Всего новостей: 2602824, выбрано 2 за 0.093 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Генис Александр в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаТранспортМиграция, виза, туризмСМИ, ИТвсе
Россия. США > СМИ, ИТ > forbes.ru, 16 июня 2018 > № 2644620 Александр Генис

«Чемпионат мира включает особый режим, избавляющий от обычной жизни». Александр Генис о футболе

Редакция Forbes

Forbes публикует главу из книги «Игра народная. Русские писатели о футболе»

К чемпионату мира-2018 «Редакция Елены Шубиной» (АСТ) подготовила интересный тематический сборник – «Игра народная. Русские писатели о футболе». Книжку с текстами Александра Гениса, Евгения Водолазкина, Василия Уткина, Андрея Рубанова и других популярных авторов уже можно купить в магазинах, а на сайте Forbes – прочитать эссе Александра Гениса «Футбол как религия» о том, почему Америка называет футболом другую игру.

Говорят, что футбол — вопрос жизни и смерти.

— Чепуха, — отвечают придумавшие его англичане, — футбол намного важнее.

Пытаясь понять, кто прав, я слежу за чемпионатами мира по футболу почти полвека, и помню все финалы. Чемпионат включает особый режим, избавляющий от обычной жизни. Днем я матчи смотрю, вечером пересказываю, по ночам они мне снятся. Весь месяц я ем что придется, газету начинаю со спорта, в гостях сажусь с болельщиками и с ужасом жду, когда всё кончится.

Высшая форма эскапизма (Голливуд отдыхает), футбол — каникулы души, и я люблю всех футболистов, кроме, разумеется, знаменитых защитой и притворством итальянцев. На них приятнее всего смотреть, пока исполняют гимн: и музыка приятная, и сами — красивые. Остальные, густо покрытые татуировкой, напоминают бриттов и галлов времен Юлия Цезаря, причем столь же неудачливых. Архаизм футбола царит не только на поле, но и на трибунах. Все тянутся к корням. Мексиканские болельщики одеваются ацтеками, датские — викингами, швейцарские — коровами, американские — Элвисами. Всех, однако, объединяет та же страсть, и в этом — великая сила футбола: покорив человечество, он сделал его единым. Кто станет спорить с тем, что ФИФА обладает большей властью, чем ООН или Ватикан, даже вместе взятые?

Безразличие к масштабу поднимает футбол над миром — как бога. Поклоняться ему могут все, кто хочет, а хотят все, кто может. В сущности, футбол — единственная мировая религия, которой всех удалось обратить в свою веру, обычно без войн и почти без крови. Об этом мечтали все фанатики, но зря: на земле никогда не было единой религии — кроме футбола. В меру ревнивая и без меры терпимая, она открыта всем, кроме тех, кто играет руками. Простая, дешевая, общедоступная и понятная, она не боится соперников, ибо каждому разрешает молиться себе по-своему. Захватив планетарное сознание, бог футбола стал его хозяином.

Чтобы стать мировой, религия не обязательно должна обещать больше, чем давать. Вера ведь не всегда подразумевает загробную жизнь. Будда о ней молчал, и Конфуций, и Ветхий Завет. Религия — о другом. Указывая альтернативу, она вносит в нашу жизнь сверхъестественное измерение.

— Поэтому, — объясняю я жене, — футбол несовместим с работой.

— Не в Америке, — отвечает она.

И действительно: неоспоримый факт бесконечной важности заключается в том, что американцы обладают стойким иммунитетом к футболу. С этим никто ничего не может сделать. Ни Пеле, игравший на Восточном берегу, ни Бекхэм, играющий на Западном, ни победы американской сборной, ни ее поражения. В среднем каждый матч бразильского чемпионата мира смотрело меньше одного процента населения США. В Японии — глухой ночью — 40%, в России — треть мужчин, в Бразилии — вся страна, включая женщин, детей и животных.

Нельзя сказать, что всем американцам плевать на футбол, но можно сказать, кто его здесь любит: иностранцы. В космополитическом Нью-Йорке на каждую страну — по отдельному бару, на каждую команду — по флагу, на каждую победу — по параду. Но чем дальше вглубь, тем меньше болельщиков. Удаляясь от моря, футбольная религия становится экзотической сектой, живущей за счет нелегальных эмигрантов. Что же удерживает от футбольной веры в остальном набожных американцев?

— Футбол, — говорят одни, — как все популярные игры, принадлежит бедным, но в Америке для этого уже есть баскетбол.

— Футбол, — говорят другие, — монотонный, как молитва, не может занять зрителя, ждущего от спорта результата, а не медитации.

— Футбол, — говорят третьи, — действительно требует терпения: когда-нибудь он прорастет и в Америке.

— Футбол, — отвечаю я первым, — принадлежит всем, от нищих на пустыре до миллионеров на поле.

— Футбол, — говорю я вторым, — уж точно интереснее бейсбола, который мне кажется не спортом, а хворью.

— Футбол, — говорю я, устав ждать, третьим, — победит Америку лишь тогда, когда она станет как все, а этого мы, надеюсь, не дождемся.

Дело не в характере игры, а в природе истории. Футбол — сугубо национальная игра, и в этом он идет поперек глобализации. Чем меньше смысла остается в государственных границах, тем круче страсти на поле, где игроки делают вид, что политические карты означают то же, что прежде. Старомодный, как Жюль Верн, футбол кормится национальными предрассудками. Вопреки всякой очевидности мы верим в дисциплинированный марш немцев, в артистическую вольность итальянцев, в мушкетерский балет французов. Всё это, как каждый знает из телевизора, не так, но это неважно, потому что чемпионат мира — умышленный анахронизм вроде феодальной войны. Футбол возвращает нас к эпохе геральдических битв. Своими победами и поражениями футболисты, как прежде — солдаты, наполняют тающую на глазах историю.

Накануне матча Германия — Англия немецкие болельщики показывали английским три пальца, а те им — два. Первые намекали на три победы в мировых первенствах, вторые — на две мировые войны.

Сменив военную форму на спортивную, футбол оправдывает патриотический раж. Каждая страна, часто сгрудившись в столицах, ждет гола, словно телеграммы с неба. Гол — это знамение и благодать, награда и обещание, магическое искупление и державное оправдание. Поклоняясь одному богу, все сражаются за его отдельное внимание. В терминах такой религии мир (если глядеть на него с футбольного поля) кажется таким же пестрым, каким он был до того, как международный терроризм, интернациональные банки и тотальные экологические угрозы сделали его общим, но не слишком счастливым домом.

Говоря короче, футбол — религия не только универсальная, но и национальная. Америка обошлась без второго ради первого. Возникшая взамен предыдущей истории, она задумана вторым шансом, а не еще одной страной на карте. И этим одна Америка разительно отличается от другой. Как авениды Лимы и опера в Манаусе, Латинская Америка утрировала Старый Свет. Неудивительно, что здесь и футбол удачный. Зато другая, с этой точки зрения — настоящая, Америка никогда не хотела играть по чужим правилам. Не футбола американцы не могут принять, а стоящей за ним истории. И до тех пор, пока она не станет для всех общей, Америка будет жить наособицу, пиная длинный, похожий на дыню мяч и называя игру с ним футболом.

Россия. США > СМИ, ИТ > forbes.ru, 16 июня 2018 > № 2644620 Александр Генис


Россия. Латвия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 28 августа 2017 > № 2314762 Александр Генис

Человек дождя. Александр Генис про дружбу с Довлатовым, Нью-Йорк, Ригу и физиологический патриотизм

Кристина Худенко, Delfi.lv, Латвия

«Моя геополитическая мечта — чтобы все страны вступили в НАТО, начиная с России… Мой национальный праздник — день, когда Латвия вступила в НАТО… Мечтаю, чтобы Рига стала русским Гонконгом, где русская культура развивается вне зависимости от Кремля…» Писатель и публицист, живущий в США экс-рижанин Александр Генис встретился со своими читателями-земляками в книжном кафе Polaris.

«Рижанин бывшим не бывает — это я точно говорю, — утверждает Александр Генис. — Я 40 лет живу в Нью-Йорке, и по-прежнему считаю себя рижанином. Рига — город, который я считаю родным и по которому все время скучаю…»

В Риге Генис представил свежую книгу «Картинки с выставки». Свой жанр писатель определяет так: «В век, когда вся информация — на расстоянии одного клика, ценны только те знания, которые оставляют шрамы на душе и морщины на лбу. То есть любая книга должна быть очень личной».

Большую часть автобиографических «Картинок с выставки» он посвятил рижскому детству и юности в советской Латвии. Родина того периода для него ассоциируются с увиденным в Музее янтаря «диким экспонатом» — янтарным трактором, который балтийские народы подарили Сталину. «Мне он напомнил советскую власть в Латвии. Она была советская, как трактор, но все же нарядная, как янтарь. Мне повезло вырасти в Риге. Даже социализм тут был красивее, чем в других местах».

Другая часть книги — про то, «что я люблю больше всего, после книг, жены, еды и путешествий — живопись. Всю жизнь я провел между обеденным и письменными столами и музеями, и ни разу не пропустил ни одной значимой выставки».

Про главные места любого города

Везде иду на местный базар и в местный музей. Рига не исключение. Вчера ходил на замечательный базар. Раньше он назывался Колхозный рынок, хоть и не имел отношения к колхозам. Почему я так люблю базары? Он говорит сразу обо всем: о климате места, географическом положении, национальных и кулинарных традициях, языке — обо всем сразу и по-своему.

Я глубоко убежден, что каждое блюдо — иероглиф национальной культуры. Как и произведения искусства. Сегодня мы были в Национальном художественном музее. Мне сказали, что надо пойти и посмотреть — я отнесся со скепсисом. Когда нас в школе водили в этот музей, там все время напирали на то, что в Латвии тоже были передвижники и их волновали язвы капиталистического общества, как плохо народ жил при царизме. Но пошел и ахнул. Я остро почувствовал, как Латвия была такой же европейской, как остальные. Были все стили и направления искусства, как во Франции и Австрии. Я с наслаждением рассматривал картины, которые раньше не выставлялись. Например, Падегс, которого в наше время его не показывали. Через эти картины я лучше понимаю место, где вырос.

Про свою концепцию патриотизма. Чтобы понять Ригу и Латвию мне понадобилось объехать весь мир. Я объехал более 70 стран. И только на обратном пути я понял, что больше всего люблю здешние края. У меня есть своя выношенная концепция патриотизма. Всех эмигрантов допрашивают, скучают ли они по родине. А я к этому слову, особенно с большой буквы, отношусь даже не со страхом, а с ужасом и отвечаю уклончиво.

Я говорю, что Россия — родина моего языка, что святая правда, но кроме такой родины, есть и другая. Я исповедую физиологический патриотизм: родина — это там, где мы выросли, и родина стала частью нас. Моя родина — в клубнике из Асари, которую я в детстве ел на даче, в лисичках, в миноге, на которую не могу смотреть без слез — ее больше нет нигде в мире… Как-то я привез ее в Америку и пригласил друзей, в том числе известных кулинаров, одна дама, которая написала сто кулинарных книг — спросила, а что эти рыбы едят? Я не стал рассказывать. Это тот патриотизм, в который я верю — это созвучие тех молекул, которые мы съели в детстве, с тем, что произошло потом. Это фундамент, на который накладывается вся моя жизнь.

Про свои главные города — Нью-Йорк и Ригу

Мою жизнь поделили не две страны (какие? Я жил в Советском Союзе, его нет, а тогда не было Латвии), а два города — Нью-Йорк и Рига. Я люблю их больше любых других мест в мире. Это сочетание мне очень нравится. Тем более, что у этих городов есть, как ни странно, много общего. У Бродского есть фраза: больше всего на свете я люблю цвет воды. И это то, что я люблю в Прибалтике. Цвет воды на Рижском взморье. И в Нью-Йорке — та же культура, она вся недосказанная, сдержанная, цвета воды.

Я счастлив, что у меня есть эти города. Каждый раз, когда я возвращаюсь в Ригу — я возвращаюсь в свое детство… Когда мы с женой путешествуем, я говорю: смотри, это ж рижская погода… Что это значит? Или идет дождь, или пойдет, или только что прошел. Нам это нравится, поэтому в Нью-Йорке нас друзья часто называют «люди дождя». Так они над нами издеваются, потому что кто еще любит дождь…

Про отношение к Рериху

В книге «Картинки с выставки» я много пишу о том, чему научился в Риге. Мои первые художественные опыты связаны с художественным музеем. В пионерском возрасте я увидел картины Рериха и открыл для себя этого человека. В риге были люди, которые поклонялись картинам Рериха — они списались с ним, он подарил картины, которые я застал. Они были очаровательные. Благодаря им я полюбил странствия — уж очень хотел увидеть те места. Как-то в Непале мы попросили гида отвести нас в рериховские места. Сравнил, сказал, похоже.

Я не знал, что Рерих такую важную роль играет и в жизни Нью-Йорка. Он долго там жил, у него была масса поклонников. В нью-йоркском Музее Рериха — не шесть картин, как было у нас, а 216. Огромный музей, где мне довелось выступать. Это было тихое местечко, но недавно я пришел туда — на моих глазах огромная делегация из Украины сменилась огромной делегацией из России. Оказывается, поклонение Рериху возродилось, теперь эти люди называются рерихнутые.

Про походы в музеи

Настоящий поход в музей — всегда паломничество. Ты идешь поклоняться, как поклоняются святым мощам. Как говорил Сартр: у каждого человека в душе есть дыра размером с Бога. Про бога я не знаю, но искусство затыкает дырку в душе. Это необходимый аккумулятор энергии, возле которой меняется представление о жизни, зрение, видение мира. У меня критерий удачного похода в музей: если выходишь с выставки и вдруг мир кажется немного иным, сдвинутым — выставка удалась. Главное — не попасть под машину.

Про дружбу с Довлатовым

Мы знали друг друга заочно по публикациям. Когда Сергей приехал, мы встретились, выпили и быстро нашли общий язык. Как собаки «обнюхали» друг друга — по книжкам. Оказалось, что наши главные писатели — Гоголь и Платонов. И мы сразу перешли на «ты». Про нашу дружбу я подробно написал в книге «Довлатов и окрестности». —там можно найти все мыслимые истории про нас с Сергеем. Уже вышло шестое издание — она стала достаточно популярной, чтобы переиздаваться 20 лет.

Из Риги я еду в Таллин на пятый фестиваль Довлатова. Почему эстонцы, которых каждый пятый русский считает фашистом, устраивают фестивали Довлатова? Я этому приглашению радуюсь и грущу — лучше бы туда поехал Довлатов. Ему недодали там, где он жил. Это всегда было печально. Теперь мы видим, какая слава его окружает. Я всегда думаю, если бы я мог ему позвонить туда и сказать, чего он добился после смерти.

Когда началась перестройка, нас всех стали печатать. Довлатову предложили книгу в одном авангардном издательстве. Он ответил: я хочу получить сдачу там, где меня обсчитали — предпочитаю государственные издательства. Теперь его издают всюду. Дочка Довлатова Катя сказала мне, что на сегодня продано три миллиона книг отца. Он стал самым популярным русским прозаиком сегодня.

Довлатов нравится всем — академикам и водопроводчикам, правым и левым, путинцам и оппозиционерам. Когда он только появился, мы с Вайлем написали: Довлатов, как червонец, нравится всем. Это цитата из Гиляровского, отец которого говорил: я не червонец, чтобы всем нравиться. Другой наш общий приятель предложил так пересчитать на деньги всю русскую литературу: Довлатов — червонец, Вайль и Генис — за пару три рубля…

Про самую глупую фразу в жизни

Когда в 24 года я приехал в Америку, то был самым молодым писателем в Америке. И своим друзьям с хохотом объявил: я на вас всех напишу некрологи. Это была одна из самых глупых фраз моей жизни. Так оно и случилось, я написал некрологи на всех писателей, кого знал: Аксенов, Лосев, Бродский, Петя Вайль… Ужас! Когда Довлатов умер, я нес его гроб. В день смерти написал некролог и почувствовал, что мало. И эта книга — мой некролог через девять лет. Написав последнюю строчку, я сказал: вот теперь закончил. Но там больше смешного, чем грустного.

Про свободу и ее отсутствие

Я не очень понимаю, что такое свобода. Но хорошо понимаю, что такое ее отсутствие. Есть простая истина: правду можно сказать лишь там, где ее скрывают. Например, в СССР все знали, что скрывают власти, и было ясно, где правда. Очень легко. Приехав в Америку, я пытался понять, что правда здесь. И стало ясно: надо искать не правду, а истину. Но никто не знает, что это. Даже Христос затруднился ответить на такой вопрос.

Понятие свободы связано с понятием истины. Что такое отсутствие свободы? Например, я 15 лет сотрудничаю с «Новой газетой», дружу с ней. Эта газета старается быть свободной. Но могу ли я там говорить, что хочу? Нет. Не получается. Так я могу поставить под удар газету, а это нечестно. Я-то живу в безопасном мире, а они — в Москве. Там за правду убивают.

Свобода — как та истина, которая ускользает все время. Даже в Америке: можешь ли ты свободно сказать начальнику все, что про него думаешь? Не очень. А Джордж Оруэл говорил, что свободным человек был на заре американской демократии, когда можно было двинуть боссу в рыло и убраться на Запад. Теперь Запад кончился. Бродский здорово про это сказал: нельзя сгибаться под чужой мыслью, надо быть свободным от любого влияния. В том числе от влияния себя. Если ты идешь по колее, которую сам и прорыл — уйди и пророй другую.

Мой самый свободный день — 1 мая 1980. Я работал метранпажем в «Новом русском слове» — верстал газету, ставил буквы в зеркальном отражении. Страшно тосковал по свободе — потому что ходил шесть дней в неделю на работу. В это время Довлатов придумал «Новый американец» и позвал меня. Я бросил оплачиваемую работу и перешел на вольные хлеба. Мы с Петей закончили работу в 12, купили шампанское, сели на тротуар и стали пить. С тех пор я нигде и никогда не служил. Делал лишь то, что хочу и люблю.

Про совместную работу с Петром Вайлем

Мы с Петей вместе писали 13 лет. И каждый раз нас спрашивали, как вы пишете вдвоем. Потом мы перестали вместе писать. И замечательный поэт Алексей Цветков сказал: теперь вас 13 лет будут спрашивать, почему вы не пишете вдвоем. Как мы работали вместе, подробно описано в книге «Обратный адрес».

Отмечу одно, больше всего нам помогала и мешала писать Рига. Наши старшие братья вместе служили в армии- потом они подружились, мы тоже: большие собаки дрались с большими собаками, а маленькие с маленькими, кусая больших за ноги в перерывах.

Мы с Петей быстро сошлись. Я учился еще в школе, а Пете было 18 лет. Мы вместе ходили на выставки. И все время болтали, передвигаясь по Риге. В этих разговорах и формировалась наша литература. И никогда в жизни мы не пили без красивого пейзажа. Пили «Рижское волжское вино» и «Солнцедар» — это что-то страшное.

Рига была слишком красива, чтобы нуждаться в нас, ее не надо было приукрашивать. Тут трудно быть писателем — слишком сильна конкуренция города. Это в диких городах культура — единственное спасение. Я хорошо знаю потому что родился в Рязани. Когда приехал туда много лет спустя, меня поразило, как местная интеллигенция жадно относится к культуре — им надо все возместить…

Про жену Ирину, с которой вместе больше 40 лет

Первый раз свою книгу я посвятил жене. А Бах — Богу. Мои родители были женаты 60 лет. Мы — больше 40. На семью у нас больше ста лет супружеского опыта. Ницше однажды сказал, что мужчина и женщина, когда женятся, должны думать лишь об одном, будет ли им интересно говорить друг с другом всю оставшуюся жизнь. Он прав, хоть и не понимал, о чем говорил: он никогда не был женат и страшно боялся женщин…

Уверяю вам, единственное, что держит людей вместе — не секс, как думают многие, а разговоры. Это самая важная часть интимной жизни. Мы познакомились на филфаке — я старательно отбирал жену. На первом курсе было три мальчика и море девочек. Я затеял анкету: какое ваше любимое искусство, какой ваш любимый писатель… Потом просмотрел все анкеты. Ирина — единственная, у кого в анкете был важный мне Платонов. Тот самый писатель, который позже сдружил меня с Довлатовым.

Про разницу между Трампом и Путиным

В России мысль какая: мы живем в России с Путиным — это ужасно, но если вы (американцы) живете с Трампом — то у нас уже не так ужасно. Но это не так, и вот почему: За Путина — 86 процентов, за Трампа — 36% (последние опросы). Разница в том, что Америка еще выправится, а что будет с Путиным — не знаю. Как бы страшен не был Трамп, как бы не был омерзителен выбор той части электората, которая была за него, обратите внимание — он сам ничего не может сделать, не дают. Потому что в Америке есть разделение власти. Когда недавно ввели новые санкции против России — Путин и начальство страшно оскорбились: как же так, они же с Трампом вроде бы подружились?!

Просто в России многие люди не понимают, как устроена Америка. И это давно происходит. При Буше-младшем произошел казус — видного тележурналиста уволили с работы. Путин сказал: какая же у вас свобода — все как у нас, если вы можете уволить тележурналиста с работы. Буш ответил: вы не понимаете Америки, вы спросите у кого-то — не может президент уволить журналиста, никак. А вот журналист может уволить президента — такое было с Никсоном. Путин ему не поверил.

У меня был уникальный случай: в Нью-Йорке оказался человек из «силовых ведомств» России. По-английски он знал полтора слова: американское кино стало невыносимо при Обаме — стыдно смотреть: все про хороших негров, потому что Обама велел Голливуду снимать такое кино. Я спросил: ну а как он может велеть Голливуду? Он ответил: мы знаем как. И я понял, что даже пытаться не буду переубедить. Недавно я видел фильм про Трампа — по идиотизму превышает все, что я видел до сих пор.

Про популярность современной русской литературы в Америке

Как-то журналист попросил Набокова рассказать о влиянии литературы на жизнь. Обещал платить 10 центов за слово. Набоков ответил: нет — с вас 10 центов. Русская литература отошла в сторону — ее мало знают, читают, она перестала играть важную роль. Последним по-настоящему важным для Запада романом был «Доктор Живаго». С тех пор не было крупных успехов. Даже Солженицын был скорее политической фигурой. Даже Бродский с Нобелевской премией — частный случай.

Есть успех у Татьяны Толстой — у нее в Нью-Йорке выходит новая книга, у нее есть поклонники. Сорокина начали переводить на английский, но с большим трудом. Вышла книга «День опричника», но это далеко от массового успеха. В начале 90-х появились книги Пелевина, у него появились поклонники среди интернет-молодежи. Они даже не знали, где он живет, и думали, что все им написанное — вымысел. В том числе и Чапаев. Потом это отошло… Улицкую иногда переводят. Алексиевич выходила маленькими изданиями, сейчас на нее обратили внимание.

Про переводы своих книг

Предпочитаю, чтобы меня переводили на языки, которые я не знаю. Например, на японский. Потому что тогда я понятия не имею, что там написано. Открываешь — иероглифы. И лишь одно слово латиницей — KGB, ему не нашлось подходящего знака.

Меня много на югославские языки. Вышло семь книг в Сербии. Теперь на хорватский переводят, но не с сербского, а с русского. Хотя раньше в Югославии был сербо-хорватский язык, который в Хорватии называли хорвато-сербским. Это еще не все — меня переводят на черногорский язык. Я спросил: чем отличается черногорский от сербского? Отвечают: там есть три буквы, которых нет в сербском. Но какие — никто не вспомнил.

С английским — гораздо хуже. Это трагедия, когда знаешь, что пишет переводчик. Все не так. Исправить я не могу — он знает язык лучше. Но мне не нравится по причине, что хороший переводчик переводит не слова, а как говорил Довлатов «улыбка в улыбку» — это трудно…

Другой вариант — сразу писать книгу под будущий перевод. Так делают некоторые русские на Западе. Существует русская литература для американских читателей, которая заточена на то, чтобы американцы ее понимали и радовались. Это напоминает анекдот. Приходит человек в магазин: дайте тетради для пятого класса и чернила для пятого класса. Это как глобус Украины. Мне это кажется безумной глупостью.

Про популярность книги «Русской кухни в изгнании»

Самая популярная наша с Петей книга — это «Русская кухня в изгнании». К ней я отношусь, как Конан Дойль с Шерлоку Холмсу. Он его ненавидел. Эту книгу не устают переиздавать. Я долго думал, почему невинный пустяк, который мы с Петей сочинили из баловства, постоянно переиздают. Какой бы тираж ни был — через месяц все продано. Я нашел ответ, почему так. Книга написана с позиции русских эмигрантов. Сидят люди в Америке и тоскуют по родине: свобода, независимость, Запад — все им не в радость без русского черного хлеба. А если это так, думает российский читатель, у нас в России есть черный хлеб, то на фига нам свобода, независимость, демократия? Эта книга льстит русскому читателю.

Про свой кулинарный дар

Я не умею что-то делать руками и рисовать. Труд всегда прогуливал. Но я умею делать еду. Особенно супы. Могу приготовить двенадцать лучших русских супов — все они будут восхитительны, начиная с щей. Этим я всегда угощаю своих друзей… Однажды в гости пришел Умберто Эко. Я решил приготовить коронные щи, которые варятся в трех бульонах с мозговыми костями и белыми грибами. Длинная история. Долго объяснял ему, что это языческое блюдо. Но Эко лишь вяло поковырял в тарелке и пояснил, что у него была жена-немка — с тех пор квашеную капусту он ненавидит, как и свою жену, от которой с трудом сбежал.

Про столетие Октябрьской революции

Я марксизм искренне и глубоко ненавижу. Юнг сказал: бацилла коммунизма убила больше людей, чем бацилла чумы. Я с ним согласен.

Про сравнение Риги с Гонконгом

Я мечтаю о том, чтобы Рига стала русским Гонконгом. Я имею в виду, что китайская культура в Гонконге существовала помимо красного Китая. Она существовала и в Тайване тоже, но Гонконг был свободным, независимым, западным городом — я там был в «английский период». Там китайская культура не зависела от Мао. Считаю, что, если Россия и дальше будет закручивать гайки, то свободная культура переместится в окрестности России — в Латвию, Литву, Эстонию, Украину, Грузию. И свободная культура переместится на окрестности России. И будет продолжаться, вне зависимости от Кремля. В Риге возможна такая русская культура.

Про веру в НАТО

Судьба Гонконга не очень завидна… Но ведь его когда-то англичане отобрали у китайцев, а Латвия раньше была сама по себе — надеюсь ее ждут другая судьба. Я верю в НАТО. Очень его люблю. Моя геополитическая мечта — чтобы все страны туда вступили, начиная с России. Как в ФИФА. Тогда мир был бы более безопасным и не было войны. Мой национальный праздник — когда Латвия вступила в НАТО.

Россия. Латвия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 28 августа 2017 > № 2314762 Александр Генис


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter