Всего новостей: 2602824, выбрано 3 за 0.019 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Улицкая Людмила в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТвсе
Улицкая Людмила в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТвсе
Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inosmi.ru, 14 марта 2018 > № 2539518 Людмила Улицкая

Людмила Улицкая: «Путин не интересуется литературой»

В то время как Россия является почетным гостем на Парижском книжном салоне, ее самая известная писательница приедет в Париж не в составе официальной делегации. Встреча в Москве с иконой оппозиции.

Венсан Жовер (Vincent Jauvert), L'OBS, Франция

Она рассказывает о России, описывая жизнь простых людей на фоне дикой истории их страны. С момента выхода в свет своего первого романа «Сонечка», опубликованного 22 года назад, Людмила Улицкая купается в любви своих соотечественников. Первая женщина, получившая самую престижную литературную премию России и чьи книги переведены на сорок языков, является самой читаемой за рубежом, и особенно во Франции, из ныне живущих русских писателей.

Перед тем, как приехать в Париж на Книжную ярмарку, где она представит свой последний роман «Лестница Якова», писатель и символ оппозиции встретилась с журналистом журнала «Нувель обсерватер» в своей светлой московской квартире, где она живет со скульптором Андреем Красулиным.

Нувель Обсерватер: Парижский книжный салон отводит России центральную роль. Однако вы не входите в состав официальной делегации, направленной властями вашей страны. Почему такой остракизм?

Людмила Улицкая: Я точно не знаю. Наверное, я не очень нравлюсь некоторым высокопоставленным чиновникам, которые, вероятно, догадываются, что я тоже не очень их уважаю…

— Возможно из-за того, что в 2012 году вы были одним из лидеров «лиги избирателей», которые организовали протестные акции против Путина. А два года спустя вы осудили аннексию Крыма…

— Возможно. Два других очень популярных писателя Борис Акунин и Владимир Сорокин также не вошли в официальный состав. Они также находятся в конфликте с властью. Другими словами, решение, очевидно, принималось не простым чиновником от культуры, но намного выше, без сомнения, в Кремле.

— Там вас считают «врагом Родины»…

— Да, как в старые добрые времена! Это потому, что у нас разное понимание патриотизма. Для меня это естественная любовь к тому месту, где человек родился и вырос. Для режима и, к сожалению, для многих россиян теперь существует любовь к империи… На самом деле мы наблюдаем в России возврат к самым архаичным ценностям.

— Ваш первый и самый известный роман «Сонечка» в 1996 году был опубликован именно во Франции, а не в России. Как вы объясните эту связь между французами и вами?

— Это своего рода чудо. Просто звезды так удачно сложились. А издательский дом «Галлимар» (Gallimard) не побоялся рискнуть и опубликовать неизвестного автора, чей роман получит несколько лет спустя премию «Медичи»!

— На Парижском книжном салоне, куда вас пригласил ваш издатель, вы представите книгу «Лестница Якова»: семейную сагу, частично автобиографическую, действие которой начинается в 1911 году до революции и заканчивается при Путине. Откуда взялась такая идея?

— Из переписки моего деда, которая хранилась в чемодане и которую я недавно обнаружила. Эта находка стала настоящим озарением. По образованию я генетик, и поэтому мне очень нравится передавать характер персонажей и влияние окружающей среды. Но, читая эти письма, написанные несколько десятилетий назад, я физически ощущала связь не только с моим дедом, которого я плохо помню, но и со всеми моими предками. Это озарение стало мощным источником вдохновения.

— Как развивались Россия и русский народ в период, описанный в вашем романе, с 1911 года по сегодняшний день?

— На этот вопрос я вам отвечу и как писатель, и как генетик. За последние сто лет мы прошли через отбор, который я бы назвала отрицательным. Власть уничтожила целые слои населения — всю аристократию, большинство священников и интеллигенцию. Затем она уничтожил самых способных крестьян: самых богатых, самых трудолюбивых, которых называли кулаками. В сущности, репрессии коснулись всех тех, кто независимо и свободно мыслил, выдающихся людей, у которых было обостренное чувство достоинства.

Из пяти поколений выжили те, у кого был сильно развит инстинкт самосохранения, кто был готов пожертвовать всеми принципами. Миллионы доносов были написаны не только на соседей или коллег, но и на членов одной семьи! Все это нанесло значительный ущерб российскому народу, и потребуются годы для исправления того вреда, который советская власть причинила своему народу. На это потребуется гораздо больше времени, чем после падения коммунизма в 1991 году. Тогда не произошло чистки. Правящий класс состоит в основном из тех же людей.

— Действие «Лестницы Якова» разворачивается в ГУЛАГе, где сидел ваш дед при Сталине. Насколько трагедия концентрационных лагерей повлияла на сегодняшнюю Россию?

— Сейчас власти предпочитают забыть эту страницу истории и даже начать вновь прославлять Сталина. Однако наши лидеры теперь используют уголовный сленг. Возможно, вы помните эту историю: в 1999 году перед тем, как стать президентом, Путин сказал: «Я буду мочить террористов в сортире». Это очень вульгарное выражение пошло от лагерных урок, когда они оставляли в моче трупы осведомителей, которых они только что убили. Как видите, между путинским режимом и определенными слоями общества существуют параллели на разных уровнях…

— Действительно ли спустя 18 лет после этого выражения, ознаменовавшего первую успешную предвыборную кампанию президента, Путин настолько популярен, насколько об этом говорят?

— Несомненно. Я не могу сказать, насколько. В 2000 году я была в отчаянии о того, что президентом стал бывший сотрудник КГБ — после всего того, что эта организация сделала со своим народом, после того, как Солженицын написал об этом, и россияне могли это прочесть! Но это так.

— Вы часто говорите, что после падения коммунизма россияне не были готовы к демократии.

— Да. Но это не оценочное суждение, а только констатация факта. Социологи и историки считают, что смирение и инерция нашего народа связаны с тем, что три века он жил под татаро-монгольским игом. Это пробудило в нем что-то вроде любви к «железному кулаку». Хочу добавить, что крепостное право было отменено в России только в 1861 году, когда англичане открыли первую линию метро в Лондоне. Никогда нельзя недооценивать такую историческую разницу.

— Думали ли вы, что в конце 2011 — начале 2012 года во время крупных антипутинских демонстраций режим мог рухнуть?

— Нет. Мне нравилась атмосфера — молодая, счастливая, очень позитивная. Она быстро задохнулась. Среди мирных протестующих были дети. Они были арестованы и получили серьезные тюремные сроки. Сажая их в тюрьму, власть давала нам понять: я не хочу спорить, только наказывать, чтобы это не вылилось в более мощный протест. Сегодня мы используем нашу энергию в гуманитарных и благотворительных целях. То, что люди начали заниматься конкретными проблемами очень важно для будущего. Доверяйте и помогайте друг другу, решайте проблемы, которые государство не может или не хочет решать… Этими действиями мы сопротивляемся лжи властей и бюрократии, от которой нас тошнит.

— Неужели при Путине все так плохо?

— Конечно, нет! Вы знаете, я росла при Сталине, и моего отца отправили в лагерь. Нынешняя ситуация не имеет ничего общего с тем временем. Сам факт того, что вы пришли сюда, ко мне домой, и мы можем говорить обо всем, и когда вы уйдете, меня не арестуют — по крайней мере, все это показывает, что нынешняя власть сильно отличается от сталинского режима, что она меньше жаждет крови. Ей нравятся деньги гораздо больше, чем идеология. Вот почему она гораздо менее опасна, чем сталинизм. Поэт Иосиф Бродский сказал: «Вор мне милей, чем кровопийца». Я разделяю эту точку зрения…

— В ваших последних книгах вы отдаете дань уважения советским диссидентам. Это потому, что про них забыли, а некоторых и оговорили?

— Да. На самом деле это поколение обладало большим достоинством. Помните, 50 лет назад, в августе 1968 года, семь русских молодых людей отважились выйти на Красную площадь, в знак протеста против «Пражской весны», прежде чем их арестовали и отправили в лагерь. В тот момент они олицетворяли собой людскую совесть.

— Как повлияла аннексия Крыма на общество, особенно на людей искусства?

— Аннексия продемонстрировала, что значительная часть русских людей ностальгирует по империи. Это привело к расколу между этим большинством и враждебным меньшинством. Я знаю, что многие дружеские связи были разорваны, распались семьи. Эти раны начинают заживать. Но в Крыму ситуация остается катастрофической. Я очень люблю эту землю, и мне ужасно больно наблюдать, как она увядает, беднеет.

— Сталин и другие руководители СССР уделяли много внимания литературе и писателям. Путин, похоже, этим не интересуется. Как вы думаете, почему?

— Это очень важный вопрос. Поскольку советская власть была основана на идеологии, она внимательно следила за творчеством. Такие кинематографисты, как Эйзенштейн, или такие писатели, как Булгаков, Пастернак или Бродский, находились под сильным давлением со стороны власти. У нынешней власти идеологическая составляющая гораздо меньше, она не пытается полностью контролировать литературу.

— То есть, цензуры больше не существует?

— Существует, особенно в аудиовизуальных СМИ, где она жесткая и глупая. Но литература — это нечто другое. Я ни разу не заменила ни одного слова в моих книгах из-за цензуры… До недавнего времени. В последние годы закон, направленный на «очищение» русского языка, запрещает использование мата. Так что в одном из моих последних романов я согласилась заменить слово «шлюха» на «потаскуха».

— Кто вас попросил заменить это слово?

— Мой издатель, с которой я работаю уже двадцать лет, и которую я очень уважаю. Она боялась, что из-за одного этого слова мой роман могут занести в списки запрещенных книг, по крайней мере, для тех, кому не исполнилось 18, и завернут в целлофан, как порно книги! В целом, это была мера предосторожности, потому что не существует официального списка запрещенных слов, и в любом случае он неизвестен широкой публике. Ситуация немного похожа на ту, которая была в СССР, когда мы знали, что некоторые книги запрещены, но не знали точно, какие именно.

— Какова роль писателя в современном обществе?

— Как и везде, я думаю, она сильно уменьшилась. Несколько десятилетий назад Чехов, Толстой, Достоевский, Пастернак или Солженицын все еще играли ведущую роль. Постепенно их затмили Высоцкий, Окуджава, а затем другие музыканты и режиссеры.

— Вы недавно сказали: «Я часто перечитываю Чехова и Толстого, но не Достоевского». Почему?

— Потому что я больше не люблю Достоевского. В молодости я его обожала. Но сегодня я считаю, что он принес нечто страшное в литературу: он узаконил зло и в определенной степени оправдал его. Он сказал, что, как Раскольников в «Преступлении и наказании», каждый из нас смог бы убить старуху и, таким образом размыл границу между Добром и Злом. А потом этот антисемит стал певцом русского и православного мессианизма.

— Во времена коммунизма и после него вы страдали от проявлений антисемитизма?

— Нет, хотя он, конечно, присутствует в обществе. Но я живу в среде, где этого нет. И мне кажется, что нынешняя власть вполне лояльна к евреям. Даже если она опирается на Церковь и очень могущественные реакционные движения.

— В 2011 году вы получили премию Симоны де Бовуар (Simone de Beauvoir) за свободу женщин. Как с этим обстоят дела в России?

— У наших стран — совершенно разный подход. Я приведу один показательный пример. Двадцать пять лет назад я присутствовала на встрече между европейскими и российскими женщинами, посвященной абортам. Первые настаивали на важности этого права, которое существует в России с 1920 года, вторые отвечали: «Да, да, это очень важно, особенно когда аборт проводится под наркозом…» Женская проблематика возникает в контексте, очень отличном от вашего. В результате существует пропасть между российским и европейским феминизмом.

— Существуют ли в России такие движения как #Metoo ou #Balancetonporc?

— Нет, мы от этого очень далеки! Только что я вам рассказывала о возвращении к архаичным ценностям. То, что нас волнует сегодня, — это новый закон, который, вдумайтесь, освобождает от уголовного наказания за насилие в семье!

— Многие русские писатели и художники уехали за границу. Вы никогда не думали уехать из страны?

— Я много времени провожу в Европе, и должна признать, что жизнь там лучше. Но моя жизнь связана с Россией. Каждый раз, когда я возвращаюсь, я чувствую, насколько здесь интенсивная и насыщенная жизнь. Вот почему я хочу продолжать жить на родине, если она мне это позволит. И если с точки зрения свободы не придется заплатить слишком высокую цену.

Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inosmi.ru, 14 марта 2018 > № 2539518 Людмила Улицкая


Россия. Литва > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 3 декабря 2017 > № 2410184 Людмила Улицкая

«Работать со своей головой»: Людмила Улицкая о смене эпох, рэп-баттлах, власти, культуре и друзьях в Литве

Константин Амелюшкин, Delfi.lt, Литва

Что Россия может предложить сейчас привлекательного своим соседям? Один из самых известных в мире российских писателей современности Людмила Улицкая затрудняется ответить на этот вопрос и называет его «кошмарным». Хотя, с другой стороны, писатель считает: несмотря на отъезд многих талантливых людей, вырастут новые гении.

Вильнюс, где на прошлой неделе состоялся ее творческий вечер, для писательницы не чужой, здесь живут ее давние друзья. В разговоре с DELFI писатель отметила, что мы живем в ситуации смены эпох, когда все меняется, а земля практически уходит из-под ног, постоянно появляется что-то новое. При этом Россия как империя распадается, что сопровождается болезненными процессами, но, тем не менее, человечество переживает распад империи не впервые. В современном мире она видит две главные тенденции — планетарную и националистическую. И первейшая задача каждого человека, говорит Л. Улицкая, заключается в том, чтобы работать со своей головой.

— Вильнюс далеко не в первый раз на Вашей карте, он есть в Ваших книгах. Что Вас связывает с Вильнюсом, какие нити?

— Очень давние. C юности лет здесь живет моя подруга, здесь живет весьма важный для меня человек, с которым мы работали в театре в семидесятые годы. И вообще у меня немало есть друзей литовцев. Я имею в виду близких друзей, это сохранилось еще с шестидесятых годов. Здесь жила Наталья Леонидовна Трауберг, с которой мы дружили, я до сих в теплейших отношениях с ее дочерью. Для меня Вильнюс совершенно не чужой город, благодаря людям, которые здесь живут.

— В последние несколько лет в ходе общения людей с именем с журналистами так или иначе звучат вопросы, ответ на которые определяют людей в ту или иную категорию — «за» кого, «против» кого. Что чувствует сейчас такой человек как Вы — известный писатель, общественный деятель, когда идет на интервью?

— Во-первых, я не могу терпеть устное интервью. Я предпочитаю вопросы в письменном виде, когда есть минута подумать. Потому что, когда ты потом слышишь, что говоришь, то думаешь: это не точно, это не совсем точно, а это просто чушь собачья. Ты не имеешь этой минуты подумать. Но что делать — спрашивают, я отвечаю, раз я занимаю такое место и кому-то интересно, что я говорю.

— Что по-Вашему мнению сейчас значит слово в России?

— Всегдашняя формула «поэт в России больше, чем поэт» давно уже надоела и сегодня совершенно перестала работать. Это закрываем. Надо сказать, что двадцать первый век очень многое изменил и в мире, и в восприятии мира, и нас самих. Сегодня поэтов раз в тысячу больше, чем сто лет тому назад. И вообще творчество в интернете вполне конкурирует с тем, что мы называем профессиональным.

На самом деле профессиональное творчество от непрофессионального отличает лишь один момент — получаемые деньги. Профессионал — это человек, который живет со своей работы. Сегодня огромное количество писателей не могут себя прокормить писательским трудом и по экономической линии они вполне сравнимы с теми, кто пишет для своего удовольствия и вывешивает тексты в интернете. Так что границы делаются размытыми.

Кроме того, мы знаем случаи, когда то, что висело в сети делается бумажной книгой и имеет успех. То есть, человек начинает свою писательскую карьеру не с того, что ходит по издательствам и журналам, а просто вывешивает свое творчество на всеобщее обозрение. Поэтому есть существенная разница. Она мне нравится, потому что она поднимает в человеке творческие возможности. Нет этого барьера, что я по себе знаю, когда ты что-то нацарапал и идешь в кабинет или посылаешь по почте, а они либо вообще не прочитают, либо напишут отзыв, не читая. Это все унизительные и очень тяжелые вещи. А тут все честнее. Поставили люди лайки, значит все хорошо, может, какой-то издатель заинтересуется.

— Это как раз то, о чем Вы как-то говорили, о начале новой эры Гуттенберга…

— Да, совершенно верно. Все меняется, практически земля уходит из-под ног, поскольку привычные вещи исчезают, к новым надо привыкать, их надо понимать. В этом смысле я человек двадцатого века и мне приходится постоянно делать это усилие понимания.

— Если вернуться к слову, мы видим, что сейчас слово используется совершенно в иных целях, чем это делают писатели…

— Так всегда. Если говорить о культурологических вещах, то, конечно, сегодня Россия, которая была литературоцентричной страной, это качество теряет. Сегодня не литература в центре, сегодня гораздо более важным стало кино, как говорил товарищ Ленин — важнейшее из искусств. Конечно, звуки, аудиокультура стали гораздо важнее.

Во времена моей молодости музыку слушали считанные люди — считанные слушали классику, еще более считанные слушали джаз. А сегодня ты едешь в метро и понимаешь, что половина ребят сидят с наушниками. Другое дело, что эта музыка не всегда мне нравится. Я слушаю классику и джаз, а сегодняшняя музыкальная культура, которая называется презрительным словом попса, меня не вдохновляет. Я кстати прослушала рэп-баттл (Оксимирона с Гнойным, — DELFI), подумав: что же это такое, весь мир гудит, а я даже не знаю, что это такое? Я послушала по-честному и была очень разочарована.

— И как Вам градус агрессии в отношении друг друга?

— Это само собой, но есть еще одна интересная вещь, которая просто бросается в глаза. Искусство всего мира всегда стояло на трех китах: жизнь, смерть, любовь. Это три важнейшие темы, вокруг которых так или иначе все искусство вращается. Здесь же речи не было ни о жизни, ни о смерти, ни о любви, а речь шла исключительно о том, кто сильнее ударит. Это сугубо мужская агрессия, у женщин есть свои не всегда приятные черты, но нет той меры агрессии, которую нам предлагает мужской мир. Здесь все на агрессии, низведенной на словесный уровень, за что спасибо, потому что следующий этап — это мордобитие.

Но самоутверждение одного над другим — это же так, на самом деле, ничтожно. Мне-то неважно, кто из них круче и умнее, хотя Мирон мне больше понравился, хотя и проиграл. Все же есть ощущение, что он поумнее. Но в общем меня это очень удивило и огорчило, что же это за падение? Это падение не художественного уровня, это падение интеллектуального уровня, потому что про серьезные вещи — ни слова. Мир меняется, в нем все время появляется что-то новое, а эти ребята рассуждают о том, кто из них круче. Ребята, нельзя так.

— На одном из российских сайтов опубликована статья о книге про детство в годы войны. Она стояла в рубрике «Культурная война», что это за явление и как стало возможным, что такие рубрики появляются?

— Это очень интересно, я не знала об этой рубрике, и эта тема для меня не продумана. Вы ее правильно поймали. Дело в том, что в культуре все время существует движение. Не так давно я делала в Шотландии лекцию о русском авангарде. У юного, свежего авангарда была тенденция: все старое уничтожим, старое нам не нужно. Уже Владимир Маяковский этого не произносил. То есть, это на самом деле вопрос осознания. Ничего не растет из ничего. Поле вспахано, в нем навоз, много чего, поэтому любая, даже самая острая, авангардная идея либо опирается, либо отталкивается от вчерашнего дня.

Мы все живем во времени, есть привычки, навыки, глаз привыкает к такого рода искусству. Советские люди жили и для них кроме соцреализма никакого другого искусства не было, поэтому когда пришла абстрактная живопись, люди выли от злости — их привычка была нарушена, им предъявили нечто совершенно непохожее. Сегодня люди к этому относятся мягче, терпимее, и никакая новация не вызывает такой бурной реакции, как в советские времена. Кроме того, тогда культуру рассматривали исключительно как фрагмент идеологии. Сейчас мы понимаем, насколько это нелепо, смешно и убого, по той причине, что культура стоит над всем. Это единственный продукт, который производит человек. Ничего кроме культуры человек не производит. Еще навоз, который тоже культурный продукт.

— Вы говорили, что «власть постоянно поскальзывается на половице бескультурья»…

— Конечно. Это иллюзия, что власть может руководить культурой, она может немножко ее придушить, иногда сильно. Русский художественный авангард советская власть прикрыла, практически безболезненно. Мало кто погиб, их вынудили уйти в другие области искусства, они стали соцреалистами. А литературный авангард был уничтожен физически. И вся эта жестокая борьба власти против культуры в широком смысле слова не приводит к процветанию культуры.

Некоторые считают, что в условиях давления культура поднимается — это ерунда. Владимир Набоков уехал и стал великим писателем, останься он — его бы, скорее всего, убили, случайно или намеренно. Поэтому я не считаю, что давление на культуру, делает ее плодотворнее. Поэтому она переформатируется. Мне очень интересно, как в ней появляются новые формы.

Я человек старомодный, видимо, новых танцев не выучу. Но эти новые танцы мне интересны. Поэтому я с большим интересом смотрю, что делают молодые люди, иногда мне это очень нравится, иногда я плохо понимаю, иногда мне кажется, что это недостаточно осмысленно. И опять я возвращаюсь к Дмитрию Быкову, человеку, который работает со школьниками и необычайно высокого мнения о новизне их дарований. Что уже, мол, вылупился из яйца этот новый планетарный человек. Если это так, я первая буду радоваться.

— Если взглянуть на новости России последнего времени, то там было два громких открытия памятников — Калашникову и Александру III.

— В двухстах метрах от памятника Калашникову — памятник жертвам политических репрессий.

— Но в Литве заметнее были памятники изобретателю автомата и царю, о жертвах слышно меньше. О чем это говорит? Памятник Калашникову был открыт с участием министра культуры.

— По-моему мнению, это кошмар. В этом кошмаре есть одна комическая деталь, которая в тени: Калашников был прекрасный менеджер, который замечательно использовал труды Шмайсера. В некотором смысле он плагиатор. Поскольку плагиат у нас тема очень популярная, я вижу в этом некоторый резон: украсть, присвоить и выдать за свое — это имеет сегодня хождение. Что тут можно сказать!

В сегодняшнем мире есть две тенденции, обе очень яркие и сильные. Одна — тенденция планетарности: мы идем в аптеку, покупаем таблетку, которую лучшие ученые фармакологи сделали неизвестно где. Это же относится ко всем продуктам производства — науке, искусству, технологиям, банковскому делу, это все планетарный продукт. Эта тенденция чрезвычайно мощная. С другой стороны, есть тенденция националистическая — наше, мое и отдельное. Если ее довести до предела, то это ситуация гетто, когда человек, город, страна замыкают стены — мы живем по своим законам.

— Вы говорите не только о России?

— Есть страны, которые на этом пути достигли гораздо большего, например, Северная Корея. Тем более, что Россия — сложная страна. В ней с национальной проблематикой очень сложно, это империя, бывшая, но империя. В империи живут разные народы. Мы уже прочитали «Историю Римской империи» Момзена, мы знаем как империи организуются и распадаются. То, что мы сейчас переживаем (если смотреть на это не с точки зрения боли тех, кто под эту машину попадают лично), если говорить об историческом процессе, мы переживаем не в первый раз. Сравнительно недавно распалась Австро-Венгерская империя, наверное, одна из лучших и мягких империй.

Когда империя распадается — летят клочки по закоулкам, огромное количество людей-жертв. У меня огромное сочувствие к русским людям, живущим в Прибалтике. В основном это дети военных, которым здесь не комфортно, Россия их не приняла, но с другой стороны жить здесь удобнее и лучше. Они попали в межкультурную, сложную ситуацию и пути, кроме ассимиляции, нет.

Я сама еврейка, русский писатель и для меня тема ассимиляции — это моя личная тема. Я не знаю еврейского языка, я еврейскую культуру, историю изучала по-русски, Библию читала по-русски. С точки зрения еврея — я не еврей, а с точки зрения русского националиста — меня надо выбросить, желательно в Израиль. Поэтому для меня проблема межкультурного шока вполне понятна. И все это последствия имперского распада, есть прекрасная нота освобождения тех людей, которые чувствовали себя под ее гнетом, и есть драматическое сознание людей, которые империи служили и сегодня ей не нужны. Как себя сейчас чувствует эстонец или литовец, в прошлом председатель обкома партии?

— Представить трудно. Порою кажется, что этот момент в последнее время, в том числе, и в русской литературе обсуждается. СССР распался, а люди остались никому не нужными по всему его периметру.

— Эта проблема есть, но есть еще одна чрезвычайно важная вещь. Такая маленькая страна как Эстония получала все культурное богатство через русские переводы. Маленькая страна не в состоянии перевести Эсхила, Гомера и т.д. Таким образом всегда есть проблема маленького народа, он пользуется предимперским, постимперским вторым языком, который для него есть международный культурный переводчик. И это большая проблема. Я недавно была в Грузии и обнаружила, что молодые люди русского не знают. Мое поколение, младшее поколение читали Гомера по-русски. Эти молодые люди будут читать его по-английски. Мировой культуре все равно, на каком языке будет прочитан автор. С моей точки зрения он прочитан должен быть.

— Россия не может не быть заинтересована в том, на каком языке будут читать в близлежащих странах.

— Это культурная проблема, на каком языке литовец будет читать Гомера. Россия переводит американскую литературу очень быстро и хорошо. У нас была очень хорошая переводческая школа. Поэтому все сопредельные страны вокруг России знакомились с мировой культурой через русские переводы, сейчас будут знакомиться через английские. Это выбор.

— Люди переориентировались. А что может сейчас может Россия предложить привлекательного своим соседям?

— Вопрос кошмарный, просто ужасный, я на него вам ответить не могу. Кажется, что ничего, может быть, есть какие-нибудь калашниковы, которые до сих пор привлекательны для наших соседей. Мы торгуем оружием, это круто, это деньги. Сказать, что меня это радует — не могу. Эта маскулинная цивилизация с войной как главным историческим событием мне нравится.

— Это приводит к таким ситуациям, как была со словами школьника в Бундестаге.

— От этого просто страшно, хотя на самом деле смешно, но страшно тоже. Ничего не могу здесь сказать, я воспринимаю это как катастрофическое падение. Но с другой стороны, все живое. Это потрясающе одаренная страна, вырастут новые гении, уедут ученые, писатели, артисты. Уезжают самые талантливые, но вырастут новые. Патриотами вряд ли будут.

Я как раз на днях перечитывала большую статью Льва Толстого о патриотизме, если бы он написал ее сегодня — его бы посадили в тюрьму. Слезть с этой лошадки (это касается не только России) — это одна из самых серьезных задач, которую надо решать в первую очередь.

Каждый человек — планетарный, мы представители одной биологической расы. И тема «свой-чужой», соседа-врага требует того, чтобы быть изжита. Я только что с Балкан. Это ужасное место, потому что там в сущности один язык, два алфавита и три вероисповедания. Это создает ситуацию, когда все ненавидят всех. Ничего подобного в жизни я не видела, подобного дребезжания ненависти к соседям. В этом смысле Балканы — исключительно важная точка для исследования и внимания, они показывают пример того, что может произойти, если человек не контролирует себя, свое мышление, потому что это ментальная проблема, с ней надо работать. Опыт Балкан был для меня потрясающим и интересным: люди ненавидят друг друга настолько, что забыли даже про евреев.

— Вы упомянули о маскулинной культуре и бросается в глаза, что везде, где Вас представляют как писателя, обязательно подчеркивают, что Вы — первая женщина, получившая Букера. Вряд ли можно где-либо увидеть что-либо подобное про мужчин. Как Вы воспринимаете такие вещи?

— Это и есть то самое, о чем можно говорить. Когда я говорю о том, что у нас не в порядке с сознанием, то говорю, что это первейшая задача каждого человека работать со своей головой, как с чужим предметом, отчуждаться: а что я думаю сегодня и почему? Этот контроль просто необходим, потому что массовые реакции, «как все» чрезвычайно опасны.

Я прекрасно помню момент, который повернул мою жизнь. Мне 10 лет, похороны Сталина, нас, школьников, собрали в зале. Все зареванные, с распухшими лицами. Директор школы просто глаз не найдешь, так она вся распухла. Бюст вождя, цветы. Я стою и чувствую себя жутко несчастной, потому что понимаю: мне плакать не хочется. И я чувствую себя так, что все люди нормальные, а я — урод. Это была точка осознания себя отдельно от толпы. В этот момент я поняла, что я — другая, потому что у меня реакция другая. С тех пор в течение очень многих лет я об этом знаю, потому что это бывает: всем смешно, а мне совершенно не смешно. Все плачут, а мне плакать не хочется. Может быть, это причина, по которой я очень люблю своих друзей, потому что когда я впервые стала встречать людей, которые реагируют как я, то есть, «неправильно» — я их полюбила навеки. Поэтому я и приезжаю в Литву, потому что несколько таких друзей есть среди литовцев.

— В заключение хотел попросить Вас расшифровать свои слова: «каждый должен выстраивать должным образом свое пространство»? Что Вы имеете под этим в виду?

— Мы все живем в одном и том же большом социуме. Я рано поняла, что не хочу работать на государство, хочу дистанцироваться. На службе в своей жизни я была три года, и то это был еврейский театр. Ты создаешь пространство вокруг себя из того, кого ты любишь, кого ты выбрал. Советская власть этому очень способствовала, потому что то, что мы сейчас вспоминаем как московские кухни, интеллигентский треп, на самом деле было выстраиванием личного пространства. Иначе мы не могли выжить, социальных услуг не было никаких, денег не было — все были одинаково бедными, трешник до зарплаты шел по кругу, если кому-то надо к врачу — сидели с ребенком.

Мы были нужны друг другу для выживания. Сегодня мы друг другу для выживания уже не нужны, я имею в виду старую гвардию. Но в каком-то смысле все же остаемся нужны, чтобы проверять, сверять реакцию, себя проверять, потому что во времена нашей молодости никаких психоаналитиков не было. Мы друг для друга эту функцию выполняли. Поэтому личный социум, личное пространство продолжают быть очень важными для людей моего поколения.

Россия. Литва > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 3 декабря 2017 > № 2410184 Людмила Улицкая


Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 7 августа 2017 > № 2267917 Людмила Улицкая

Российская культура еще не мертва

О чем думает Россия? Несмотря на войну между властями и миром культуры, российские актеры, писатели и композиторы создают искусство, которое расходится по всему миру, считает писательница Людмила Улицкая.

Людмила Улицкая (Ludmila Oulitskaïa), Le Monde, Франция

Последние годы у нас слышно о репрессиях по отношению к режиссерам, художникам, журналистам: от постыдного суда над группой Pussy Riot до недавнего обыска в московской квартире Кирилла Серебренникова. Россия — страна традиций, на что делается особый упор в последнее время. Причем самых разных традиций. Война властей и культуры явно входит в их число. Культура же представляет собой инструмент, который позволяет нам оценить температуру общества.

Творцы в России редко когда могут похвастаться триумфальным жизненным путем. Тютчев был одновременно великим поэтом и имперским чиновником, однако на другой стороне стоят десятки художников, которые не хотели иметь ничего общего с властью и не пытались заручиться ее благосклонностью. Кстати говоря, тюрьма — это одна из главных тем российской литературы: «Записки из мертвого дома» Достоевского, «Воскресение» Толстого, «Леди Макбет Мценского уезда» Лескова, «Остров Сахалин» Чехова… Достоевскому пришлось побывать на каторге, а Толстого объявили пусть и не «иностранным агентом», но разрушителем основ государства и веры.

В первые годы революции репрессии в отношении культуры только усилились. Список расстрелянных, сломленных и разоренных творцов просто огромен: Гумилев, Мейерхольд, Михоэлс, Мандельштам… Режим уничтожил весь литературный и художественный авангард. Анна Ахматова, Борис Пастернак, Андрей Платонов — все они стали жертвами клеветы и гонений.

Как мне кажется, российская культура здорова, она полна жизненных сил и цвета. За последние годы мне довелось побывать на десятках прекрасных спектаклей, посетить целый ряд качественных выставок… Мне хотелось бы познакомить вас с моими личными впечатлениями. По большей части я была всего лишь внимательным зрителем, хотя мне и довелось принять участие в некоторых мероприятиях. Во всех случаях речь идет о произведениях российских художников в широком смысле этого слова, в том числе спектаклях и выставках за границей. Разве это не доказательство того, что у российской культуры есть международный размах? Некоторые из тех, с кем мне довелось говорить, эмигрировали и теперь живут в других странах.

«Слушая Бетховена»

Январь 2016 года, Москва. Последний фильм Гарри Бардина «Слушая Бетховена». Изящная, но жесткая картина. Рука мастера. Через бетонные плиты пробивается росток, за ним — другой, третий… Начинается битва: ростки уничтожаются все более современными машинами. Это фильм-парабола. Все происходит под волнующую музыку Бетховена, и возникает удивительная параллель. Можно ли передать словами музыку? Бардину же все удается просто прекрасно: он придает размах этой череде, казалось бы, элементарных кадров. Фильм снимался на собранные средства. Государство не финансирует подобные картины. Мне очень понравилось то, как и почему все было сделано. Краткость — сестра таланта.

«Похороны Сталина»

Декабрь 2016 года, Москва. Гоголь-центр, Кирилл Серебренников. Вестибюль увешан фотографиями заключенных. Что за лица! Спектакль называется «Похороны Сталина». Предположительно он должен касаться смерти композитора Прокофьева, который скончался в один день с вождем. Как бы то ни было, зрителям показывают похороны Сталина. Многочисленная труппа отображает толпу. Постановка просто фантастическая. Толпа, как один большой организм, живет, дышит, качается, падает, уходит со сцены, оставив после себя груду одежды и обуви.

В перерывах между выходами толпы вставлены выступления людей из зала. У каждого есть, что сказать. Мое выступление самое короткое. Я появляюсь в белой рубашке с пионерским платком вокруг шеи и рассказываю: 1953 год, мне десять лет, я нахожусь в переполненном актовом зале нашей школы. Это школа для девочек. Розовые, красные и пурпурные лица залиты слезами. Все плачут, но мне не хочется. Меня охватывает чувство печали, тоски и глубокого одиночества. Не знаю, почему, но мне не хочется плакать. Я — чудовище! Всю жизнь одно и то же! Все плачут, а мне не хочется. Все смеются, а я не вижу ничего смешного… Выступление я завершаю словами: «Спасибо, товарищ Сталин, за наше счастливое детство». Это импровизация.

История похорон Сталина периодически прерывается новостью о кончине Прокофьева, невозможности пронести его тело из-за бесчисленного множества жителей столицы, которые пришли отдать дань памяти Сталину (все закончилось давкой и гибелью людей). Шесть студентов несут гроб Прокофьева, прокладывая себе путь через толпу. Представляющий Прокофьева музыкант периодически играет на фортепиано. Попытки композитора раствориться в советском пространстве, его достижения, угнетения и семейная история через переписку — все это показано в этих сценах. Шесть студентов следуют за гробом Прокофьева, неся в руках цветы в горшках: в тот день у продавцов не найти ни букета, потому что все цветы пошли на могилу вождя…

Кирилл поставил великолепный спектакль. Это представление в духе флешмоба должно было пройти всего раз. После него остается ощущение новой эстетики, которой под силу отразить современные социальные процессы. Этот режим подобен зубной боли. Он осточертел, но и бороться с ним уже нет сил. Это невозможная и бесполезная борьба, как удар кулаком в студень. Студень, который затем намертво вцепится в вас…

«#конституциярф»

Февраль 2017 года, Екатеринбург. Спектакль «#конституциярф» режиссера Пермского академического театра Владимира Гурфинкеля был отобран для представления екатеринбургском Ельцин-центре. Гурфинкель собрал для молодежь со всей страны и гордится своей идеей. Молодые актеры талантливы, а некоторые обещают стать настоящими звездами.

Текст написан самим режиссером. В этом, кстати говоря, заключается характерная черта нашего времени: режиссеры чаще всего сами пишут тексты и создают своеобразные «коллажи», а не ставят традиционные драматические произведения. Гурфинкель чередует тексты современных авторов (в том числе и один из моих) со статьями российской Конституции 1993 года. Происходящее на сцене контрастирует с текстами конституции. Это театр с мощным политическим подтекстом. Иногда звучащее смешно, а иногда грустно.

Екатеринбургский Ельцин-центр — красивое здание, своего рода интеллектуальный клуб с образовательными программами. Я не особенно люблю Ельцина, но меня тронуло показанное там видео с его обращением при уходе: он просит у народа прощения за все невыполненные обещания. Это единственный пример раскаяния представителя российской власти за несдержанное слово. Как бы то ни было, одно из решений Ельцина, быть может, самое главное, простить никак нельзя: он назначил своим преемником Путина. У него был выбор между ним и Немцовым. Все это — масштабный политический театр.

Кроме того, в Музее Ельцина можно увидеть целый ряд трогательных предметов — от бронированного ЗИЛа до свадебного наряда Наины — скромное платье советского образца с круглым воротником, как у девочки… Советский минимализм.

Мы живем в интересное время. Мы трудимся, стремимся честно смотреть на происходящее вокруг, не стоя иллюзий, но и не теряя надежды. Каждый обдумывает собственные мысли. Поверьте мне, наша культура еще не мертва, и мы можем насладиться хорошей книгой, хорошими спектаклями и фильмами, хорошей музыкой и хорошими картинами. Сходите на новые российские фильмы Виталия Манского и Сергея Лозницы, Андрея Звягинцева и совсем еще молодого Кантемира Балагова, ученика Сокурова.

Это важнейшие на сегодняшний день культурные события. Что касается самого разного неодобрения, начиная с того же министра культуры, это цена, которую приходится платить за честность нашего труда.

Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 7 августа 2017 > № 2267917 Людмила Улицкая


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter