Всего новостей: 2604120, выбрано 4 за 0.052 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Глуховский Дмитрий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Глуховский Дмитрий в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаСМИ, ИТАрмия, полициявсе
Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 19 сентября 2018 > № 2734218 Дмитрий Глуховский

Focus (ФРГ): «Путин лжет, лжет и лжет»

В интервью немецкому журналу «Фокус» писатель Дмитрий Глуховский называет правление Путина «милой умной авторитарной системкой», но не диктатурой и не тоталитарным режимом. По его словам, такие критики, как он, нужны для того, чтобы время от времени выпускать пар и не допустить взрыва в обществе. Но почему же он тогда все время возвращается в Москву из Европы?

Маргот Цеславски (Margot Zeslawski), Focus, Германия

Он входит в число самых успешных авторов современности. Его cерия постапокалиптических романов «Метро» была продана в 35 странах тиражом свыше трех миллионов, по ним в Голливуде снимают фильм. В своем первом реалистичном романе, психологическом триллере «Текст», Дмитрий Глуховский повествует о наркотиках, жажде власти, любви и мести — и о беспощадном сведении счетов с системой Путина. В своей студии в Москве гиперактивный 39-летний автор предлагает сладости и шутит, что сахарная пудра на них лишь внешне похожа на кокаин, бояться нечего, здесь нет ловушки спецслужб.

«Фокус»: Господин Глуховский, когда гуляешь по Москве, видишь радостный, открытый миру мегаполис. В вашей книге, напротив, все мрачное и зловещее. Как это соотносится?

Дмитрий Глуховский: То, что вы видите, — только витрина. Москву как столицу всегда прокачивали, а в июне и в июле к Чемпионату мира по футболу ее дополнительно отполировали. Впечатление, которое создает Москва, не отражает реальной жизни в России.

— Какова реальная жизнь?

— К сожалению, она такая, какой я ее описал в своей книге.

— Но, согласно данным экономических исследований и опросов, у большинства россиян все хорошо?

— Да, по сравнению с тем, что было. После распада СССР царил тотальный хаос. Но при Ельцине были и политические, и личные свободы. Сейчас у нас есть определенное материальное благосостояние. Но зато ограничен ряд гражданских прав. Понятно, Чемпионат мира по футболу нам принес положительные эмоции, всем понравилось. Но это было шоу, которое осталось позади. В России говорят: «Цирк уехал, а клоуны остались». Мы стоим перед теми же проблемами, что и раньше.

«Речь не о деньгах, а о том, чтобы стать частью группы у власти»

— Какими именно?

— Самая большая проблема, которая обуславливает все остальные, — это кастовая система. В целом в российском обществе существует только два класса: люди, принадлежащие к аппарату власти, и все остальные. Центральная тема моей книги — это круговая порука. Беспредел власти. Отсутствие каких-либо правовых гарантий.

— Есть мнение, что конфликты в России основываются прежде всего на глубокой пропасти между богатыми и бедными, между теми, кто после распада СССР сумел сколотить немыслимое состояние, и теми, кто оказался в проигрыше от смены системы.

— Речь идет не о деньгах, а только о том, чтобы стать частью группы у власти. И огромное состояние может исчезнуть в один миг, если вступаешь в конфликт с правящим классом. Так было не только с Михаилом Ходорковским, который со своими политическими амбициями оказался на линии огня. Даже такой крайне лояльный человек из окружения правящей элиты, как мультимиллиардер Владимир Евтушенков, впал в немилость.

— Что он нарушил?

— Он не хотел передавать свою нефтяную компанию «Башнефть» госконцерну Роснефть. Но Роснефть возглавляет Игорь Сечин, человек из близкого окружения Путина. Евтушенкова арестовали, обвинили в отмывании денег, ему пришлось выплатить многомиллионные штрафы и смотреть на то, как национализируется «Башнефть». Сейчас компания принадлежит Роснефти, главой совета директоров которой, кстати, является Герхард Шредер. Евтушенков доволен тем, что ему удалось сохранить оставшуюся часть концерна, он хорошо себя ведет. Вот так все просто.

— Каковы структуры в этой группировке власти?

— Все происходит под руководством спецслужб, которые вместе с Путиным в 1999 году пришли к власти. Это же не только правительство и чиновники государственных органов, но и парламент, юстиция, организованная преступность, церковь, пресса. Государственное телевидение доминирует в освещении событий и является инструментом пропаганды на службе правителей.

— Но есть же и независимые СМИ, такие как «Новая газета» и радио «Эхо Москвы».

— Это отвлекающий маневр, который должен скрыть уравнивание СМИ. У них нет никаких шансов против силы машины пропаганды.

— Откуда вы тогда берете вашу информацию?

— В мессенджере Телеграм есть анонимные зашифрованные посты, которые показывают, кто с кем поддерживает связи. Если это прочитать, быстро становится понятно, насколько сильно связаны друг с другом аппарат власти и организованная преступность. Кстати, это доказывают и «Панамские документы». Так, например, два миллиарда долларов госсредств ушли другу Путина, виолончелисту Сергею Ролдугину, а Кремль заявил — ну да, это за его виолончель. Он любит виолончели.

Тем самым Путин говорит людям: «Да пошли вы!». Он лжет и считает ложь абсолютно нормальным явлением. Он открыто говорил, что Крым не будет аннексирован. Спустя две недели Крым стал частью России. Он говорит, что не имеет понятия, кто эти солдаты на Украине, возможно, кто-то переоделся? Когда сейчас Путин говорит, что, разумеется, Россия не вмешивалась в американские выборы, никто в это не верит. Как же иначе, если он постоянно только лжет, лжет и лжет.

— Вы говорите, что при Ельцине все было либеральнее. Но именно Ельцин выбрал Путина своим преемником.

— Никто не понимает, как так получилось. Ельцин тогда рассматривал разные кандидатуры — вице-премьера Бориса Немцова, тогдашнего премьер-министра Сергея Кириенко, исполняющего обязанности премьер-министра Сергея Степашина, который был генералом КГБ. Чем Путин всех очаровал? Те, кто, возможно, это знает, предпочитают молчать. Или они, как Борис Березовский, возможно, вешаются в своей ванной комнате.

Путин «воплотил в жизнь стремление к праву и порядку»

— Не было сил, которые могли бы попытаться ограничить власть Путина?

— Когда Путин пришел к власти, России грозил распад. Он воплотил в жизнь стремление к праву и порядку, его представляли в роли того, кто может жесткой рукой удержать страну от гражданской войны. Ради стабильности отказались от гражданских прав, это стало общественным консенсусом.

— А что с Алексеем Навальным, самым сильным оппонентом Путина?

— На его счет есть разные мнения. Некоторые полагают, что он агент спецслужб и только играет роль оппозиционера.

— Почему у Путина до сих пор такой высокий рейтинг? Есть же больше критически настроенных граждан, таких как вы?

— Он дистанцируется от повседневной политики и посвящает себя вопросам такого масштаба, как спасение мира. В официальном дискурсе говорится, что только Путину удалось вернуть России статус сверхдержавы. По государственному телевидению слышно только: «Путин бросает вызов Америке. Путин призывает Европу к порядку». Для многих вопрос «Любишь ли ты Путина?» равнозначен вопросу «Ты любишь Россию?» И поскольку люди после тяжелых времен перестройки в конце концов хотят снова ощущать гордость, они говорят: «Ну разумеется, я люблю Путина. Путин умный. Путин смелый. Он еще и красивый. Он молодец». Они не понимают или не хотят понять, что вся та ложь, которая здесь происходит, происходит с его ведома и согласия.

«Мы прекрасно умеем читать между строк»

— В вашем романе только один раз встречается имя Путина и один раз — Медведева. Российскому читателю тем самым все становится ясно?

— Мы прекрасно умеем читать между строк. Моя задача была описать атмосферу, в которой живет мое поколение. О сегодняшней России написано мало книг, но зато много о прошлом: понять Сталина, объяснить Сталина, осудить Сталина, вот такие темы.

— Описанные в книге нападки государственных органов не слишком преувеличены?

— Ни у кого нет сомнений, что ни одна деталь из романа не может быть точно такой же в реальной жизни. Этот беспредел, злоупотребление властью, беспомощность совсем не преувеличены. Я основательно изучил это, общаясь с людьми, как мой герой Илья, который, будучи невиновным, оказался в тюрьме, с полицией, прокурорами. Сюжет и мои герои — вымышленные, но обстоятельства абсолютно реалистичны.

— Почему ваш Илья отпускает все на волю судьбы? Вместо того чтобы спасать жизнь, он отдает себя в жертву. Русской душе постоянно нужна большая драма?

— Антипод Ильи, Петя, тоже русский с русской душой — и он ведет себя совсем по-другому. Все разговоры о русской душе, принесении себя в жертву и терпении русских — все это ерунда. Мы точно так же любим свободу и индивидуальны, как и все другие.

Мои герои символизируют столкновение двух каст. С одной стороны Илья, воспитывавшийся в категориях «хорошо» и «плохо». С другой стороны Петя, относящийся к властной группировке, у которого нет элементарного представления о морали. Его единственные ценности — лояльность и послушание. Конструкция власти в сегодняшней России функционирует по этому принципу.

— Все же тот факт, что такие критические книги, как ваша, не запрещаются, показывает, что и сегодня в России есть свобода?

— Ну, свобода означает, что никто не окажется за решеткой за свое мнение. Но здесь был арестован режиссер Кирилл Серебренников, критически настроенный по отношению к режиму. Здесь в лагеря отправляются такие политически активные художники, как участники группы Pussy Riot. Свободой я бы это не назвал. Но ясно, что Россия — не диктатура, не тоталитарный режим, мы — не Северная Корея.

— Как бы вы охарактеризовали систему?

— Милая, умная, авторитарная системка. Ради стабильности правительство прикладывает усилия для сохранения видимости демократии. Такие люди, как я, — словно вентиль в скороварке: время от времени нужно выпускать пар, чтобы все не взорвалось.

— Лично для вас опасно так открыто высказывать критику?

— За одни разговоры сегодня никого не преследуют. Опасно становится, когда переходишь красную черту. Но я знаю, что нехорошо, например, заниматься расследованиями, в первую очередь когда речь идет о государственных деньгах или коррупции. За это могут просто убить, как это случилось с Сергеем Магнитским. Не стоит развивать политическое честолюбие.

Я также понимаю, что Путин нервно реагирует на все попытки влезть в его личную жизнь: с кем он живет, с кем он спит, кто его дочери. Эти вопросы меня не интересуют. Я только хочу воспользоваться своим правом на свободу слова. Почему я добровольно должен отказаться от нее, пока не нужно бояться репрессий? Посредством молчания происходит одобрение нападок власти.

— Вы много путешествуете, живете также в Испании или Германии. Почему вы снова и снова возвращаетесь в эту ужасную Москву?

— Москва прекрасна! Я люблю Москву! Классный город. Моя родина. Здесь есть адреналин. Какой адреналин в Испании или Германии? Повсюду чистота и скука. Эмиграция, ссылка — это концепты из XX века. Мне не нужно уезжать, в России не идет война, моя жизнь не находится под угрозой. Я не Владимир Кара-Мурза, один из последних оппозиционеров, которого уже дважды пытались отравить. Я не Борис Немцов, которого застрелили. То, что я делаю, сейчас не является геройством.

— В вашей книге побеждает зло, по крайней мере временно. Каким вы видите будущее России?

— Я надеюсь на биологическое решение. Сегодняшняя каста, которая родом еще из СССР, просто когда-нибудь состарится и сама собой исчезнет. Следующее поколение будет совсем другим, оно растет в сегодняшней реальности. Если не произойдет революции, тогда нам просто нужно подождать. А признаков революции я не вижу.

Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 19 сентября 2018 > № 2734218 Дмитрий Глуховский


Россия > СМИ, ИТ. Образование, наука > magazines.russ.ru, 20 октября 2017 > № 2549031 Дмитрий Глуховский

Кем быть?

Дмитрий ГЛУХОВСКИЙ

Опубликовано в журнале: Дружба Народов 2016, 10

Дмитрий Глуховский — российский писатель, журналист, радиоведущий. Родился в 1979 г. в Москве. Высшее образование по специальностям журналистика и международные отношения получил в Иерусалимском университете. Автор романов-антиутопий «Метро 2033», «Метро 2034», «Метро 2035», «Будущее», «Сумерки», «Рассказы о Родине». Создатель книжной серии «Вселенная Метро 2033». Лауреат премий Eurocon за лучший дебют (2007) и французской Les Utopiales — за лучший роман в жанре фэнтези (2014). Живет в Москве.

Любой человек, решивший промышлять словом, рано или поздно сталкивается с необходимостью как-то себя назвать, как-то определить себя. Кем быть? Писателем? Литератором? Сценаристом? Где золотое сечение проходит, где мостик над пропастью между хорошей жизнью и бессмертием?

Довольно мерзкое слово — «литератор». Слишком техническое, слишком ремесленное. Что это — литератор? Производитель литературы? Токарь, обтачивающий на станке болванки по известным и давно испытанным лекалам?

В слове «литератор» ясно слышен отказ от поиска, от созидания, от эксперимента. Назвать «литератором» другого значит принизить его, указать ему его место. Называющий литератором себя самого, мне кажется, или безнадежный циник, или прибедняется в расчете на опровержение критиков. Литератор — это фокусник, а не маг. Химик, а не алхимик.

Допустим, и «писатель» — это чересчур пафосно, это не призвание и не профессия, а вовсе уж какое-то почетное звание, скорее даже и посмертное. Толстой — писатель. Набоков. Василий Аксенов. А для живых есть вполне нейт-ральное — «автор». Слово «автор» не предполагает хладнокровного ремесленничества, но и не ставит так определяющего себя человека в один строй с титанами.

Литератору не зазорно пользоваться схемами, шаблонами и трафаретами: он же производственник! Но автор должен отыскивать, прощупывать новые тропы, пытаться каждый раз открывать литературу для себя заново, обходя просеки, оставленные в смысловых и языковых дебрях большими писателями. Для автора шаблон и схема значат позор. Жанровая проза именно потому (якобы) низка, что шаблонна и предсказуема.

И вот авторы с тоскою сидят на опушке, не зная, идти ли им просекой, ехать ли им скоростной асфальтовой трассой жанра или решиться идти в заколдованную чащу самим, чтобы встретить там наяд или заблудиться и сдохнуть с голоду.

И знаю многих авторов, которые, так и не решив для себя, лучше ли им хорошо жить или хорошо писать, уходят в сценаристы. Сценаристу жить проще, так кажется им. Во-первых, сценаристам лучше платят, а это по нынешним временам уже кое-что. Во-вторых и в главных, сценаристы не просто могут, а обязаны трудиться по схеме, поскольку любой сценарий зрительского фильма или сериала — это именно схема и именно механизм.

Зрительское кино, как известно, всегда строится из трех актов, независимо от жанра — и комедии, и хоррор, и женские надрывные мелодрамы, и боевики, и байопики конструируются по одному принципу, их истории разбиваются на части по известным и предписанным пропорциям, и попытки игнорировать эти правила неизбежно приведут к тому, что зритель (хотя до зрителя такое кино вряд ли дойдет) останется разочарованным.

В первом акте, который длится примерно четверть фильма, мы встречаемся с героем, узнаем его проблему (он трусоват, ленив, паскуден, равнодушен, жаден, не нравится женщинам, не может остановиться на одной, не любит своих детей, пьет горькую), узнаем проблему мира (ему угрожает война, астероид, голод, эпидемия, скука), встречаем антагониста (злодей, отец, отец-злодей, роковая женщина, девственница, беспризорный сенбернар), на противостоянии с которым будет строиться сюжет, и провожаем героя в приключение (в поход, на войну, в космос, в плавание, в дурдом, из дурдома) — то есть герой покидает свою зону комфорта и окунается в неизвестное.

Во втором акте, который длится две четверти фильма, герой встречает вспомогательных персонажей, которые учат его жизни, и у него поначалу все получается неплохо. Ему легко даются дзюдо, коррупция, борьба с терроризмом, борьба с заиканием, жизнь вне дурдома или жизнь в дурдоме, покорение женщин-вамп и соблазнение невинных. Ровно посреди сценария герою кажется, что жизнь удалась, что цель достигнута, а спасенный мир у него в кармане. Однако это заблуждение: герой еще не переродился, не преодолел своих проблем, и посему победа его — мнимая. Вслед за серединной точкой все начинает катиться под откос, враг (или маразм) крепчает, шторм усиливается, вамп переключается на миллиардера, юная дева раскаивается в содеянном и уходит в монастырь, и все становится хуже и хуже вплоть до самого конца второго акта, когда кажется уже совершенно точно, что хуже быть не может. Отец, мать, наставник, друг погибают, да и сам герой уже готов покончить с собой, если с ним не собирается покончить антагонист.

Тут начинается третий акт — с перелома, происходящего в геройской душе. Будучи почти раздавленным, почти убитым и почти сожженным, он наконец перерождается, поднимается с колен, восстает из пепла — обновленным. Переступившим через старого себя, излечившимся от своего старого проклятия. Жмот расстается с деньгами, трус бросается под танк, обвязавшись гранатами, заика перестает заикаться, бабник стирает телефоны всех лишних женщин. И только преобразившись, он по-настоящему может бросить вызов антагонисту, чтобы уничтожить или покорить его. Процессом разрешения конфликта и наполнен весь третий акт.

За разрешением следует финал, за финалом титры, солнце встает на востоке и садится на западе, Волга впадает в Каспийское море. Так устроен мир, дружок, вот что говорят всем начинающим сценаристам, и вот что объясняют всем писателям, которые хотят стать сценаристами. Да, и еще вот что: нормальный фильм длится чуть меньше двух часов, это оптимальная длина, чтобы зритель не заскучал и не захотел в туалет, чтобы кинотеатры показали как можно больше фильмов и успели после каждого очистить зал от попкорна. И даже старое доброе советское кино было скроено по похожим лекалам, хоть попкорн тогда и карался отдельной статьей УК. Это не американцы придумали, а древние греки, а до них пещерные люди, вот почитай Проппа и Кэмпбелла, там все сказано. Поэтому или оставь свои амбиции, дружок, и работай как все, или возвращайся к книгам, где тебе будет дозволено как угодно играть с композицией, вводить нового персонажа на каждой странице или вообще обходиться без героев, где ты имеешь полное право строить предложения в главу длиной и где велики шансы умереть неоцененным никем, кроме мамы. Кино — это искусство для масс, дружок, а массы любят шаблон, шаблон у масс усваивается хорошо, а от творческих экспериментов у масс несварение; впрочем, чтобы заслужить в кино славу экспериментатора, вполне достаточно над шаблоном просто немного пошутить, так что и тут можно не терять к себе уважения, при этом питаясь три раза в день.

Знакомые продюсеры, впрочем, жалуются на то, что немногим писателям удается забыть о своей писательской ипостаси и со скромностью и смирением, присущими авторам, обратиться в новую сценарную веру. Особенно если просят превратить в сценарий собственный роман. Потому что трехактовая структура тут подобна Прокрустову ложу: сто двадцать минут фильма слишком коротки, чтобы уместить в них пятьсот или хотя бы триста книжных страниц. Что-то неизбежно придется оттяпать — голову или ноги; и немногим авторам удается решиться на эту ампутацию. Поэтому их зачастую просят выйти из операционной, пока хладнокровные профессионалы будут кромсать их детище. То, что выйдет из-под ножа, литераторы будут нахваливать, а писатели бранить, однако выиграют и те и другие: ничто не способно столько сделать для популяризации книги, как снятый по ней фильм. А ведь главная мечта и главная задача любого автора — быть читаемым, обсуждаемым, оцененным здесь и сейчас, и лгут бессовестно якобы готовые к посмертному признанию.

Однако если смириться со строгим форматом, в который укладывает нарратив «сценарное дело», то в нем можно найти и вдохновение, и подсказку. Если знаешь, по какой кривой должны накаляться страсти в твоей истории, то легче и предсказуемым быть, и непредсказуемым; и от этой механистичности, оказывается, можно оттолкнуться, чтобы найти в себе, в герое, в истории — уникальность, подлинность, жизнь. И именно обязанность соблюдать законы ремесла делает твой поиск собственного пути вокруг этих законов таким личным и таким нужным. Это как знание требований советской цензуры и захаровско-рязановское умение написать человеческую и человечную историю между линий колючей проволоки, к которой притронуться ни в коем случае нельзя. Потому что запрет и закон могут подтолкнуть к поиску, а поиск и есть разница между ремеслом и искусством.

Но могут, конечно, и не подтолкнуть. Потому что массовый зритель, как и массовый читатель, поиск оценит вряд ли. Разве что посмертно. Но и тут без гарантий. А телевизор надо топить сегодня. И с теми, кто швыряет в его топку свои души, распечатанные на листах А4, он щедр. Щедр и коммерческий кинопрокат. И издатель, печатающий книги карманного формата. Всегда щедр Сатана. И берет тем, что воздает здесь и сейчас. А насчет места в раю никакого контракта подписать отчего-то нельзя.

Так кем быть-то?

Не знаю.

Россия > СМИ, ИТ. Образование, наука > magazines.russ.ru, 20 октября 2017 > № 2549031 Дмитрий Глуховский


Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 7 июля 2015 > № 1453435 Дмитрий Глуховский

Предчувствие гражданской войны: «Метро-2035» как модель российского общества

Сергей Медведев, историк, журналист

Русская антиутопия основана на образах прошлого, не в силах вырваться из его плена

В России 2015 года из всех искусств для нас главным является антиутопия. Через десять лет после мирового успеха романа «Метро-2033» и через шесть лет после «Метро-2034», которые породили целую литературную франшизу и серию компьютерных игр, Дмитрий Глуховский выпустил третью книгу трилогии, «Метро-2035». С изящной иронией постапокалиптический триллер был презентован в День России, 12 июня.

Обстановка в романе все та же, что и в первых двух книгах: после Третьей мировой Москва, защищенная от прямого удара противоракетами, но пораженная радиацией, превратилась в город-призрак с пустыми домами и брошенными автомобилями, между которыми бродят мутанты и неведомые существа. Из людей выжили только те, кто в день атомной бомбардировки ехал в московском метро. Следует сказать, что со времени выхода первых двух книг идея ядерной войны стала ближе российским читателям, которые в последний год регулярно слушают рассказы о «радиоактивном пепле» и о готовности применить стратегические ядерные силы в ходе аннексии Крыма, носят озорные майки с «Искандерами» и смотрят на YouTube видео с «Тополями», поражающими Нью-Йорк, так что реальность где-то даже приблизилась к описанному в романе.

Что изменилось по сравнению с первыми двумя частями – так это характер противостояния. Если раньше подземные жители в основном сражались с мутантами, птеродактилями и неведомыми существами под названием «черные», то теперь они воюют между собой.

Станции метро превратились в государства, разделенные по принципу идеологии.

Постапокалиптический триллер Глуховского превращается в мрачную сатиру на современное российское общество, которое расколото по идеологическому признаку. Его схема метро – это карта современной российской идеологии с ее поляризацией, непримиримостью, митинговыми войнами и холиварами Фейсбука: на ней присутствуют сталинисты Красной линии, рыночники Ганзы (Содружества Кольцовой Линии), фашисты «Пушкинской» и «Тверской» и интеллектуалы Полиса – «Библиотеки имени Ленина». На карте не хватает только православных и исламских фундаменталистов – возможно, им подошли бы станции «Кропоткинская» и «Отрадное». Словно в реальном российском публичном пространстве, они воюют друг с другом не на жизнь, а на смерть, высылают впереди себя штрафбаты, взрывают блокпосты и переходы, бьются за скудные подземные ресурсы – выращенные в темноте грибы и свиней, но еще более – за умы и сердца подземных жителей.

Над всей этой гоббсовской анархией «войны всех против всех» высится неприступный Орден, служба безопасности Метро. Некогда защитивший подземный мир от нашествия «черных», он все более превращается в идеологическую полицию, хотя не брезгует и приторговывать оружием, и крышевать коммерсантов. Мир романа клаустрофобичен, жители Метро верят, что они одни на планете выжили после ядерного удара. И только главный герой романа – бывший спецназовец Ордена Артем, превратившийся в сталкера, — одержим идеей найти на Земле других выживших и каждый день поднимается на поверхность со старой армейской радиостанцией, тщетно пытаясь уловить сигналы внешнего мира. Но, как выясняется, радиоэфир забит специально установленными в Балашихе глушилками, которые контролирует все тот же вездесущий Орден.

Дмитрий Глуховский создал в романе идеальную модель современной России – замкнутое пространство самоизоляции, живущее образами ядерной войны, задраивающее гермоворота, спешно отгораживающееся от Запада. В этом затхлом, тускло освещенном мире хозяева дискурса развязывают идеологические войны ради сохранения собственной власти, делают все новые медийные вбросы, манипулируя расколотым обществом, предлагая ему все новые объекты ненависти. В самом деле, еще лет пять назад кто бы мог подумать, что российское общество, казалось бы, навсегда распростившееся с идеологией в конце 1980-х, попавшее в идеологический вакуум между марксизмом и рынком, с удовольствием осваивающееся в потребительском капитализме, вдруг так резко реидеологизируется и так жестко расколется, что трещины пройдут между друзей и посреди семей, что дети, читающие интернет, перестанут понимать отцов, смотрящих телевизор?

Проблема в том, что гражданская война, которую так умело смоделировал Глуховский, уже идет в России.

Ее поля сражений – Крым и Донбасс, Украина и Чечня, 9 Мая, памятники Сталину и Дзержинскому, отношения с Америкой. По всем этим вопросам общество расколото и готово браться за оружие. Пока жертвы этой войны единичны и знаковы: Бабурова и Маркелов, Немцов, избитые активисты, посаженные по «Болотному делу» или выдавленные в эмиграцию. Но маховик войны запущен, общество поляризовано и антагонизировано, заряжено «языком вражды». И неважно, что современные российские идеологии условны, что это лишь реконструкции, разогретые в микроволновке политтехнологий: российский «либерализм» и «сталинизм» — такие же симулякры, как и украинский «фашизм», такая же репрезентация несуществующего; главное тут — градус ненависти.

Сложилась парадоксальная ситуация: провозглашая своей целью стабильность и борьбу с экстремизмом, создавая центр «Э» и принимая все новые законы против «разжигания», власть своими действиями сама подливает масло в огонь гражданской войны и производит радикальные идеологии (как, например, на Донбассе), наивно полагая их инструментом политического контроля. Видимо, речь идет об одной из поздних стадий распада политического организма, его самоубийстве: умирая, он начинает вырабатывать токсины (радикального национализма, фундаментализма, сталинизма, фашизма), которые сами его уничтожат.

Жанр антиутопии обманчив. Она рассказывает не о будущем (как несбыточная утопия, сон Веры Павловны), а о настоящем, говорит не о мечтах, а о болезнях. А русская антиутопия притом еще основана на образах прошлого, в ней встречаются опричники и чекисты, троцкисты и фашисты, она варится в образах прошлого, не в силах вырваться из его плена. Популярность антиутопий в современной России – «Москва 2042» Владимира Войновича, «Кысь» Татьяны Толстой, «День опричника» и «Теллурия» Владимира Сорокина, «Укус ангела» Павла Крусанова – свидетельство того, что у России нет образа будущего, мы разбираемся с полупереваренными остатками прошлого, с историческими личностями, превратившимися в мутантов и химер.

«Метро-2035» – это не роман-предупреждение. Это скорее детальное описание идущих в обществе процессов распада, медленно разгорающегося огня гражданской войны. Это Москва-2015 с ее идеологическими катакомбами, государственными пропагандистами, которые всплескивают пухлыми ручками, рассказывая нам о радиоактивном пепле, с ее сетевыми троллями и кремлевскими ботами, с ее бесконечными переходами и молчаливыми толпами в подземных интерьерах сталинской архитектуры.

Вопрос только в том, сумеем ли мы выйти из катакомб на поверхность и что нас там ждет: постапокалиптические руины или новое небо, с которого будет капать теплый дождь.

Россия > СМИ, ИТ > forbes.ru, 7 июля 2015 > № 1453435 Дмитрий Глуховский


Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 26 августа 2013 > № 883870 Дмитрий Глуховский

ДМИТРИЙ ГЛУХОВСКИЙ: "В СЕГОДНЯШНЕЙ РОССИИ НЕТ НЕДОСТАТКА В ТРЕВОЖНЫХ ТРЕНДАХ" (" РУССКАЯ СЛУЖБА RFI ", ФРАНЦИЯ )

Анна СТРОГАНОВА

Писатель Дмитрий Глуховский о перспективах бумажной книги, новой эре для социальной сети "ВКонтакте", где он бесплатно размещает по главам свой первый за пять лет роман "Будущее", литературе как возможности говорить на табуированные темы, безбожниках, "коррупционной грибнице" государства и о бессмертии, которое когда-нибудь изобретут.

- 1 сентября у вас выходит роман "Будущее". Насколько я понимаю, это первая книга за последние 5 лет.

- Первый роман за последние 5 лет. Три года назад у меня выходил сборник рассказов, который назывался "Рассказы о родине". Политическая сатира, критика общества и власти. Но романов не было фактически с 2008 года. Ранней весной 2009-го вышла книга, прошло 4,5 года, скоро уже будет 5 лет - и вот накопил достаточно материала, желания и энергии для того, чтобы написать новый роман.

- О вашем романе начали говорить еще на прошлогоднем московском книжном фестивале. Вокруг него появилась интрига: вы публиковали его по главам бесплатно во "ВКонтакте". Это не первое ваше интерактивное общение с читателями. А сейчас вы заключили c "ВКонтакте" контракт...

- На самом деле, никакого контракта с "ВКонтакте" нет, потому что публикация произведения производится бесплатно, и ни от них я денег не получаю, ни от читателей. Главная идея - в исследовании новых платформ для публикации книги.

Дело в том, что бумажная книга сейчас находится в глубоком кризисе. Треть книжных магазинов по стране закрылась, потому что люди все больше читают с электронных носителей - с ридеров, со смартфонов, с планшетов. И я решил, что надо находить читателя там, где он находится постоянно. Это социальные сети.

Сравнив "ВКонтакте" с остальными сетями - с "Одноклассниками" и Facebook, я понял, что "ВКонтакте", во-первых, точнее всего концентрирует в себе именно моего читателя - молодого, активного пользователя интернета - а во-вторых, ВКонтакте дает уникальную платформу, удобную именно для публикации. То есть, там с легкостью к постам можно присоединять PDF-документы. Условно говоря, пишу я в Word'е, конвертирую всю эту главу написанную в PDF, и эта глава в PDF может быть с легкостью прочитана на любом устройстве - и на базе андроида, и любом Apple-устройстве, и на компьютере. Можно взять с собой, залить куда угодно - это очень просто и быстро делается.

Кроме того, к постам можно прикреплять музыку - у меня работает композитор на проекте, который пишет специальный оригинальный саунд-трэк к каждой главе. Можно прикреплять иллюстрации. Кроме того, "ВКонтакте" дает уникальную возможность для распространения. Как только человеку что-то понравилось, он нажимает кнопку "поделиться", и это немедленно появляется в его ленте, все друзья его видят. Мне кажется, для распространения текста эта платформа очень удобная. Странно, что другие авторы этим не пользуются. Хочется верить, что мы будем карликовыми трендсеттерами.

- Для того чтобы узнать финал, ваш читатель должен купить книгу? Или выложите до конца?

- Для того чтобы узнать финал, книгу не надо будет покупать, книга будет опубликована "ВКонтакте" до конца, но это произойдет, разумеется, позже, чем книга выйдет на бумаге. То есть, коммерческий эффект предусмотрен от нетерпеливого читателя. Но мы планируем, конечно же, выполнить обещание, и в полной версии книга обязательно будет опубликована "ВКонтакте". Потому что обманывать людей нехорошо.

- В будущее бумажной книги вы вообще не верите?

- Я верю в будущее бумажной книги, но мне кажется, что все одноразовое чтиво однозначно уходит в электронку. На бумаге будут издаваться книги, которые человек хочет поставить дома на полку из каких-то сентиментальных соображений. То есть, это, скорее, будет предмет коллекционирования.

Очень многое, конечно, зависит от пиратства. Все люди, которые читают электронные книги, практически все, за небольшим исключением, качают их бесплатно. Я, со своей стороны, свои собственные романы распространял бесплатно в интернете, и они все лежат в открытом доступе. С другой стороны, я считаю, что каждый человек для себя должен делать выбор, и никакой пират, прикрываясь никакими благими побуждениями, не должен делать этот выбор, по крайней мере, за живых авторов.

Если автор считает, что для него полезнее и лучше, чтобы ему каждый платил за это, значит, это его правда. Моя правда заключается в том, что я хочу распространять свои тексты как можно шире. У меня подход скорее европейских средневековых площадных артистов. Я в достаточной степени верю в свои тексты, чтобы идти на этот эксперимент.

- В этом смысле, нельзя не вспомнить об "антипиратском" законе, который недавно был принят, и о платформе "ВКонтакте", которая считается главной платформой распространения нелегального контента. Для них публикация вашего романа, как они сами заявили, стала открытием эры легального контента.

- Мне кажется, что "ВКонтакте" обладает уникальной возможностью стать платформой для распространения именно легального контента. У них уже встроена система монетизации, у них уже есть максимально удобные инструменты для того, чтобы размещать контент, публиковать контент - и видеоконтент, и звуковой контент, и текстовый контент. Они могут стать крупнейшим издателем и прокатчиком кино, музыки и книг.

Вопрос политический: хотят ли они сейчас переводить все на платную основу или не хотят. Мне кажется, обладая такой базой пользователей, как у них, они могут стать самым крупным домашним кинотеатром России. Их ежедневная телевизионная аудитория уже больше, чем у всех телеканалов вместе взятых. Почему они об этом не думали раньше, я не знаю. Возможно, необходим какой-то взгляд со стороны, какой-то внешний импульс для того, чтобы выйти из самосозерцания и решения внутренних проблем и перейти на новый этап.

- Ваш роман "Будущее" - это антиутопия. В современной российской действительности границы между абсурдом и реальностью смываются все больше и больше, и антиутопия становится трендом у самых разных авторов - у Сорокина, у Славниковой, у вас теперь. Если сравнивать с современной французской литературой, мне кажется, там такого нет.

- Во Франции что-либо, кроме биографий, исторической прозы и мейнстримовой современной прозы, по-моему, не читается. А фантастика (и сюда же французы огульно включают и антиутопию) вообще считается низким жанром и загнана критиками в гетто. Ее и читатели не покупают и не интересуются. Возможно, нет запроса.

Французское общество, по моему опыту (а я несколько лет во Франции жил), построено вокруг острой необходимости отчаянно и ожесточенно обсуждать любую мало-мальски актуальную проблему. Поэтому у них совершенно нет недостатка в честном, яростном, открытом обсуждении любых тем. Есть, разумеется, табуированные темы - вина за колониальное прошлое, например, или отношения с арабами. Но в остальном, учитывая, что информационное поле во многом доминируется левой интеллигенцией, любые мало-мальски важные политические темы немедленно обсуждаются.

В России ровно обратная картина: все принципиально важные темы замалчиваются государственной прессой или прессой, аффилированной с государством, которой обладают напрямую или через посредников крупные сырьевые производители и металлургические гиганты, которые, разумеется, связаны с Кремлем. Поэтому в России целый ряд важных тем табуирован, их обсуждение не допускается. И литература зачастую остается практически единственным масс-медиа (в той или иной степени "масс"), которому дозволено разговаривать на темы острые, темы важные. От чеченской войны и современных отношений между русскими и чеченцами до проблем гомосексуализма, проблем среднего класса, проблем поколенческих.

Антиутопии во все времена были проявлением тревоги по поводу существующих трендов и доведения этих текущих тревожных трендов до той или иной абсурдности. Условно говоря, появление электронных средств слежения и возникновение тоталитарных режимов в Европе в первой половине ХХ века привело к написанию сначала "Мы" Замятина, потом - "1984" Оруэлла и т. д. И так - практически со всеми остальными антиутопиями, когда автор берет и доводит до абсурда существующий тренд, показывая, что если общество дальше продолжит двигаться в этом направлении, то его ждет, если не крах, то ситуации людям глубоко противные и противоестественные.

В сегодняшней России нет недостатка в таких тревожных трендах. То, что делал Сорокин в "Дне опричника", доводя до некоторой степени абсурда с ностальгией по какому-то, даже не советскому, прошлому, а по такому темному среденвековью в ивано-грозненском исполнении, то, что делали другие авторы, все это - демонстрация этого правила. Берется тревожный тренд и доводится до абсурда.

Моя книга немного о другом. Речь там идет не столько о политике, хотя России с ее политической составляющей уделено определенное внимание, речь идет о бессмертии, речь идет о том, что люди достигли, при помощи генетической инженерии, вечной молодости и не умирают никогда. Из-за этого планета перенаселяется, и людям приходится столкнуться с тем, что возникает общество, которое кардинально отличается от общества сегодняшнего.

Это общество, где, с одной стороны, отсутствует смерть, с другой стороны, из-за перенаселения каждому человеку приходится выбирать между возможностью продолжить свой род, завести ребенка и жить, оставаясь вечно юным. В случае, если девушка в паре беременеет, один из пары должен пожертвовать своей вечной юностью и своим бессмертием. Это приводит к определенным перекосам: в этом обществе совершенно другое отношение к детям и старикам. Старость - это проявление слабости, потому что человек сам это выбрал, следование своим животным инстинктам, отказ от человеческого в себе, потакание животному.

Другое отношение к богу, разумеется. Человек не пользуется душой, потому что тело бессмертно. Человек увольняет бога, закрывает рай, затапливает ад, как ненужный подвал, и живет в мире безбожном, обездьявленном. И нет в нем семьи и, возможно, нет любви и т. д.

Мне кажется, что эта фантастическая составляющая не столь принципиальна и, прежде всего, вся эта история не столь и фантастична, потому что уже сейчас достаточно успешно проводятся опыты по радикальному продлению жизни на животных. Я думаю, это вопрос двух или трех десятилетий, пока результаты этих опытов будут опробованы и на человеке.

Если говорить о каких-то параллелях или о каких-то авторах, с которыми можно сравнивать "Будущее", в данном случае, я бы, скорее, может быть, говорил не об авторах классических антиутопий, а, если брать французских авторов, о Мишеле Уэльбеке, который тоже зачастую использует фантастические или полубредовые сюжеты для того, чтобы говорить о текущих проблемах общества.

- Место действия - весь мир. Вы только что упомянули о том, что России тоже уделено определенное внимание. В России "Будущего" есть верхушка и есть плебс. Верхушке досталось все, плебсу - ничего. Все это, кстати, чем-то напоминает Оруэлла с его "пролами". Какой вы видите Россию в этом бессмертном обществе?

- Говоря о том, как человечество распоряжается бессмертием, конечно, было бы глупо думать, что, как в фантастических романах, человечество выступает монолитно и с ним происходит одно и то же, одни и те же вещи происходят с различными государствами, с различными обществами.

В то время, как в Европе бессмертие выдается каждому и включено в базовый соцпакет, в Соединенных Штатах Америки с ним поступают иначе: достигнув определенного уровня населенности, они разыгрывают квоты на аукционах. Есть какое-то количество бессмертных (люди не совсем бессмертны, люди просто вечно юны, и смерть в результате несчастных случаев, преступлений или войн исключить нельзя).

В России ситуация другая. Бессмертие узурпируется властной элитой и она прекращает вообще сменяться. Это, конечно, некоторый репер и к тому, что происходит сейчас. Заканчивается какое-либо обновление властных элит, все они совершенно окукливаются, консервируются, коснеют и перестают как-либо развиваться и сменяться. Сейчас у нас, наблюдая за текущими трендами, единственная надежда увидеть когда-либо другое лицо в Кремле - это сначала посмотреть, как член Политбюро хоронит Владимира Владимировича. Учитывая его здоровье и заботу о своей физической форме, лет двадцать нам еще предстоит смотреть на его улыбающееся лицо на экранах телевизоров. А потом, может быть, уже и бессмертие откроют.

В моем романе средняя продолжительность жизни обычного россиянина составляет около 30 лет, примерно, как в пещерные времена, а в это же время людьми, 500 лет спустя - в 2500 каком-то, продолжают править все те же самые люди, которые правили в сегодняшней России. Приводит это к тому, что люди, долго находящиеся у власти, теряют связь с реальностью и способность развиваться. Они коснеют в своих способах выживания, взглядах на то, как надо обеспечивать собственное существование, становятся невосприимчивы к какой-либо критике и теряют связь с внешним миром.

Продав всю нефть, все металлы и весь газ, они продают весь лес, потом всю воду, Россия превращается в выжженную, высохшую пустыню. И кончается тем, что 500 лет спустя, начинают потихонечку и полуофициально продавать территории. Китай начинает скупать территории в России без каких-либо войн.

При том, что бессмертие в моем романе открыто именно в России российскими учеными. Народ его не получает, потому что правители объявляют, что раздавать бессмертие людям - немножко рискованно и преждевременно. Потом падает глобальный железный информационный занавес, и о том, что в Европе люди живут вечно, остаются вечно молоды, россияне так и не узнают. Им просто говорят, что там - царство разврата и порока, и не обязательно знать, что там происходит.

- О том, что там - царство разврата и порока говорят уже сейчас, с экранов российских федеральных телеканалов и со страниц газет. При этом безбожие пока не заявлено как тренд. Вы сами недавно в одной из колонок написали, что за фразу "бога нет" скоро будут сажать, и вы не видите в этом ничего фантастического.

- Самое удивительное, что укреплением позиций бога в нашей стране занимаются заведомые безбожники - бывшие комсомольские вожаки, бывшие офицеры КГБ, которых учили к религии относиться сугубо прагматически, инструментально используя ее для подчинения и контроля за настроениями и умами населения.

Мне кажется, что то, что сейчас происходит с возрождением и укреплением религии в России, это очень циничная и очень просчитанная история. Разумеется, есть подвижники на местах, которые просто заботятся о своей пастве, но, я думаю, если речь идет об управлении сверху, то там сидят большие политики, большие прагматики и достаточно жесткие циники. Они конвертируют свой капитал влияния на умы в конкретные блага: во все большее политическое влияние, в финансирование, в возврат недвижимости, которая была у Русской православной церкви отобрана, и в укрепление своих позиций как внутри страны, так и за рубежом.

- Вы сами несколько лет жили во Франции, потом вернулись. Не возникает ли у вас мысли уехать?

- Я жил за границей, я 3 года жил и работал во Франции. Мне сложно принять любое решение об эмиграции, политической эмиграции. Все-таки порвать связи с родиной - крайне тяжелое решение. И, слава богу, сегодня ситуация в России не такова, как в сталинские времена, когда это вопрос жизни и смерти.

Мы все еще говорим просто о тревожных трендах, которые подкрепляются рядом очень трагических событий - от смерти Политковской до исчезновений каких-то журналистов, до избыточно жестокого, например, подавления прошлогодней демонстрации 6 мая в день инаугурации, до рассадки по тюрьмам совершенно случайных людей, пришедших на эти митинги. В целом по стране мы не видим, разумеется, никакого террора, приближающегося к большевистскому, и абсолютное большинство населения в той или иной степени довольно текущей ситуацией. По крайней мере, материальной составляющей.

Тренд тревожный. Тренд заключается в том, что государство подменяется коррупционной грибницей, которая в нем расцветает, как в стволе трухлявого дерева, и подменяет собой все государственные механизмы, действуя вместо него. С моей точки зрения, сейчас у власти в России оказались люди случайные, рандомные. Эти люди могли быть совершенно другими.

Понимая, насколько хрупко их положение, что они обязаны случайности и лояльности Путину, эти люди, разумеется, готовы на все, чтобы удержаться у власти. Они боятся за свое положение и чрезмерно нервно реагируют на любые признаки того, что они не понимают народ, что народ, который они оседлали, вдруг может взбрыкнуть и выкинуть их из седла. Поэтому для них все средства для удержания власти будут хороши. Если нужно для этого закрыть границы, будут закрыты границы. Если нужна для этого полная отмена свободы слова, будет отменена свобода слова.

Конечно, им комфортнее существовать в условно демократическом государстве, в котором они могут ездить развлекаться в Куршевель, где они могут отправить своих детей учиться в Лондон, сами покупать себе дома в Майами и хранить свои деньги в Швейцарии. Я думаю, что никто из них не хотел бы установления здесь какого-то режима, близкого к северокорейскому. Но при этом, если им придется выбирать между выживанием и закукливанием режима, то будет выбрано, разумеется, закукливание режима. Я думаю, что все эти ультраконсервативные законы бессмысленные, которые принимаются и которые совершенно не отражают ни потребностей российского общества, ни его состояния, принимаются как определенное предупреждение прогрессивной части общества и как реакция. Люди, находящиеся во властной элите не мракобесы, но они готовы играть в мракобесие, чтобы остаться у власти.

- Они готовы играть в мракобесие, чтобы остаться у власти. Они боятся, но, тем не менее, дают какие-то сигналы прогрессивной части общества. Например история с Навальным, которого приговорили к 5 годам колонии общего режима и на следующий день отпустили. Вы произнесли фразу: "если Навальный придет к власти" - звучит достаточно нереалистично. Но вы эту возможность не исключаете?

- При текущем положении вещей невероятно, чтобы Навальный пришел к власти. Но положение вещей может меняться. Устойчивость современного российского режима в очень большой степени зависит от благоприятной внешнеэкономической конъюнктуры. На нас уже десять лет с неба падают бесплатные деньги. И, сгребая эти бесплатные деньги, кто угодно может, в общем, поддерживать определенную стабильность в государстве и обществе.

Условно говоря, просто затыкается этим бумажным ворохом все щели, которые образуются в любой сфере - в социальной политике, в национальной политике. Непонятно, что делать с чеченцами? Кинем 3 миллиарда долларов, они сами как-нибудь управятся. Непонятно, что делать с пенсионерами? Кинем 5 миллиардов, они сами как-нибудь управятся. Непонятно, что делать с таджиками? Заткни тоже деньгами. А когда эти деньги кончатся? Понимаете, все эти бреши могут быть заделаны деньгами только временно, и они, конечно, снова разверзнутся.

Я думаю, что во власти нет монолитности во мнениях по поводу того, что делать с Навальным. Мне кажется, что есть часть людей, которые считают, что населению надо дать возможность выпустить пар, вместо того, чтобы закручивать крышку скороварки, которая стоит на огне, и ждать, пока она взорвется. Есть люди, которые мыслят более грубо и примитивно - люди из силового угла, которые считают, что любые проявления инакомыслия нужно просто подавлять, закручивать, завинчивать и упрятывать. Путин здесь занимает позицию модератора, который пытается, с одной стороны, равно удалить, с другой стороны, допустить к себе различные группы. Потому что, если он будет слишком зависим от одной из них, это пошатнет его собственную позицию.

- Вы сами как к Навальному относитесь?

- Он не мой герой однозначно. С одной стороны, я считаю его достаточно харизматичным, я считаю, что то, что он делает по разоблачению коррупционной деятельности, это дерзко и нужно. То, что касается его националистических взглядов (даже если они умеренно-националистические), мне кажется это опасно для страны.

Страна многонациональная, многокультурная, многоязычная. И если мы не хотим остаться в пределах России при Иване Калите, то необходимо учитывать это. Надо балансировать, находить возможность договариваться с региональными элитами.

С моей точки зрения (я настроен сравнительно имперски), ни в коем случае нельзя заменять изучение русского языка в школе на изучение национального языка. Если мы хотим сохранить страну, русский должен быть на первом месте и русская культура должна быть на первом месте. И никакие национальные традиции, национальные праздники, национальные религиозные праздники не должны заменять праздников наднациональных и праздников общегосударственных. Русский язык здесь не язык русского народа - это язык советского народа, условно говоря. Язык российского народа, народа, который проживает в этих больших границах. Язык культурной свободы, тем более, если эта культурная свобода используется во злоупотребление местными элитами региональными в политических или финансовых целях, слишком сильной идентификации здесь нельзя допускать.

Россия - не Франция и даже не Испания. Уровень политической культуры, цивилизованности гораздо ниже, и ситуация может выйти из-под контроля. Надо заниматься установкой, распространением российской культуры, синтетической общероссийской культуры, но упирать именно на национальную составляющую и упирать на конфликтные точки между русскими и кавказцами, например, это опасно. Надо стараться припорошить кавказцев, надо стараться сделать так, чтобы кавказцы старались не просто сами приехать в Москву, а чтобы они тяготели к русскому языку, к культуре, чтобы они искренне стремились к тому, чтобы принять эту культуру. Чувствовать себя ее частью. Не противопоставлять себя со своей новоприобретенной религиозной пассионарностью русским, а делать так, чтобы они хотели быть русскими тоже. Вот это надо делать. И так можно обеспечить какое-то национальное единство.

- Если говорить об умеренно националистическом тренде, кажется, в этом смысле, нынешняя власть куда хлеще Навального. C депортационными лагерями, вице-премьером Рогозиным или недавним официальным визитом Марин Ле Пен в Москву.

- Это не так. У власти - не националисты. Путин - глобалист, прагматик. Если посмотреть на национальный состав олигархата, который его окружает, там и азербайджанцы, и дагестанцы, и евреи, татары, представители всех меньшинств вообще возможных, которые у нас есть в России, армяне... Мне кажется, ему совершенно по барабану.

Он относится к России как корпорации, которая находится в его собственном владении, где у него мажоритарный пакет. Он относится к этому так, что любой ценой удержаться на вершине и максимизировать прибыль компании и минимизировать ее издержки, одновременно максимизируя свой собственный капитал. Капитал конвертируется во власть, а власть - в капитал обратно. При этом, сознавая случайность своего пребывания у власти и боясь утратить сцепку с реальностью и с народом, чувствуя, что это сцепка утрачивается, они идут за наиболее одиозными и наиболее распространенными социальными трендами. Есть рост национализма в стране - и они просто пытаются соответствовать своей риторикой тому запросу, который, как кажется, у них есть.

На самом деле, рост национализма свидетельствует о другом: все случаи ярких и жестких национальных конфликтов, которые происходили, говорили о том, что правоохранительная и судебная система в стране не работает. Да, есть достаточно активно растущая миграция из республик России или бывшего СНГ, которые отличаются от нас культурно и религиозно, нет никакой государственной политики, направленной на абсорбцию этих людей, на их культурную интеграцию, они остаются анклавами, где они расселяются, формируют свои общины, вступают, так или иначе, в конфликты. Правоохранительные органы или боятся, или подкуплены и не могут решить эти конфликты, пока конфликты не превращаются уже в конфликты регионального масштаба. Когда происходят вооруженные столкновения, когда люди перекрывают федеральные трассы и т. д.

Во всех бедах всегда проще винить чужаков. Это первый животный, рефлекторный ответ, и это именно то, что происходит. Власть, вместо того, чтобы бороться с причинами роста национализма - заниматься миграционной политикой не запретительно, а помогать людям, которые приезжают сюда, интегрироваться, осваивать культурные коды, - с них просто стригут деньги, берут взятки, они живут, как рабы.

Второе поколение этих рабов нам еще доставит столько же неприятностей, сколько доставило второе поколение приехавших из колоний Франции. А мы, вместо того, чтобы учитывать опыт колониальных держав, в которые приехало население колоний (Франция, Великобритания, в меньшей степени, разумеется, чем во Франции), повторяем те же самые ошибки.

Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 26 августа 2013 > № 883870 Дмитрий Глуховский


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter