Всего новостей: 2605642, выбрано 11 за 0.002 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Алексиевич Светлана в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыЭкологияСМИ, ИТвсе
Белоруссия. Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 7 августа 2017 > № 2267929 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: Сдвинуть с места вопрос Куропат может только Якубович

Змитер Панковец, Наша Нiва, Белоруссия

Нобелевский лауреат по литературе Светлана Алексиевич в беседе с «Нашей Нивой» поразмышляла о том, почему в Куропатах все еще не появился государственный памятник, а также сравнила Россию и Белоруссию.

«Наша Нива»: Светлана Александровна, в апреле вам предлагали возглавить комиссию по мемориализации Куропат (лесное урочище на северо-восточной границе Минска, где были обнаружены массовые захоронения расстрелянных в конце 1930 — начале 1940-х годов, — прим. ред.). Может быть, было не лучшее время, вы отказались. Однако дело не продвигается, нужен человек, который был бы двигателем этого процесса. Не изменились ли ваши планы?

Светлана Алексиевич: У меня нет влияния на сегодняшнюю власть, поэтому очевидно, что я была бы бессильна. Если бы кто-то и мог это сдвинуть с места, то только Павел Якубович [главный редактор газеты «Советская Белоруссия», приближенный Александра Лукашенко].

Контакта с властью нет, а надо было бы обращаться на самый верх. Иметь возможность обратиться к народу, специалистам, такой свободы у меня не будет. А оказаться марионеткой в руках власти мне просто неудобно. Я думала про это все, но я беспомощна, как и любой свободный человек в такой ситуации.

Это же всенародное дело, но у него нет фундамента. Ведь сначала надо осудить сталинские репрессии, отрефлексировать их. У нас, конечно, чуть-чуть про это сказали, потому что некуда отступать, люди жизнь положили, чтобы Куропаты стали Куропатами. А этого фундамента нет, свободы в обществе нет. О Сталине разговоры, про все… Наоборот, сейчас время Сталина. Слава Богу, что только в России. Но я думаю, что в умах некоторых наших людей это тоже есть.

С моей стороны наивно полагать, что в одиночку что-то можно сделать, быть таким дон Кихотом. Даже с группой энтузиастов трудно! Никто сегодня не слушает и не слышит свободных людей. Дело даже не во мне, хотела бы я или не хотела. Дело в том, что такие люди, как я, власти не нужны.

— Как вы считаете, почему эта инициатива заглохла?

— Это была личная инициатива Якубовича. Знаете, он очень сложный человек. В нем много Якубовичей — темный, светлый… Тут ему почему-то показалось, что он что-то может решить, но даже ему не удалось. Несколько лет назад Лукашенко выражал желание посетить Куропаты, но все еще не сделал этого.

— Да. С чего должны начинаться такие мероприятия?

— Президент должен посетить Куропаты. Должен стать на колени, как некогда сделал немецкий президент Рихард фон Вайцзеккер, произнести покаянные слова перед своим народом, перед миром. Что значит памятник без движения и новых идей, мыслей, рефлексий на прошлое? Что значит памятник? Что-то формальное. Он может быть использован авторитарной властью в своих целях. Я не вижу, как к такому памятнику может прийти народ. Пока это просто мысль энтузиастов. Народ и власть спокойно на это реагируют, власть даже раздражается.

— Верите ли вы, что власти могут пойти на осуждение сталинских репрессий?

— Думаю, что нет. Мы очень тесно связаны с Россией, и хотя у нас нет многих вещей, которые пугают нас в России, у нас хватает своего. У нас, к счастью, не ставятся памятники Сталину, Ивану Грозному, Муравьеву-вешателю. И слава Богу, что никакие православные не стоят у «Беларусьфильма» и не протестуют против какого-то кино про царя. Таких вещей не происходит. Но это тесная связка. Интересно, как будут дальше развиваться отношения с Россией, ведь Белоруссия — очень важная страна для России. Мы сами пока не знаем, что нас ждет, какая судьба.

Но в отдельный процесс очищения, демократичности не очень верится. Такого кошмара, как в России у нас, конечно, нет. Близость к Польше, Литве создает другой микроклимат в стране. Мы же не присоединились к этой антиукраинской ярости. Я недавно была в очереди к врачу. Начался разговор об Украине. И я заметила, что за Россию были только русские люди, белорусы или молчали, или отрицательно относились. Чтобы это произошло, должен быть очень сильный лидер, направленный на демократизацию, обновление общества. Это должен быть или молодой лидер, или человек не уставший от власти.

— Все равно хотелось бы, чтобы какой-то памятник от государства возник в Куропатах.

— Я только за. Но думаю, это будет очень долго продолжаться.

Белоруссия. Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 7 августа 2017 > № 2267929 Светлана Алексиевич


Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inopressa.ru, 17 мая 2016 > № 2220107 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: "Надеюсь, Нобелевская премия защитит меня от Путина"

Альберто Рохас | El Mundo

Книги Светланы Алексиевич - это странствие по подвалам Советского Союза, в фундаменте которого она обнаружила много тайн и мертвецов, пишет корреспондент El Mundo Альберто Рохас, предваряя интервью с писательницей, которая в прошлом году получила Нобелевскую премию.

"Какую цену заплатили вы лично за свой писательский путь?" - спросил журналист.

"Я выросла, когда писала эти книги, и они изменили меня полностью. Но это трагическое знание. Любой человек предпочел бы не знать таких вещей, но в то же самое время мы не можем сбежать от нашей реальности", - сказала Алексиевич. Она остерегла от сакрализации писательского труда: "Онкологу в детской больнице гораздо труднее, чем мне", - но отметила, что ужасы, которые она повидала в Афганистане, доводили ее до отчаяния.

По словам Алексиевич, матери и дети страдают еще сильнее, чем мужчины, участвующие в войне. "Когда война заканчивается, женщины продолжают страдать, так как они должны ухаживать за ранеными и даже за душевнобольными. Для меня важна эта мысль: существует культ бога Марса. Тех, кто уходит на войну, мы награждаем орденами. И все же я считаю, что любая война - это убийство. Это варварство. Мы должны убивать идеи, а не людей", - сказала она.

"В СССР вы противостояли могущественным силам, а теперь вам приходится противостоять таким лидерам, как Владимир Путин или президент Белоруссии Лукашенко. Вас не удручает, что ничего не меняется?" - спросил журналист.

"Для русского писателя противостояние власти - нормальная ситуация. С XVI века. А вот что сложнее - противостоять твоему собственному народу, который поддерживает авторитаризм Путина и Лукашенко. Вот что сложно. Тяжело видеть, что ты втянута в войну против твоего народа, где слова демократов не слышны, а пропаганда диктаторов - слышна", - ответила Алексиевич.

"Не испытываете ли вы физического страха перед противостоянием Путину?" - спросил журналист.

"Об этом я не хочу даже думать. Надеюсь, Нобелевская премия защитит меня от него, хотя я в этом совершенно не уверена", - ответила писательница.

"А ревизионизм в отношении истории СССР тоже имеет место?" - спросил журналист.

"Многие молодые люди ностальгируют по СССР. Потому что считают, что их родители разорены системой. В России богатство страны сосредоточено в руках 7% населения. Возможно, родители рассказывали этим молодым людям, что раньше народу жилось лучше. Коммунистическое равенство вселяет в них тоску о прошлом. Кроме того, в 90-х мы были простодушными романтиками. Думали, что, выйдя из Гулага, обретем счастье. Бегали по площадям и призывали свободу, не зная, в чем она состоит. Деньги моментально приобрели огромное значение. Для нашего общества это стало чем-то вроде атомной бомбы. В ту эпоху были изданы книги Солженицына, но люди шли мимо них и отправлялись покупать новую одежду, продукты, которых раньше не пробовали, билеты в незнакомые страны... Материальные ценности возобладали", - сказала Алексиевич.

"Оставил ли СССР какое-то позитивное наследие?" - спросил журналист.

"Некоторые люди, хотя в советский период они даже отсидели в тюрьме, признают, что существовали определенный идеализм, определенное людское братство. Они не находили расслоения на бедных и богатых", - сказала Алексиевич.

"Почему вы перешли от боли, главной темы ваших пяти книг, к любви - путеводной нити того, что вы пишете сейчас?" - спросил журналист.

"Потому что я нуждаюсь в убеждении, что любовь для нас - единственное спасение", - ответила писательница.

Белоруссия. Россия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inopressa.ru, 17 мая 2016 > № 2220107 Светлана Алексиевич


Белоруссия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inopressa.ru, 27 апреля 2016 > № 2220106 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: "Зло стало повсеместным"

Петер Унфрид | Tageszeitung

Нобелевский лауреат по литературе, белорусская писательница Светлана Алексиевич и депутат Европарламента от партии "Зеленых" Ребекка Хармс побеседовали с корреспондентом Die Tageszeitung Петером Унфридом о Чернобыльской аварии, о Меркель и ситуации вокруг беженцев.

"Человек оставил свое место, предназначенное для него природой и начал говорить с ней с позиции силы, - говорит Алексиевич. - Разумеется, природа ему мстит за это. Для меня это стало очевидным тогда, когда я в первые дни после аварии побывала в Чернобыле. Военные носились туда-сюда с автоматами. Налицо была абсолютная беспомощность современной цивилизации перед новой реальностью. (...) Зло стало повсеместным: люди вдруг стали бояться травы, воды, птиц. Я помню лица людей, которым военные велели закапывать в землю яйца и кур".

"Тогда не существовало никакого опыта, как действовать в подобных ситуациях, не было системы координат, в которую можно было бы встроить произошедшее. Армия и режим ЧС заставляли думать, что началась война", - подтверждает и Ребекка Хармс, которой довелось побывать в Чернобыле через два года после аварии. Как замечает немецкий политик, после аварии на АЭС в Фукусиме были допущены те же ошибки, что и в Чернобыле: например, людям в пострадавшем районе не выдавали йодсодержащие препараты.

Вспоминая о последствиях аварии, Хармс говорит о судьбах ликвидаторов, жизнь которых "превратилась в страшное подобие научной фантастики". Многие "пытались жить дальше, но мало кому это удалось", передает издание.

По словам белорусской писательницы, для людей после Чернобыльской катастрофы началась новая реальность. "Но лишь немногие понимали, что произошло на самом деле: новая реальность с трудом укладывалась в голове не только у простых крестьян, но и у генералов". Как вы могли допустить, чтобы столько людей было так бездумно задействовано непосредственно при ликвидации аварии, ведь многие не выжили? - спросили как-то Горбачева. На что тогдашний руководитель страны ответил, что его заверили - ничего страшного не произошло. "Когда ночью огонь охватил АЭС, многие жители близлежащих деревень и той же Припяти выводили детей посмотреть на красивое пламя: в это самое время они вдыхали смерть".

После катастрофы возникало также множество проблем морального толка, продолжает Алексиевич. Могу ли я обнять своего мужа? Взять на руки ребенка? Врачи говорили женам и матерям пострадавших, что их родные и любимые - теперь объекты с высоким радиационным фоном и представляют собой опасность. Как пишет в своей книге о Чернобыле Алексиевич, для женщин их любовь превратилась в мучение.

"Мы до сих пор живем в чернобыльском мире: пьем зараженную воду, ходим по зараженной земле. Изо дня в день радиационный яд проникает в человека", - сказала писательница. За последние несколько лет, замечает она, "многие из моего окружения начали повально умирать от онкологии - что это, как не последствия Чернобыля?"

"Несмотря на то, что люди боролись за жизнь после катастрофы, у них не было шансов выиграть войну у невидимого врага, - говорит, в свою очередь, Ребекка Хармс. - Поражение, которое настигло тех, кто пережил Чернобыль, привело к тому, что Советский Союз рухнул. Чернобыльская катастрофа и Афганистан подложили бомбу под старую систему", - считает немецкий политик.

"Эту войну проиграли не только русские или советские граждане, - сказала Алексиевич. - Все человечество оказалось проигравшим в этой схватке. (...) До сих пор не удается до конца справиться и с последствиями аварии на Фукусиме. И этот инцидент не последний: угроза существует в связи с ядерными отходами, и террористы наверняка когда-нибудь разыграют карту ядерной угрозы".

Люди оказались брошенными после Чернобыльской катастрофы. Многие из тех, кто после аварии уехал в другие советские республики, после распада СССР был вынужден не по своей воле вернуться в покинутые дома. "Здесь хотя бы не стреляют", - говорили они тогда.

"Сегодня некоторых охватила новая истерия, связанная с беженцами. Государства должны выработать новую философию, чтобы быть готовым принять чужаков. Люди в большинстве своем приезжают не с оружием - они бегут от беды. Если почитать новости о глобальном потеплении или увеличении площади мирового океана, можно смело предположить, что число сегодняшних беженцев уже завтра может показаться нам не таким большим", - замечает белорусская писательница и журналистка.

