Всего новостей: 2552765, выбрано 3 за 0.003 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Фирсов Алексей в отраслях: Внешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыНефть, газ, угольФинансы, банкиЭкологияСМИ, ИТМедицинавсе
Россия > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 8 мая 2018 > № 2597951 Алексей Фирсов

Молчаливое меньшинство: что стоит за просьбами миллиардеров о помощи

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Российский бизнес потерял свою миссию и стал безъязыким. Невозможно представить ситуацию реальной компромиссной дискуссии государства с предпринимателями при принятии политических решений. Максимум в отношениях миллиардеров с властью — просьбы о помощи

Как и 10 лет назад, в российском бизнесе формируется пул «бедных» миллиардеров — предпринимателей, которым срочно потребовалась поддержка государства. Этот пул отличается особенностями группового поведения — суетливым лоббизмом, ревностным наблюдением за действиями соседей и характерной информационной политикой, суть которой состоит в подаче двух противоречивых сигналов: все плохо («нужны деньги»), но перспективы отличные («мы все вернем»).

При этом, в отличие от кризиса 2008-2009 годов, бизнесмены хотят не столько прямых вливаний со стороны государства, сколько создания льготных условий на рынке, например, роста закупок со стороны госкомпаний или преференций по кредитованию со стороны госбанков. Преимущество нового формата состоит в том, что прямая долговая нагрузка для бизнеса не возрастает, структура владения не меняется, а у правительства появляется большее пространство для маневра в отношении инструментов поддержки. Такие решения перекладывают на внутреннего потребителя те потери, которые возникают у санкционных компаний на внешнем контуре.

Уже заметна особая изобретательность на уровне идей. Предложение Виктора Вексельберга F 9 ограничить продажи продукции под брендами Evian и Perrier, чтобы нарастить объемы продаж питьевой воды «Байкал», говорит и о принципиальной рачительности бизнесмена (доходность этого бизнеса невысока, «Байкал» Вексельберга занимает крайне невысокую долю на рынке), и о готовности нелинейных ответов. Ведь инициатива главы «Реновы» нацелена против европейских производителей, которые не имеют отношения к санкционной политике США. Хотя стратегическое мышление как раз и состоит в том, чтобы учесть даже косвенные факторы и извлечь максимальные возможности из ситуации.

Пока в очереди за господдержкой заметны трое — Олег Дерипаска F 19, Виктор Вексельберг и Алексей Мордашов. F 2 Впрочем, это не тот случай, где первые на ступенях магазина окажутся первыми перед кассиром. Возможно, когда двери откроются, в помещении уже будет вальяжно прохаживаться условный Борис Ротенберг F 83 или Сергей Чемезов. Однако нынешняя волатильность учит предпринимателей действовать внутри сложных вероятностных моделей и пробовать веер всех возможностей одновременно.

О проблемах Дерипаски и Вексельберга известно достаточно хорошо — UC Rusal, в котором оба являются крупными акционерами, оказался фактически отрезан от основных внешних рынков — товарных и финансовых. Кроме того, Вексельберг вынужден был отказаться от контроля в швейцарской Sulzer, выпускающей промышленное оборудование. У Алексея Мордашова возникли сложности с ликвидностью в принадлежащих ему «Силовых машинах», оказавшихся под санкциями из-за крымских контрактов. Все трое стоически, без публичных возражений несут потери, прямо или косвенно связанные с действиями государства. Является ли это свидетельством глубокого патриотизма, присущего этим предпринимателям, решимости, подобно купцам 1812 года, бросить свои ценности на алтарь Отечества? С большей вероятностью их позиции указывают на тот странный симбиоз, сложившийся в отношениях бизнеса и власти: готовность принять любую судьбу, но при этом отойти в сторонку и попробовать договориться.

В этой истории интересны не только стратегии зашиты, которые выбирают предприниматели, но и сопутствующие факторы — трансформация их собственного образа и общественная реакция на эти трансформации. Солидные бизнесмены оказались за рубежом в довольно унизительном положении мужчин для показательной порки. По иронии судьбы самая сложная ситуация возникла у структур, встроенных в глобальные цепочки. Если раньше покупка активов за рубежом или размещения на зарубежных фондовых площадках казались страховкой от внутренних рисков, то теперь страшно уже везде: пострадать с равной возможностью можно и за государство и от государства. Как следствие, происходит расщепление имиджей. Условный Вексельберг внутри страны и Вексельберг за ее пределами — это два разных Вексельберга, по-разному воспринимаемых местными элитами.

Российский бизнес не продемонстрировал в этот момент никакой попытки к консолидации, коллективному осмыслению своих интересов и своей ситуации. Сейчас максимум субъектности в отношениях с государством — сформулировать перечень ходатайств. Публичного диалога не возникло, как и ни одного рефлексирующего интервью или заявленной позиции. Стратегическая пассивность делает предпринимателей той мягкой буферной зоной, которая и будет служить местом терпения в геополитических комбинациях. Невозможно представить ситуацию реальной компромиссной дискуссии государства с предпринимателями при принятии политических решений.

В такой же мере нельзя и представить, что санкции вызовут системный раскол между властью и бизнесом. Различие политических культур России и Америки сильно снижает реальную эффективность санкционной политики, поскольку она исходит из логики взаимодействия, принятой в американской культуре и знакомой российской аудитории в версии «Карточного домика». Но, разумеется, никакая внутренняя фронда здесь невозможна; санкции только стимулируют российский бизнес на усиление симбиоза с государственными институтами.

Отсутствие субъектности, де-факто случившееся после дела ЮКОСа, но принципиально основанное не на репрессиях, а на ресурсном характере экономики, подтверждается сворачиванием публичных позиций как таковых. Еще десяток лет назад предприниматели открыто становились носителями идей и выразителями трендов. Вексельберг и по публичному образу, и по ряду социальных жестов выглядел крупным национальным инноватором, инвестором в научные центры и организатором реэкспорта российских культурных ценностей. Дерипаска увлекся евразийством, искал особую суть России и свою собственную миссию внутри этой сути. Мордашов мыслил стратегически, с позиций государства: шли слухи о его политических амбициях, готовности войти в правительство.

Однако за последние годы произошла решительная деперсонализация бизнеса. Если не брать специфичные случаи, то в целом бизнес ушел из общественной повестки. Он потерял свою миссию и стал безъязыким. Публичные выступления выглядят либо развернутой версией корпоративных пресс-релизов, либо посвящены особым сюжетам вроде сетевой дуэли Алишера Усманова F 10 с Алексеем Навальным. Некоторые исключения в публичной риторике — Анатолий Чубайс, Герман Греф — связаны с политическим капиталом этих фигур, их либеральной закалкой и инновационным характером бизнеса. Что характерно, оба примера не относятся при этом к частному капиталу.

Поэтому, прежде чем говорить о международной изоляции, стоит сказать о внутренней самоизоляции российских предпринимателей. Характерный социологический опыт — наблюдение за реакцией общественной среды на их обращения за господдержкой. По этому поводу было проделано несколько социологических тестов. Как правило, отношение крайне отрицательное. Бизнесу не удалось разыграть информационную партию, которая объяснила бы протекционизм возникшим риском для десятков тысяч сотрудников предприятий или защитой национальных интересов в целом. А население плохо различает деньги как капитал и деньги как личные средства бизнесменов.

Исследования показывают, что в России общество радикально отчуждено от интересов предпринимателей. Их запросы в значительной степени воспринимаются через намерение использовать государство, чтобы спасти личные активы. Если посмотреть на среднестатистического жителя России, сложно сказать, что вызывает в нем больше негативной реакции: Америка или крупный собственник внутри страны. Со стороны бизнеса было бы правильно потратить на решение этой фундаментальной проблемы хоть часть тех ресурсов, которые идут на реализацию лоббистских задач, что в конечном счете помогло бы и самому лоббизму. Но для этого снова требуется консолидация.

Россия > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 8 мая 2018 > № 2597951 Алексей Фирсов


Россия. США > Внешэкономсвязи, политика. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 31 января 2018 > № 2483975 Алексей Фирсов

Капиталы под подозрением. «Кремлевский список» меняет восприятие бизнеса

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Американцы могли сыграть на раскол бизнес-сообщества: создать две группы, участники которых волей-неволей косились бы друг на друга. Одни жались бы к Кремлю, другие парили в глобальном пространстве. Но «гуртовой» подход при составлении списка показал, что здесь все равны

Публикация «кремлевского списка» серьезно меняет восприятие и самоощущение российского бизнеса. Уже было много иронии по поводу создания этого продукта: взяли рейтинг Forbes, объединили с АТС-1 или данными на сайте правительства. Без гибкости, без индивидуального подхода, таргетирования. Словно не учились в бизнес-школах. Хотя возможно, именно в таком пренебрежении к индивидуальности и выразил себя жест презрения со стороны американской администрации: неинтересно копаться в ваших историях. Заработали миллиард и, по логике Сергея Полонского, идите... в пул.

Альтернативой этому простому объяснению служат более изощренные версии. Например: такой обширный список обессмысливает сам себя. Включив в него почти всю российскую бизнес-элиту, Минфин США сделал практически невозможной жесткую санкционирую политику. Не в этом ли и состоит замысел Трампа, недовольного тем, что Конгресс отстранил его от контроля за санкционной политикой в отношении России, — спрашивали эксперты-конспирологи.

И хотя более поздние разъяснения американской стороны дезавуировали эту позицию, все же публичный настрой пока не кажется драматичным. Фигуранты списка хранят стоическое молчание, за них говорят эксперты. Самое страшное не наступило, а значит, возможно, и не наступит.

Но как бы там ни было, какие бы детали ни скрывались в секретной части доклада, мир уже не будет прежним. Какое развитие получат теперь персональные бренды российской бизнес-элиты? Подведем предварительные итоги изменениям в картине делового мира.

Бизнес начинает делиться не только по масштабу, отраслям, качеству брендов и своим лоббистским возможностям, но и по месту в сложной иерархии санкционных рисков.

В западной интерпретации появляется простое объяснение сложному явлению. Что такое близость Путину? Это когда у тебя много денег. Следующий вывод: без Путина создать капитал в стране невозможно.

Крупный капитал априори оказывается под подозрением. Кто еще хочет видеть себя внутри Forbes?

Открытость становится признаком уязвимости. Риск-менеджмент по поводу публичной информации в бизнесе существенно вырастает.

Связи с государством и использование инструментов господдержки перестают казаться однозначным конкурентным преимуществом. Теперь они расцениваются в контексте глобальных рисков.

Но и полная нейтральность, создание бизнесов с нуля, провинциальная локация и другие моменты, казалось бы, снижающие уровень подозрений, в данном случае не сработали. Другое дело, эти факторы могут быть учтены в будущем.

Не сработали также серьезные бизнес-инвестиции ряда фигурантов в зарубежные активы, которые должны были обеспечить позиции в западном истеблишменте. Не дали эффекта серьезные репутационные программы на Западе. Лоббистских ресурсов, созданных на их основе, оказалось недостаточно.

Возможно, у ряда предпринимателей была полноценная иллюзия: мы приняли правила игры, проделали большой путь развития, мы уже практически свои в глобальном мире. «Кремлевский список» немного выравнивает эти гиперболы.

Собственная политическая позиция, либеральная риторика и прогрессивное визионерство предпринимателей имеют минимальное значение. Здесь, правда, надо понимать различие западной и национальной логики. В США принято считать, что если ты не согласен с проявлениями курса, то подаешь в отставку. Российский подход более компромиссный: если я уйду, то лучше не станет, а станет, скорее всего, хуже. Поэтому надо стиснуть зубы, но держаться.

Есть заметные различия между первой санкционной волной (2014 года) и новым «набором». Три года назад произошла определенная героизация попавших под санкции бизнесменов: круг их был крайне узок, а мотивом давления являлась крымская история, находившаяся на волне массового энтузиазма. Кроме того, в публичном поле активно говорили об альтернативном пути — развороте на восток, к Китаю, который стал крайне моден в тот период. Теперь подобная реакция вряд ли возможна.

Списочная история демонстрирует высокий уровень уязвимости, нестабильности российской элиты. Элита не смогла выработать встречную идею, сформулировать собственный запрос, выжидая, собираясь нырнуть под волну или занимаясь тихим и бесполезным лоббизмом. Что мы слышали последние месяцы? Разговоры о несправедливости мирового устройства.

Американцы могли поступить тоньше, сыграв на раскол бизнес-сообщества. Для этого — ограничить свой формальный метод и провести изощренную содержательную границу между теми, кто внутри, и вне круга. Так сказать, создать две группы, участники которых волей-неволей косились бы друг на друга. Одни жались бы к Кремлю, другие парили в глобальном пространстве. Однако «гуртовой» подход показал, что здесь все равны и все разобщены без лишних приемов. Разные нюансы, калибровки, имиджевые тюнинги — все это работает только до определенного уровня.

В российском публичном пространстве была запущена лишь одна компенсаторная идея, суть которой сводилась к тому, что напуганные российские бизнесмены заберут деньги с иностранных счетов и вернут их в Россию. Из этого можно сделать неплохую телевизионную картинку. Но насколько эта надежда отражает реальность?

Теоретически можно было бы также допустить, что санкции могут активировать власть на запуск серьезных институциональных изменений, нацеленных на раскрытие внутреннего потенциала страны. Однако заметная часть экспертов считает более вероятным мобилизационный подход. Возможна и реализация обоих сценариев сразу: с одной стороны, возникнет реформаторская стратегия, с другой — ряд силовых акций, призванных продемонстрировать полный контроль над ситуацией.

Россия. США > Внешэкономсвязи, политика. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 31 января 2018 > № 2483975 Алексей Фирсов


Россия > СМИ, ИТ. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 7 августа 2017 > № 2267882 Алексей Фирсов

Самоирония и интерактив как способы разрядить обстановку и помириться с клиентом

Алексей Фирсов

социолог, основатель центра социального проектирования "Платформа", председатель комитета по социологии РАСО

Реагировать на проблемы и критику компании могут по-разному. В методе отработки негатива банком «Открытие» видно стремление понять клиентов, а не только отстоять свой корпоративный интерес

Во время работ по благоустройству Москвы экскаватор перебил кабель, который обеспечивал работу датацентра банка «Открытия», застопорив снятие наличных и другие операции в банкоматах. Казалось бы, вполне рабочая ситуация была использована банком в жанре творческого диалога со своими клиентами: им была предложен не только 5-ти процентный кешбэк при посещении ресторанов и кинотеатров, но и конкурс фотожаб по поводу происшествия. Приз традиционный — iPhone.

Несколько ранее такой же прием применил Алишер Усманов, желая разрядить ситуацию вокруг своих видеообращений к Алексею Навальному, в обсуждении которых доминировали черты иронии и критики. Усманов попробовал перевести дискуссию в область «веселых картинок», с аналогичным призом за лучший мем на самого себя, обращая тем самым иронию в самоиронию и приподнимаясь над ситуацией. Поэтому прием «Открытия» выглядит отчасти вторичным, но зато он уже подчеркивает тенденцию.

Реагировать на проблемы и критику компании могут по-разному. В целом здесь есть три подхода. Первый — не замечать проблему и на всю критику реагировать с холодным отрешением. В российской действительности этой стратагемы, к примеру, придерживается авиакомпания «Победа». Возможно, ее маркетологи приняли голливудовский взгляд на негатив, выраженный формулой: «Неважно, что говорят, лишь бы правильно произносили фамилию». При том, что маркетинговая политика «Победы» не отличается принципиально от политики других лоукостеров, коммуникационные сбои приводят к очень серьезной девальвации имиджа. Недавнее извинение авиакомпании перед пресс-секретарем патриарха Кирилла Александром Волковым, чья семья не смогла сесть на рейс даже при наличии билетов, выглядело в общественном поле как уступка влиятельному институту церкви, но не как осознанное признание ошибки. «Победа» — образец корпоративного аутизма в нашей практике.

Образцом второго подхода являются мобильные операторы. В случае серьезных сбоев, как это было недавно с «Мегафоном», следуют формальные, не самые оперативные извинения и признание проблемы. При этом стерильные, выверенные фразы слабо интересуют людей, у которых из-за отсутствия связи срываются деловые переговоры, любовные свидания, встречи в аэропортах, вызовы врачей и масса других важных моментов. Иными словами, бизнес выполняет здесь ритуальный танец, который по сложившимся правилам надо исполнить в таких случаях. Это уже шаг вперед, поскольку такой танец нельзя исполнять постоянно, он предполагает работу над ошибками.

В случае с Усмановым или банком «Открытие» появляется третья идея — попытка разрядить негативную ситуацию форматом интерактива. Его подтекст можно выразить, например, так: «Ну да, все мы ходим под Богом. История неприятная, кто бы спорил. Но разве не забавно при этом, что в перерытой и вскрытой Москве, в азарте тотальной реновации, уже начинают рвать кабель. Так скоро Собянин лишит коммуникаций Генштаб; давайте вместе посмеемся над этим». Такой подход кажется немного наивным, но в нем есть уже зачатки эмпатии — нормального человеческого сопереживания, стремления понять другого, а не только отстоять свой корпоративный интерес. Вернее, реализовать этот интерес более тонким образом, через фазу игры со своим клиентом.

Слабая субъектность в общении с внешней средой и слабая персонализация российского бизнеса — две стороны одной медали. В публичном пространстве мало компаний, которые обладают собственным лицом, стилем, характером, и как следствие — навыком персональной коммуникации. Но аудитория перестает слышать формализованный, стандартный язык корпоративных сообщений. Реальное значение большинства заявлений, исходящих от бизнеса, не в том, чтобы они были прочтены и усвоены, а в выполнении самой процедуры публичного произнесения. Мы, как социологи, редко наблюдаем ситуации, когда компания всерьез стремится оценить, насколько вообще усваивается валовый продукт ее публичной речи, выраженный в бесконечных буклетах, презентациях, корпоративных СМИ, пресс-релизах и комментариях, постах в корпоративных блогах и прочих инструментах. По сути это такой феномен «автоматического письма когда голова уже слабо контролирует движение руки, и текст развивается по своей внутренней, одному ему ведомой логике.

Разумеется, речь не о том, что интерактивные конкурсы как-то всерьез корректируют эту ситуацию. Но в них проявляется легкий симптом смены курса, а именно, простое понимание того, что если ты хочешь быть услышанным, надо как минимум убедиться, что собеседнику интересно все это слышать, интересен сам формат коммуникации и есть минимально достаточная вовлеченность сторон. Иначе синдром корпоративного аутизма будет только усугубляться.

Россия > СМИ, ИТ. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 7 августа 2017 > № 2267882 Алексей Фирсов


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter