Всего новостей: 2578141, выбрано 7 за 0.005 с.

Новости. Обзор СМИ  Рубрикатор поиска + личные списки

?
?
?  
главное   даты  № 

Добавлено за Сортировать по дате публикации  | источнику  | номеру 

отмечено 0 новостей:
Избранное
Списков нет

Артемьев Максим в отраслях: Приватизация, инвестицииВнешэкономсвязи, политикаГосбюджет, налоги, ценыМиграция, виза, туризмСМИ, ИТНедвижимость, строительствоОбразование, наукаАрмия, полицияАгропромвсе
Россия > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 26 января 2018 > № 2471972

Языковой барьер. Как менялся деловой словарь российских предпринимателей

Максим Артемьев

Историк, журналист

Русский бизнес-язык изначально складывался в высшей степени неблагоприятных условиях. Но сейчас речь предпринимателей, пестрящую «майнингом» и «кэшбеком», может не понять простой обыватель

Человек со стороны, попавший на планерку в современной российской компании, или получивший доступ к ее переписке, столкнется с тем, что будет плохо понимать — о чем идет речь? Настолько русский бизнес-язык отличается от обиходного, звучащим за пределом деловых центров.

Помнится, я впервые столкнулся с этим феноменом в 1998 году, когда позвонил в российский офис «Проктер энд Гэмбл», где мне нужен был один специалист. Секретарь отвечала однотипно: «он на митинге». И я все не мог понять – на какие такие митинги ходят сотрудники американской компании в Москве? Вроде бы не про какие демонстрации я не слышал. Когда же я, наконец, застал нужного мне человека, и поделился с ним недоумением, он долго смеялся, и объяснил, что приходящие на работу в P&G подвергаются процессу «проктеризации», переходя на русско-английский жаргон. Тогда я еще не думал, что вскоре вся Россия подвергнется схожей процедуре.

Я писал для Forbes много статей по истории русского предпринимательства. Но, оно среди прочего, имело и свою богатейшую лексику, корни которой в основе своей были русскими. На Ирбитской и Нижегородской ярмарках, на Охотном ряду и в «Яре» звучал образный, меткий и точный язык купцов, зазывал, сидельцев, ремесленников. Но все кануло в бездну в 1917 году. Когда в конце 80-х в стране начали возрождаться частное предпринимательство и рынок, то они строились уже не на основе отечественных традиций, а целиком заимствовались из-за границы. Аналогичные процессы происходили и в бизнес-лексике.

Лексика делового круга

Русский деловой словарь изначально складывался в высшей степени неблагоприятных условиях — низкая степень доверия ко всему отечественному, коррелировала со столь же высоким доверием ко всему иностранному, в первую очередь, идущему из США и Великобритании. В Бразилии или Финляндии всегда была рыночная экономика, и там проблемы массированного перенимания терминологии не существовало, деловой язык развивался естественным путем. В России же все делалось заново, да еще с сильнейшим комплексом собственной неполноценности.

Так свободный крестьянин, ведущий свое хозяйство, стал «фермером» — представляю, как ворочаются в гробу Столыпин и Кривошеин, проводившие реформу во имя этого самого крестьянина. Затем последовал «ваучер», официально называвшийся «приватизационным чеком», но который сами чиновники, отвечавшие за его распространение, приучали именовать этим словом, довольно редким и в английском языке. Ну а дальше все пошло само собой, в турагентствах «трансферы» заменили «перевоз», а теперь уже и «кадровики» стали «эйчарами», а уборщицы — «клинерами» и т.д.

Глобализация, чрезвычайно усилившаяся с появлением Интернета на рубеже тысячелетий, окончательно уничтожила остатки языковой самостоятельности. Если в 90-х еще появлялись «челноки», «оптовки», бизнесмены друг друга «кидали», счет шел на «лимоны», «поднимались» суммы, а деньги клиентов «морозились», то сейчас это выглядит забытой архаикой. В целом, ситуация напоминает описанную Гоголем в «Мертвых душах», когда вывеска на магазине гласила: «Иностранец Василий Федоров».

Или, что будет точнее, язык нынешнего бизнеса похож на язык дореволюционных офеней — бродячих торговцев, намеренно герметичный, непонятный для окружающих. Они брали цыганские, польские, греческие, татарские и прочие слова, которые спрягали и склоняли по правилам русского, ибо офеням было важно вести свои переговоры секретно.

Языковой барьер

Бизнес-переводчик Александр Ошис размышляет о языковых тенденциях: «На мой взгляд это вызвано тем, что люди идут по пути наименьшего сопротивления. Обычно подходящее слово существует, но надо напрячься, чтобы его подобрать. А у человек в институте учился плохо. Поэтому вводят варваризм – иностранное слово. То есть первая причина — элементарная лень. Вторая – желание уйти от слов, которые «запятнали себя сотрудничеством» с тоталитарным режимом. Так в перестройку, «офис» было модным и прогрессивным, а «контора» ассоциировалась с чем-то советским — заготконтора, «контора рога и копыта».

Мне кажется лучше придумывать свое. Надо всего лишь доложить ряд элементов мозаики на основе существующих русских терминов. Тогда они будут понятны большинству. Я, например, до сих пор не понимаю — что такое блокчейнинг и майнинг? (Во французском или испанском «майнинга» нет, там это, соответственно, передается как minage и minado — Forbes.) Звучало бы это по-русски – я бы хоть что-то представлял, что они делают. Если нет русского эквивалента, то можно пойти и по тому пути как в XVIII веке, когда брали немецкие или латинские слова и дословно переводили».

Обратимся к конкретным случаям. Какую цель преследуют, используя в стране, которая практически не владеет английским, непонятные иностранные название?

Александр Журбенко, агентство Brand Brothers: «Во-первых, это для людей, которые более-менее владеют английским языком, им названия понятны. Вторая причина – компании, пусть даже они имеют отечественные корни, хотят позиционироваться как иностранные, потому что для России зарубежное происхождение и позиционирование служит подтверждением лучшего качества. Соответственно, к ним больше доверия».

Валерия Репина, агентство Repina Branding, с ним соглашается: «Раньше в голове потребителя сидело убеждение, что иностранное — более качественное». Андрей Горнов из Getbrand уточняет: «Компании определяют для себя аудиторию, у которой с английским все в порядке, это платежеспособный средний класс. Для него они создают ощущение европейского, западного продукта — тот же «Руза фэмили парк».

Ведь можно купить просто дом, а можно вместе с ним атмосферу роскоши и комфорта. В сфере недвижимости за подобным образом упакованный продукт люди готовы доплачивать до 25-30% стоимости. Если поехать по Новой Риге, то названия и жилых комплексов, и риэлторских фирм будут в основном английские — они обращены к понимающей их аудитории.

А вот с названием сети магазинов Fix Price — история довольно странная, ведь их потребитель — люди которые выживают. В случае недорогой торговли по фиксированным ценам русское название могло быть удобнее, что-нибудь вроде «Честной цены». Компании иногда тратят больше ресурсов на разъяснение своей бизнес-модели, нагружая свой маркетинг дополнительными накрутками». Елена Паламарчук (агентство Jekyll and Hyde), утверждает, что «изначальное название латинским шрифтом, на английском помогает затем осваивать зарубежные рынки, если ставится такая цель».

Основы брендинга

Александр Журбин рассказывает, как он назвал компанию: «Наши клиенты на 99% — русские. Но традиционно доверие к компаниям с иностранным позиционированием в области рекламы, маркетинга и брендинга более высокое, так как этот бизнес в Россию пришел с большим опозданием. Почти все отечественные брендинговые компании носят иностранные имена. Когда я открывал бизнес у меня не было опций с русскими названиями, не долго думая я назвал компанию Brand Brothers, что будет понятно практически всем. Сразу же был придуман коммуникационный слоган, который так же пишется на английском и с лету переводится, как показывает опыт, всеми, кто его видит: Brands born to be loved. В наших брифах почти все термины — на английском. Как и другие компании, мы, как хорошие маркетологи, эксплуатируем сложившиеся на рынке приемы — это в наших интересах».

Есть и другие случаи, когда «иностранное» название объективно необходимо. «Имеются определенные индустрии – fashion, одежда, косметика и т.п., где потребитель привык видеть бренды в латинском начертании. При этом фирмы могут и не скрывать свое российское происхождение, как, например, Natura Siberica», — отмечает Валерия Репина.

Сюда же относятся и продукты питания высшей ценовой категории. «Недавно мы разрабатывали бренд Epica для Ehrmann. Здесь надо было конкурировать с международными брендами. Но запускали его для российского рынка как недешевый продукт для соответствующей аудитории. Можно вспомнить Unagrande, Pretto — сыры итальянской группы, которые производятся в Брянске. Было бы хуже, если бы моцарелла называлась по-русски. То же самое относится к разного рода пиццам или японским ресторанам», — убежден Андрей Горнов.

Однако, по словам Валерии Репиной, тенденции неоднозначны. «Если посмотреть продуктовые тренды — сейчас сильный уход в кириллицу, отказ от названий на латинице. Тоже самое и в девелоперских проектах. Тренд на импортозамещение коснулся не только продукции, компании перестали скрывать свое российское происхождение и стали этим гордиться».

Сегодня по Москве висит множество биллбордов с банковскими услугами, предлагающими «кэшбек». Насколько эффективно использование подобных понятий, неизвестных для основной массы населения в России?

«Русский язык не успевают обрастать адекватной терминологий, в нем нет эквивалента слову кэшбек — придется в рекламном объявлении долго писать, объясняя, что это такое. В Москве же многие люди понимают, что такое кэшбек», — рассуждает Валерия Репина.

В свою очередь Александр Журбин из Brand Brothers уверен, что используя термин «кэшбек» предприниматели как раз бьют по продвинутым пользователям банковского продукта, которые владеют соответствующими терминами. «Ведь есть люди-традиционалисты, которые новое тяжело воспринимают все новое, а есть, напротив, те, для которых зацепкой будет являться что-то ранее неизвестное. Если напишем «возвращаем деньги» — мало интересно, а если новый емкий иностранный термин, то люди, готовые к новинкам, лучше реагируют». Примерно то же самое мы наблюдаем в доменных именах Рунета, практически стопроцентно английских, где molotok.ru и kuvalda.ru выглядят исключением, подтверждающим правило», — говорит он.

Бизнес-заимствования

Что касается заимствования названий новых видов бизнеса и соответствующей им терминологии («каршеринг», «коворкинг», «майнинг») без попыток даже перевести их на родной язык – как это принято в Европе, то мнения специалистов разнятся. Валерия Репина: «Проблема заключается в том, что кто-то должен разрабатывать терминологию, а затем ее объяснять – на это нужны деньги и время. Это работа «креативная» (творческая) и достаточно дорогая, поэтому бизнес предпочитает заимствовать иностранную. «Коворкинг» — имеет некую историю, через Интернет можно получить объяснение – что это такое? А «соработа» — нельзя узнать. Нужно создавать историю слову, чтобы оно имело смысл».

Но и здесь имеются обнадеживающие тенденции. «К примеру у нас недавно был проект. Была поставлена задача придумать новое название для сервиса, раньше это был, допустим, таймшеринг, а теперь требуется на русском языке, чтобы всем было понятно, потому что работаем в России», — подчеркивает Александр Журбенко.

Валерия Репина на вопрос, есть ли перспективы того, что бренд «Делимобиль» под которым развивается московский каршеринг, и который представляется идеальным названием для этого вида бизнеса, вытеснит «каршеринг», подобно тому как в дореволюционной России «ландрин» заменил «монпансье», или как «ксерокс» стал олицетворением копира, отвечает:

«На территории России нередко побеждают региональные бренды. «Яндекс-такси» сожрал Uber. Google проигрывает тому же Яндексу. Это происходит в силу того, что локальный бренд лучше соответствует специфике рынка, чем международный».

Впрочем, обольщаться не стоит. Все опрошенные специалисты по брендингу не видят никаких перспектив того, что в целом язык российского бизнеса будет развиваться самостоятельно и оригинально. Нередко звучит упрек, что русские слова слишком длинные, кириллица неудобна и непонятна заграницей. Сама профессиональная среда требует от любого в ней занятого, перехода на соответствующий жаргон. Если вместо «диджитализации» ты будешь говорить «цифровизация», тебя не поймут.

Проблема России заключается в том, что не происходит разделения между офисным сленгом и официальным языком документов как в европейских странах. Во Франции или Испании служащие компаний могут между собой говорить как угодно, но они не могут тащить свой жаргон в публичное пространство — в сферу рекламы или деловой переписки. Общество чутко отстаивает свой язык, не желает терять своеобразия. В России же пока нет подобного запроса, и неизвестно – появится ли он вообще?

Россия > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 26 января 2018 > № 2471972


Россия > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 25 декабря 2017 > № 2436247 Максим Артемьев

Директор совхоза. Сможет ли кандидат от КПРФ защитить интересы бизнеса

Максим Артемьев

Историк, журналист

В то время как большой бизнес все последние годы ходил в Кремль на формальные и неформальные встречи, лоббируя свои интересы, в стране вызревали иные тенденции, олицетворением которых и стал Павел Грудинин

Одним из итогов 2017 года в России стало оживление бизнеса в смысле политической активности. Предстоящие в марте 2018 года послужили ускорителем процессов по выявлению того — кто является ныне выразителем интересов предпринимательского сообщества и есть ли они вообще?

Если исключить экзотическую фигуру экс-миллиардера Сергея Полонского (хотя его желание через небольшой срок после выхода из тюрьмы, баллотироваться в президенты также показательно), то выделяются несколько фигур, которых можно назвать представителями бизнеса на этих выборах. Это Борис Титов, о котором Forbes уже недавно писал, это Ксения Собчак, аналогично герой нашей статьи, а также Антон Баков, Эльвира Агурбаш и Павел Грудинин.

Электоральные шансы Бакова и Агурбаш — в пределах статистической погрешности. У них есть свои маленькие карманные партии, но от заявления о выдвижении до регистрации и настоящего участия очень далеко. Даже в случае преодоления ими этой дистанции, и выхода на финишную прямую как полноценных кандидатов, шансов у них нет никаких, и, что интересует нас в данном случае, никто их выразителями интересов бизнеса не считает, хотя они принадлежат к его представителям так или иначе. И Баков и Агурбаш — либо тешат свои личные амбиции, либо амбиции близких им людей.

Из не рассмотренных еще нами в этом раскладе остается Павел Грудинин, директор подмосковного совхоза имени Ленина. Парадоксальным образом именно эта фигура, выдвинутая КПРФ на своем съезде, может стать знаковой как отражение перемен во взаимоотношениях бизнеса и власти.

Власть и бизнес

Борис Титов, скорее выразитель интересов крупного бизнеса, приближенного к власти. Но это — уходящая натура. Большие компании слишком тесно увязаны с государством, чтобы предлагать свежий подход и взгляд. Они уже привыкли к существующим порядкам и неспособны на перемены. По большому счету их все устраивает — правила игры знакомы, знакомые есть во всех правительственных кабинетах, и то, чего они хотят, касается лишь изменения каких-то частностей либо решения персональных вопросов.

В начале 2000-х олигархам был преподан серьезный урок (судьбы Березовского-Гусинского-Ходорковского), и они его выучили — не пытаться интриговать против Кремля в первую очередь, не вести публичной борьбы, реализовывать свои политические амбиции, если они, все-таки, имеются, через «Единую Россию», а если места там заняты — то через парламентские «оппозиционные» партии.

Все это привело к тому, что на бизнес как инициатора перемен перестали смотреть, и в его рядах видели либо конформистов-карьеристов, либо безобидных экстравагантных шутов. Но, оказывается, все эти годы подспудно шло вызревание нового поколения бизнесменов — потенциальных политиков.

Павел Грудинин долго ждал своего часа. Будет уместным сравнить его с другим видным деятелем аграрного бизнеса — Виктором Семеновым, ставшим министром сельского хозяйства в сорок лет. Они одного поколения, родились в Подмосковье, закончили столичные аграрные вузы, примерно в одно время стали директорами соседних совхозов (между ними — 10 км) у МКАДа — Грудинин возглавил совхоз им.Ленина, Семенов — «Белую Дачу». Но Семенов рано стартанул в большую политику, и сегодня он уже для нее — отработанный материал. А Грудинин только начинает подниматься в федеральную политику и у него все впереди.

При этом оба хозяйства прошли схожий путь, типичный для тех, что оказались в зоне мегаполиса. От собственно сельского хозяйства у каждого осталось лишь узкое направление, у Грудина — выращивание клубники, у Семенова — салатов. Надо понимать, что грудининский совхоз — это не некая деревня, а вполне себе район Москвы находящийся на самом МКАДе — с новейшими многоэтажками, с торговыми центрами «Аутлет центр БрендСити», Leroy Merlin, «Вегас», «StarLight Cash & Carry» и т.д.

Правда, «Белая Дача» Семенова ушла дальше по пути модернизации, и если сравнить сайты ее и совхоза им.Ленина, это бросается в глаза. В первом случае и дизайн ультрасовременный, и основное направление подчеркивается как девелопмент, салаты упоминаются где-то в конце, и вся лексика соответствующая — инжиниринг, логопарк и тому подобное. Во втором случае не стыдятся ни «совхоза», ни «Ленина», и дизайн элементарный. Однако девелоперские проекты, называемые здесь по старинке «строительством», также упоминаются.

Бизнесмены новой формации

Таким образом, Павел Грудинин — это не просто бизнесмен-аграрий, но бизнесмен новой формации, прекрасно знакомый с современными технологиями зарабатывания денег. В нем сочетаются противоположные качества, способные притягивать самые разные слои избирателей — сельское хозяйство и жизнь в большом городе, он не радикал, не член КПРФ, но в оппозиции правительственному курсу, предприниматель, но социально ориентирован, русский патриот, но с еврейскими корнями.

Грудинин едко критикует правительство, но именно в рамках допускаемой парадигмы, он не предлагает революции. Если попытаться вывести его базовую характеристику, то это — осторожность без сервильности.

Важно также понимать, что Грудин как миф — порождение во многом современных информационных технологий, а именно социальных сетей и Youtube. Именно там начали в последние два года ходить ролики с его колкими и ироническими выступлениями. Его имидж складывался в интернете, природная харизма (лидерские качества плюс умение выступать) умножилась на возможности по тиражированию в сети.

В то время как большой бизнес все путинские годы ходил в Кремль на формальные и неформальные встречи, работал во всякого рода официозных организациях, лоббируя свои интересы, на более низком уровне вызревали иные тенденции, олицетворением которых и стал Грудинин. Он стал известен после своего выступления на Московском экономическом форуме в декабре 2015 года, где предстал как защитник отечественного предпринимательства от отечественной же бюрократии. МЭФ — это детище другого бизнесмена, Константина Бабкина, президента холдинга «Новое содружество». Он долгое время пытался вести свою игру, стараясь не слишком сближаться с государством, отстаивая хоть какую-то автономность по отношению к его структурам. (Тут нельзя не вспомнить ныне забытого, а когда-то очень известного и амбициозного главу «Майского чая» и «Деловой России» Игоря Лисиненко, который тоже пытался выступать в политике относительно независимо.)

То, что не удалось Бабкину (он еще и лидер «Партии дела»), теперь может получиться у Грудинина, его вчерашнего соратника. Он отлично понимает, что в современной России невозможно двигаться вопреки власти, а только на условиях договоренностей с ней. Также он понимает, что из партий только КПРФ располагает соответствующей сетью первичных организаций, и именно она может обеспечить ему беспроблемное выдвижение. Так что альянс Грудинина и КПРФ — это брак по расчету. Партия получает возможность избежать позора, который бы ее постиг, получи 74-летний Зюганов третье место, и уступи он Жириновскому. Происходит незаметный, но необходимый апгрейд КПРФ, плавная смена поколений в ней.

Предприниматели и коммунисты

Разумеется, решение далось непросто: у коммунистов хорошо помнят ситуацию с другим амбициозным предпринимателем — Геннадием Семигиным, который выступал сперва в роли главного спонсора КПРФ, а затем попытался и полностью перекупить партию и сместить Зюганова. Тогда бунт удалось подавить ценой тяжелых кадровых потерь и уступок АП, от которой, в конечном итоге, зависела судьба Зюганова.

Вполне возможно, что после выборов пути Грудинина и КПРФ разойдутся. В случае его удачного выступления он сможет стать центром притяжения (в том или ином, формальном или неформальном качестве) для тех сил, в том числе, среди бизнеса, которых нынешний правительственный курс не устраивает, но которые вовсе не хотят революций и надеются на плавную эволюцию режима.

Не стоит забывать, что кандидатуру Грудинина в этот раз изначально продвигал один из лидеров национально-патриотических сил — Юрий Болдырев, сам по себе являющийся влиятельной в определенных кругах фигурой. Они оба участвовали в праймериз Левого фронта, и в первом туре Болдырев даже получил голосов чуть больше. Но у него нет собственной финансовой и организационной базы, плюс нет имиджа «хозяйственника» как у Грудинина, почему Болдырев и избрал место «серого кардинала» при нем. Именно Болдырев долго убеждал КПРФ согласиться на кандидатуру Грудинина. Как альтернатива ему, в случае каких-то трудностей, от патриотически ориентированного бизнеса рассматривалась кандидатура и Владимира Боглаева, директора литейно-механического завода в Череповце, выходца из той же тусовки вокруг МЭФ.

Поскольку в незапамятные времена я служил восемь месяцев пресс-секретарем другого легендарного агрария — председателя колхоза имени Ленина Василия Стародубцева, то думаю, что психологию директора совхоза имени Ленина понимаю. Напомню, что данный тип людей среди советских хозяйственников пользовался наибольшей экономической свободой накануне распада СССР, почему они и оказались способными к самостоятельным действиям в политике. Достаточно сказать, что два директора совхозов — Александр Лукашенко и Эмомали Рахмон стали президентами республик. А у Грудинина за спиной три срока депутатства в Московской облдуме. А сейчас он, между прочим, председатель совета депутатов города Видное, причем стал им в нелегкой борьбе. Так что политического опыта у него также с избытком, он не просто — «директор совхоза». Как руководитель хозяйства он должен был уделять большое внимание и социальной сфере.

Понятно, что возможность победы Грудинина мы не рассматриваем даже гипотетически. Кроме чисто партийных проектов — от возможного руководства КПРФ до создания своей партии, например, на основе все той же «Партии дела» — перед Грудининым после президентских выборов в случае второго места открывается широкий спектр возможностей — от губернаторства в Московской области до вхождения в правительство на смену Ткачеву.

Россия > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 25 декабря 2017 > № 2436247 Максим Артемьев


Россия. Франция > Внешэкономсвязи, политика. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 3 ноября 2017 > № 2378661 Максим Артемьев

Гендиректор Франко-российской торгово-промышленной палаты: «Образ коррумпированной России по-прежнему в ходу»

Максим Артемьев

Историк, журналист

Павел Шинский, генеральный директор Франко-российской торгово-промышленной палаты, рассказал Forbes о политике Эммануэля Макрона, французских предпринимателях в России и стереотипах

Павел Шинский: «Во Франции в политике и бизнесе люди прекрасно знают друга с университетской скамьи, все они прошли через одни и те же учебные заведения — Политехническую школу, Высшую школу администрации – эти кузницы французской элиты. Менеджмент любой крупной компании, например «Тоталь» или «Эр Ликид», и действующие чиновники, политики — по сути, старые знакомые. Поэтому политические пристрастия не играют никакой роли, и смена правительства никак не отражается на бизнесе. Более того, сейчас происходит размывание политических ориентиров.

Макрон — он правый или левый? До сих пор французские журналисты задают этот вопрос.

У французского капитализма корни более древние, чем в России, поэтому более прочные, а разъединение между государством и частным бизнесом началось еще при Миттеране. И сейчас государство продолжает постепенно избавляться от своей доли в компаниях, и потому прямая связь между ними, и без того слабая, еще более ослабевает. Это порой имеет достаточно противоречивые последствия — к примеру, государство отказалось вмешиваться в конфликт между американским надзорным ведомством и французским банком BNP Paribas, который американцы обвинили в нарушении режима санкций, введенных против ряда стран. Это для нас очень актуальный вопрос — мы бы хотели, чтобы государство, например, повлияло на банки, чтобы они не отказывались финансировать проекты, связанные с Россией, которые не имеют отношения к санкционным ограничениям».

О Макроне и его планах

«Первый цикл реформ пройден. Цель Макрона — через реформирование вернуть Франции тот статус, который страна утратила, — статус одной из основных мировых держав. Ведь у Франции сейчас образ склеротической страны, погрязшей в проблемах: чрезмерная налоговая нагрузка на бизнес, зарегулированное трудовое право, низкая производительность труда. Главное в принятых указах президента — либерализация рынка труда, чтобы позволить легче увольнять персонал, рационализация отношений с профсоюзами, чтобы не приходилось идти во всем на соглашение с ними, снижение налогов.

Макрон планирует отменить и закон о налоге на высокие доходы. И что самое интересное и важное — нет значимого сопротивления общества, нет привычных криков. Крайне левый Жан-Люк Меланшон — основной его оппонент, выступил недавно с очень необычным признанием, что первый раунд выиграл Макрон. И вот объяснение — Меланшону не удалось вывести на улицу много людей, чтобы задержать программу реформ Макрона, которую он считает слишком либеральной. Значит, общество хочет и готово к реформам».

Макрон и Россия

«Когда около двух лет назад Макрон приезжал в Москву, чтобы открыть в Сколково проект French Tech, он произвел впечатление человека, который не обременен идеологией. Он — прагматик. В тот приезд в Москву Макрон, находясь в ранге министра экономики, выступил против санкций и по возвращении получил по шапке, он же не министр обороны и не глава МИДа и не должен судить об этих вопросах.

Макрон делает то, что он обещал, — перенастройку всей системы. За эти обещания его и избрали.

Сегодня же политика к России у него вписывается, прежде всего, в контекст его отношений с Ангелой Меркель и ЕС в целом. Он заядлый европеец. Макрон мыслит не в рамках диалога «Россия — Франция», а контексте всей системы европейских отношений, которые при этом тоже надо менять, по его же мнению».

О французских бизнесменах

«Есть определенная преемственность между теми классическими французскими буржуа, описанными у Бальзака, Гюго или Флобера, и нынешними бизнесменами. Взять основателя «Ашана» Жерара Мюлье, он точь-в-точь как те персонажи — суховатый, поджарый, считает каждую копейку, отстояв часовую очередь в «Ашане», он проверяет затем каждую строчку в чеке. Но на его фигуре лежит еще и отпечаток его происхождения. Он с севера страны, то есть в прошлом бедного постиндустриального региона, который на себе испытал коллапс угольной экономики, плюс там суровый климат.

У французских бизнесменов всегда присутствует — как наследие католицизма, четкое понимание того, что зарабатывание денег — это всегда и социальная ответственность.

В лозунге Французской революции: Свобода, Равенство, Братство — «равенство» составляет для французов самое главное. Именно в силу этой ментальности французские компании и в России реализуют много социальных программ.

Саркози в свое время произвел ментальную интеллектуальную революцию, почему и был избран. Он первым сказал: «Зарабатывать — это хорошо». И что надо больше работать, чтобы жить лучше. Но, к сожалению, делал это в своем фирменном стиле — очень бестактном, что и привело его к фиаско. Вспомним его празднование своей победы в фешенебельном ресторане «Фукетс» (Fouquet's) на Елисейских Полях.

Макрон, я думаю, разделяет эту ментальность, но проводит свой курс более умело и аккуратно. Я надеюсь, что с его приходом произойдет отход от старинного комплекса предубеждений французов перед капитализмом.

Крупный бизнес во Франции очень интернационализирован. Режис Дебре, интеллектуал, соратник Че Гевары и советник Миттерана, основатель медиалогии, в этом году выпустил книгу «Цивилизация. Как мы стали американцами». В ней он описывает, как Франция американизировалась за последние полвека, приняв постулат, что власть, сила и деньги сосредоточены по ту сторону Атлантики. Как живой пример — Франция «проглотила» сужение сферы использования французского языка на олимпиадах. И, повторюсь, государство не чувствует себя вправе вмешиваться в конфликт между США и французскими банками, даже если это касается стратегических интересов страны и ее бизнеса.

Хотя большинство людей стремится жить в городах, имеется тренд к возвращению на землю. Молодые французы увольняются из банков и берутся за дело своих бабушек-дедушек, благо новейшие технологии позволяют заниматься сельским хозяйством на качественно ином уровне, с меньшими трудозатратами. Сыроварение и виноделие меньше всего подвергаются воздействию и указаниям извне, хотя Евросоюз выпускает разные директивы, к примеру фиксирует квоты агропроизводства».

О французах в России

«Есть две основных категории. Первые — «солдаты», как я их называю. Они едут в Россию, как поехали бы в Австралию или в Канаду. Это специалисты, работавшие до того, скажем, в Польше, а после — в Гонконге. Для компаний luxury рынка — это нормальное явление. Русский они не учат, работают в англоязычной среде, к России относятся довольно безразлично, выполняют задачи, которые ставит руководство. Ничего личного, только бизнес.

Вторые — принимают личное решение ехать именно в Россию. Тут надо сказать, насколько сильно сработало на сближение Франции и России общественное влияние французской компартии после 1945 года. Огромное количество людей учило русский язык из-за родителей-коммунистов. Это делалось не для карьеры, а сугубо по идеологическим соображениям. Как русская литература прежде сформировала несколько поколений во Франции, так потом эту роль сыграла партия. Эти люди приезжают в Россию в надежде соотнести свои представления о стране с действительностью.

Далее следует развилка. Одни французы, попав сюда, не принимают России — они не переносят бытующее здесь смешение личной и профессиональной жизни.

Французский инженер, который приехал в Россию работать, не понимает, зачем ему ехать пить водку на дачу с людьми, которые быстро переходят на «ты» и хлопают его по плечу.

Его приглашают на охоту или рыбалку, а ему это все странно. Он привык, что днем работа, а после шести вечера уходит домой, и все профессиональное остается за порогом. Я сам, приезжая во Францию, ловлю себя на мысли, что не могу поздно вечером позвонить людям, с которыми вырос и которых давно не видел.

Другие, наоборот, открывают в себе ресурсы, о которых и не подозревали. Они начинают быстро «русеть», многие женятся на русских, поменяв свою семейную жизнь. Иные даже переходят в другие компании, когда истекает контракт, чтобы остаться. Я знаю добрый десяток французов, которые получили гражданство РФ. В целом Россия не вызывает нейтральной реакции. Либо русская модель ведения бизнеса, жизни в целом противоречит внутренним принципам и отторгается, либо Россия открывает во французах новое понимание себя».

О преимуществах для французов «командировки» в Россию

«Первое: Россия считается достаточно тяжелой страной для проживания и работы, поэтому по шкале компенсации рисков и компенсации уровня жизни зарплаты здесь выше, чем если бы человек поехал на работу в Бельгию или даже в Румынию. Второе: российский KPI в случае успешной работы действует как ускоритель карьерного роста. Я знаю людей, которые перепрыгнули через несколько ступеней в своей служебной карьере, добившись результатов в работе в России.

Например, Эрик Бриссе, по профессии специалист по дрожжевому производству. Он согласился поехать в Курган, за Уральский хребет, из Франции. Сейчас он президент самарского «Электрощита» (входит в Schneider Electric), где у него 10 тысяч сотрудников.

Другой яркий пример — Паскаль Клеман. Он в Россию приехал с рюкзаком и палкой. В России он основал холдинг дистанционной торговли — «ППЕ групп», куда входил и всем известный Ozon.ru. Сейчас Паскаль построил огромный спа-комплекс в Плесе на Волге, где будут предлагаться оздоровительные процедуры, вложив в него несколько десятков миллионов евро. Там он возродил часовню, шаляпинский домик».

О безопасности

«После гибели Кристофа де Маржери, его преемник на посту главы Total требует летать только засветло. Несмотря на дурацкие разговоры по поводу заговора, все понимают, что это нелепый несчастный случай, который мог произойти где угодно. Французов подкупило то, как искренне отреагировали в России на гибель Маржери.

Мне уже перестали задавать вопросы по поводу телохранителей, как это было лет десять назад. Сейчас люди понимают, что в путинской модели силового государства не может быть беспредела на улицах. Что пугает французов, так это газетные статьи о коррупции. Мой ответ в таких случаях: коррупция — это дорога с двусторонним движением. Я советую: у вас больше будет проблем, если вы согласитесь дать взятку, чем если вы откажитесь. Но образ коррумпированной России по-прежнему в ходу».

О поездках в Россию

«Я много думал о туризме в России. Мы часто ездим по регионам, и везде нам рассказывают — какой у них уникальный туристический потенциал. Соответственно, кто-то собирается открывать тематические парки, кто-то восстанавливает советские здравницы. Но на самом деле есть совсем немного привлекательных для туристов регионов, не требующих раскрутки даже при отсутствии хорошей инфраструктуры. Это Байкал и Камчатка. Я был там недавно — нетронутая природа, уникальные вулканы, медведи, омуль, прозрачная вода. Нет при этом ни одной нормальной гостиницы. Максимум 2-3 звезды, типичная «дежурная по этажу», стирка белья по килограммам. Во Владивостоке «Хайятт» как стоял, так и стоит недостроенный.

Зато мне на Байкале показывали, какие коттеджные поселки там строят китайцы — своего рода теневые инвестиции. Китайцы ежегодно привозят на Байкал полмиллиона соотечественников. На втором месте идут корейцы, а европейцев – считанные десятки процентов.

Сейчас Россия не является туристической страной, что бы ни говорили официально. Решение этой проблемы — политическая задача. Ведь у тех французов, которые попадают сюда, полностью меняется восприятие страны».

О французской кухне

«Мне кажется, что последние 10-15 лет Франция слишком лениво экспортировала свою высокую кухню, делала это с неким снобизмом. Этим объясняется почему в Москве столько ресторанов итальянской кухни и почти нет французской. В итоге сложился стереотип, что французская кухня — это треугольные тарелки, разноцветные муссы и все очень дорого. И это и мое мнение тоже — ну не может бутылка божоле стоить две тысячи рублей! С одной стороны, отели и рестораны в РФ заинтересованы в поварах из Франции и приглашают звезд высокой кухни. С другой стороны, французских инвестиций в ресторанный бизнес совершенно недостаточно. А итальянцы нашли для своей кухни приемлемое соотношение цены и качества.

Однако в самой Франции сейчас происходят интересные процессы — идет возрождение консервативной «буржуазной» кухни, соответственно, отказ от мишленовской системы звезд, открываются «гастро-брассери?» с нормальным уровнем цен за традиционную кухню. Но до России эта тенденция еще не дошла».

О русских инвестициях по Францию

«Франция не является, как Штаты, землей возможностей, где каждый приезжий эмигрант может рассчитывать на успех. Но русский всегда может рассчитывать стать крупным инвестором, как Андрей Филатов F 109, уже завоевавший признание во французском сообществе виноделов со своим амбициозным и даже несколько революционным проектом в Бордо, когда он изменил традиционную форму бутылки и стал на этикетках французских вин изображать картины русских художников, или Дмитрий Рыболовлев F 15 в Монако».

О своей работе в России

«Я работаю на своей должности десять лет. Когда я пришел, нас было три сотрудника и один стажер, в палату входило порядка ста компаний. Сегодня у нас шестьдесят сотрудников, мы входим в первую пятерку зарубежных палат Франции. Компаний-членов — 450. Есть и свой аналитический центр «Обсерво», который еженедельно готовит обзоры, проводит семинары. Действует Экономический совет под эгидой представителей крупнейших компаний двух стран – Геннадия Тимченко и Патрика Пуянне. Как и наши немецкие конкуренты-коллеги мы имеем доступ к президенту РФ, раз в год приходим к нему на встречу, на которую специально прилетают главы более десятка крупнейших французских компаний из Парижа. Там обсуждаются те вопросы, которые не могут быть решены нижестоящими чиновниками.

У Франко-российской торгово-промышленной палаты в последние годы очень четкая и ясная позиция против санкций. Мы считаем, что санкции не должны применяться к бизнесу. Бизнес — это канал для диалога в условиях, когда сожжены политические мосты. И если уж говорить о демократии и правах человека, то такие компании, как Росбанк, «Ашан» или «Renault-Автоваз», помогают укрепить тот средний класс, из которого вырастает демократия.

Моя миссия заключается в том, что укрепить позиции французского бизнеса в России, развивать его вложения в эту страну и способствовать старту российских инвестиций во Францию. Ведь она до сих пор не воспринимается как серьезная страна российским бизнесом, а скорее, как страна для отдыха и развлечений. Но нам хотелось бы изменить это восприятие».

Россия. Франция > Внешэкономсвязи, политика. Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 3 ноября 2017 > № 2378661 Максим Артемьев


Россия > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 22 сентября 2017 > № 2321783 Максим Артемьев

Инвестиции в наследников. Как образование помогло капиталистам проявить себя не только в бизнесе

Максим Артемьев

Историк, журналист

Если родители могли управлять делом, будучи неграмотными, то сыновьям они стремились дать образование и выучку. Немаловажным представлялось и воспитание, дабы уберечь отпрысков от соблазнов — француженок и цыганок, карт и вина, мотовства и щегольства

В 1901 году в Германии вышел роман неизвестного двадцатишестилетнего писателя — «Будденброки: Распад одной семьи». В толстой книге описывался подъем и упадок четырех поколений богатого семейства любекских купцов. Автор — Томас Манн, перенесший в прозу историю своих предков, мгновенно сделался знаменитостью, а имя Будденброков стало нарицательным, обозначив ведущую тему литературы рубежа столетий — процесс накопления капитала и его передачи наследникам. Европейское общество XIX века, эмансипированное и освобождающееся от сословной замкнутости, стремительно преображалось. На смену старой дворянской элите приходили новые люди — капиталисты, и это явление, одновременно восхищавшее и тревожившее современников, стало предметом пристального анализа в литературе. От Бальзака до Голсуорси семейные страсти, связанные с финансами, борьба за наследство, героические усилия по накоплению собственности, не менее дерзкие шаги по ее проматыванию, ложились в основу сюжетов великих романов.

Россия не была исключением. Социально-экономические изменения в стране за неполные сто лет оказались еще более драматическими и стремительными, чем в Западной Европе. В нувориши выбивались вчерашние крепостные, обходившие в жизненной гонке своих бывших владельцев, и это потрясало устои и расшатывало нравы. «Вишневый сад» Чехова с его выскочкой-капиталистом Лопахиным стал отражением этих бурных процессов. Но и новые хозяева жизни не были уверены в прочности основанных ими буржуазных династий. Дети не всегда наследовали витальность и энергию своих дедов и отцов.

Популярные романы «Приваловские миллионы» Мамина-Сибиряка и «Угрюм-река» Шишкова из жизни уральских и сибирских промышленников рисуют довольно мрачную картину становления российского капитализма с разорением и оскудением богатых родов. О том же повествует «Детство» Максима Горького. Дед писателя Василий Каширин, сын простого солдата, начинал бурлаком, но благодаря своей сметке и упорству выбился в люди, основав дело по окраске тканей. Неоднократно избирался старшиной красильного цеха и даже гласным нижегородской думы — депутатом, говоря современным языком, причем гласных было всего шестеро. Он построил большой дом на каменном фундаменте, красильные мастерские и мог бы быть собою довольным, если бы не его сыновья Яков и Михаил, беспрестанно враждовавшие друг с другом и с отцом из-за денег и будущего наследства. У трезвого и богобоязненного хозяина дети оказались пьяницами и дебоширами. Старик Каширин горько жаловался: «Не удались дети-то, с коей стороны ни взгляни на них. Куда сок-сила наша пошла? Мы с тобой думали — в лукошко кладем, а Господь-то вложил в руки нам худое решето…» Деду писателя пришлось разъехаться с сыновьями, разделить бизнес, что привело к краху — и деловому, и семейному. Наследники спились, а их отец и мать, любимая горьковская бабушка Акулина, окончили свои дни в нищете. Классическая трех-четырехпоколенческая структура Будденброков — поколение основателей дела, поколение их продолжателей и поколение, с которого начинается «вырождение», у Горького была прокручена в ускоренном варианте.

Но литература и жизнь не всегда совпадали, и писатели, порой из лучших побуждений, а чаще откликаясь на социальный заказ, сгущали краски. Реальные истории династий крупнейших русских предпринимателей дают более сложную и не столь драматичную картину.

Рождение кланов

Первые династии «новых людей» в России, как и в Европе, возникли в ткацком деле. Это было обусловлено целым рядом факторов. Индустриальная революция 1760–1820-х годов, вызванная изобретением механических прялок, станков, веретен, использующих силу пара и энергию рек, позволила сконцентрировать производство в одном месте и достичь объема выпуска тканей в прежде невиданном масштабе — при одновременном резком снижении себестоимости. При этом спрос на мануфактуру оставался высоким, и стоила она недешево. Но в пушкинские и более поздние времена люди обращали большое внимание на ткань ввиду ее дороговизны, и произведения Гоголя и Тургенева переполнены уточнениями: «сиреневый муслин», «изящный батист», «нежная фланель».

Ткачи составляли самый многочисленный отряд фабричного пролетариата и в Англии (предмет исследований и одновременно объект эксплуатации Фридриха Энгельса, имевшего текстильную фабрику), и в Германии (вспомним знаменитую пьесу Гауптмана «Силезские ткачи»), и в России. Альтернатива в виде горного дела было монополизирована Демидовыми, тесно связана с государственными заказами и требовала огромных инвестиций. А у выходцев из низов доступа в высшие сферы не имелось, равно как и большого стартового капитала.

Истории текстильных династий весьма схожи — Рябушинские, Морозовы, Смирновы, Красильщиковы, Прохоровы, Хлудовы, Коноваловы. Эти и многие другие династии были основаны крестьянами, чаще всего крепостными, которые уходили в города на заработки, удачно устраивались и, накопив деньжат, начинали собственное дело. Разбогатев, они выкупали на волю себя и свои семьи. В большинстве своем промышленники были старообрядцами. Пуританскую этику начального капитализма Запада, о которой писал Макс Вебер, у нас заменяла строгая мораль, не дозволявшая алкоголя, табака, иных непотребств и направлявшая верующих на честный упорный труд.

С 20–30-х годов XIX века открылась еще одна сфера приложения капиталов и энергии — сахарное производство. Спрос на сахар с развитием товарооборота и городского населения резко возрастал, а сырьем для него стала выведенная недавно и выращиваемая в южной России сахарная свекла. Гинцбурги, Терещенко, Бродские, Кениги разбогатели именно на сахаре. С развитием экономики и технического прогресса с 1860-х годов интенсивно развиваются железные дороги (Поляковы, Мамонтовы), добыча и переработка нефти (Нобели, Гукасовы, Манташевы, Лианозовы), металлургия и горное дело (Алчевские, Стахеевы, Абамелек-Лазаревы, Второвы). Одновременно шел процесс диверсификации капитала, перетекания его, например, из сахарной промышленности в текстильную при изменении конъюнктуры, как в случае Кенига или Бродских.

Но главными движителями диверсификации, построения первых холдингов (говоря современным языком) были накопленный капитал и многочисленные наследники, претендовавшие на свою долю и искавшие приложения сил. Семьи были многодетными — названия товариществ говорят за себя: «А. Ф. Второва сыновья», «Товарищество Викулы Морозова сыновей», «И. В. Небурчилов с сыновьями», «Николая Гарелина сыновья». Хотя патриархальная фигура все решавшего за детей отца никуда не исчезла, объективные причины толкали к наделению наследников широкими полномочиями и самостоятельностью.

Вот несколько примеров диверсификации. Основатель династии Гинцбургов Евзель занимался винными откупами — традиционным бизнесом евреев в черте оседлости. В середине XIX века он переориентировался на банковский бизнес, открыв банк в Санкт-Петербурге и филиал в Париже. В этом деле его правой рукой и преемником стал старший сын Гораций. Другой сын, Урий, вошел в сахарный бизнес, скупив обширные земли на Украине для обеспечения своих заводов сырьем. Его агропромышленный холдинг включал в себя не только выращивание сахарной свеклы и производство сахара, но и товарное хлебопашество, эксплуатацию лесных дач. Позже и Гораций отказался от банковского дела, занявшись добычей золота. Его четыре сына контролировали по нескольку рудников и россыпей, речные пароходные компании.

Род вятских купцов Стахеевых уже через три поколения стал кланом, десятки представителей которого владели оптовой многопрофильной торговлей (нефтепродукты, зерно, хлопок, лес), крупным речным флотом и участвовали в банковском бизнесе. Стахеевы были королями в мукомольном деле, добывали нефть, уголь, производили бумагу. Братья Гукасовы расширили семейный нефтяной бизнес в Баку, присоединив к нему сервисные и транспортные компании, а младший брат Абрам занялся судостроением в Петербурге. Знаменитые Рябушинские в третьем поколении уже в значительной степени перешли из текстильного дела в производство бумаги, стекла, пиломатериалов, скупали банки, а один из восьмерых братьев Степан основал первый в России автомобильный завод.

Условия ведения бизнеса все время усложнялись. Простого купеческого слова уже было недостаточно для проворачивания многомиллионных сделок. Отцы понимали, что новое время требует нового подхода. Если родители могли управлять делом, будучи неграмотными, то сыновьям они стремились дать образование и выучку. Немаловажным представлялось и воспитание, дабы уберечь отпрысков от соблазнов — француженок и цыганок, карт и вина, мотовства и щегольства.

Министр-капиталист

Михаил Иванович Терещенко принадлежал к четвертому поколению в своем роду. Его прадед Артемий разбогател лишь к 60 годам на правительственных подрядах во время Крымской войны. Заработанный капитал позволил заняться производством сахара. Основной рывок семейства Терещенко связан с именем деда — Николы, который довел число принадлежавших ему заводов с трех до десяти и имел 80 000 десятин земли, крупный мукомольный и спиртовой бизнес, вел оптовую торговлю. Воспитанию любимого внука придавалось исключительное значение. С восьмилетнего возраста Мишенька с семьей жил по преимуществу в Провансе — «весной иногда ездим в Россию, а лето проводим или в Швейцарии, или на берегу моря во Франции». Отец научил его читать в шесть лет, а дальше Мишу обучали на дому специально отобранные учителя, неизменно русские. Учение шло в соответствии с гимназической программой, и во время кратких посещений Киева юный Терещенко сдавал экзамены за два класса сразу.

В марте 1904-го 18-летний Терещенко рассуждал: «Если мне удастся выдержать успешно окончательный экзамен, то я буду продолжать свои занятия в высшем учебном заведении. На выборе факультета я еще не остановился: с одной стороны, меня интересуют предметы юридического факультета, которые изучал и мой отец, а с другой стороны, мои личные способности склоняются к изучению предметов физико-математического факультета». В июне 1904 года Михаил сдал в Первой киевской гимназии экзамены на аттестат зрелости, получив по 12 дисциплинам «пятерки» и только по математической географии «четыре». К тому времени дед и отец его умерли, и будущий студент располагал только жилой недвижимостью в шести губерниях и 14 уездах. Близкие называли Терещенко вундеркиндом. Он свободно владел пятью языками, великолепно знал русскую и зарубежную классику, отечественную историю, но признавался в том, что он «естественник»: «Один из самых любимых моих предметов — математика, занятия которой доставляют мне величайшее удовольствие». Гармоничному развитию способствовали теплые отношения с родными: «Я лишился отца и живу теперь с матерью, двумя сестрами и младшим братом в Каннах на юге Франции. Хотя в нашей семье за последние годы было много болезней и часто приходилось волноваться и бояться за здоровье своих близких, но я все это время прожил в тесном семейном кругу, радости которого уменьшали горе и делали начало моей жизни в общем счастливым».

На семейном совете было решено, что Мише с изучением права торопиться не стоит — он три года учился в Лейпцигском университете у выдающегося немецкого экономиста Карла Бюхера. Затем он прослушал лекции в Петербургском и Московском университетах и, сдав экзамены по особому разрешению Министерства народного просвещения, получил диплом юриста Московского университета. (Еще будучи вольнослушателем, он был устроен там ассистировать на кафедре римского и гражданского права.) Балетоман и театрал, он получил синекуру — должность чиновника особых поручений (без содержания) при директоре императорских театров Теляковском. Вместе с сестрами основал символистское издательство «Сирин», быстро стал своим в кругу лучших музыкантов, режиссеров и писателей России, которых наделял щедрыми заказами. Особенно близок он был с Блоком, который писал о нем в дневнике: «Милый, хороший, с каждым разом мне все больше нравится». Устраивается и личная жизнь, для жены-француженки Миша купил самую большую частную яхту в мире, 127-метровую «Иоланду», и подарил ей второй по размерам бриллиант на Земле.

Но светский щеголь был твердым и хватким бизнесменом. В 25 лет, после смерти дяди Александра, Михаил Терещенко берет в свои руки семейное дело. Он входит в правление Всероссийского общества сахарозаводчиков, Волжско-Камского банка и Азовско-Донского банка.

В 1914 году с началом войны Терещенко переключился на общественную деятельность. Он создал и возглавил Киевский военно-промышленный комитет, стал заместителем Гучкова в Центральном военно-промышленном комитете, много работал в Красном кресте и Земсоюзе. И уже никого не удивляет, что после Февральской революции Михаил Терещенко получил во Временном правительстве ключевой пост министра финансов. И это в 31 год! Инвестиции в его воспитание и образование принесли обильные плоды. В мае 1917 года он сменил Милюкова на посту министра иностранных дел. Видный кадет Владимир Набоков, отец писателя, вспоминал: «… [речь] идет о том самом блестящем молодом человеке, который несколько лет до того появился на петербургском горизонте, проник в театральные сферы, стал известен как страстный меломан и покровитель искусства, а с начала войны, благодаря своему колоссальному богатству и связям, сделался видным деятелем в Красном Кресте… Я помню, что, когда ему приходилось докладывать Вр. Правительству, его доклады были всегда очень ясными, не растянутыми, а, напротив, сжатыми и прекрасно изложенными… В июле и августе он вместе с Некрасовым и Керенским составлял триумвират, направлявший всю политику Вр. Правительства». Посол Великобритании сэр Джордж Бьюкенен сообщал о нем в Лондон: «…Удивительно искренен и честен». А французский посол Нуланс писал в Париж: «Честен абсолютно и бесповоротно».

Но еще больше образование и опыт пригодились Терещенко после большевистского переворота. За 100 000 рублей семья выкупила его из Петропавловской крепости. Потеряв в России все, он бежал за границу, где начал жизнь сначала. Там ему пришлось отвечать по обязательствам, которые он, будучи министром, гарантировал своими капиталами и имуществом. Главным делом Терещенко в Минфине был выпуск «Займа свободы», призванного спасти Россию от инфляции и дать средства на продолжение войны. Облигаций, выпущенных на 49 лет из расчета 5% годовых, было куплено на 3,137 млрд рублей. Кроме того, Терещенко запросил заем у США, обеспеченный теми же облигациями, и Конгресс авторизовал перечисление $100 млн. Двенадцатого марта 1917 года Временное правительство по инициативе Терещенко заявило, что «приняло к непременному исполнению все возложенные на государственную казну при прежнем правительстве денежные обязательства», и, таким образом, он стал одним из гарантов внешнего долга в размере почти 15 млрд рублей, отвечая в первую очередь перед французскими покупателями ценных бумаг, которых большевистское правительство лишило сбережений, отказавшись признавать царские долги.

В погашение долга у Терещенко отобрали все, включая виллу «Марипоза» в Каннах и «Иоланду». Он поступил на службу в норвежский банк, затем перешел в банковский дом семейства Валленбергов в Швеции. Терещенко создал себе имя в финансовых кругах Европы, работал с Ротшильдами, реорганизовал CreditAnstalt. Прекрасная филологическая подготовка позволила ему изучить португальский, итальянский, чешский языки. Так инвестиции родителей в образование помогли Терещенко пережить исторические пертурбации и остаться на плаву.

Социальный защитник

Поколение отцов и помыслить не могло об участии в политике, но с начала XX века наследников в богатых семьях России не только готовили к бизнесу, но и видели в них людей, которые будут выступать на общественном поприще, гарантируя прочность позиций своих семей. Павел Рябушинский и Александр Коновалов — самые младшие представители своих кланов, были такого рода лоббистами, создав Прогрессивную партию и войдя в Госсовет и Государственную думу соответственно. Коновалов даже стал заместителем Родзянко. Но они не прикрывали депутатским мандатом капитал, как сейчас, а писали законы, утверждая ясные правила игры.

Отца Александра Коновалова, владельца двух вичугских ткацких фабрик, звали в купеческой среде «Петром Великим», он отличался бешеным нравом и диким развратом. Однако понимал, что сын не должен походить на него, ибо в противном случае состояние будет быстро промотано. Поэтому после классической гимназии Саша учился на физико-математическом факультете Московского университета, а в 1895-м отправился в профессионально-техническую Школу прядения и ткачества в Мюльгаузене в Германии, затем стажировался на текстильных предприятиях Германии и Франции. В 22 года он принял руководство Товариществом мануфактур «Иван Коновалов с сыном». Буйный же отец был сослан подальше с глаз в Харьков.

Коновалов-младший решил использовать иностранный опыт и вывести фирму в число ведущих. Обе фабрики подверглись модернизации: паровые машины были заменены на паровые турбины, механический привод веретен и станков — на электрический. Были построены новый железобетонный ткацкий корпус, кирпичный завод с немецким оборудованием, принадлежавшие товариществу леса начали эксплуатироваться по научной методике. К 100-летнему юбилею фирмы в 1912 году ее основной капитал составлял 7 млн рублей, сбыт продукции исчислялся 11 млн рублей в год, а только рабочих было более 6000. Были открыты отделения в Минске, Коканде, Ташкенте, Ростове-на-Дону, Владивостоке, Варшаве.

Коновалов славился на всю Россию социальной политикой. Его рабочие трудились в две смены по девять часов — чтобы им хватало времени на огороды и полевые работы. В тех цехах, где сохранялась одна 10-часовая смена, имелось два получасовых перерыва «на чай» и полуторачасовой обед. Около 100 дней в году были днями отдыха. Средний заработок составлял 32 рубля в месяц. Рабочие могли брать в аренду землю для строительства жилья. Для тех, кто не имел средств, были построено 106 домов, образовавших поселок Сашино. Выплативший за 12 лет стоимость дома становился его владельцем. Снимавшим жилье доплачивались квартирные. При фабрике имелись больница на 100 мест, ясли на 160 детей, родильный приют на 25 коек, бесплатная баня, библиотека-читальня, теннисные корты, площадка для крокета, танцевальный зал, бильярдная, буфет, парк и приют для больных и престарелых — «Убежище имени А. П. Коновалова». Была учреждена «Сберегательно-вспомогательная касса» для рабочих с целью страхования на случай болезни, смерти или нетрудоспособности по старости. И это лишь малая часть социальных мероприятий.

Александр Коновалов также состоял председателем Костромского комитета торговли и мануфактур, гласным Кинешемского земского собрания, председателем совета Российского взаимного страхового союза, работал в хлопковом комитете при Московской бирже, был членом комитета при главном управлении землеустройства и земледелия в Главном по фабричным и горнозаводским делам присутствии, в учетно-ссудном комитете при Московском государственном банке и др. В своем московском особняке на Большой Никитской Коновалов вместе с Рябушинским собирал в неформальной обстановке крупнейших русских предпринимателей и ученых, создав своего рода «Давос». По результатам жарких дискуссий на «коноваловских беседах» вышел сборник «Великая Россия».

Менее известно, что Коновалов-младший обладал абсолютным музыкальным слухом и его отец сделал все, дабы это дарование не пропало. Два лета он приглашал к себе в Вичугу погостить Сергея Рахманинова, чтобы тот давал уроки его отпрыску. Затем его обучал профессор Московской консерватории Александр Зилоти, один из лучших дирижеров и пианистов России начала XX века. Саше купили скрипку Амати. Музыкальное образование пригодилось Коновалову — в эмиграции он давал концерты как пианист, был одним из основателей Русского музыкального общества за границей. Эта деятельность давала доход, поддерживала его социальный статус.

Общекультурное воспитание представлялось в те времена крайне важным. Сыновья неотесанных выскочек должны были стать джентльменами, знатоками искусств. Сын заводчика Алексеева Константин, более известный под псевдонимом Станиславский, служа с 1892 по 1917 год директором семейной золотоканительной фабрики, занимался театром по совместительству. Мальчик был практического склада ума, увлекался техникой и уговорил отца забрать его из 7-го класса гимназии при Лазаревском институте восточных языков, чтобы начать работать у него на производстве. Он совершил поездку в Европу, где ознакомился с техническими новинками, закупив неизвестный в России алмазный инструмент, а затем организовал его производство у себя на фабрике, за что получил высшую награду на Всемирной выставке в Париже в 1900 году. Так что «система Станиславского» работала не только в театре. Константин помог спасти многочисленное семейство Алексеевых, пристроенное после 1917-го в МХАТ. Сам же умер в разгар Большого террора в своей постели, усыпанный наградами советского государства.

Но не всегда образование приносило плоды. Савва Морозов окончил Московский университет с дипломом химика, занимался с Менделеевым, два года провел в Кембридже и на ткацких фабриках Манчестера. Семья не жалела денег на его обучение. Но, увлекшись политикой и связавшись с радикальными течениями в оппозиции, Савва чуть не промотал семейный бизнес. Запутавшись в сомнительных связях и прожектах, он в 43 года застрелился. Не менее печальной была судьба представителя другой ветви Морозовых — Николая Шмита. Оставшись без отца, он бросил в 19 лет университет и под влиянием Саввы увлекся борьбой с самодержавием — в революцию 1905 года вооружал рабочих, жертвовал десятки тысяч большевикам. Попав в тюрьму, он зарезался. Но проклятие витало над его родом — принадлежавшие ему деньги по завещанию ушли в собственность РСДРП, ради чего были организованы фиктивные браки большевиков с его сестрами.

Россия > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 22 сентября 2017 > № 2321783 Максим Артемьев


Россия > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 31 августа 2017 > № 2314586 Максим Артемьев

Возвращение имен. Что стало с достоянием купцов и фабрикантов

Максим Артемьев

Историк, журналист

Все созданное трудами отечественных промышленников не пропало бесследно. Оно служило все последующие сто лет, просто мы, потомки, зачастую не знали — чьим имуществом пользуемся?

В своих статьях в Forbes я часто пишу о российском предпринимательстве до 1917 года. Но всякий раз, доходя до этой даты, повествование обрывается, словно перед бездной. Однако возникает логичный вопрос — что же было в дальнейшем с наследием династий купцов, промышленников, фабрикантов? Остались ли сегодня следы той жизни, когда Россия бурно развивалась и была частью западного цивилизованного мира?

***

Обратимся для начала к текстильному бизнесу, в который в первую очередь вкладывались капиталы, и в котором сложились большинство семей крупных предпринимателей — Морозовы, Миндовские, Коноваловы, Красильщиковы, Гарелины, Хлудовы. Текстильная индустрия в Советском Союзе развивалась именно как их наследие, в том числе, географическое. Те центры, которые возникли как слободы вокруг ткацких фабрик, таковыми и оставались, разве что прибавляя к себе иные сферы промышленности. Это относится, например, к кусту городов востока Московской области — Егорьевск, Павловский Посад, Ногинск (Богородск), Орехово-Зуево. Более того, большевики даже учредили Ивановскую промышленную область (ранее Иваново-Вознесенск не был губернским городом) — и подчинили Иванову (возникшему как город только в 1871 году) такие старинные поселения как Ярославль, Кострому и Владимир. Ивановская область, после реорганизаций сильно сократившаяся, так и осталась ведущим текстильным регионом страны. Как мы видим, заложенная до 17-го года специализация, сохранилась.

Даже пресловутые первые пятилетки продолжали либо основанные прежде традиции, либо воплощали планы, задуманные еще до революции. Знаменитая «Магнитка» выросла на месте добычи железной руды, которую вели на горе Магнитной местные купцы-промышленники еще с 1759 года. То же самое касается НТМК в Нижнем Тагиле. Новолипецкий комбинат строился в городе с уже имевшимися чугунолитейными и металлургическими заводами. Тулачермет возник в месте, где уже был Судаковский чугуноплавильный завод, основанный бельгийцами, а затем выкупленный российскими предпринимателями.

Урал, Донбасс, города Поволжья — все они существовали и прежде как крупные промышленные регионы и центры. Скажем, Сталинград-Царицын был избран как площадка под строительство тракторного завода, поскольку уже являлся важным транспортным узлом Нобелей в транспортировке нефти из Баку. Большевики просто превращали в областные и республиканские центры бывшие слободы при заводах и уездные города, получившие до 17-го года значительное развитие. Такова судьба, например, Березников, возникших при содовом заводе купца Любимова (приятно поразившего молодого Пастернака — «маленькая промышленная Бельгия»). Это касается Екатеринбурга, Челябинска, Ижевска и многих других городов.

Оборонная промышленность также развивалась как продолжение старой, дореволюционной. Что любопытно — до 1917 года никто не скрывал, чем занимаются те или иные заводы. Например, в Петербурге на Литейном проспекте висела крупная вывеска «Петербургского Патронного завода Литейно-гильзовый отдел». В советское же время предназначение предприятий тщательно маскировалось. Все патронные заводы имели названия, призванные ввести в заблуждение. В Симбирске-Ульяновске заведение стало называться Машзавод им. Володарского, в Туле старый патронный разделили на ничего не говорящие имени Кирова и «Штамп». В том же Питере всем известный пушечный Обуховский завод, стал непонятным «Большевиком». Прославленная орудийная Мотовилиха в Перми оказалась заводом им.Ленина.

Так утрачивалась связь веков в сознании населения. Пропаганда делала свое дело, и люди забывали не только исконные названия, но и не знали, что выпускают предприятия.

***

После 1991 года пришла «третья волна» волна использования наследия дореволюционных предпринимателей. Заводы и фабрики стали закрывать, но на их месте возникали бизнес-центры и офисные помещения с лофтами и опен-спейсами, говоря новомодным языком. Оказалась, что их архитектура вполне подходит для реновации в современном стиле, а места расположения, бывшие некогда городскими окраинами, ныне оказались в самом центре городов, и представляют собой лакомый кусок для риэлторов. Так, например, произошло в Москве.

Крупнейшая в России шелкоткацкая фабрика купца Клавдия Жиро, бывшая при СССР пролетарски корректной «Красной розой», сегодня — деловой центр «Красная роза 1875». Исчезнувшая в советские годы традиция возвратилась в введением в название года основания заведения. Схожий по именованию бизнес-центр «Красный Октябрь» на Берсеневской набережной — это бывшая кондитерская фабрика «Эйнемъ», предпринимателя немецкого происхождения Теодора Фердинанда фон Эйнема (почему-то нынешние инвесторы решили в названии отталкиваться не от него). Любопытно заметить, что столичные активы «Объединенных кондитеров» (в них вошел «Красный Октябрь») включают в себя «Бабаевскую кондитерскую фабрику» (бывшее товарищество «Абрикосов и сыновья») и фабрику «Рот Фронт» (бывший «Торговый дом Леновых»). То есть налицо продолжение традиций уже третье столетие подряд.

Центр дизайна и архитектуры ARTPLAY, который наблюдают перед прибытием на Курский вокзал пассажиры с южного направления, — в прошлом завод «Манометр», основанный в 1886 году предпринимателем Ф. Ф. Гакенталем как фабрика манометров. А вот Завод Юлия Гужона, известный в советское время как «Серп и молот», уступил место ультрамодернистскому ЖК «Символ» (тонкая связь с историей в названии).

***

Купцы и промышленники оставили после себя не только заводы и здания контор, которые были активно востребованы и при новой власти. Значительной частью их наследия являются плоды меценатских усилий — больницы, школы, училища, богадельни, храмы. Эта недвижимость (а часто и содержимое ее) и сегодня активно используется. Однако и в данном случае ономастические игры советского времени сбивали с толку граждан, которые не знали — чьим достоянием они пользуются?

В 20-50-е годы государство, все средства бросившее на развитие тяжелой индустрии, строило больницы по остаточному принципу и потому использовало в основном доставшиеся ему по наследству. Но те были практически все воздвигнуты усилиями тех или иных меценатов. Это создавало сильный идеологический диссонанс. Поэтому переименования в этой сфере были еще больше, чем в промышленности. Так Бахрушинскую больницу, основанную купцами братьями Бахрушиными, переименовали в больницу № 33 им. Остроумова. А их сиротский приют стал приютом имени Коммунистического интернационала. Это относится ко многим знаменитым объектам здравоохранения Москвы советского времени — и к психиатрической больнице им.Кащенко («Алексеевской») и к Морозовской детской.

В связи с этим «повезло» старому большевику Николаю Семашко, наркому здравоохранения, в честь которого переименовано множество учреждений по всей стране. Например, Ваныкинская больница в Туле, построенная на 2 миллиона рублей, завещанных купцом Дмитрием Ваныкиным, стала «Семашкой», как называли ее в обиходе туляки.

В образовании прослеживались те же тенденции. Золотопромышленник Альфонс Шанявский мечтал о свободном университете, открытом для всех желающих, и завещал на его устройство свое состояние. Московский городской народный университет имени А. Л. Шанявского стал важным образовательным и культурным учреждением второй столицы России перед 17-м годом. Сегодня это — РГГУ, а в советское время — Коммунистический университет им.Свердлова-Высшая партийная школа-Академия общественных наук.

Предприниматель и финансист Алексей Вишняков был организатором и председателем Московского общества распространения коммерческого образования. На этом посту он стал основателем Московского коммерческого института — первого вуза в России подобного профиля. Хотя новая власть напрочь отрицала и рынок, и его законы, коммунистам тоже были нужны экономисты для управления «народным хозяйством», и потому создали на его базе Московский институт народного хозяйства (МИНХ) имени Карла Маркса, а поскольку с учреждениями в честь бородатого классика был явный перебор, то вуз вскоре стал «Плехановкой», по имени хоть и меньшевика, но, все-таки основоположника марксизма в России. Таков горький сарказм истории — имя врага капитализма до сих пор носит университет, кующий кадры для рыночной экономики.

Дореволюционные предприниматели живо интересовались наукой и старались всячески помогать российским ученым и исследователям. На деньги Рябушинских был открыт Николаем Жуковским первый в мире Аэродинамический институт — основа последующих успехов советской авиации. Третьяковская галерея, МХАТ — это все тоже порождение свободной филантропической активности.

***

Как мы видим, все созданное трудами отечественных купцов и промышленников вовсе не пропало бесследно. Оно служило все последующие сто лет, просто мы, потомки, зачастую не знали — чьим имуществом пользуемся? Сегодня происходит постепенно возвращение имен, и история оживает и предстает перед нами уже в ином свете.

Россия > Приватизация, инвестиции > forbes.ru, 31 августа 2017 > № 2314586 Максим Артемьев


Россия > Приватизация, инвестиции. Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 11 июля 2017 > № 2240463 Максим Артемьев

Миллиардеры в роли государства: справится ли частный бизнес с проблемами моногородов

Максим Артемьев

Историк, журналист

Моногорода вовсе не советское изобретение. В царской России с началом бурного развития капитализма возникали крупные поселения при заводах и фабриках. И, думается, опыт тогдашних миллиардеров может если не оказаться полезным, то навести на некоторые размышления.

Сравнение статей советских энциклопедий о городах со статьями в дореволюционных изданиях – вещь любопытная. Справочники после 1917 года всегда начинают с перечисления промышленности – какие заводы и фабрики в городе имеются. Старые энциклопедии – с культуры, то есть училищ, музеев, библиотек. В этом различии – принципиально иное отношение к устройству городской жизни, определение того, что первично и что вторично. Город ли при заводе или наоборот?

В советское время было понятно: город – это жилые кварталы при заводах и фабриках. Исходя из этого принципа и развивались инфраструктура – транспорт, медицина, образование, социальные учреждения. Сегодня, после почти трех десятилетий рыночных реформ, наследие советского подхода дает о себе знать, в том числе в виде проблемы моногородов как крайнего проявления выше отмеченного принципа.

***

Моногорода на самом деле вовсе не советское изобретение. В царской России, несмотря на принципиально иной подход к градостроительству, с началом бурного развития капитализма возникали крупные поселения при заводах и фабриках. И, думается, тот опыт может если не оказаться полезным, то навести на некоторые размышления.

Семейство текстильных фабрикантов Морозовых типично в этом отношении. Никольская пустошь, купленная основателем династии Саввой Морозовым в 1837 году, стала местом интенсивного промышленного строительства, основной производственной площадкой семьи. Быстрым темпами Никольское (ныне Орехово-Зуево) превращалось в крупный город, не уступающий размером губернскому, но при этом без прав городского самоуправления.

Молодой Ленин, побывавший там, писал: «Чрезвычайно оригинальны эти места, часто встречаемые в центральном промышленном районе: чисто фабричный городок, с десятками тысяч жителей, только и живущий фабрикой. Фабричная администрация — единственное начальство. «Управляет» городом фабричная контора».

Морозовы не скупились и сильно вкладывались не только в развитие своей производственной базы. Помимо множества цехов, складов и тому подобных зданий, они построили казармы для рабочих, больницы, бани, школы и даже театр, разбили парк. Впоследствии был сооружен один из первых футбольных стадионов в России, на котором заводская команда, проспонсированная Иваном Морозовым, принимала соперников из Англии.

На предприятии Морозовых работало 27 000 человек. Скопление такого количества народа было опасно и в инфекционном, и в криминальном, и в политическом отношении. Но очевидец писал: «Казармы устроены согласно новейшим требованиям гигиены и санитарии, совершенно безопасны в пожарном отношении и содержатся в совершенной чистоте. Мы удивлялись порядку и чистоте в казармах... Бесплатными квартирами пользуется до 7500 рабочих и до 3000 членов их семей. При казармах состоят фельдшера-санитары. Проживающим на наемных квартирах и в своих домах платят каждому рабочему по 1 рублю 50 коп. квартирных в месяц. Розничные магазины за наличные деньги и в кредит обеспечивают пайщиков-рабочих бакалейными, галантерейными, мануфактурными и суконными товарами, готовой одеждой, обувью, съестными припасами, посудой и т. п.» Поэтому Никольскому не угрожали ни эпидемии, ни преступность, ни бунты (после 1885 года, когда произошла так называемая Морозовская стачка).

Важно отметить, что, как писали «Владимирские губернские ведомости», «Никольское состоит исключительно из построек, принадлежащих фабрикантам Морозовым.., здесь вы не найдете ни одного гвоздя, ни одной щепки, которые бы не принадлежали Морозовым».

Таких городов в России в конце XIX — начале XX века возникали десятки и десятки. Например, в той же ткацкой промышленности много подобных поселений имелось на территории нынешней Ивановской области, на востоке Московской. В машиностроении была известна Бежица. Аналогично выросла Юзовка-Донецк в металлургической промышленности. Многие де-факто города так и назывались «заводами» («поселок завода») – Ижевский завод, Воткинский завод, Нижнетагильский завод.

Однако в исторической перспективе моногорода дореволюционной России оказались тупиковым путем развития. Они не смогли «вытянуть» на себе весь груз неподъемных проблем страны периода стремительной модернизации. Фабриканты брали на себя часть ответственности за социальное положение в своих городах, но это, с одной стороны, развращало государство, поскольку правительство думало, что таким образом удастся спихнуть воз нерешенных проблем на предпринимателей, а оно по-прежнему может не спешить с реформами.

С другой стороны, таких социально ответственных капиталистов было немного. Даже в семье Морозовых: если у Саввы был девятичасовой рабочий день, то у его брата Викулы на соседней фабрике – двенадцатичасовой и заработки на 15% меньше. Это порождало взаимную неприязнь и недопонимание между предпринимателями, которые жаловались друг на друга (например, что коллеги завышают оплату рабочим, переманивают к себе и вводят их в убыток).

В равной степени это способствовало недовольству и пролетариата. Часто работники могли отовариваться только в магазинах компаний, где выбор продуктов и товаров был ограничен, цены выше, а качество хуже. Филантропами, как Морозовы, субсидирующими работников, были лишь немногие капиталисты. Кроме того, из соображений благочиния вводился строгий надзор за поведением сотрудников — например, ограничивался доступ к спиртному, наказывались невенчанные браки, что также вызывало агрессию.

Напомним, что печально знаменитый Ленский расстрел 1912 года произошел именно в «моногороде» — приисковом поселке золотодобытчиков, полностью контролировавшемся компанией «Лензолото». Рабочие протестовали в том числе против условий проживания и питания, которые насаждал монополист. «Молох» Куприна, созданный после посещения завода в Юзовке, описывает не только плюсы, но и минусы подобной индустриализации.

Заводские поселки препятствовали развитию местного самоуправления. Когда в 1907 году владимирский губернатор предложил Морозовым преобразовать их поселения в единый город с соответствующим самоуправлением, они отказались, так как надо было бы платить налоги в городскую казну и при этом потерять рычаги непосредственного управления.

***

Современные моногорода России – практически полностью наследие советского времени. Старые, дореволюционные за семьдесят лет перестроились. Орехово-Зуево (Никольское), Бежица (Брянск), Донецк (Юзовка, хотя это теперь и не РФ) ушли от моноэкономики, но им на смену пришли другие.

Вся жизнь в них крутилась вокруг градообразующего предприятия, чей директор своим реальным значением превосходил власти формальные – горсовет и горком, подобно тому как на селе председатель колхоза или директор совхоза всегда был важнее главы поссовета. После 1991 года при всех драматических переменах в этой схеме изменилось мало – при условии, если предприятие сохранилось. Многие моногорода попросту перестали считаться таковыми в силу закрытия производств. Но это отдельная тема.

Там же, где жизнь продолжилась, уклад остается прежний. Градообразующее предприятие и в рыночную эпоху продолжило быть тем центром, вокруг которого все вращается в населенном пункте. В условиях слабого государства, неработающих законов, коррумпированных правоохранительных органов это, видимо, было неизбежно. Монопольный бизнес волей-неволей должен был заниматься несвойственными ему функциями, дабы удерживать вокруг себе приемлемую социальную обстановку. В 2000-х, после стабилизации и выстраивания вертикали, его уже принуждали сверху не бросать начатого направления. В итоге пиар-службы корпораций регулярно извещают о достижениях по части социальной политики, но скандалы вокруг моногородов вспыхивают с удручающей регулярностью.

В чем же дело? Если суммировать вкратце, то корпорация не может подменить собой государство. Частный бизнес не в состоянии изменить правила регистрации, жилищное законодательство, чтобы облегчить переезд из моногорода туда, где есть работа. Также он не может профинансировать расселение людей, покупать им жилье на новом месте. Это все задача правительственных органов. Кроме того, когда вся экономика страны в кризисе, то и переезжать, в общем-то, некуда. Общее состояние экономики важнее любых частных усилий.

В случае банкротства предприятия опять-таки реальной помощи от бывших владельцев ожидать не приходится, поскольку они сами оказываются без денег. В большинстве случаев невозможно создать приемлемую альтернативу по занятости на месте в силу географии и климата – моногорода, как правило, находятся в удалении от других населенных пунктов, в местности с суровыми природными условиями.

Как и дореволюционные времена, сейчас в моногородах тормозится развитие муниципального самоуправления. Город воспринимается как придаток или как продолжение компании, соответственно, происходит привитие и консервация навыков корпоративного управления там, где, напротив, надо мыслить исходя из интересов местной общины.

Влияние на политику моногородов сугубо негативное. Во-первых, бизнес опять-таки втягивается в нее, что не является позитивным фактором ни для компаний, ни для общества. Компании стараются провести на пост мэра, в местные советы своих ставленников, чья сверхзадача все-таки отстаивание интересов крупного бизнеса. Бывают случаи, что ставки так высоки, что своего кандидата проводят даже на пост главы региона – история с Александром Хлопониным F 34, которого последовательно избрали главой Таймыра, а затем и всего Красноярского края.

В том же Норильске, впрочем, вышла осечка с мэром – «Норникель» в 2003 году не смог провести свою кандидатуру, и победил профсоюзник Валерий Мельников. Но и это не помогло становлению гражданского общества – мэра удалось переманить на свою сторону, а затем и убрать, включив в списки «Единой России» по выборам в Думу. Норильчане лишний раз убедились, что от них ничего не зависит.

Нечто подобное произошло с «Евразом», чья империя включает немало моногородов. На пост человека, который «разруливает» их проблемы, например в Качканаре (Свердловская область), Абазе и Вершине Теи (Хакасия), компания пригласила Андрея Денякина, бывшего профсоюзного лидера Кузнецкого меткомбината. Прежде, в 1999 году, он отстаивал интересы группы МИКОМ в борьбе с «Евразом», но затем перешел на другую сторону и вполне успешно решал задачи, которые ставят его новые хозяева. Пример Денякина показывает, что и профсоюзы не имеют перспектив на предприятиях моногородов и объективно теряют свою независимость. Рабочие по-прежнему бегают к директору и менеджменту, поскольку только у них реальные рычаги власти. Независимые СМИ вытесняют, их стараются заменить корпоративными. То же самое касается НКО, которые заменяют благотворительными фондами, учреждаемыми при компаниях.

Моногорода одного региона могут «принадлежать» разным компаниям. Например, в Мурманской области Ковдор относится к «Еврохиму», Ревда — к СМЗ, Заполярный- к «Норникелю», Оленегорск — к «Северстали», Апатиты — к «Фосагро». У каждой из них – свое видение социальных, экологических и иных проблем. В знаменитом Пикалево был обратный случай – в одном моногороде сошлись интересы трех корпораций. Проводить согласованную политику в интересах субъекта РФ чрезвычайно трудно, особенно когда лоббистский потенциал ФПГ превосходит административный ресурс губернатора.

Резюме просто – никакими социальными программами отдельно взятых холдингов проблемы моногородов не решить. Частный бизнес может только содействовать государству, но не подменять его собой, равно как подменять НКО и профсоюзы. Не стоит возлагать на него несбыточных упований. Решение их проблем – задача власти.

Россия > Приватизация, инвестиции. Госбюджет, налоги, цены > forbes.ru, 11 июля 2017 > № 2240463 Максим Артемьев


Россия. ЦФО > Приватизация, инвестиции. Недвижимость, строительство > forbes.ru, 27 апреля 2017 > № 2159404 Максим Артемьев

Итоги приватизации. Как квартирный вопрос испортил москвичей

Максим Артемьев

Историк, журналист

«Собственная» недвижимость стала серьезной проблемой как на уровне отдельной семьи, так и на государственном. Теперь о реновациях властям предстоит договариваться с сотнями тысяч отдельных владельцев

Вряд ли и Сергей Собянин, когда докладывал 21 февраля Владимиру Путину о программе по продолжению сноса пятиэтажек, и президент РФ (хотя он и сказал: «Нужно и с жителями это все прорабатывать и показывать, делать это прозрачным, показывать, что конкретно люди от реализации этих проектов получат и что они выиграют») могли представить тот общественный резонанс, который вызовет инициатива московского мэра. По сравнению с тем, как была встречена программа Юрия Лужкова по сносу панельных хрущевок, — разница впечатляющая.

Точкой отсчета для понимания происходящего можно, конечно, считать решение Никиты Хрущева о массовом строительстве дешевого типового жилья, но представляется, что основные проблемы были заложены в начале 1990-х при приватизации жилого фонда.

«Конгломераты собственников»

В мире известны три вида многоквартирного жилья — кондоминиумы, доходные дома и социальное жилье разных типов собственности. В России же в результате проведенной приватизации образовался уникальный четвертый вид, который отечественные исследователи Сергей Глазунов и Владимир Самошин назвали «конгломератами». Дома, в соответствии с законом «О приватизации жилищного фонда в РСФСР», передавались в частную собственность не как единое целое, а как механическая совокупность частных квартир. Это можно сравнить с тем, как если бы на колхозной ферме раздали в частную собственность скот крестьянам — каждому по одной голове, со своей клетушкой, но кому принадлежит помещение в целом — оставалось бы непонятно. Подобным непродуманным шагом были заложены огромные проблемы на несколько поколений вперед.

Приватизация жилого сектора не встретила отпора в отличие от денационализации земли или промышленности. Она была одной из немногих популярных среди широкой публики мер реформаторов. Людей уверили, что они теперь становятся собственниками жилья, которым смогут распоряжаться по своему усмотрению — продавать, завещать, обменивать и т. д. И десятки миллионов человек стали собственниками квартир. О том, что последует за этим, — никто не думал.

Проблемы, которых не ждали

А последовало следующее — «собственная» недвижимость стала серьезной проблемой как на уровне отдельной семьи, так и на государственном. Во всем мире подавляющее либо значительное (зависит от страны) большинство людей живет в съемном жилье и не страдает. В России же сложилось представление о необходимости иметь пусть маленький, но свой кусочек жилья. Это обуславливается и общей бедностью населения, и неуверенностью в завтрашнем дне, и желанием скопить на старость, сделать надежное инвестиционное вложение, обеспечить будущее детям.

Если говорить о многоквартирном жилье, на Западе кондоминиумы представляют собой наиболее редкий вид домов. Большинство же жилых зданий являются либо муниципальным жильем (ведомственным, благотворительных организаций), либо частными доходными домами, у которых один владелец. Ничего похожего на российские конгломераты там нет и в помине.

Можно много говорить о проблемах конгломератов — нерешенность вопроса об использовании и принадлежности нежилых помещений, обслуживании инфраструктуры, участии жильцов в управлении, затрудненности в смене места жительства, ибо собственность становится подобной путам на ногах и т. д. Но это увело бы нас далеко от актуальной темы.

Приоритет «общего блага» и миллион собственников

В аспекте рассматриваемого вопроса приватизация жилья тем способом, каким она была проведена, привела к следующему. Проблема городской реновации уперлась в то, что властям предстоит договариваться с сотнями тысяч отдельных владельцев, которые, естественно, озабочены своим будущим. В Париже при кардинальной перестройке его бароном Османом в 50-60-е годы XIX века таких вопросов не возникало, поскольку совсем иной была структура собственности. То же самое можно сказать про Нью-Йорк и другие крупные американские города, где ежегодно сносится множество старых домов. Американцы вообще любят новизну и перестройки. Городские власти и там, и там взаимодействовали либо с владельцами доходных домов, либо просто распоряжались собственным муниципальным жильем.

Что касается «неприкосновенности» частной собственности, о которой много говорится в эти дни, то, разумеется, во всем мире существует приоритет «общего блага», и при постройке дорог, военных объектов или модернизации городской инфраструктуры частные владения выкупаются по справедливой цене, даже если владелец того не желает.

Но одно дело вести переговоры или решать судебные конфликты (понятно, что процесс этот гладким не бывает) с несколькими владельцами домов или участков, другое — с сотнями тысяч обладателей квартир, как это происходит в Москве, где нынешняя инициатива мэрии касается порядка 1,6 миллиона человек. Именно этим обстоятельством объясняется желание городских властей побыстрее пропихнуть решение и их мощнейшее давление на жителей, вызывающее аналогию с катком.

«Ипотечники» против «халявщиков»

Эта экономико-юридическая коллизия усугубляется коллизией политической. Решение мэрии всколыхнуло самые разные силы, необязательно политические. Стихийно начали самоорганизовываться различные протестные группы, благо социальные сети и мессенджеры предоставляют для этого отличные возможности. Даже в той группе в WhatsApp, в которой я состою, объединяющей родителей учеников одного класса, и которая посвящена сугубо школьным проблемам, пробился гул недовольства, и участникам было предложено присоединиться к сбору подписей с протестом.

Люди взбудоражены, ибо у власти плохая «кредитная история» и не существует взаимного доверия между ней и обществом, как и внутри самого социума. Население сносимых домов данной инициативой мэрии раскалывается пополам, возникает противопоставление — купившие себе жилье в кирпичных пятиэтажках против тех, кто получил там квартиры при приватизации или живет по договору социального найма. Вторые в массе своей выступают за переезд, первые же, часто приобретавшие недвижимость «прицельно», именно в данном районе и в данном доме, отзываются о соседях со всеми признаками социального расизма — мол, мы самостоятельные и преуспевающие, а те — иждивенцы, халявщики и конформисты. Так же в свое время покупатели коммерческого жилья смотрели (и смотрят) на так называемых муниципалов, которым власть предоставляет квартиры в том же доме.

Тут необходимо учесть важный воспитательный момент, на который всегда обращают внимание на Западе при проведении жилищной политики. Там она выступает как важный инструмент борьбы с сегрегацией, недопущения формирования новых гетто по какому-либо признаку. Diversity выступает как приоритет.

Естественен консерватизм людей, их привычка к размеренной привычной жизни, что также вызывает недовольство (опять-таки, не у всех и не всегда, иные любят менять местожительство) при мысли о переезде, равно как желание, чтобы считались с твоим мнением, чтобы максимально полно учли твои пожелания.

Одновременно различные политические силы увидели в сносе пятиэтажек тему, на которой можно ослабить позиции мэрии и подняться самим. Значительная часть их критики — чистая демагогия, но взбудораженное население жадно ловит любое слово несогласия с властью. При этом важным фактором выступают муниципальные выборы в сентябре. Оппозиция давно готовилась к ним, желая отыграть в свою пользу проигрыш на думских выборах. А тут сама жизнь, точнее мэрия, подбрасывает тему, на которой можно собрать много голосов. Естественно, соискателям мандатов важно будет до сентября не дать заглушить волнения и страсти. Для многих из них хрущевки — единственный шанс привлечь к себе внимание.

Чем сердце успокоится

Что из всего этого получится, предсказать трудно. Опыт подсказывает, что даже с самыми спорными решениями властей российское население в конечном итоге смиряется. К тому же, как мы отметили, число сторонников данного решения тоже велико. Административный ресурс московской мэрии, заботливо выстроенный Лужковым и приумноженный Собяниным, — сильнейший в стране.

Кремль пока что играет на стороне мэра, чему свидетельством служит принимаемый Госдумой специальный закон. Однако нельзя исключать и повторения варианта со строительством Восточного нефтепровода, когда в результате массовых протестов президент Путин дал указание пересмотреть решение о проведении трубопровода в непосредственной близости от Байкала. И это притом, что буквально накануне Дума срочно переголосовала по соответствующему закону в интересах строителей.

Если АП сочтет, что от сноса домов проблем больше, чем конкретных выгод, то могут поступить, как поступили после массовых акций протеста при монетизации льгот. То есть внести множество поправок в программу, и в результате от нее мало что останется.

Важнее представляется не судьба конкретной программы и конкретного мэра, а само направление развития Москвы и становления в нем гражданского общества. Снос старого жилья не вызывает споров — оно эстетически неприемлемо, морально и физически устарело и износилось. Но что взамен? Не будет ли на месте пятиэтажки возведена двадцатиэтажка? И один безвкусный квартал заменен другим, таким же типовым и удручающе однообразным? Не секрет, что при Лужкове, несмотря на весь масштаб строительства, новое жилье было таким же стандартным, как и в советские времена, — имелось всего несколько серий. И так называемое элитное жилье отличалось безвкусицей и китчем. Важно не допустить архитектурного однообразия и убогости дизайна.

Воспитание гражданского общества

Аппетиты девелоперов следует умерять. Развитию Москвы по образу какого-нибудь китайского города, состоящего из бесконечного числа многоэтажек, необходимо поставить заслон. Пока же столица по-прежнему притягивает к себе людей со всей России и республик СНГ, а это означает, что людской муравейник будет увеличиваться и увеличиваться. Эта проблема тоже не решается (но решать ее необходимо не полицейским запретительным путем, а макроэкономически, подтягивая уровень жизни в регионах, но для этой задачи нынешнее правительство не имеет ни сил, ни желания).

Гражданское общество необходимо воспитывать ни на разовых популистских акциях, а на повседневном кропотливом вовлечении в самоуправление, где бы люди видели конкретный результат. Я уже почти два года провожу включенный эксперимент, участвуя в работе своего ТСЖ, — о чем пишу регулярно в Фейсбуке. Пока результаты не радуют, на последнем собрании, решавшем важнейшие вопросы, присутствовало 43 человека из 168. Помимо отсутствия взаимного доверия тут налицо и неверие в возможность что-либо изменить. Тоже, кстати, следствие непродуманных жилищных реформ. ТСЖ не стали российским вариантом кондоминиумов. И их судьба пока что туманна.

Конечно, сегодня понимаешь, что по-хорошему, четверть века назад жилье нужно было оставлять в муниципальной собственности. Но отменить приватизацию жилья сегодня уже невозможно. Однако извлечь уроки из ее проведения и предвидеть последствия принимаемых сегодня решений, в том числе с учетом всех тех казусов, которые она породила, необходимо. Ибо мультипликация ошибок чревата в перспективе управленческой катастрофой.

Россия. ЦФО > Приватизация, инвестиции. Недвижимость, строительство > forbes.ru, 27 апреля 2017 > № 2159404 Максим Артемьев


Нашли ошибку? Выделите фрагмент и нажмите Ctrl+Enter