Затрагивая тему личной свободы, Светлана Алексиевич сказала: "Белорусы имеют рабский менталитет. Это маленькая нация, которую всегда подавляли. Россия, напротив, демонстрирует имперский менталитет. Проблема писателя и художника на сегодняшний день - это не конфликт с Путиным или Лукашенко, а конфликт со своим народом. Воспользоваться свободой могут только свободные люди, но где они?"

После эпохи "перестройки" общество превратилось в анархическую банду преступников. Только тогда, когда Путин принял известные решения и, как мантру, произнес "Великая Россия" и "Мы снова сильны", снова появились унифицированные национальные образования, говорит Алексиевич и указывает на то, что перестроечная эпоха была "наивным прекрасным временем".

"Ужасно, как в одночасье на востоке Украины возродился к жизни старый образ врага, который, казалось, был забыт навсегда, - говорит Ребекка Хармс. - Как быстро активизировалось националистическое сознание и братский народ заклеймили фашистским клеймом". Хармс сожалеет о том, что идея превосходства одного народа над другим находит сегодня все больше почитателей в Европе.

"Ни русские, ни белорусы, ни украинцы никогда не были свободными, - рассуждает Алексиевич. - Во время недавнего визита на Украину я была в восторге от того, как горят глаза молодежи. Молодые хотят создать новую страну, но вынуждены бороться с собственными родителями, с их заскорузлыми взглядами и рабской жизненной философией. Самым опасным врагом Украины является не Россия (хотя она тоже опаснейший враг), а старая Украина. Если Украина будет сильна внутренне, она справится с Россией".

По мнению белорусской писательницы, "Ангела Меркель всему миру подает пример человечности и силы воли". То, как она справляется с миграционным кризисом, заслужило уважение даже ее пожилого отца, рассказала Алексиевич: он всегда думал, что не сможет простить немцам тех преступлений, свидетелем которых он стал.

Кроме того, ей нравится позиция Меркель в отношениях с российским президентом - она не делает из него врага, хотя при этом понимает, с кем имеет дело.

Что касается Ребекки Хармс, то немецкий политик сделала акцент на том, как Меркель, выросшая в Восточной Германии, пытается мотивировать ЕС к большей ответственности за изменения в Восточной Европе и за судьбы беженцев, оказавшихся в беде, говорится в публикации.

Белоруссия > Внешэкономсвязи, политика. СМИ, ИТ > inopressa.ru, 27 апреля 2016 > № 2220106 Светлана Алексиевич


Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 7 февраля 2016 > № 1647118 Светлана Алексиевич

Нобелевская премия по литературе: почему Алексиевич?

Трудно доверять Шведскому Нобелевскому комитету, который присуждал премии второразрядным писателям. Но, прочитав эссе Алексиевич «Конец красного человека», мне кажется, что эта мужественная журналистка заслуживает Нобелевской премии точно так же, как и ее соотечественники — Бунин, Пастернак, Бродский и Солженицын.

Кристофер Домингес Майкл (Christopher Domínguez Michael), El UNIVERSAL, Мексика

Когда в октябре прошлого года Светлане Алексиевич присудили Нобелевскую премию по литературе, я встретил в поликлинике свою коллегу, недовольную тем, что премию присудили, как она утверждала, журналистке, а не писательнице. Не прочитав к тому времени еще ни одного из произведений белорусской писательницы, родившейся в 1948 году, я сумел лишь пробормотать возражение весьма общего характера, что, мол, и журналистика может быть великим литературным творчеством.

Если брать глубже, то различие между художественной и документальной прозой скорее является изобретением Barnes & Noble, чем литературной критики. Столь же наивным выглядит Жак Деррида, утверждающий, что, в конечном счете, все представляет собой тексты, как и тот, кто создает литературные произведения лишь на основе вымысла в прозе или стихах. До появления журналистики в ХVIII веке очень многие великие писатели творили ради того, чтобы рассказать о своей эпохе: Фукидид, Марко Поло, Монтень, Свифт, Кортес и последующие летописцы, рассказывавшие об эпохе великих открытий, Вольтер и все энциклопедисты.

Другие, чье творчество пришлось на эпоху развития прессы, облагородили ее своими очерками, мемуарами и авторскими статьями: доктор Джонсон, Хэзлитт, Наполеон на острове Св. Елены, Шатобриан. Начиная со второй половины XIX века, расцвет журналистики привел к тому, что ею стали заниматься такие великие писатели как Ларра, Дикенс, Твен, Достоевский, испаноязычные поэты модернисты, а также Чатвин и Гарсия Маркес. Нельзя в этой связи не упомянуть и Оруэлла, Дарвина и братьев Маркс. Все они занимались журналистикой в своих областях, научных и политических. Вспоминаю гениальные рассуждения моего учителя Уго Ириарта (Hugo Hiriart) о том, почему люди предпочитают картины и кинофильмы, основанные на реальных, а не на вымышленных событиях. К сожалению, я забыл те выводы, к которым он пришел.

Трудно доверять Шведскому Нобелевскому комитету, который присуждал премии второразрядным писателям, в частности, скромному Патрику Модиано (Patrick Modiano), недоуменно воскликнувшему в прошлом году: «Почему мне?», обходя при этом бесспорных классиков прошлого века. Но, прочитав эссе Алексиевич «Конец красного человека», мне кажется, что эта мужественная журналистка заслуживает Нобелевской премии точно так же, как и ее соотечественники — Бунин, Пастернак, Бродский и Солженицын. По сути дела, эту книгу можно рассматривать как продолжение и анализ наследия Солженицына. Его «Архипелаг ГУЛАГ», который был одной из самых запретных и востребованных книг до наступления восторженной и трагичной перестройки, как указывает один из сотен собеседников Алексиевич, теперь пылится на полках книжных магазинов бывшего Советского Союза.

Хочу предупредить читателей, что тем, кто не переносит ужасов, описанных в «Архипелаге ГУЛАГ» или «Жизни и судьбе» Гроссмана, следует воздержаться от чтения «Конца красного человека». В этой книге рассказывается о том, что деградация человеческой личности происходила на всех без исключения этапах советской власти, во всех ее видоизменениях, как в периоды «оттепели», так и «похолодания». Когда во времена перестройки стали доступны архивные материалы, то Алексиевич с головой ушла в их изучение и обнаружила следующую переписку, до того времени засекреченную: «Это еще не голод. Когда римский император Тит осадил Иерусалим, иудейки поедали своих собственных детей. Когда я добьюсь того, что московские матери начнут пожирать своих детей, то Вы сможете сказать мне: «Мы здесь голодаем». Это письмо написал отнюдь не один из руководителей ЧК, ни сам Ленин, ни даже Сталин, а его знаменитая жертва: Троцкий, столь почитаемый западными революционерами-романтиками. Этой фразой, не укладывающейся ни в какие нормы, он в 1919 году ответил одному удрученному профессору.

Большинство свидетельств, собранных Алексиевич, исходят либо от тех, кто участвовал в войне с фашизмом, либо от тех, кто разочаровался в перестройке, которую они защищали в августе 1991 года вместе Борис Ельциным, обращавшимся к ним с танка. Всем известно, что никогда в истории человечества воинов-победителей не подвергали репрессиям и преследованиям, но именно это происходило вследствие подозрительности Сталина, считавшего, что, побывав в Европе, красноармейцы могут подвергнуться влиянию капиталистического мира. Уже после первого обмена пленными между СССР и Финляндией, которую Гитлер отдал Сталину по Договору 1939 года, советских военнослужащих посадили в вагоны и отправили в лагеря, в то время как финнов встречали с цветами и угощениями. Те немногие, которым удалось выжить, вернулись из заключения через восемь-десять лет все еще исполненные гордости от того, что водрузили красное знамя над фашистским Рейхстагом. Именно они придумали анекдот о том, что столь стремительно дошли до Берлина —изнасиловав по дороге всех немецких женщин, девочек и старух-, потому что хотели как можно быстрее уйти подальше от Сталина или достойно погибнуть в бою.

Сама Алексиевич относит себя к поколению Горбачева. Как и тысячи других образованных людей, она поверила в «социализм с человеческим лицом» и, как большинство ее собеседников, в суровую «доброту» советской уравниловки, уничтоженную стремительным переходом к дикому капитализму, без какой-либо демократии. И тут мы подходим к самому важному в книге: советские люди стремились к знаниям, любили книги, театр, кино и, лишенные политических свобод, придумывали свой собственный мир за рюмкой водки или чашкой чая на кухнях своих квартир, которые было так нелегко получить. У них были лишь свои любимые авторы: общепризнанные или запрещенные. Но они тоже это потеряли, и сейчас, по мнению Нобелевского лауреата, исчезающему советскому человеку больше всего не хватает именно этого: утраченной любви к книге. Но осуждать их бессмысленно.

Почти все советские люди воплотили в жизнь ортодоксальное восприятие Евангелия, считающего всех людей соучастниками первородного греха. По мнению Светланы Алексиевич, терпеливо записывавшей мнения своих сограждан, все они считали себя жертвами, а не соучастниками этого неисправимого греха. Но, прочитав «Конец красного человека», приходишь к другому выводу. Русский народ жалостливый и сострадательный, но не добрый, утверждает один из ее собеседников. Он самый жестокий на Земле. Дело доходит до того, что половина русских, восхищаются Сталиным, как и Путин, который является его тенью. Когда дети просили о чем-либо Сталина, он отвечал им: «Сталин — это не я, а он» и указывал на собственный портрет на стене.

Холокост стал общемировой идеей благодаря ценностям Просвещения, воспринятых европейскими евреями, которые, помимо всего прочего, а также в результате преследований со стороны нацистов, обрели собственное национальное государство в качестве хранителя их очага. Подверженные радиоактивному заражению грехом, советские люди, за исключением достойного уважения либерального меньшинства, не обладающего сколько-нибудь значительным влиянием, так и не пришли к осознанию себя не жертвами, а сообщниками самого продолжительного и систематического ужаса всех времен.

Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 7 февраля 2016 > № 1647118 Светлана Алексиевич


Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 14 декабря 2015 > № 1581458 Светлана Алексиевич

Речь Светланы Алексиевич: Критика и мягкость

Феликс Аккерманн (Felix Ackermann), Neue Zuercher Zeitung, Швейцария

Выступление Светланы Алексиевич на церемонии вручения Нобелевской премии вызвало в Минске двоякую реакцию. Кое-кто решительно отверг ее политическую критику, а кое-кто похвалил ее за самоидентификацию в качестве представительницы Белоруссии.

Русскоязычные социальные сети отреагировали на эту речь взрывом уничижительных отзывов. Литературовед Марина Загидуллина обозвала Алексиевич «плаксой». Журналист Максим Соколов вспомнил школьные годы, когда учителям приходилось «вдалбливать» своим ученикам «особенно сильные (…) места из премированных книг». Некий пользователь соцсетей иронично-цинично выступил со старым советским призывом «Уважайте труд уборщиц!» Минская оппозиционная газета «Наша Нива», напротив, отказалась от всякого политического подтекста и всяких предубеждений по отношению к Алексиевич. Ее репортаж едва ли в чем-то уступал репортажу, например, журнала People: вот Алексиевич в подъезде своего дома, вот «наша Светлана» в самолете по пути в Стокгольм. Венчала его фотогалерея других белорусских гостей церемонии.

Координатор оппозиционного «Движения за свободу» Алесь Лагвинец считает мягкость, с которой часть СМИ отзывались об Алексиевич, частью борьбы за собственное национальное признание: «В момент присуждения Нобелевской премии критики помирились, потому что автор напомнила миру о существовании Беларуси как политического субъекта». Государственное телевидение, в свою очередь, обошло церемонию в Стокгольме вниманием и представило в воскресенье важнейшие события недели следующим образом: «Во вторник президент посетил с государственным визитом Вьетнам. В четверг его самолет приземлился в Туркменистане».

Президент Лукашенко на это не пошел и вскоре заговорил об «отдельных творцах», не называя их, впрочем, по именам, как о людях «без рода, без племени», выливающих «ушаты грязи» на свою страну. Еще больше критики раздалось после речи новоиспеченного лауреата Нобелевской премии в Стокгольме. В ней Алексиевич раскритиковала постсоветское настоящее: «Сейчас опять время силы. Русские воюют с украинцами. С братьями. (…) Русские самолеты бомбят Сирию. Время надежды сменило время страха».

В минувший четверг Нобелевский комитет присудил премию по литературе белорусской писательнице Светлане Алексиевич — «за ее полифонические сочинения — монумент страданий и мужества в наше время», посвященные веку социалистической утопии и ее последующему краху. По ее словам, «красный человек» — персонаж ее книг, в 1991 году потерял веру не только в социализм, но и в свою страну. В бывших республиках Советского Союза присуждение Нобелевской премии Алексиевич было оценено, в частности, как политически мотивированное. Так, российский писатель Захар Прилепин съязвил на страницах газеты «Известия»: «Нобелевская премия вспомнит о русской литературе, как только русские подлодки начнут плавать возле Европы».

В Минске повод возрадоваться появился еще раньше: всего через 25 лет после обретения независимости Белоруссия может похвастаться Нобелевской премией. Правда, вот незадача: Алексиевич пишет по-русски. К тому же она не только критикует великодержавную политику Владимира Путина и диктатуру белорусского президента Александра Лукашенко, но и скромный потенциал политической оппозиции. После того, как в октябре было объявлено решение Нобелевского комитета, стали раздаваться призывы отметить присуждение премии совместно — в честь белорусского народа.

Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 14 декабря 2015 > № 1581458 Светлана Алексиевич


Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 14 декабря 2015 > № 1581420 Светлана Алексиевич

Алексиевич после Нобеля: белорусский акцент банкетной речи

Александр Класковский

Обозреватель, руководитель отдела ИА БелаПАН, Белорусские новости, Белоруссия

Вечером 10 декабря, когда Светлана Алексиевич получала медаль и диплом нобелевского лауреата из рук шведского короля, белорусские государственные телеканалы преподнесли темой №1 пребывание Александра Лукашенко в Туркмении. Но в эпоху интернета независимое белорусское сообщество смогло вживую увидеть церемонию, а затем услышать банкетную речь писательницы в Стокгольмской ратуше.

Тему Алексиевич (и в этот день, и всю нобелевскую неделю) прекрасно отработали негосударственные СМИ. В частности, живую трансляцию награждения вел спутниковый телеканал «Белсат», вещающий на белорусском языке из Варшавы. Белорусы собирались по всей стране на коллективные просмотры. Общественность инициировала флешмоб «Святкуем Нобеля разам».

Чужая для властителей

Государственное же ТВ свой отказ от живого эфира в честь писательницы, первой из белорусов получившей Нобеля, мотивировало техническими и финансовыми трудностями. Но и в «неживом» эфире об этих исторических мероприятиях упомянули скупо, как бы сквозь зубы. В целом так же лапидарно подала триумф Алексиевич и бумажная государственная пресса.

Настоящую причину такого полуигнора долго искать не приходится. 24 октября, присутствуя на «Минск-Арене» на творческом вечере российского сочинителя поп-музыки (показательные предпочтения!), Александр Лукашенко не удержался от филиппики: «Скажу опять же о наших отдельных „творцах“, творческих личностях, даже лауреатах Нобелевской премии, которые не успели еще ее получить, выехали за пределы страны и постарались ушат грязи вылить на свою страну… Если ты плохо говоришь о Родине, стыдишься ее, значит, ты прежде всего плохой сын».

И множественное число, и это «сын» здесь фигуральны. На самом деле обладательница Нобеля у нас в стране одна.

Судя по всему, президента Белоруссии задели жесткие оценки его личности и режима из уст Алексиевич, незадолго до того заявившей, в частности, что «в Белоруссии Лукашенко остановил время» и что он целиком в руках Владимира Путина.

К слову, точно так же невзлюбил ее и российский истеблишмент. Пресс-секретарь Путина Дмитрий Песков попытался одернуть Алексиевич, когда она назвала произошедшее с Крымом оккупацией: мол, та просто не владеет информацией, «чтобы дать позитивную оценку».

Не добавило писательнице симпатий у российских властей и то, что она поддержала летчицу Надежду Савченко, которую сейчас судят в России и которую Алексиевич назвала украинской Жанной д’Арк.

Политически заостренная аполитичность

Вообще-то Алексиевич подчеркивает свою аполитичность. Ее кредо — гуманизм, сострадание к маленькому человеку. Но ее герои, ее маленькие люди — это жертвы военных авантюр, социально-политических экспериментов, устроенных бесконтрольной, подминающей личность властью.

И потому Алексиевич уже самим упакованным в документальность пафосом своих книг обличает недемократические режимы. А вдобавок дает дискомфортные для авторитарных постсоветских вождей оценки в своих интервью, статьях — не потому, что рвется на баррикаду, хочет скандальной славы, а потому, что привыкла говорить, как думает. Гуманист же по самому образу мышления — автоматический враг диктатуры.

Не случайно у белорусского руководства не сложились отношения и с ныне покойными великими белорусскими литераторами Василем Быковым, Рыгором Бородулиным, которые в свое время тоже номинировались на Нобеля.

Успокойтесь, она — наша

Впрочем, и белорусское независимое сообщество схлестнулось во внутренней дискуссии вокруг Алексиевич. В частности, ее мемориальная нобелевская лекция, прозвучавшая в Шведской академии 7 октября, была раскритикована некоторыми ревнителями национальной идеи: мол, почти ничего белорусского.

Иные горячие головы даже записали новоявленную нобелевскую лауреатку, которая подчеркивала, что выросла на культуре Чехова и Достоевского, в лагерь «русского мира» (хотя его адепты как раз-таки считают творчество Алексиевич антироссийским).

Кого-то подвело, вероятно, непонимание специфики нобелевской лекции — отнюдь не митингового жанра. В ней Алексиевич постаралась выразить квинтэссенцию своего творчества, подняться на уровень вечных истин.

А вот в банкетной речи вечером 10 декабря мудрая женщина сказала и о своих творческих наставниках Алесе Адамовиче, Василе Быкове, и о Площади, о героях не состоявшейся пока белорусской революции, и наконец, увенчала выступление белорусским языком.

Алексиевич не сорвалась на стиль прокламации, но вместе с тем четко сформулировала и конкретные политические посылы. Наконец, однозначно вписала себя в белорусский контекст.

Думаю, эта хорошо сбалансированная, насыщенная речь примирит многих из числа перессорившихся в эти дни в «Фейсбуке» «на почве Алексиевич».

Но наверняка ее слова снова не понравятся большому начальству.

Власти ищут кредиты, а тут свалился духовный капитал

А между тем теперь, когда шведский король уже вручил опальной белоруске свидетельства мирового признания, мяч оказался именно на стороне белорусских властей. Уж бог с ней, трансляцией. Неравнодушный к событию народ и сам организовался, скумекал насчет «святкуем Нобеля».

У высокого начальства есть выбор. Глупо было бы публично злиться или ставить первого белорусского нобелевского лауреата в игнор. Разумным, благородным вариантом поведения было бы удостоить Алексиевич высокой государственной награды, широко издать ее книги, включить произведения в школьную программу, организовать встречи, лекции по всей Белоруссии и т.д. — пусть Минкульт с Минобразованием садятся и составляют план.

Глупо думать, что Алексиевич льет воду на мельницу оппозиции. Она льет воду на мельницу Белоруссии, дает шанс продвинуть в мире положительный имидж страны, которая у многих иностранцев ассоциировалась до этого лауреатства лишь с Чернобылем да диктатурой.

В то время как власти рыщут по миру в поисках денег, Алексиевич подарила Белоруссии большой духовный капитал. Оценят ли его в высоких кабинетах?

Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 14 декабря 2015 > № 1581420 Светлана Алексиевич


Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 8 декабря 2015 > № 1596327 Светлана Алексиевич

Нобелевская лекция Алексиевич: Трудно в наше время говорить о любви

7 декабря белорусская писательница выступила в Стокгольме с Нобелевской лекцией. Предлагаем полный текст лекции.

Светлана Алексиевич

Писатель, журналист, лауреат Нобелевской премии по литературе, Белорусский партизан, Белоруссия

О проигранной битве

Я стою на этой трибуне не одна… Вокруг меня голоса, сотни голосов, они всегда со мной. С моего детства. Я жила в деревне. Мы, дети, любили играть на улице, но вечером нас, как магнитом, тянуло к скамейкам, на которых собирались возле своих домов или хат, как говорят у нас, уставшие бабы. Ни у кого из них не было мужей, отцов, братьев, я не помню мужчин после войны в нашей деревне — во время Второй мировой войны в Белоруссии на фронте и в партизанах погиб каждый четвертый белорус. Наш детский мир после войны — это был мир женщин. Больше всего мне запомнилось, что женщины говорили не о смерти, а о любви. Рассказывали, как прощались в последний день с любимыми, как ждали их, как до сих пор ждут. Уже годы прошли, а они ждали: «Пусть без рук, без ног вернется, я его на руках носить буду». Без рук… без ног… Кажется, я с детства знала, что такое любовь…

Вот только несколько печальных мелодий из хора, который я слышу…

Первый голос:

«Зачем тебе это знать? Это так печально. Я своего мужа на войне встретила. Была танкисткой. До Берлина дошла. Помню, как стоим, он еще мне не муж тогда был возле Рейхстага, и он мне говорит: "Давай поженимся. Я тебя люблю". А меня такая обида взяла после этих слов — мы всю войну в грязи, в пыли, в крови, вокруг один мат. Я ему отвечаю: "Ты сначала сделай из меня женщину: дари цветы, говори ласковые слова, вот я демобилизуюсь и платье себе пошью". Мне даже ударить хотелось его от обиды. Он это все почувствовал, а у него одна щека была обожжена, в рубцах, и я вижу на этих рубцах слезы. "Хорошо, я выйду за тебя замуж". Сказала так… сама не поверила, что это сказала… Вокруг сажа, битый кирпич, одним словом, война вокруг…»

Второй голос:

«Жили мы около Чернобыльской атомной станции. Я работала кондитером, пирожки лепила. А мой муж был пожарным. Мы только поженились, ходили даже в магазин, взявшись за руки. В день, когда взорвался реактор, муж как раз дежурил в пожарной части. Они поехали на вызов в своих рубашках, домашней одежде, взрыв на атомной станции, а им никакой спецодежды не выдали. Так мы жили… Вы знаете… Всю ночь они тушили пожар и получили радиодозы, несовместимые с жизнью. Утром их на самолете сразу увезли в Москву. Острая лучевая болезнь… человек живет всего несколько недель… Мой сильный был, спортсмен, умер последний. Когда я приехала, мне сказали, что он лежит в специальном боксе, туда никого не пускают. "Я его люблю", — просила я. "Их там солдаты обслуживают. Куда ты?" "Люблю". Меня уговаривали: "Это уже не любимый человек, а объект, подлежащий дезактивации. Понимаешь?" А я одно себе твердила: люблю, люблю… Ночью по пожарной лестнице поднималась к нему… Или ночью вахтеров просила, деньги им платила, чтобы меня пропускали… Я его не оставила, до конца была с ним… После его смерти… через несколько месяцев родила девочку, она прожила всего несколько дней. Она… Мы ее так ждали, а я ее убила… Она меня спасла, весь радиоудар она приняла на себя. Такая маленькая… Крохотулечка… Но я любила их двоих. Разве можно убить любовью? Почему это рядом — любовь и смерть? Всегда они вместе. Кто мне объяснит? Ползаю у могилы на коленках…»

Третий голос:

«Как я первый раз убил немца… Мне было десять лет, партизаны уже брали меня с собой на задания. Этот немец лежал раненый… Мне сказали забрать у него пистолет, я подбежал, а немец вцепился в пистолет двумя руками и водит перед моим лицом. Но он не успевает первым выстрелить, успеваю я… Я не испугался, что убил… И в войну его не вспоминал. Вокруг было много убитых, мы жили среди убитых. Я удивился, когда через много лет, вдруг появился сон об этом немце. Это было неожиданно… Сон приходил и приходил ко мне… То я лечу, и он меня не пускает. Вот поднимаешься… Летишь…летишь… Он догоняет, и я падаю вместе с ним. Проваливаюсь в какую-то яму. То я хочу встать… подняться… А он не дает…Из-за него я не могу улететь… Один и тот же сон… Он преследовал меня десятки лет… Я не могу своему сыну рассказать об этом сне. Сын был маленький — я не мог, читал ему сказки. Сын уже вырос — все равно не могу…»

Флобер говорил о себе, что он человек — перо, я могу сказать о себе, что я человек — ухо. Когда я иду по улице, и ко мне прорываются какие-то слова, фразы, восклицания, всегда думаю: сколько же романов бесследно исчезают во времени. В темноте. Есть та часть человеческой жизни — разговорная, которую нам не удается отвоевать для литературы. Мы ее еще не оценили, не удивлены и не восхищены ею. Меня же она заворожила и сделала своей пленницей. Я люблю, как говорит человек… Люблю одинокий человеческий голос. Это моя самая большая любовь и страсть.

Мой путь на эту трибуну был длиной почти в сорок лет. — от человека к человеку, от голоса к голосу. Не могу сказать, что он всегда был мне под силу этот путь — много раз я была потрясена и испугана человеком, испытывала восторг и отвращение, хотелось забыть то, что я услышала, вернуться в то время, когда была еще в неведении. Плакать от радости, что я увидела человека прекрасным, я тоже не раз хотела.

Я жила в стране, где нас с детства учили умирать. Учили смерти. Нам говорили, что человек существует, чтобы отдать себя, чтобы сгореть, чтобы пожертвовать собой. Учили любить человека с ружьем. Если бы я выросла в другой стране, то я бы не смогла пройти этот путь. Зло беспощадно, к нему нужно иметь прививку. Но мы выросли среди палачей и жертв. Пусть наши родители жили в страхе и не все нам рассказывали, а чаще ничего не рассказывали, но сам воздух нашей жизни был отравлен этим. Зло все время подглядывало за нами.

Я написала пять книг, но мне кажется, что все это одна книга. Книга об истории одной утопии…

Варлам Шаламов писал: «Я был участником огромной проигранной битвы за действительное обновление человечества». Я восстанавливаю историю этой битвы, ее побед и ее поражения. Как хотели построить Царство Небесное на земле. Рай! Город Солнца! А кончилось тем, что осталось море крови, миллионы загубленных человеческих жизней. Но было время, когда ни одна политическая идея XX века не была сравнима с коммунизмом (и с Октябрьской революцией, как ее символом), не притягивала западных интеллектуалов и людей во всем мире сильнее и ярче. Раймон Арон называл русскую революцию «опиумом для интеллектуалов». Идее о коммунизме по меньшей мере две тысячи лет. Найдем ее у Платона — в учениях об идеальном и правильном государстве, у Аристофана — в мечтах о времени, когда «все станет общим»… У Томаса Мора и Таммазо Кампанеллы… Позже у Сен-Симона, Фурье и Оуэна. Что-то есть в русском духе такое, что заставило попытаться сделать эти грезы реальностью.

Двадцать лет назад мы проводили «красную» империю с проклятиями и со слезами. Сегодня уже можем посмотреть на недавнюю историю спокойно, как на исторический опыт. Это важно, потому что споры о социализме не утихают до сих пор. Выросло новое поколение, у которого другая картина мира, но немало молодых людей опять читают Маркса и Ленина. В русских городах открывают музеи Сталина, ставят ему памятники.

«Красной» империи нет, а «красный» человек остался. Продолжается.

Мой отец, он недавно умер, до конца был верующим коммунистом. Хранил свой партийный билет. Я никогда не могу произнести слово «совок», тогда мне пришлось бы так назвать своего отца, «родных», знакомых людей. Друзей. Они все оттуда — из социализма. Среди них много идеалистов. Романтиков. Сегодня их называют по-другому — романтики рабства. Рабы утопии. Я думаю, что все они могли бы прожить другую жизнь, но прожили советскую. Почему? Ответ на этот вопрос я долго искала — изъездила огромную страну, которая недавно называлась СССР, записала тысячи пленок. То был социализм и была просто наша жизнь. По крупицам, по крохам я собирала историю «домашнего», «внутреннего» социализма. То, как он жил в человеческой душе. Меня привлекало вот это маленькое пространство — человек… один человек. На самом деле там все и происходит.

Сразу после войны Теодор Адорно был потрясен: «Писать стихи после Освенцима — это варварство». Мой учитель Алесь Адамович, чье имя хочу назвать сегодня с благодарностью, тоже считал, что писать прозу о кошмарах XX века кощунственно. Тут нельзя выдумывать. Правду нужно давать, как она есть. Требуется «сверхлитература». Говорить должен свидетель. Можно вспомнить и Ницше с его словами, что ни одни художник не выдержит реальности. Не поднимет ее.

Всегда меня мучило, что правда не вмещается в одно сердце, в один ум. Что она какая-то раздробленная, ее много, она разная, и рассыпана в мире. У Достоевского есть мысль, что человечество знает о себе больше, гораздо больше, чем оно успело зафиксировать в литературе. Что делаю я? Я собираю повседневность чувств, мыслей, слов. Собираю жизнь своего времени. Меня интересует история души. Быт души. То, что большая история обычно пропускает, к чему она высокомерна. Занимаюсь пропущенной историей. Не раз слышала и сейчас слышу, что это не литература, это документ. А что такое литература сегодня? Кто ответит на этот вопрос? Мы живем быстрее, чем раньше. Содержание рвет форму. Ломает и меняет ее. Все выходит из своих берегов: и музыка, и живопись, и в документе слово вырывается за пределы документа. Нет границ между фактом и вымыслом, одно перетекает в другое. Даже свидетель не беспристрастен. Рассказывая, человек творит, он борется со временем, как скульптор с мрамором. Он — актер и творец.

Меня интересует маленький человек. Маленький большой человек, так я бы сказала, потому что страдания его увеличивают. Он сам в моих книгах рассказывает свою маленькую историю, а вместе со своей историей и большую. Что произошло и происходит с нами еще не осмысленно, надо выговорить. Для начала хотя бы выговорить. Мы этого боимся, пока не в состоянии справиться со своим прошлым. У Достоевского в «Бесах» Шатов говорит Ставрогину перед началом беседы: «Мы два существа сошлись в беспредельности… в последний раз в мире. Оставьте ваш тон и возьмите человеческий! Заговорите хоть раз голосом человеческим».

Приблизительно так начинаются у меня разговоры с моими героями. Конечно, человек говорит из своего времени, он не может говорить из ниоткуда! Но пробиться к человеческой душе трудно, она замусорена суевериями века, его пристрастиями и обманами. Телевизором и газетами.

Мне хотелось бы взять несколько страниц из своих дневников, чтобы показать, как двигалось время… как умирала идея… Как я шла по ее следам…

1980 — 1985 гг.

Пишу книгу о войне… Почему о войне? Потому что мы военные люди — мы или воевали или готовились к войне. Если присмотреться, то мы все думаем по-военному. Дома, на улице. Поэтому у нас так дешево стоит человеческая жизнь. Все, как на войне.

Начинала с сомнений. Ну, еще одна книга о войне… Зачем?

В одной из журналистских поездок встретилась с женщиной, она была на войне санинструктором. Рассказала: шли они зимой через Ладожское озеро, противник заметил движение и начал обстреливать. Кони, люди уходили под лед. Происходило все ночью, и она, как ей показалось, схватила и стала тащить к берегу раненого. «Тащу его мокрого, голого, думала одежду сорвало, — рассказывала. — А на берегу обнаружила, что притащила огромную раненую белугу. И загнула такого трехэтажного мата — люди страдают, а звери, птицы, рыбы — за что? В другой поездке услышала рассказ санинструктора кавалерийского эскадрона, как во время боя притащила она в воронку раненого немца, но что это немец обнаружила уже в воронке, нога у него перебита, истекает кровью. Это же враг! Что делать? Там наверху свои ребята гибнут! Но она перевязывает этого немца и ползет дальше. Притаскивает русского солдата, он в бессознании, когда приходит в сознание, хочет убить немца, а тот, когда приходит в сознание, хватается за автомат и хочет убить русского. «То одному по морде дам, то другому. Ноги у нас, — вспоминала, — все в крови. Кровь перемешалась».

Это была война, которую я не знала. Женская война. Не о героях. Не о том, как одни люди героически убивали других людей. Запомнилось женское причитание: «Идешь после боя по полю. А они лежат… Все молодые, такие красивые. Лежат и в небо смотрят. И тех, и других жалко». Вот это «и тех, и других» подсказало мне, о чем будет моя книга. О том, что война — это убийство. Так это осталось в женской памяти. Только что человек улыбался, курил — и уже его нет. Больше всего женщины говорят об исчезновении, о том, как быстро на войне все превращается в ничто. И человек, и человеческое время. Да, они сами просились на фронт, в 17-18 лет, но убивать не хотели. А умереть были готовы. Умереть за Родину. Из истории слов не выкинешь — за Сталина тоже.

Книгу два года не печатали, ее не печатали до перестройки. До Горбачева. «После вашей книги никто не пойдет воевать, — учил меня цензор. — Ваша война страшная. Почему у вас нет героев?» Героев я не искала. Я писала историю через рассказ никем не замеченного ее свидетеля и участника. Его никто никогда не расспрашивал. Что думают люди, просто люди о великих идеях мы не знаем. Сразу после войны человек бы рассказал одну войну, через десятки лет другую, конечно, у него что-то меняется, потому что он складывает в воспоминания всю свою жизнь. Всего себя. То, как он жил эти годы, что читал, видел, кого встретил. Во что верит. Наконец, счастлив он или не счастлив. Документы — живые существа, они меняются вместе с нами…

Но я абсолютно уверена, что таких девчонок, как военные девчонки 41-го года, больше никогда не будет. Это было самое высокое время «красной» идеи, даже выше, чем революция и Ленин. Их Победа до сих пор заслоняет собой ГУЛАГ. Я бесконечно люблю этих девчонок. Но с ними нельзя было поговорить о Сталине, о том, как после войны составы с победителями шли в Сибирь, с теми, кто был посмелее. Остальные вернулись и молчали. Однажды я услышала: «Свободными мы были только в войну. На передовой». Наш главный капитал — страдание. Не нефть, не газ — страдание. Это единственное, что мы постоянно добываем. Все время ищу ответ: почему наши страдания не конвертируются в свободу? Неужели они напрасные? Прав был Чаадаев: Россия — страна без памяти, пространство тотальной амнезии, девственное сознание для критики и рефлексии.

Великие книги валяются под ногами…

1989 г.

Я — в Кабуле. Я не хотела больше писать о войне. Но вот я на настоящей войне. Из газеты «Правда»: «Мы помогаем братскому афганскому народу строить социализм». Всюду люди войны, вещи войны. Время войны.

Меня вчера не взяли в бой: «Оставайтесь в гостинице, барышня. Отвечай потом за вас». Я сижу в гостинице и думаю: что-то есть безнравственное в разглядывании чужого мужества и риска. Вторую неделю я уже здесь и не могу отделаться от чувства, что война — порождение мужской природы, для меня непостижимой. Но будничность войны грандиозна. Открыла для себя, что оружие красиво: автоматы, мины, танки. Человек много думал над тем, как лучше убить другого человека. Вечный спор между истиной и красотой. Мне показали новую итальянскую мину, моя «женская» реакция: «Красивая. Почему она красивая?» По-военному мне точно объяснили, что если на эту мину наехать или наступить вот так… под таким-то углом… от человека останется полведра мяса. О ненормальном здесь говорят, как о нормальном, само собой разумеющимся. Мол, война… Никто не сходит с ума, от этих картин, что вот лежит на земле человек, убитый не стихией, не роком, а другим человеком.

Видела загрузку «черного тюльпана» (самолет, который увозит на Родину цинковые гробы с погибшими). Мертвых часто одевают в старую военную форму еще сороковых годов, с галифе, бывает, что и этой формы не хватает. Солдаты переговаривались между собой: «В холодильник привезли новых убитых. Как будто несвежим кабаном пахнет». Буду об этом писать. Боюсь, что дома мне не поверят. В наших газетах пишут об аллеях дружбы, которые сажают советские солдаты.

Разговариваю с ребятами, многие приехали добровольно. Поросились сюда. Заметила, что большинство из семей интеллигенции — учителей, врачей, библиотекарей — одним словом, книжных людей. Искренне мечтали помочь афганскому народу строить социализм. Сейчас смеются над собой. Показали мне место в аэропорту, где лежали сотни цинковых гробов, таинственно блестели на солнце. Офицер, сопровождавший меня, не сдержался: «Может тут и мой гроб… Засунут туда… А за что я тут воюю?» Тут же испугался своих слов: «Вы это не записывайте».

Ночью мне снились убитые, у всех были удивленные лица: как это я убит? Неужели я убит?

Вместе с медсестрами ездила в госпиталь для мирных афганцев, мы возили детям подарки. Детские игрушки, конфеты, печенье. Мне досталось штук пять плюшевых Мишек. Приехали в госпиталь — длинный барак, из постели и белья у всех только одеяла. Ко мне подошла молодая афганка с ребенком на руках, хотела что-то сказать, за десять лет тут все научились немного говорить по-русски, я дала ребенку игрушку, он взял ее зубами. «Почему зубами?» — удивилась я. Афганка сдернула одеялко с маленького тельца, мальчик был без обеих рук. — Это твои русские бомбили». Кто-то удержал меня, я падала…

Я видела, как наш «Град» превращает кишлаки в перепаханное поле. Была на афганском кладбище, длинном как кишлак. Где-то посредине кладбища кричала старая афганка. Я вспомнила, как в деревне под Минском вносили в дом цинковый гроб, и как выла мать. Это не человеческий крик был и не звериный… Похожий на тот, что я слышала на кабульском кладбище…

Признаюсь, я не сразу стала свободной. Я была искренней со своими героями, и они доверяли мне. У каждого из нас был свой путь к свободе. До Афганистана я верила в социализм с человеческим лицом. Оттуда вернулась свободной от всех иллюзий. «Прости меня отец, — сказала я при встрече, — ты воспитал меня с верой в коммунистические идеалы, но достаточно один раз увидеть как недавние советские школьники, которых вы с мамой учите, (мои родители были сельские учителя) на чужой земле убивают неизвестных им людей, чтобы все твои слова превратились в прах. Мы — убийцы, папа, понимаешь!?» Отец заплакал.

Из Афганистана возвращалось много свободных людей. Но у меня есть и другой пример. Там, в Афганистане, парень мне кричал: «Что ты, женщина, можешь понять о войне? Разве люди так умирают на войне, как в книгах и кино? Там они умирают красиво, а у меня вчера друга убили, пуля попала в голову. Он еще метров десять бежал и ловил свои мозги…» А через семь лет этот же парень — теперь удачливый бизнесмен, любит рассказывать об Афгане. — Позвонил мне: «Зачем твои книги? Они слишком страшные». Это уже был другой человек, не тот, которого я встретила среди смерти, и который не хотел умирать в двадцать лет…

Я спрашивала себя, какую книгу о войне я хотела бы написать. Хотела бы написать о человеке, который не стреляет, не может выстрелить в другого человека, кому сама мысль о войне приносит страдание. Где он? Я его не встретила.

1990-1997 гг.

Русская литература интересна тем, что она единственная может рассказать об уникальном опыте, через который прошла когда-то огромная страна. У меня часто спрашивают: почему вы все время пишите о трагическом? Потому что мы так живем. Хотя мы живем теперь в разных странах, но везде живет «красный» человек. Из той жизни, с теми воспоминаниями.

Долго не хотела писать о Чернобыле. Я не знала, как об этом написать, с каким инструментом и откуда подступиться? Имя мой маленькой, затерянной в Европе страны, о которой мир раньше почти ничего не слышал, зазвучало на всех языках, а мы, беларусы, стали чернобыльским народом. Первыми прикоснулись к неведомому. Стало ясно: кроме коммунистических, национальных и новых религиозных вызовов, впереди нас ждут более свирепые и тотальные, но пока еще скрытые от глаза. Что-то уже после Чернобыля приоткрылось…

В памяти осталось, как старый таксист отчаянно выругался, когда голубь ударился в лобовое стекло: «За день две-три птицы разбиваются. А в газетах пишут ситуация под контролем».

В городских парках сгребали листья и увозили за город, там листья хоронили. Срезали землю с зараженных пятен и тоже хоронили — землю хоронили в земле. Хоронили дрова, траву. У всех были немного сумасшедшие лица. Рассказывал старый пасечник: «Вышел утром в сад, чего-то не хватает, какого-то знакомого звука. Ни одной пчелы… Не слышно ни одной пчелы. Ни одной! Что? Что такое? И на второй день они не вылетели и на третий… Потом нам сообщили, что на атомной станции — авария, а она рядом. Но долго мы ничего не знали. Пчелы знали, а мы нет». Чернобыльская информация в газетах была сплошь из военных слов: взрыв, герои, солдаты, эвакуация… На самой станции работало КГБ. Искали шпионов и диверсантов, ходили слухи, что авария — запланированная акция западных спецслужб, чтобы подорвать лагерь социализма. По направлению к Чернобылю двигалась военная техника, ехали солдаты. Система действовала, как обычно, по-военному, но солдат с новеньким автоматом в этом новом мире был трагичен. Все, что он мог, набрать большие радиодозы и умереть, когда вернется домой.

На моих глазах дочернобыльский человек превращался в чернобыльского.

Радиацию нельзя было увидеть, потрогать, услышать ее запах… Такой знакомый и незнакомый мир уже окружал нас. Когда я поехала в зону, мне быстро объяснили: цветы рвать нельзя, садиться на траву нельзя, воду из колодца не пить…Смерть таилась повсюду, но это уже была какая-то другая смерть. Под новыми масками. В незнакомом обличии. Старые люди, пережившие войну, опять уезжали в эвакуацию — смотрели на небо: «Солнце светит… Нет ни дыма, ни газа. Не стреляют. Ну, разве это война? А надо становиться беженцами».

Утром все жадно хватали газеты и тут же откладывали их с разочарованием — шпионов не нашли. О врагах народа не пишут. Мир без шпионов и врагов народа был тоже не знаком. Начиналось что-то новое. Чернобыль вслед за Афганистаном делал нас свободными людьми.

Для меня мир раздвинулся. В зоне я не чувствовала себя ни беларуской, ни русской, ни украинкой, а представителем биовида, который может быть уничтожен. Совпали две катастрофы: социальная — уходила под воду социалистическая Атлантида и космическая — Чернобыль. Падение империи волновало всех: люди были озабочены днем и бытом, на что купить и как выжить? Во что верить? Под какие знамена снова встать? Или надо учиться жить без большой идеи? Последнее никому незнакомо, потому что еще никогда так не жили. Перед «красным» человеком стояли сотни вопросов, он переживал их в одиночестве. Никогда он не был так одинок, как в первые дни свободы. Вокруг меня были потрясенные люди. Я их слушала…

Закрываю свой дневник…

Что с нами произошло, когда империя пала? Раньше мир делился: палачи и жертвы — это ГУЛАГ, братья и сестры — это война, электорат — это технологии, современный мир. Раньше наш мир еще делился на тех, кто сидел и кто сажал, сегодня деление на славянофилов и западников, на национал-предателей и патриотов. А еще на тех, кто может купить и кто не может купить. Последнее, я бы сказала, самое жестокое испытание после социализма, потому что недавно все были равны. «Красный» человек так и не смог войти в то царство свободы, о которой мечтал на кухне. Россию разделили без него, он остался ни с чем. Униженный и обворованный. Агрессивный и опасный.

Что я слышала, когда ездила по России…

— Модернизация у нас возможна путем шарашек и расстрелов.

— Русский человек вроде бы и не хочет быть богатым, даже боится. Что же он хочет? А он всегда хочет одного: чтобы кто-то другой не стал богатым. Богаче, чем он.

— Честного человека у нас не найдешь, а святые есть.

— Не поротых поколений нам не дождаться; русский человек не понимает свободу, ему нужен казак и плеть.

— Два главных русских слова: война и тюрьма. Своровал, погулял, сел… вышел и опять сел…

— Русская жизнь должна быть злая, ничтожная, тогда душа поднимается, она осознает, что не принадлежит этому миру… Чем грязнее и кровавее, тем больше для нее простора…

— Для новой революции нет ни сил, ни какого-то сумасшествия. Куража нет. Русскому человеку нужна такая идея, чтобы мороз по коже…

— Так наша жизнь и болтается — между бардаком и бараком. Коммунизм не умер, труп жив.

Беру на себя смелость сказать, что мы упустили свой шанс, который у нас был в 90-ые годы. На вопрос: какой должна быть страна — сильной или достойной, где людям хорошо жить, выбрали первый — сильной. Сейчас опять время силы. Русские воюют с украинцам. С братьями. У меня отец — беларус, мать — украинка. И так у многих. Русские самолеты бомбят Сирию…

Время надежды сменило время страха. Время повернуло вспять… Время сэконд-хэнд…

Теперь я не уверена, что дописала историю «красного» человека…

У меня три дома — моя белорусская земля, родина моего отца, где я прожила всю жизнь, Украина, родина моей мамы, где я родилась, и великая русская культура, без которой я себя не представляю. Они мне все дороги. Но трудно в наше время говорить о любви.

Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 8 декабря 2015 > № 1596327 Светлана Алексиевич


Белоруссия > СМИ, ИТ > inopressa.ru, 6 ноября 2015 > № 1541911 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: "Свобода - долгая и трудная работа"

Жюли Кларини, Бенуа Виткин | Le Monde

Будучи проездом в Париже, лауреат Нобелевской премии по литературе, белорусский писатель и журналист Светлана Алексиевич дала интервью газете Le Monde.

В ходе беседы с корреспондентами газеты Светлана Алексиевич крайне критически высказывалась по поводу политики, проводимой Владимиром Путиным, ностальгически описывала советскую эпоху, сетовала о том, что на пути демократических преобразований возникают искусственные помехи.

Светлана Алексиевич, в частности, сказала, что Нобелевская премия по литературе никак не повлияла на ее работу. Она осталась той же, что и раньше: она подписывала письма в поддержку Алексея Навального и Надежды Савченко. "Это говорит о том, что мы живем в авторитарной системе, нет большой свободы действий. Можно получить три Нобелевские премии, и этого будет недостаточно, чтобы быть услышанной".

"С приходом дикого капитализма и нищеты никто не знает, что может произойти: будет ли это народное восстание, наступит ли еще более сильный национализм. Во всех поездках, которые я совершала, в Белоруссию, в Россию, на Украину или в Казахстан, я всегда сталкивалась с очень агрессивными людьми", - говорит писательница.

"Писать о том, что происходит в данный момент, при Путине, было бы чистой журналистикой. Я знаю, что я хотела бы писать о любви и о смерти, сейчас. Без мелодрамы, конечно же. И продолжать изучение моих современников... Быть может, наступит момент, когда надо будет говорить о человеке в мире, о животных, о космосе. Но русский мир еще дикий, и вопрос отношений между людьми остается главным. Пока множество проблем решается убийством. Вот уже 30 лет я сталкиваюсь с ужасными вещами, и я пытаюсь понять их смысл", - отметила Светлана Алексиевич.

"У меня три корня, - говорит Алексиевич, - украинские корни, белорусские корни и русская культура. Без русской культуры и философии я не была бы тем, кем являюсь. Мой "русский мир" отличается от "русского мира" Путина, это мир Шостаковича, Достоевского, Чехова, Ростроповича, Герцена. Что касается моего русского мира, он проходит через возросшую поддержку Украины западными странами. Успех Украины, ее трансформация станут лучшим аргументом против заявлений Путина. Я всегда считала, что война на Донбассе была военной агрессией против Украины, оккупацией. Нет никакого сомнения в том, что без Путина не было бы никакой гражданской войны на этой территории. Можно было бы привезти пять грузовиков с "калашниковыми" в Белоруссию, и там бы произошел такой же сценарий: всегда найдутся люди, готовые стрелять. Что касается Крыма, то здесь все намного сложнее. Я знала людей, которые, услышав новость о присоединении, плакали от радости. Но, чтобы узнать, что реально думают люди, следовало провести свободные выборы. Там русские просто пришли и захватили территорию", - уверена Алексиевич.

С приходом Путина, говорит писательница, интеллигенция начала испытывать страх: "Все ждали другого, не только лозунгов и перераспределения нефти между олигархами и друзьями Путина... Меня особенно беспокоит молодежь. Они водят красивые машины, носят хорошую одежду, но они остаются рабами. Это поколение поддерживает Путина, они повторяют его слова об унижении, о необходимости сильного лидера. Мы думали, что появятся другие люди, свободные люди... Быть может, надо еще подождать. Или же сначала должна измениться верхушка, и тогда исчезнет этот менталитет рабства... Наш долг, в любом случае, просвещать народ. Выйти на улицу и начать жечь покрышки - этого недостаточно. Люди думают, что для решения проблем нужен хороший руководитель. Когда-то народ выходил на улицы и кричал: "Ельцин! Ельцин!" Но ничего не изменилось. Свобода - это долгий и кропотливый труд. Это путь. Это причина, по которой я против революций, баррикад. Перемены должны осуществляться свободными людьми, в противном случае это может привести только к кровопролитию".

Белоруссия > СМИ, ИТ > inopressa.ru, 6 ноября 2015 > № 1541911 Светлана Алексиевич


Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 27 октября 2015 > № 1533297 Светлана Алексиевич

К сожалению, народ поддерживает Путина ("Neue Zuercher Zeitung", Швейцария)

Пауль Флукигер (Paul Fluckiger)

Когда многие полагали, что Россия находится на пути к демократии, Светлана Алексиевич тоже хотела в это верить. После агрессии на Украине и в Сирии этот лауреат Нобелевской премии по литературе уже более трезво смотрит на вещи. По ее мнению, имперская мечта живет в каждом русском.

Сначала Россия в нарушении международного права аннексировала украинский полуостров Крым, затем начала агрессию против Донбасса, а теперь она наносит удары с воздуха в Сирии. Возможна ли вообще совместная мирная жизнь с Россией? Ответ Светланы Алексиевич:

Светлана Алексиевич: Никто не ожидал того, что Путин теперь делает в Сирии, и что он спровоцирует этот конфликт. Однако не следует терять бдительность — хотя на Украине стало тихо, война там еще не закончилась и может в любое время вернуться. Все это означает, что мир оказался в очень сложной ситуации.

Neue Zuercher Zeitung: Почему в таком случае в России почти нет никакого сопротивления?

— Интеллигенция находится в состоянии шока, она ничего не понимает. А народ, к сожалению, действительно поддерживает Путина. Недавно я была в Сибири. Меня поразило то, что я там увидела. В городах там встречаешь людей, которые испытывают страх перед войной, но как только оказываешься на окраине бывшего Советского Союза, то там уже никто не боится войны. Все просто счастливы от того, что мы вновь являемся большой империей, которую Запад должен бояться.

— Не возникает ли сегодня новая спираль насилия?

— Боюсь, что это так. Как раз недавно я была на Украине и говорила там с беженцами, которые были вынуждены оставить свои дома и уехать. Теперь они хотят вернуться в Донбасс для того, чтобы там воевать против русских. И это можно понять, но для меня насилие — темная сила. Никто не может сказать, чем все закончится.

— Что Запад может сделать? Считаете ли вы правильным введение санкций?

— Отвечать с помощью санкций — довольно своеобразное решение. Но я не думаю, что есть какой-то иной вариант. Кроме санкций я не вижу другой возможности, а если Запад будет вовлечен в военные действия, то мы получим третью мировую войну.

— Однако история показывает, что русские ради победы своей идеи готовы голодать и погибать. Что в таком случае могут сделать санкции?

— Это верно, и поэтому так сложно обстоит дело с санкциями. Недавно на вопрос, готовы ли они за путинскую идею великой России умереть сами или пожертвовать жизнью жены, детей и родственников, 35% россиян ответили «Да, готовы!» Это результат идеологического промывания мозгов.

— В течение многих лет вы занимаетесь «красным человеком». С помощью этой метафоры вы описываете все еще распространенную ментальность, сформированную под влиянием советской идеологии. Виновен ли культ «красного человека» в нынешних событиях? Или же все это идет намного глубже — вплоть до российского империализма в царское время?

— Имперская мечта живет в каждом русском. Решающим фактором здесь, на самом деле, является «красный человек». В 1990-е годы мы, демократические активисты, полагали, что коммунизма больше нет, что он преодолен. Мы думали, что он никогда больше не возродится. Однако подобный вывод оказался неверным. Почему? «Красный человек» верил в большие идеалы и в новую жизнь. Для нового, демократического времени не существовало никакой интеллектуальной надстройки. У Путина она вновь появилась. Кроме того, Путин часто появляется на телевидении, и с его помощью можно увидеть, что он делает, и почему он это делает. Путин предлагает людям объяснение, перерабатывает его, излагает им свое мировоззрение. Мы, демократы, в этом отношении ничего не делали.

— В вашей последней книге «Время секонд-хэнд» вы описываете, как стремительно обрушились на граждан СССР перемены, и какие травмы образовались у них в результате.

— Народ был ограблен. Он чувствует себя униженным и обманутым. Люди стали агрессивными. Я смогла понять это во время своих путешествий, которые я проделала ради этой книги. Тогда я думала, что все, несомненно, закончится плохо. Однако друзья мне говорили: «Нет, мы находимся на демократическом пути, и все будет хорошо». Но получилось иначе.

— Причина этой агрессии коренится в «красном человеке»?

— Несомненно. Все мне рассказывали о том, что раньше, при социализме, их уважали. На работе и везде их пичкали рассказами о том, что «красный человек» — очень важный человек в социалистическом государстве.

— Вы вкладываете в понятие «красный человек» такой же смысл, как российский диссидент Александр Зиновьев, который говорил о гомо советикусе?

— Да, именно. Но мне не нравится выражение гомо советикус. Мой отец был убежденным коммунистом, и все мои родственники жили в мире «красных людей». Выражение «гомо советикус» звучит холодно, и поэтому я не могу их так называть. Ведь они все потеряли, поскольку все они в своей жизни вынуждены были пройти через многие трагические события. За каждым «красным человеком» стояла красивая «красная идея», его идеал. Я в течение четырех десятилетий пишу об этих людях — о том, как они жили, как страдали, о чем они думали, и как все обрушилось.

— Таким образом, можно считать, что «красный человек» в России не умер. Можно ли сказать то же самое в отношении Украины после революции на Майдане?

— «Красный люди» населяют все постсоветское пространство. И за один день ситуация не может измениться. Сегодня ты коммунист, а завтра ты от всего этого отказываешься — так не бывает. Эти люди были воспитаны в советской системе. Все они читали одни и те же книги, усваивали их содержание и росли с этими идеалами.

— Не является ли конец «красного человека» вопросом поколений?

— Молодые украинцы, конечно же, хотят новой жизни. Они хотят преодолеть период «красных людей», особенно после всех рассказов об их друзьях, погибших на Майдане. Однако государство еще не побеждает олигархов, эту настоящую напасть. Президент Украины Петр Порошенко сегодня пытается это делать. Однако это очень трудная и очень сложная задача. Майдан многое изменил. На Аллею Героев в Киеве, названную так в честь погибших на Майдане, приходят различные люди — люди всех возрастов, в том числе коммунисты, и они с гордостью говорят: «Да, мы готовы за это умереть, мы умирали за это, мы хотим другую жизнь, мы ходим жить в условиях свободы!»

— Вы настроены оптимистично и считаете, что Украина сможет это сделать?

— Воля присутствует, однако международное сообщество государств должно оказать помощь Украине в этом деле — насколько возможно. Украина тогда победит в этой войне, когда она начнет лучше жить. Это намного важнее военной победы над русскими.

— Когда вы сами преодолели в себе «красного человека»? Каким образом вы освободились?

— Во мне это произошло во время афганской войны (с 1979 года по 1989 год — прим. редакции Neue Zuercher Zeitung). Для меня идея социализма умерла именно там. Мой отец был директором школы, учителем. Он очень сильно верил во все идеалы и воспитал меня в соответствующем духе. Он и его друзья были хорошие люди, простые люди. Им можно было верить. Для меня расставание с этими идеалами оказалось сложным и очень длинным процессом.

— А было ли какое-то решающее событие?

— Когда я работала над книгой «Цинковые мальчики» о войне в Афганистане, я поехала туда сама и видела там собственными глазами, какие ужасные вещи творили русские солдаты. В одной больнице я видела детей и женщин без ног. Одной женщине я дала игрушку — у нее на груди был ребенок. И в этот момент я заметила, что у него нет ни ручек, ни ножек. Я была шокирована! Она мне сказала: «Это сделали русские! Советские гитлеровские фашисты!» Это один из эпизодов, способствовавших моему самоосвобождению. Когда я закончила работу над этой книгой, я уже была полностью свободной.

— Героями ваших книг чаще бывают женщины, а не мужчины. И нередко ваши героини - очень жизнестойкие женщины. Почему женщины на постсоветском пространстве такие сильные?

— Мужчины способны только воевать. Всю страну всегда несли на себе женщины, а детей они в большинстве случаев воспитывали в одиночку. После развала Советского Союза мужчины оказались не у дел и жаловались на то, что они потеряли работу. Тогда как женщины стали учиться чему-то новому и поддерживали семьи. Со своими цветными сумками они объездили весь мир, они обменивали товары, продавали их и таким образом зарабатывали деньги.

— Не сделал ли культ «красного человека» женщин в России такими сильными?

— Нет, женщины всегда были сильнее. Я поняла это, когда писала книгу «У войны не женское лицо», книгу о советских женщинах во Второй мировой войне. Миллионы женщин у нас участвовали в той войне и погибли. Миллионы! Такого в мировой истории еще не было. Да, русская женщина — это очень сильный человек!

— В вашей новой книге речь идет о любви. На постсоветском пространстве она чем-то отличается от того, что происходит у нас, на Западе?

— Я не знаю, я еще этого не обнаружила, я ведь не так долго у вас живу (смеется). Я больше 30 лет занималась «красным человеком» и написала об этом энциклопедию из пяти книг. Теперь я решила обратиться к экзистенциальным темам, то есть к любви и к смерти. Однако очень сложно добраться до чего-то существенного. У вас другая жизнь. Конечно, есть нечто общее: везде женщины плачут, когда их обманывают и бросают.

— Что мы узнаем из вашей новой книги о русских, украинцах и белорусах?

— Я пока не знаю. В настоящее время я еще собираю материал, и могу лишь сказать, что мне очень сложно работать над этой книгой.

— Может ли Нобелевская премия еще больше осложнить вашу работу? Вы теперь получили большую известность, но не исчезнет ли при этом непосредственность в контактах с людьми?

— Я очень надеюсь, что этого не случится. Я и раньше получала немало значимых международных наград. Когда я иду к людям, я делаю это не как великий писатель, а всегда как простой человек, который хочет пообщаться и что-то узнать, и не только о войне, а прежде всего о жизни.

— Недавно вы вернулись в Минск.

— Как только это стало возможным, я вернулась из эмиграции. Александр Лукашенко стал вновь играть с Западом. В результате в Белоруссии стало немного легче.

— Вам не надоела свобода? Может быть, вам не хватало диктатуры? Не является ли авторитаризм в том виде, в каком его реализует Лукашенко, косвенным образом полезным для вашей литературной работы?

— Нет, мне не нужна никакая диктатура. Но я всегда скучала по дому, я никогда не хотела остаться в Западной Европе. И мой литературный жанр требует, чтобы я жила вместе с людьми, чтобы я каждый день с ними разговаривала, чтобы я с ними праздновала и танцевала.

— Какую цель вы преследуете с помощью ваших книг? Вы хотите что-то изменить?

— Я хочу писать о том, кем мы были, и о том, что с нами произошло. Я хочу рассказать об этом ужасном опыте. Ведь идея коммунизма не умерла. Она продолжает жить. И я хочу показать, как эта идея теперь реализуется в России, и к чему это приводит.

Россия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 27 октября 2015 > № 1533297 Светлана Алексиевич


Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 15 мая 2015 > № 1377367 Светлана Алексиевич

Светлана Алексиевич: Путин сегодня в каждом русском сидит ("Хартыя'97 ", Белоруссия)

Белоруссия — давно тоталитарное государство, а в России все это начинается.

Встреча с известной белорусской писательницей Светланой Алексиевич прошла вечером 13 мая в Варшаве. В Доме встреч с историей была представлена ее новая книга «Время second-hand. Конец красного человека». Вместе с автором книгу представляли переводчик Ежи Чех и писатель Мартин Поллак.

Зал был полон. Как польских, так и белорусских читателей книг Светланы Алексиевич интересовал взгляд писательницы на последние события в мире — в частности, войну на Украине.

Журналисты сайта charter97.org подготовили стенограмму ответов Светланы Алексиевич.

О войне России против Украины

— Как можно заливать страну кровью, производить преступную аннексию Крыма и вообще разрушать весь этот хрупкий послевоенный мир? Нельзя найти этому оправдания.

Я только что из Киева и потрясена теми лицами и теми людьми, которых я видела. Люди хотят новой жизни, и они настроены на новую жизнь. И они будут за нее драться.

А сотни российских танков в Донбассе — это не разговор, и натравливать братские народы друг на друга — это смерть для политика.

Украинский народ не победить

— Тем, кто сегодня выступает в защиту сепаратистов в Донбассе, стоит посмотреть, что рассказывают украинские солдаты, которых эти так называемые ополченцы, а скорее всего русские контрактники, брали в плен. Как они над ними издевались.

Как русских везут обратно убитых? Их тихонько, тайком хоронят, как преступников. В то же время в интернете я видела документальное видео: огромные рефрижераторы развозят по Украине тела украинских солдат и офицеров. И вот сколько эти рефрижераторы едут по Украине, столько вдоль дороги на коленях стоят люди. Когда я увидела эти кадры, я поняла, что в этот раз этот народ не победят.

Путин — кагэбэшник

— Путин — не политик. Путин — кагэбэшник. И то, что он делает, это провокационные вещи, которыми обычно занимается КГБ. Найти какие-то элементы в каждой стране не составляет никаких проблем. Вот сегодня отправьте 100 танков в Белоруссию и контрактников, и что будет с этой мирной тихой страной? Часть захочет в Россию, часть захочет в Польшу, и это будет опять кровь.

Почему молчат русские матери?

— Я думаю, что это заблуждение, что русский или белорусский человек боится говорить. Он, может быть, боится говорить на каком-то пропагандистском уровне. Хотя сегодня меня, например, потрясает, что русские матери, у которых сыновья погибли на Украине, боятся говорить об этом журналистам.

Я одну мать спросила: почему вы молчите, ведь погиб ваш сын? А она говорит: мне тогда не дадут миллион, а за этот миллион я хочу купить дочке квартиру.

Когда я писала книгу об Афганистане «Цинковые мальчики», люди были честнее, матери орали, кричали.

Это нельзя назвать чистым страхом, очень много чего смешалось. Люди разочарованы в тех 20 годах, которые прошли после развала Советского Союза. Это мы, элита, хотели «перестройки», а народ молчал. А сейчас, когда Путин заговорил на их языке, оказалось, что вместо будущего люди выбирают прошлое. И это самое страшное открытие последних лет.

Конечно, русское телевидение развращает. То, что говорят сегодня журналисты российских СМИ — их просто надо судить за это. Что они говорят о Европе, о Донбассе, об украинцах... Но дело не только в этом, а в том, что народ хочет это слышать. Мы можем говорить сегодня о коллективном Путине, потому что Путин в каждом русском сидит. Мы столкнулись с тем, что Красная империя ушла, а человек остался.

Мы жили среди жертв и палачей

— Это страшно, что вместо того, чтобы разговаривать, люди начинают стрелять в друг друга. Но я бы не сказала, что это только в русском народе. В прошлом 20 веке мы видели, как это происходило в Югославии, Приднестровье, Афганистане. Зверь в человеке просыпается очень быстро.

Я была на войне в Афганистане. Меня не пускали в бой, но я видела, с какими глазами люди возвращались из боя. Этим мальчишкам надо было какое-то время, чтобы прийти в себя. Я бы даже сказала, что у них были ненормальные лица.

21 век опять начался с крови, и литература должна писать о том, что надо «убивать» идеи, надо спорить, а не убивать людей.

Надо сохранить этот хрупкий мир, который установился после войны. Мы имеем дело с русским человеком, который за последние 200 лет почти 150 лет воевал. И никогда не жил хорошо. Человеческая жизнь для него ничего не стоит, и понятие о великости не в том, что человек должен жить хорошо, а в том, что государство должно быть большое и нашпигованное ракетами.

На этом огромном постсоветском пространстве, особенно в России и Белоруссии, где народ вначале 70 лет обманывали, потом еще 20 лет грабили, выросли очень агрессивные и опасные для мира люди.

Любой, кто жил в советской стране, подтвердит, что мы жили среди жертв и палачей. Например, в той деревне, где я жила, все знали, что этот полицаем был во время войны, этот — во времена ГУЛАГа предавал людей. Мы все время жили среди таких людей. А человек, который находится в таком пограничье, может стать и жертвой, и палачом.

Нет химически чистого зла

— В моей книге есть один потрясающий рассказ, когда человек говорит: «Нет химически чистого зла». Когда он был маленьким, то был влюблен в тетю Олю — дивный голос, длинные волосы... И вот «перестройка», все начали говорить то, о чем молчали, и он узнает, что тетя Оля в 1937 году донесла на родного брата и тот погиб в лагерях. Когда тетя Оля заболела раком и умирала, он задал ей вопрос, который его все время мучил: «Зачем ты предала своего брата?» Тетя Оля сказала: «Попробуй найти в сталинские годы честного человека. Честных людей не было». Уходя, он спросил ее: «Что ты помнишь о 1937-м годе?» А она говорит: «Это был лучший год в моей жизни, я была любима, я любила, я была счастлива».

Вы понимаете, зло рассеянно в нашей жизни, рассредоточено, а не каким-то слитком торчит. В Аушвице были сотни охранников, а сколько немцев поддерживали это, были носителями банального маленького зла? Вот это самая главная проблема. И сегодня то же самое повторяется.

Нам важно понять, откуда мы вышли. Это должно объяснить многое из того, что с нами сегодня происходит. Но по большому счету, не отрефлексированы ни ГУЛАГ, ни война. Об этих темах откровенно не поговорили. А сегодня — вплоть до уголовной ответственности. То, что говорил Сталин — эта версия опять принята за главную.

Например, единственный в России музей жертв ГУЛАГа — в Перми. Сейчас там всех сотрудников уволили, на этой основе делают музей работников ГУЛАГа. То есть уже не жертв, а палачей. Главная государственная идея, как эпидемия, заразила всех — якобы была великая Россия, которую потеряли в 1990-е, а сейчас должны восстановить.

…Но моя книга — не безнадежная. Там такая сила человеческая. Единственное — я никак не могу найти ответ на один вопрос. Почему вот эти наши страдания, страдания наших дедов, прадедов, не конвертируются в свободу? Это большой вопрос, конечно. Но в то же время, более 50 узников Болотной площади в Москве сидят в тюрьме и не сломались. И место, где убили Бориса Немцова — власть убирает ночью цветы, но люди на следующий день снова и снова несут.

Белоруссия — это смесь мафиозного и советского государства

— Я сталкивалась с цензурой в советское время. А потом после «перестройки» люди стали смелее, стали писать мне, звать, и я вынуждена была вернуться и сделать дополнительное издание книг.

А вот сейчас цензура в Белоруссии такая ползучая, в постоянном болотном состоянии. Белоруссия — давно тоталитарное государство, а в России все это начинается. Там труднее ввести такой тотальный контроль, какой введен в Белоруссии. И на сегодняшний день мои книги выходят в России, но в Белоруссии не выходят. Только недавно оппозиционные ребята издали мою книгу на белорусском языке, но смогли напечатать только в Литве.

В Белоруссии мы имеем совершенно тотальный контроль. Вот здесь в зале сидит экс-кандидат в президенты Белоруссии Андрей Санников, который за свое участие в выборах отсидел в тюрьме и на своей шкуре испытал, что такое тоталитарный белорусский режим сегодня.

Это смесь мафиозного и советского государства. Это коктейль, которого даже историческая наука не знает, как назвать и определить.

Я — белорусская писательница

— 40 лет я занимаюсь исследованием советской цивилизации. Социализм и фашизм — это две идеи 20 века. Очень коварные и искусительные. Меня всегда интересовало, почему происходит этот момент слепоты в обществе, как, например, сейчас в России.

Выгнать всех коммунистов, снять их портреты — это одно, но изъять это из человеческой души — гораздо труднее. Недавно умер мой отец и он завещал, чтобы партийный билет похоронили вместе с ним. Он очень верил в коммунизм. Я пытаюсь понять, исследовать, как это произошло, как это случилось на огромном пространстве, в 15 республиках бывшего СССР.

Я бы назвала себя белорусской писательницей, но с чувством этой советской общности. Белорусской, потому что я из этой ментальности, из этой географии, из этой истории, это же все во мне.

Да, я пишу на русском языке, но во многих странах родившиеся в одной стране пишут, например, на немецком или в Ирландии пишут на английском. Я думаю эти процессы нельзя так резко очертить, как хочется нам в Белоруссии — или ты белоруска, или ты русская. Тем более в современном мире.

Когда я писала книгу о Чернобыле, она раздвинула мое мировоззрение. Когда я поняла, что человек начинает бояться воды, земли, я почувствовала общность со всем живым, с какой-нибудь бабочкой, ежиком... Собственно, Чернобыль, мы еще не осознали этого, выбросил всех нас в совершенно другой процесс.

Я вернулась, потому что очень соскучилась

— 11 лет я жила в разных странах Европы — существует очень мощная поддержка и солидарность писателей всего мира. Я вернулась, потому что мне как писательнице важно дышать этим воздухом, разговаривать с этими людьми, видеть их.

Власть ведет себя так, как будто меня нет. Меня не печатают в государственных изданиях, не пускают на радио или телевидение, публикуют только в оппозиционных СМИ.

Конечно, учитывая мою некоторую известность в мире, властям не так легко что-то предпринять против меня, хотя, как показывает опыт Андрея Санникова, они могут все. Для них нет авторитетов.

Я вернулась, потому что очень соскучилась. Я хотела видеть, как растет моя внучка Янка, хотела видеть наших людей, наши пейзажи. Хотя жить, конечно, сложно — такое замкнутое пространство.

Не надо впадать в отчаяние

Андрей Санников, задавая вопрос Светлане Алексеевич, напомнил о подвиге десятков тысяч белорусов, которые вышли на улицы Минска 19 декабря 2010 года в знак протеста против фальсификации итогов президентских выборов.

Политик спросил автора книги «Конец красного человека», какой, на ее взгляд, человек пришел, если ушел «красный»?

— Человек, который только что пережил серьезную болезнь и не знаю, можно ли его в этом обвинять — он переживает сейчас такой вульгарный период. Ему хочется попробовать разную еду, съездить в Египет отдохнуть, то есть это пока человек, живущий материальным миром. Меня все время поражало, что когда едешь через Литву, остановишься и начинаешь говорить там с людьми, они мгновенно включаются в политический разговор — о свободе, об интеллектуальных вещах. Когда едешь по нашим деревням, мужики говорят: какая свобода, вот всего навалом, какой хочешь колбасы, какой хочешь водки. А когда пытаешься вытянуть его на какой-то разговор, на тебя смотрят, как на инопланетянина.

Но я говорю себе, своим друзьям — не надо впадать в отчаяние. Надо заниматься просветительством и очень много работать. Это наш народ, другого нет, — ответила Светлана Алексиевич.

Белоруссия > СМИ, ИТ > inosmi.ru, 15 мая 2015 > № 1377367 Светлана Алексиевич


Россия. Белоруссия > СМИ, ИТ > mn.ru, 24 октября 2013 > № 948810 Светлана Алексиевич

СВЕТЛАНА АЛЕКСИЕВИЧ: ОПЫТА СЧАСТЬЯ НЕТ В НАШЕЙ КУЛЬТУРЕ

Светлана Алексиевич пишущая по-русски белорусская писательница

"Возьмите нашу классику: там всегда кто-то борется за народное счастье, но очень мало про удивление перед жизнью, про ее непознанность, про счастье. У Ильи Кабакова есть слова про то, что в советское время мы боролись с драконом и тогда даже маленький человек становился более значительным. Но когда победили дракона, оказалось, что жить приходится с крысами... И поползло такое, к чему никто не был готов. Эта растерянность - она длится до сих пор"

Пишущая по-русски белорусская писательница Светлана Алексиевич получила одну из самых важных европейских премий в области культуры - премию мира союза немецких книготорговцев (ее лауреатами были Герман Гессе, Мартин Бубер, Сьюзен Зонтанг, Иегуди Менухин, Вацлав Гавел и многие другие).

Премию вручали в соборе Святого Павла - главном общественном форуме Франкфурта, при большом стечении народа. Когда видишь заполненный тысячный зал, где мест не хватает и часть публики стоит, понимаешь, что все они собрались, чтобы отдать должное писателю, слову, и в течение полутора часов звучат только речи и нет никаких увеселений, прикрас, - кажется, что европейская культура по-прежнему солидна и всевластна.

Премией мира отмечена хроника времени социализма "Красный человек. Голоса утопии": "У войны не женское лицо", "Последние свидетели", "Цинковые мальчики", "Чернобыльская молитва". Уже после решения о присуждении премии в Германии вышла новая книга Алексиевич, заключительная для этого цикла, "Время секонд-хенд", где речь идет о перестройке и о том, что за ней последовало. В ней, пожалуй, впервые с такой очевидностью советский человек явлен как тип, как особый феномен сознания. Нет осуждения, обвинения или оправдания, есть - понимание, объем, и именно поэтому эта книга производит сильнейшее впечатление.

То, что ни портрета Алексиевич, ни ее книг не было на стендах родной для нее Белоруссии, понятно, Алексиевич там не издается. Хорошо, что в Моск-ве пять книг ее советской истории, включая "Время секонд-хенд", вышли в издательстве "Время". Перед вручением премии во Франкфурте со Светланой Алексиевич встретилась корреспондент "Московских новостей" Алена Солнцева.

- У вас есть очевидное международное признание, в своей стране к вам относятся с подозрением, а в России воспринимают скорее как публициста, а не как писателя. Может быть, это оттого, что вы работаете в жанре, который в Европе востребован, к нему есть привычка, есть контекст, но в России он не популярен?

- В Европе совсем другое отношение к литературе. Для них это действительно познание - жизни и человека. Литература там лучше защищена от страстей и предрассудков, которыми мы полны. Читателей действительно интересует, что такое постсоветское пространство, как оно существует, как там люди живут, почему у них ничего не получается.

В рецензиях, написанных на мои книги на Западе, всегда говорят о том, что написаны они не только про нас, но и про них, про человека вообще, про его возможности, искушения, о его страстях, вызовах, левой идее, которая до сих пор актуальна. Они более способны обсуждать вещи, как они есть. Мы же до сих пор живем в мире мифов.

- А речь идет только о левой идее, правые идеи менее разрушительны?

- Просто мы представляем опыт только левой идеи, опыт мучительный, кровавый - и все же мы к нему возвращаемся. Сейчас молодые люди снова об этом размышляют, взгляды иных молодых писателей - это же чистой воды большевизм.

В Европе задаются вопросом: почему эта бездна страданий, этот трагический опыт не конвертировался в свободу, почему мы снова и снова к нему возвращаемся, что это за люди, которые не могут разорвать свою цепь? И в моих книгах как раз они находят ответ. - И что же они видят?

- Они видят опасности, которые заложены в природе человека. Насколько человек непрочен, насколько ему нельзя доверять самому себе. Ницше говорил про инстинкты человека, над которыми лишь тонкая пленка культуры, которая мгновенно слетает в темные времена. Как защитить человека в человеке?

- В книге "Время секонд-хенд" едва ли не самое пронзительное - рассказы беженцев из бывших республик, где произошли кровавые межнациональные конфликты. И все они твердят: мы же были как братья, мы жили рядом, мы вместе праздновали и плакали. Что случилось: люди закрывали глаза на реальные проблемы или действительно нечего было замечать?

- В том, что мне рассказывали, была лишь растерянность перед этим злом, до того люди ничего не замечали. Но я имела дело с поколениями, которые сформировались после большой крови, многое уже было запрятано, хотя бы временем. Так что этот вопрос и у меня остался, и я не понимаю, почему это происходит. И у пострадавших людей тоже нет ответа. Истории невероятные, фантастические, и везде вопрос в конце: почему? И кто бы ни рассказывал, представители любой стороны - армяне или азербайджанцы, грузины или абхазы - повторяют одно и то же, один в один.

- Еще одна важная тема вашей книги - любовь к человеку с ружьем. Он не кажется людям опасным, только героем, защитником, и это в стране, где была революция, гражданская война, столько насилия. Казалось бы, на генетическом уровне у советских людей должен быть страх оружия, отвращение к нему. Но нет.

- Вообще странно, как забыт опыт гражданской войны, меня это очень удивило, я не думала, что произошла столь мощная идеологическая обработка. Но как из памяти людей вытеснен опыт финской войны, так нет в ней и войны гражданской. Думаю, что восхищение человеком с ружьем связано с более ранними событиями, географическими, с постоянным прирастанием границ, с завоеванием пространства.. - Вы закончили свою эпопею о советском человеке, которую писали всю жизнь. У вас собрался огромный архив?

- Большой, но я не думаю, что в нем есть особый смысл. Вы знаете, Стивен Спилберг дает огромные деньги, чтобы записывать воспоминания переживших холокост украинцев, этим занимается толпа молодых людей, и вот я поехала в Киев, прочла тысячи страниц и отказалась от идеи использовать этот материал, он для меня бессмысленный. За пределами книг остается то, что к литературе не имеет отношения, все, что можно было, я выловила, взяла оттуда, осталась банальность. Там нет главного смысла, не выловить искусства самой жизни.

- А как вы это "искусство жизни" определяете?

- Просто слышу. Я иногда могу идти по улице и вдруг слышу фразу или мотивировку очень интересную. Я уже как-то говорила, что мне надо ходить с диктофоном, как с автоматом во время войны, чтобы быть всегда наготове: самое главное так быстро проскакивает, а сочетание слов, энергию фразы вы никогда не восстановите по памяти.

Когда одно слово точно стоит возле другого, открываются какие-то иные подтексты, и вы схватываете суть вещей. Вот, например, мы полдня говорим с женщиной о самых разных вещах и - ничего, но вдруг она произносит: "Я была как бабочка в цементе..." И эта фраза раскрыла мне многое.

- У вас в последней книге есть удивительная история про взрослую женщину, романтически полюбившую приговоренного к пожизненному заключению убийцу. Казалось бы, она не имеет непосредственного отношения к теме советского человека, но на самом деле она про это, про идеализм, который подчиняет себе всю жизнь, ломает ее, ведь ваша героиня бросает мужа, детей, и ради чего? Мечты. - И еще она о том, что где-то наверху бурлит жизнь, происходит обмен идеями, а в глубине народной жизни как будто ничего не движется и не меняется, такая история могла произойти и сто, и двести лет назад...

- Как вы отбираете своих героев, по степени пронзительности монологов?

- Конечно, отбор очень большой.

Жертв у нас полно, зайди в любой дом, услышишь эти истории. Это палачи бесследно исчезают. Но ведь у книги есть сюжет, только кажется, что нет сквозных героев, но там есть сквозные темы... - А что первично? Вы подыскиваете истории под определенную концепцию - или идея рождается сама собой, из услышанного?

- Конечно, я иду за жизнью. Если концепцию ставить вперед, вы все умертвите, это опасно. Я же долго пишу книги, лет пять просто записываю материал, то, что лично меня потрясает, лично для меня становится открытием. А потом уже складываются силовые линии. Так для меня открылось это утешение апокалипсисом, когда людям казалось, что главное - все старое разрушить и прекрасно новое получится. Как памятник Дзержинскому валили. Как надпись "Слава КПСС" пилили и раздавали по кусочку... И как были счастливы, думали: вот-вот начнется новая жизнь, счастье. А потом возникло это обаяние пустоты, когда какая уж новая жизнь! Пробуем, кушаем, носим, ездим, кто может. Хочется жить, потому что никогда не жили.

- Среди ваших героев почти нет тех, кто адаптировался, чего-то добился в новом времени.

- Моей целью было показать, как уходит красный человек, а не все, что происходит в России. Да, красный, социалистический человек - не создан для жизни, это идеалистический человек.

- Ваши герои, рассказывая свои истории, все время повторяют, что раньше они очень много читали.

- Да, особенно те, кто из небольших городов. Их идеализм - он оттуда. А наступившая растерянность, когда литература перестала давать координаты для жизни и люди стали выбрасывать книги на помойку - от ощущения, что литература обманула, подвела. Сейчас, мне кажется, это уже прошло. Тогда было разочарование: литература не научила жить... Возьмите нашу классику: там всегда кто-то борется за народное счастье, но очень мало про удивление перед жизнью, про ее непознанность, про счастье. У Ильи Кабакова есть слова про то, что в советское время мы боролись с драконом и тогда даже маленький человек становился более значительным. Но когда победили дракона, оказалось, что жить приходится с крысами... И поползло такое, к чему никто не был готов. Эта растерянность - она длится до сих пор.

- Вы как-то сказали, что следующую книгу будете писать о любви, и я подумала, что любовь очень индивидуальна. Сексуальность, телесность, эротика, эти переживания - очень конкретные, частные. А советские люди у вас - они ведь совсем не говорят о себе, о личном, они постоянно обобщают.

- Да, я заметила, что почти никто не рассказывает о своей жизни, о любви. Одна женщина рассказывала мне о вой-не, и когда я уже уходила, она вдруг вытащила платье из марли, которое она сшила, когда на фронте выходила замуж. Ну как замуж... командир подписал бумагу, и все. Но из бинтов, из кусочков сэкономленной марли что-то белое скроила.. И она мне совершенно случайно показала. Я ей: что же вы молчали, а она: так это же неважно. - Ваши герои, которые прошли Афганистан, тоже очень мало говорят про то, как они сами чувствовали себя на войне. - Нет, в "Цинковых мальчиках" об этом есть, они говорят о том, что там делали, не зря же потом со мной судились. Они ищут замену войне - едут во время землетрясения в Армению, например, чтобы опять вернуться в состояние войны. И только несколько человек говорили о другом. Один про то, как у него родился сын и он нюхал, нюхал пеленки и думал: вот оно, счастье, и другой, сказавший, что воевать проще, чем сделать счастливой женщину. Но это очень редко. Опыта счастья нет в нашей культуре.

- И слов нет.

- Да, слов нет, и для любви слов мало. Посмотрите, сколько во Франции слов для любви - а у нас нет. Или розы, или слезы.

- Как же вы будете рассказывать о любви, ее же не бывает без сексуальности, без эротики, а нормальных слов нет для этого? - Это проблема. Это новый мир чувств: мы его прожили, но он как-то мимо пролетел. Такие вещи закрепляет только культура, а у нас культура на любви не сосредоточена, этот аппарат не работает, поэтому все проходит мимо. Я поняла, что книга о любви должна быть совсем другая - по стилистике и по тому, что хотелось бы услышать от людей и самой рассказать. Но чтобы в ней была правда, сделать это можно только вместе с человеком, столько вариантов, столько нюансов не придумать.

- А вы сами как считаете, ваши книги - они документальные?

- Нет, скорее документально-художественные. На первом этапе, пока расспрашиваю, я работаю как журналист, а потом идет обработка. Это не значит, что я переписываю, но это работа с акцентами. Я ведь пишу историю чувств, и такая свобода в этом есть: ведь когда человек вспоминает, он меньше всего свидетель, он актер, творец.

- Вам все равно, врет человек или нет? Рассказывает ли он свою подлинную историю или добавляет что-то для эффекта? - Историй же много, минимум 200 в каждой книге, и они создают все вместе такую температуру, что фальшь как-то сжигается. Она сразу чувствуется. Я ее просто вынуждена убирать. - Может же герой рассказывать не о себе, присвоить чужой опыт?

- Человек не обживет так эту материю, если он ее не прожил. Плоть нельзя нарастить из собственных фантазий, из книг, сам жанр сожрет неправду мгновенно. За счет того, что историй много, происходит взаимодействие.

- Правильно ли я поняла - неподлинная история не даст того напряжения, которое необходимо, чтобы вы взяли ее в книгу? - Да. Сразу чувствуется подвох. Вот совсем простая история: старая женщина рассказывает, как сгорел ее сосед по бараку, это же не придумаешь, это надо услышать, прожить всю жизнь ее, прочувствовать...

- А какое чувство у вас главное? Вам жалко этих людей?

- Да, мне очень жаль людей. Я отношусь к человеческой жизни, которая прожита не согласно замыслу Божьему, с сожалением. Они же сами говорят эти слова: "Мне кажется, я могла бы прожить другую жизнь". И моя мать так говорила.

- А насколько важен для вас личный ваш опыт?

- Он только помогает задать вопросы, ведь если я не догадываюсь о чем-то , я про это и не спрошу, а человек сам не всегда из себя достанет. Я должна вместе с ним проделать эту работу. Когда я выбрала человека для книги, минимум две встречи уходит на то, чтобы он забыл плохую литературу, журналистику, чтобы он наконец про себя начал рассказывать не как свидетель. Надо добиться интонации, этого доверия. - По-дружески?

- Ну да, элемент дружбы есть, на время.

- А как соглашаются на это люди? - Люди у нас хотят говорить, ведь дома их никто не слушает. Человек одинок, а у каждого есть свои таинственные вещи, которые он пережил и остался в недоумении, что же это такое было. Поговорить об этом они готовы. Особенно когда такой слом времени произошел, они так и не поняли.

- Они надеются, что вы им объясните? - Нет, но они хотят об этом поговорить.

Но особенность жанра в том, что отдельные истории не так воздействуют, как книга в целом. Когда все сжато, выбрано очень жестко и когда это в хоре, тогда все совсем иначе, и голос находит свое место.

- Здесь, на ярмарке, очень мало следов русской культуры вне собственно наших павильонов, кажется, что Россия сейчас мало интересует мир?

- Мы вошли в общее время и там потерялись, мы не представляем в нем той уникальности, которая была, пока мы оставались за железным занавесом. Интерес к нам возникал за счет культуры борьбы. Это наша традиция, и литературная тоже - борьба, сопротивление. Хотя и эта культура должна обновляться. Наш опыт неинтересен общему человеку. Потому что мы или слишком местные, или очень высокомерные - нам все кажется, что мы уникальные. Это не так. Мы не уникальны даже в степени жестокости - достаточно прочитать книги о ЮАР. Мы такие же люди, как все, просто у нас пока не получается быть вместе со всеми. Мы пока в стороне.

- Есть шанс внедрить советского человека в общемировое пространство?

- Конечно, других вариантов нет, речь идет только о времени. Ну если мы не скатимся в пропасть опять.

- Вы оптимист или пессимист?

- Я скорее согласна с Толстым - миром правит Провидение. Течение политической жизни похоже на то, как происходит развитие в природе. Когда в Европе уже были университеты, у нас... Мы освоили европейский лексикон: свобода, демократия, но пока это только слова.

Хотя я считаю, что общество, что русское, что белорусское, гораздо более подвижное. То есть, когда я разговариваю с людьми, мне кажется, что они умнее наших правителей. Они ездят, они смотрят на чужую жизнь, все понимают, но это понимание - оно существует как-то отдельно, ни во что не выливается. Душа трудится, а разум спит. Все видят, а выбирают Лукашенко, чтобы "хуже не было". Загадочные вещи какие-то происходят. Я завидую Диме Быкову, Виктору Пелевину, которые на все имеют ответы. У меня их нет.

Хранительница голосов

Светлана Алексиевич, дочь сельских учителей из белорусской деревни, стала писателем, собирающим голоса обычных людей. Десятки тысяч рассказов о пережитом превратились в книги: "У войны не женское лицо" (1983), "Цинковые мальчики" (1989), "Чернобыльская молитва" (1990), "Последние свидетели" (2004), "Время секонд-хенд" (2013). Эти произведения изданы в 19 странах мира, по ним поставлены спектакли. Светлана Алексиевич - автор сценариев более 20 документальных фильмов и лауреат многочисленных международных премий.

Мы вошли в общее время и там потерялись, мы не представляем в нем той уникальности, которая была, пока мы оставались за железным занавесом

Россия. Белоруссия > СМИ, ИТ > mn.ru, 24 октября 2013 > № 948810 Светлана Алексиевич


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter