кто его разделяет, должны быть убраны. Не мешать.

А: Нет, они не должны быть убраны. Слушай, в 1989 году у нас миллионы людей выходили на улицу за свободу. Сейчас те же самые люди выходят совершенно за другое. Это такая большая беда. Но, благодаря усилиям интеллигенции, — которая большей частью думала так, как я, а не так, как ты, — в 1980-е годы у нас общество во многом повернулось в правильную сторону. Мы пришли в правительство только потому, что благодаря усилиям Сахарова, Солженицына и многих других общество повернулось к свободе.

Ч: Я согласен.

А: Сейчас, на мой взгляд, ты занимаешь приспособленческую позицию.

Ч: Я к кому приспосабливаюсь-то?

А: К народу. Это легко, понимаешь, — быть с сильными и с большинством. Это плохой выбор.

Ч: Понятно, понятно. А ты занимаешь гордую антинародную позицию.

А: Да никакую не антинародную. Увы, кажется, наша дискуссия не имеет конца. Не мы ее начинали…

Ч: Но мы продолжим.

Россия > Внешэкономсвязи, политика > snob.ru, 14 ноября 2017 > № 2610145 Петр Авен, Анатолий Чубайс


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 12 июля 2017 > № 2241152 Петр Авен

Не в Москве и не в Суррее: Петр Авен хочет создать собственный музей

Анастасия Ляликова

редактор новостей Forbes.ru

Он также надеется выставить коллекцию своего фарфора в Музее Виктории и Альберта

Совладелец «Альфа-Групп» Петр Авен мечтает создать частный музей, где бы выставлялись работы из его коллекции. Об этом он рассказал журналисту The Financial Times в своем особняке в Суррее. Открытие музея в Москве может быть осложнено многочисленными государственными сборами, а в Лондоне музей может быть просто не интересен. Поэтому Авен рассматривает вариант открыть галерею в Риге, откуда родом был его дед.

«Я собираю все больше и больше. Русское искусство этого заслуживает», — говорит миллиардер. Основу коллекции Авена, которую он собирал на протяжении последних 25 лет, составляет русское искусство конца XIX — начала XX века. В ней есть работы Михаила Ларионова, Наталии Гончаровой и Василия Кандинского.

«Это идет из детства. Мой отец не коллекционировал искусство, но мне хотелось видеть картины вокруг себя, как у его друзей, которых мы навещали, — поясняет предприниматель. - Я не просто хотел покупать искусство, но и создать коллекцию с нуля. Моя главная радость - привести все в порядок. Мне нравится расставлять книги на полках. Мне доставляет это огромное удовольствие».

Опыт работы с крупными музеями у бизнесмена уже был: экспонаты из его коллекции выставлялись в Еврейском музее в Москве, галерее Тейт в Лондоне, Музее современного искусства в Нью-Йорке и Королевской академии, где в этом году состоится выставка русского искусства. Еще ряд картин скоро отправится в Нью-Йорк и Тель-Авив.

Выбор работ для коллекции был ограничен. «Все главные работы советского искусства находятся в музеях, но вы можете найти дореволюционное искусство», — поясняет Авен. Свою первую картину он приобрел в 1993 году, это был натюрморт Павла Кузнецова 1920-х годов, и он обошелся бизнесмену всего в $5000.

С тех пор он отслеживает работы, главным образом досоветской эпохи, на аукционах, выкупая их из частных коллекций, а иногда и непосредственно у потомков художников или других наследников. «Я никогда не покупал самолет или яхту. Все мои деньги идут в искусство», — резюмирует миллиардер.

По словам Авена, если бы коллекцию он начал собирать сейчас, она была бы другой: «Это была бы полностью русская коллекция. Постепенно она становится международной. Меня привлекает связь между итальянским, немецким и русским искусством XX века, объединенных влиянием тоталитаризма».

Особая гордость миллиардера — советский фарфор с 1917 по 1941 год, выпущенный в Санкт-Петербурге на бывшем Императорском заводе. «Его было очень дешево собирать, когда я начал», — вспоминает он. «Русская живопись вдохновлялась Сезанном и Матиссом, но русский фарфор был оригинальным», — добавляет Авен. По словам бизнесмена, он рассчитывает, что однажды Музей Виктории и Альберта, крупнейший в мире музей декоративно-прикладного искусства и дизайна, сделает выставку на основе его коллекции фарфора.

Тем не менее любимым экспонатом миллиардер Авен называет картину «Красные домики» (1922) Марка Шагала. «Я купил ее на аукционе Sotheby's в Лондоне в 2015 году [зарегистрированная цена — £3,3 млн]», — говорит он. «Выяснилось, что я неосознанно взвинчивал цену, конкурируя со своим деловым партнером Германом Ханом F 11, который также начал собирать произведения русских художников еврейского происхождения. Эта живопись одновременно и о России, и о еврейском взгляде на жизнь, которая есть вечное движение, и, конечно, это искусство высочайшего качества».

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 12 июля 2017 > № 2241152 Петр Авен


Россия > Образование, наука > forbes.ru, 28 ноября 2014 > № 1248147 Петр Авен

Петр Авен: «Меня больше интересует общество, чем личность»

Юлия Таратута

главный редактор ForbesLife и ForbesWoman

Председатель совета директоров Альфа-банка об учебе на экономическом факультете МГУ и знакомстве с Егором Гайдаром

Forbes Life представляет пять уникальных студенческих историй российских миллиардеров, занимающих верхние строчки в списке богатейших людей России. Это рассказы от первого лица: их герои вспоминают учебу, друзей (некоторые из которых стали их партнерами по бизнесу, другие — конкурентами), увлечения и успехи. Герой третьей истории — председатель совета директоров Альфа-банка Петр Авен, закончивший экономический факультет МГУ.

Я учился в московской школе №2. В то время это была самая интересная и лучшая школа в городе, по сути мехматовская, по атмосфере вполне ботаническая. Поступление в нее стало для меня настоящим культурным шоком.

Я рос в обычной семье московской технической интеллигенции, которую Солженицын вполне справедливо называл «образованщиной». В СССР был гигантский культурный разрыв между гуманитариями и технарями. И хотя папа у меня был доктор наук, и вообще семья была вполне интеллигентной, разрыв между моей семьей и гуманитарными семьями некоторых детей из Второй школы был огромный. У меня был одноклассник — сын крупнейшего советского социолога Леонида Гордона.

Когда я попал к ним на кухню, у меня было ощущение, что я просто собака.

Абсолютно другая гуманитарная культура, другой совершенно взгляд на жизнь, очень не советский, свободные разговоры.

Я поступил в МГУ на экономическую кибернетику, это математические методы анализа экономики, что-то между математикой и экономикой. И сделал это вопреки огромному давлению школы и семьи — меня готовили к мехмату. Но я твердо определил, что математическим гением не являюсь, а с гуманитарными вещами у меня все складывалось очень хорошо. Мой отец любил повторять известные слова академика Келдыша: науки делятся на естественные и противоестественные. Так что экономическая кибернетика была компромиссом между моим желанием заниматься гуманитарными вещами, с одной стороны, и семьей и школой, которые толкали на мехмат, — с другой. Вступительные по математике я написал за 40 минут. Что такое экономика, в тот момент я еще не понимал.

Однако оказалось, что это очень интересно. Меня вообще больше интересует общество, чем личность, если уж так говорить. А экономика — это про общество, про людей в целом. Марксизма и ленинизма было много, конечно. С другой стороны, на старших курсах стали появляться уже умные советские экономисты, не очень образованные, но умные, много понимавшие про нашу экономическую жизнь. Я был учеником, а впоследствии аспирантом академика Шаталина — выдающегося человека. К тому же на экономическом факультете была любая западная экономическая литература, абсолютно все. Собственно, команда Гайдара создавалась впоследствии из студентов экономфака, которые читали западные книжки.

С Гайдаром я познакомился в конце аспирантуры. Мы оба распределились во ВНИИ системных исследований в отдел к Шаталину. Я туда пришел скорее как математик — занимался обработкой больших массивов экономических данных, должен был обсчитывать все, что экономисты собирали. А Гайдар был чистым гуманитарием.

Мы очень быстро сошлись лично. У нас одно время был один стол на двоих. Мы с ним были из похожей среды, из успешных советских семей, социально достаточно близкие. Мы были лучшими студентами своих лет. Он был продвинутым больше, чем я, в экономических реформах. Безусловно, чрезвычайно образованный, у него была феноменальная, доставшаяся от отчима отца историческая библиотека. Егор на самом деле фантастически хорошо знал русскую историю. Он вообще видел себя в истории, исторической фигурой. Как оказалось впоследствии, он ею и стал.

И он был значительно более меня интегрирован в советскую жизнь. Он был интровертом, но умел заставить себя строить отношения, умел выпить.

Одна из вещей, которая меня поразила, — он легко мог выпить бутылку водки. Такое мужицкое крепкое начало.

Однажды мы поехали за город к одному из наших коллег разбирать сгоревшую дачу. Такой мужской коллектив, мужская среда с водкой, с огурцами солеными после рабочего дня. Мне тогда было нелегко общаться с малознакомыми людьми, а у него было умение и понимание, как это надо делать, общаться номенклатурно, что ли, у него был правильный тон разговора. Я собирался строить научно-экономическую карьеру, а он собирался делать более «сложную» и, безусловно, думал об этом. Как человек умный, отрабатывал в том числе и поведенческие стереотипы, которые должны этому способствовать.

Андрей Нечаев учился на год старше меня в аспирантуре, талантливый, блестящий студент. Чуть постарше были Дубинин и Шохин. Чуть моложе — Слава Кузьминов, сейчас ректор Высшей школы экономики, еще моложе была Эльвира Набиуллина. На курс младше меня учились Улюкаев, сегодняшний министр экономики, и Саша Жуков. Мы с ним играли в футбол, он, кстати, до сих пор это и делает. Еще Андрей Костин. Они были на курсе Гайдара. По университету я знал Сашу Мамута, хотя он был несколько моложе, учился на юрфаке, но у нас была общая компания какое-то время. И еще подружился на всю жизнь с Аленой Станиславовной Долецкой. Мы учились на одном курсе, но на разных факультетах — она, конечно, на филфаке.

Вокруг вообще было много ярких ребят. Уже не все живы. У меня был ближайший друг — старший внук Хрущева Никита Аджубей, сын Алексея Ивановича Аджубея, легендарного главного редактора «Известий». Никита умер несколько лет назад. Большая трагедия. Он был очень яркий и талантливый парень. Кстати, остался на кафедре в университете. Всю жизнь там работал.

Я готовил себя к чисто академической карьере. Мой отец — член-корреспондент Академии наук.

Наука в Советском Союзе была самым быстрым и самым спокойным социальным лифтом.

Опять же, не надо было заниматься общественной работой, к которой я испытывал искреннее отвращение. В какой-то момент надо было вступать в партию, это понятно, но это был максимум того, что от тебя требовалось. Карьера как у Шаталина — экономист, ученый, публикации. И работа с властью, потому что экономика подразумевает советы власти. Мне было интересно давать рекомендации, быть консультантом. Но у меня точно не было, в отличие от Егора, желания самому идти во власть, не было таких намерений.

У меня был товарищ с детства — Тема Майданик. Впоследствии он стал более известен как Артемий Троицкий. С Темой я познакомился классе в девятом, наверное. У него была одна страсть — музыка. Его мама по работе выписывала польские, кажется, музыкальные журналы. В общем, у него был доступ к западной музыке. Он меня просвещал, а потом стал знакомить со своими друзьями. В 1975 году на третьем курсе мы поехали с ним в Таллин на музыкальный фестиваль. Это был первый большой всесоюзный музыкальный фестиваль современной музыки. В поезде я познакомился с Матецким, с которым дружу до сих пор очень близко, со Стасом Наминым. Мы ехали в одном поезде, одной компанией, ночевали на даче у одного из музыкантов группы «Апельсин». Вот такая жизнь. Тема там был культовой фигурой, и он меня в это дело ввел. Это было, конечно, очень интересно. У меня нет музыкального слуха, играть я ничего не мог, но этот мир мне очень нравился. Девушки, музыка, все замечательно.

В какой-то момент у меня возникла идея организовать клуб, потому что самые модные места были связаны с музыкой. На концерты групп «Удачное приобретение», «Машина времени», «Високосное лето» нельзя было попасть, такое убийство. И я организовал клуб вместе с газетой «Московский комсомолец» под названием «Звуковая дорожка» — в газете была такая рубрика. Командовал этим человек по имени Юра Филинов. Мы договорились с профкомом МГУ, что вот у нас концерты всякие, давайте делать это открыто, давайте сделаем музыкальный клуб вместе с «Московским комсомольцем». И каким-то образом получили на это дело одобрение. Начиная с конца 1976 года мы стали делать концерты раз в месяц, раз в два месяца. Сначала в Восьмой столовой МГУ на Ленинских горах, потом место стало очень популярным и нам выделили место на Моховой, в театре МГУ. Мы стали все это называть «Музыкальными вечерами». Я приглашал тех, кого считал нужным, те же группы, Градского, я с ним познакомился на этой почве, тогда он еще был женат на Анастасии Вертинской. С Андреем Макаревичем я с тех пор в добрых отношениях.

В конце моего первого года аспирантуры это уже была дико популярная вещь, попасть было нельзя, ломали трубы, окна, чтобы оказаться на концерте.

Это продолжалось примерно два с половиной года — мы успели провести всего 8–10 концертов, каждый был большим событием. В какой-то момент меня вызвали в профком и сказали, что надо закрывать клуб — много жалоб, писем, анонимок. Выбор был простой — либо делать нормальную советскую карьеру аспиранта, либо заниматься этим дальше. Я сделал выбор в пользу карьеры.

Кстати, когда началось расследование истории с клубом — она была признана не вполне советской, — меня полностью спасло то, что у нас не было финансовой составляющей. Билеты были бесплатные, мы их распространяли. Я не зарабатывал на этом ни копейки денег. Кто-то, наверное, спекулировал билетами, но я никогда не касался. То есть со мной ничего нельзя было сделать.

У меня было, конечно, внутреннее ощущение, что я могу заниматься бизнесом, то есть какой-то организационной хозяйственной работой. Я, в частности, занимался изучением хозяйственной практики, в колхозы ездил в какой-то момент с академиком Заславской.

И не сомневался, что смогу поднять отстающий колхоз.

Но такой карьеры я для себя не видел. Когда я начал уезжать в Австрию — по контракту, заниматься наукой, надо было в партию вступать, и я возглавил в Октябрьском районе совет молодых ученых. Это верх и низ моей административной карьеры.

В принципе можно было еще думать о хозяйственной или мидовской карьере, но этого не случилось. В Австрии я стал писать разные бумажки по экономическим реформам и благодаря Шохину попал в поле зрения советского руководства. Шохин был помощником Шеварднадзе. Бумажки, которые я писал, он подкладывал Шеварднадзе, поэтому я стал… Да, важным человеком. Я бойко писал и через какое-то время начал получать предложения (еще в советское время) возглавить один из экономических департаментов МИДа. Это была бы гигантская советская карьера. Но я отказался.

Оказался ли я самым успешным выпускником нашего курса? А как определить, что такое успешность? Дело ведь такое.

Россия > Образование, наука > forbes.ru, 28 ноября 2014 > № 1248147 Петр Авен


Россия. ЦФО > СМИ, ИТ > forbes.ru, 28 июня 2011 > № 387745 Петр Авен

Петр Авен: «Теперь это самые крупные медиаинвесторы, можно сказать «русские Мердоки»

Совладелец «Альфа-Групп» рассказывает о продаже Юрию Ковальчуку «СТС Медиа»

В мае «Альфа» избавилась от телевизионных активов, продав банку «Россия» 25,2% акций «СТС Медиа» — владельца каналов СТС, «Домашний» и ДТВ. О подробностях продажи Юрию Ковальчуку «СТС Медиа» рассказывает совладелец «Альфа-Групп», президент Альфа-банка Петр Авен. Это полный текст интервью, опубликованного в июльском номере журнала Forbes.

— Вы удовлетворены результатами сделки?

— Вполне.

— Получается, Alfa Group продала 25,3% акций CTC Media с премией более 40% к рынку.

— Это не совсем так. На момент сделки премия была 20% к средней рыночной цене за шесть месяцев. Потом цена акций упала, поэтому сделка сегодня выглядит более выгодной.

— В любом случае премия 20% за блокирующий пакет кажется слишком большой.

— Это нормальные коммерческие условия. Ничего фантастического нам никто не предложил. С учетом того, что наш пакет дает права большие, чем просто блокирующий. По соглашению акционеров мы фактически делили контроль с Modern Times Group (MTG принадлежит 38,3% CTC Media. — Forbes). У нас реально были равные права в управлении компанией с нашим шведским партнером. Новое акционерное соглашение было переписано практически без изменений. Структуры Юрия Ковальчука в СТС получили ровно такие же права, как и  MTG. Для нового акционера осталась в силе и возможность обмена акциями с MTG, о которой мы договаривались для себя. Поэтому премия 20% к рынку выглядит абсолютно обоснованной.

— Какой возврат на инвестиции получила Alfa Group?

—  Мы начали с чисто финансовой операции: в 1996–1997 годах за $6,5 млн купили права требования по долгу американской компании StoryFirst Communication, которая на тот момент владела CTC. После кризиса 1998 года стало ясно, что компания не может расплатиться. Мы оценили этот долг в $10 млн, доплатили StoryFirst Communication еще $8 млн и получили от нее около 20% СТС. Еще почти 6% докупили в 2004 году примерно за $17 млн.

— Получается, что вы потратили на покупку пакета всего $31,5 млн, а продали его за $1,072 млрд. На выходе получили сумму в 34 раза больше.

— В целом было получено даже больше: $30 млн пришло в виде дивидендов и еще  около $60 млн — во время IPO CTC. То есть в общей сложности мы получили от этого проекта около $1,16 млрд. Когда начинали покупать, не могли даже близко представить, что будет такой возврат на инвестиции. Это во многом связано с тем, что рынок очень быстро рос.

—  В какой момент вы поняли, что пора расставаться с СТС?

—  Мы хотели провести IPO, понимая, что это даст сильный толчок к росту. После IPO в 2006 году мы вполне были готовы продавать.

— Много ли было предложений?

—  Нет, серьезных предложений купить у нас пакет СТС не было никогда.

—  А вы сами искали покупателя?

—  Активно — нет. Мы считали, что это хороший пакет, он хорошо растет. Но мы всегда декларировали свою готовность его продать. Для нас инвестиция в СТС всегда была финансовой, а не стратегической.

— Почему в результате пакет продали именно Ковальчуку?

— Это вопрос не ко мне. Я думаю, структуры Ковальчука сегодня находятся в уникальной ситуации: у них уже было много медиаактивов, а купив СТС, они стали недогоняемыми. Теперь это самые крупные медиаинвесторы, можно сказать «русские Мердоки». В этом смысле они твердо застолбили позицию лидера отрасли. Этот поступок был очень логичным.

— Как долго шли переговоры с Ковальчуком?

— Мы разговаривали с Юрием Валентиновичем и его ребятами минимум полгода, может быть, больше. Обсуждались разные схемы: сначала рассматривался вариант их постепенного вхождения в капитал компании, предполагалось, что они купят половину, а через два года остальное. Покупатели хотели ближе познакомиться с бизнесом СТС. Они считали, что мы умеем управлять компанией, как акционеры, и хотели, чтобы мы помогали им постепенно войти в компанию. В какой-то момент они вышли с предложением купить сразу все. Ко мне обратились с просьбой остаться сопредседателем совета директоров еще на год. Это было условием сделки. Вторым сопредседателем остается гендиректор MTG Ханс-Хольгер Альбрехт.

— Вы согласились с удовольствием или без?

— Мы занимались компанией более 12 лет. Психологически сложно сразу все бросить, хотелось бы, чтобы все это дальше нормально развивалось. Исходя из этих соображений, я согласился. С одной стороны, я чувствую моральную ответственность, с другой — покупатели на этом настаивали.

— Что изменится в вашей работе?

— Мои функции останутся прежними. Я буду помогать развивать компанию. Более того, я собираюсь купить себе небольшой, на несколько миллионов долларов, пакет акций СТС. Считаю, это будет и морально правильно, и экономически выгодно. Глупо заниматься чем-то, не имея никакого материального интереса. С другой стороны, это хороший знак для инвесторов, знак того, что я верю в компанию. Сегодня акции стоят недорого, но я абсолютно убежден, что они могут стоить существенно больше. Акции упали после нашей сделки, поскольку на рынке появилась неопределенность. Пока никто не понимает, что будет и как. Но я уверен, что компания будет совершенно нормально развиваться. Боле того, приход банка «Россия» и помощь Юрия Валентиновича дадут новый импульс для развития. Я искренне верю, что у компании есть очень хорошие перспективы.

— От Ковальчука кто переговоры вел?

— Я разговаривал с Ковальчуком напрямую.

— Как вы представляете себе стратегию нового акционера?

— Считаю, что он все делает совершенно разумно.

— Здесь больше политики или бизнеса?

— Я не очень разбираюсь в политике. С точки зрения бизнеса, безусловно, у покупателей есть большое количество разрозненных активов. Если все правильно слепить вместе, начать ими хорошо управлять, думаю, это будет очень серьезная история. Они могут создать действительно очень большую компанию. У них доля в «Первом», «Пятый» и РЕН, три канала в СТС. Это уникальная платформа для строительства холдинга.

Не хочу хвастаться, но СТС сегодня — это самая западная, самая хорошо отстроенная компания на рынке, с самой серьезной финансовой дисциплиной. Компания котируется на NASDAQ.  С партнерами тоже все в порядке: MTG — очень хороший партнер. Мне кажется, это было очень разумное решение. Я уверен, что они не прогадали.

— Вы понимаете, как Ковальчук будет «лепить» свой мегамедиахолдинг?

— Здесь есть много разных вариантов. Им потребуется нанять инвестиционный банк или банки и вместе думать о разных историях. Видение каких-то идей у них, конечно, есть, но, чтобы принять решение, в какую сторону все это построить, нужно серьезное обсуждение. Сегодня, мне кажется, они этим знанием и пониманием не обладают, но это естественно. Уверен, что разберутся.

—  С какими банками Ковальчук работает уже сейчас?

— В сделке никакие посторонние банки участия не принимали, мы все делали сами — Альфа-банк и банк «Россия».

— Пока просто  идет период накопления?

— Да. По крайней мере, в СТС в ближайший год ничего не произойдет, будет лишь осмысление новой реальности. Компания будет работать как работала. Моя задача сохранить и развивать то, что было построено. Думаю, что эта догма полностью совпадает с желанием нового акционера.

— Какие-то новые люди придут в СТС?

— Специальных планов переманить каких-то людей c других каналов нет.  У нас на сегодняшний день собран хороший коллектив, с ним мы и будем двигаться дальше. Все как было, так и останется, не поменяется ни в плане кадровой политики, ни в плане концепции канала. Не будет меняться менеджмент, если только кто-то сам не захочет уйти. Никаких революций никто не планирует. То, что я остался сопредседателем совета директоров, говорит о преемственности курса. Курс будет ровно тот же, что и был. Сегодня мы ничего менять не собираемся.

— Как вы думаете, СТС —  последняя покупка Ковальчука или будут еще?

—  Не знаю. У них накопилось достаточно много активов, которые трудно переварить. Думаю, СТС станет центром кристаллизации, вокруг которого все будет строиться. СТС — котируемая, понятная компания, если что-то «цеплять», то как раз к СТС, которая может стать центром этой империи. В результате получится медиахолдинг, каких в России еще не было.

—  А как ваши партнеры по СТС отреагировали на приход нового акционера?

— У них формально было право первой руки, мы сделали им предложение, я с ними разговаривал, объяснял, что, на мой взгляд, приход нового акционера — благо для канала. Я познакомил Юрия Валентиновича с Кристиной Стенбек, хозяйкой MTG, с CEO MTG Хансом-Хольгером Альбрехтом. Мне кажется, что они понравились друг другу. И мне кажется, у них получится очень хорошее партнерство. Далеко не все русские партнеры им понравились бы, но в отношении банка «Россия» и Юрия Валентиновича у них замечаний не было. Взаимное впечатление, на мой взгляд, было вполне хорошее.

— Вы больше не собираетесь инвестировать в медиаактивы?

— Нет, не собираемся. Мы как финансовые инвесторы можем входить в разные активы, если мы увидим какую-то возможность, то может быть и войдем, но стратегически медиаактивами мы заниматься не будем. Это очень специфическое, трудоемкое дело, им нельзя заниматься как хобби. Если заниматься медиа, то нужно заниматься только медиа. Пример успешных медиабизнесменов, того же Мердока, Максвелла или Тернера, показывает, что этим можно заниматься только очень профессионально и тратить на это все свое время. Это очень сложный, очень нестабильный бизнес, в котором, с одной стороны, есть финансовая составляющая, с другой — очень сильная творческая. Мы как-то достаточно успешно балансировали, но в принципе если заниматься этим бизнесом, то нужно заниматься исключительно им. Мы совершенно точно туда не рвемся.

— Но у Ковальчука достаточно других активов помимо медийных: банк «Россия», «Согаз», Газпромбанк.

— Это неважно. Важно, что медиахолдинг для них — это стратегическая точка. Они не финансовые, они стратегические инвесторы, в отличие от нас.

— Прослеживается ли логика в том, какие активы Ковальчук приобретает на рынке?

—  Думаю, да. Они приобретают лучшие активы. Отрасль бурно развивается. По прогнозам рынок рекламы будет расти более чем на 20% в год. Сегодня немного  найдется активов, которые могут так расти. Медиа, с точки зрения финансовой отдачи, очень хороший актив.

— Как Alfa Group планирует потратить полученный $1 млрд?

—  Это не такие уж большие деньги для группы, только от ТНК-ВР в виде дивидендов мы получаем сравнимые суммы ежегодно. Английские футбольные клубы и яхты точно покупать не собираемся. Елена Березанская 

Россия. ЦФО > СМИ, ИТ > forbes.ru, 28 июня 2011 > № 387745 Петр Авен


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter